Этот взгляд понимал меня,

почти как встречный отблеск фар
застывший на радужке
Как...

Ах,
да много ли проку 
впоминать дождь

Летние холода
напоили прозрачное солнце
тучами,
круглыми зёрнами льда,
и моя голова смеётся,
возникая в престранных местах,
изучая реакции вихрей,
на моих разлиновках-руках
нарисованы знаки
и цифры.

Я вечный однодневка. Мой цветной пиджак -
как потускневший флаг, измятый телом
наружу, словно банка. 
Словно знак,
о чём-то говорящий между делом.

Он - словно клетчатый дворец моей души,
взвиваясь в высь, - почти что к подбородку -
зелёно-красным воротом душил
мои слова, и изменял походку,

чтоб не узнали сверху - с этажей,
надстройками висящих над домами,
чтоб не прогнали - вольного - взашей,
и не заметили, что сердце - красный камень

Давно уже источено в песок
рубиново-гранатный, нежно-гладкий,
что я не поселился между строк,
а строки превращал в свои загадки.

За мной следили молча Бог и чёрт,
играя в дурака в сыром подъезде,
и Бог сказал: "Как голову печёт",
а чёрт пожал плечами  в этом месте

И, усмехнувшись криво, наградил
мои глаза невиданным упрямством,
и наклонившись над куском перил
смотрел, как я летел к их влажным царствам -

В них отражались только чудеса.
всё нечудесное осталось в вертикали
и сверху. Я смотрел на голоса,
и голоса меня не понимали.

Они не приглашали просто жить,
а обещали что-то. Обещали
в награду сказочную золотую нить,
что проведёт меня в чудные дали,

Где два оленя, заплетя рога
в какой-то странный шар, играют в прятки.
Там белой тенью плещется пожар
святых сердец, и на роскошной грядке

Выращивают флейты и цветы
и короли венчаются в лачуге
чтоб все, кто может говорить им "ты"
вдруг стали танцевать в цветочной вьюге,

Глотая ярко-жётую пыльцу
и задыхаясь, и не в силах верить
они не умирали, а Творцу
дарили души, пряча их за двери

И отрекаясь от стихов, что жизнь
любя преподносила им в награду,
забыв что лучше помнить "Не клянись"
чем "Не смотри на призрачную правду".

Мы преступили клятвы. Ну и что?
Кому придётся за грехи ответить,
ответит и за наше естество
и за поверье, что и мы - лишь Божьи дети,

Слонявшиеся в сутолоке слов,
в созвездьях городов, в дождях и рощах,
и не признавшие неправедной любовь...
Пусть лишь затем, что так казалось проще.

Любовь звала нас за туманным сном.
Она врала, и мы хотели верить,
и верили, - и верой и стихом
приоткрывали окна, сны и двери,

И за дверьми увидели - никто
не увядает в адских подземельях.
Нам уготован дом из облаков
и странных жителей в плащах и белых перьях.

И каждый был удачлив, как Христос,
увидевший свой крест на гладком склоне,
как мальчик, покуривший папирос
и понимающий, что он сейчас утонет

В хрустальном озере, но не пойдёт на дно,
а превратится в розовую рыбу.
и каждый мог сказать ему одно,
и каждый произнёс своё "Спасибо"

На странный  и изысканный манер,
и как солдаты - от последней битвы
мы отказались ради новых сфер
и погрузились в танцы и молитвы,

И слушали, обманом дорожа,
что тьма и свет, сливаясь в наших реках,
рождаются как в лезвие ножа
в сверкающую бритву - Человека,

И человек согласен выбирать,
но, предпочтя - судьбе повиноваться,
он изменяет жизни благодать
на благодать невиданного братства,

Где каждый - удивление и боль,
где боль чужая проще, чем прощенье,
и каждый - друг, и ветреный король
и всё вино - как кровь и очищенье,

И райских песен заунывный строй
окажется ненужным в этом доме -
ведь братья улыбаются со мной
и наш напев в тени акаций тонет.

И свет - прозрачный, неуютный свет -
оставит нам беседы в полумраке,
и нет бесед прекрасней тех бесед,
и нет друзей вернее той собаки,

Что ластится к ногам, скулит у ног
и просит хлеба или же ладони,
и ты узнаешь - это тот щенок,
что умирал три дня в плену агоний

И в одуванчики срывался, и летел
как птица - от земли до небосвода,
и заменял привычки мёртвых тел
наукой с основанием "свобода".

Друзья,
все ваши речи не ясны,
Но мне понятны жесты и просветы
в цветных сюжетах раненой весны,
в холодных каплях летнего рассвета.

Я понимаю то, о чём сказать
не сложно, но слова мои убоги:
так дремлет старая разбитая кровать
у глиняной растоптанной дороги

И повторяет в памяти своей
картины, маслом писанные в прошлом,
и вспоминает голоса детей,
и треск камина, и цветы, и броши ...

Я понимаю, но зачем слова
уродовать каким-то пониманьем:
для этого придумана молва,
и голова,
и люди без названья

Хотят назвать невидимых глотков
из горлышка 
надежду 
чем-то строгим,
оформить стать, и  сочинить стихов,
забыв впотьмах о Боге и дороге,

Забыв своих ошибок ремесло,
не удивляясь, а расправив крылья
и оседлав звезду, и взяв весло
в ладони, поражённые всесильем.

Я предпочёл остаться в дураках
и отдыхать на лестничной площадке -
там, где сквозняк ворочал мой пиджак
и два бомжа примеривали шапки,

Склонившись за расхлябанность перил -
один седой, другой - цыган иль ворон.

И мы допили то, что каждый пил
И затянули песню пьяным хором.