Луна отхлынула,
и стала буквой Эс,
И вот отлив,
и кровь уходит в ноги
И голова спускается с небес
к размокшей в оттепели
глиняной дороге. 

Слова срываются
плодами в эту грязь,
и дозревают позже, леденцами
во рту растаяв,
их сплетений вязь
горчит. Вороны вьются над домами 

и гнёзда вьют - по сотне на одном
засохшем тополе,
по сотне на соседнем.
И глубина луны под потолком
и ветки в паутинистом переднем 

углу квартиры -
постная жратва
для паствы дикой:
пасха в воскресенье -
проснусь и помолюсь.
Проснусь сперва,
а помолюсь потом,
когда над тенью 

моей, упавшей в жёлтую траву,
заплачет ястреб,
опереньем взвоет,
и я цветок порфировый сорву
к земле нагнувшись,
и слезой умоет 

его земля, и с песнями в карман
отправит как в холщовую могилу -
он там уснёт,
а я, напившись пьян
вином, на гребне скальном...
сон не в жилу. 

Азия празднует солнце,
одев шерстяные халаты.
Люди толкаются,
площадь становится тесной.
Солнце по каплям
сочится, 
и лица теперь как заплаты
северных склонов
великой стены Поднебесной. 

Чётки, протяжные песни,
и плачет мулла,
и ещё оловянная кружка
не потеряла у края стола
равновесия.
Небо жемчужно.
Бродит вода,
и от солнца становится вьюжно. 

Сохнут перины,
и в узких глазах полыхает.
Руки хрустят,
как печенье, засохшее в миске.
Пёс от жары
в золотистую тень убегает.
Нищие дети
сшибают у лавки ириски. 

Сохнет трава,
и хрустит под промокшей подошвой.
Сохнет табак:
через месяц огня станет слишком
много, 
захочется вспомнить о прошлом
кожу одев
красноватым степным золотишком 

Мир суетится,
блажит, и толкается в спины.
Слышно себя,
и порой лишь - соседа по склоке.
Тихо звенят
тусклым звуком в карманах алтыны.
Мерно беснуются 
в заспанных ветках сороки. 

Шустрые спицы
уже довязали, допели
зелень окраин,
и запахи прели продрали
веки,
присвистнули, словно в охапке апреля
собственных шкур
в отражениях луж не узнали. 

В зябких кошарах темно. 
И в оттаявших кварцевых жилах
золото плавится.
Змеи вползают на камни,
греются.
Реки в растаявших плитах
льдин.
И поют, и шипят берега мне 

песни предчувствий.
Собрание старых сюжетов
в бурой траве.
Отдыхает окатыш, мечтает.
Свет отражается
в тёмном окне силуэтов.
Косы кудрявые
сон на ходу расплетает. 

Возгласы праздника.
Стены прозрачного мира
перебегают к другой 
стороне тёплой улицы - 
там попрохладней.
Струны прохожих
найдут своего командира
к вечеру, и обернутся
медовой, янтараною гладью 

вечера, плёса,
наплывшего каплями косо
на отражения перьев,
на красные копи заката
Небо хлебнёт
из горсти облаков купороса,
и одурманит.
И крест Ориона как плату 

за одиночество,
с нашей сетчатки соскоблит
ровный налёт понимания,
вывернет, вытравит душу,
выкроит новый,
доселе невиданный облик,
выкрикнет тайны,
ненужные больше, наружу. 

Купол. Звезда.
Купола в одурманенных звёздах.
Песни. Халва.
И стенаньям сегодня за сто, за
тысячу лет перевалит,
но праздник горчит пониманьем:
чадо кричит,
только мы его не понимаем. 

Мы возникаем на миг,
и боимся растаять в тумане.
Каждый старик
узнаёт себя в небе и в камне.
Каждый ребёнок
смеётся в руках стариковых
чувствуя запах любви,
у которой не сыщется крова, 

или начал,
или самых простых обещаний.
Мир - как причал,
где на лодках не пишут названий. 

Мир - это пустошь,
и праздник,
и солнцем изодранный ветер
в тёплых руках. 
Это дом, где рождаются дети.

_____________
ок. 10.04.2001