_

Дальше и не оттаять лету.
Плюс тридцать пять к закату,
за тридцать пять - в зените.
Мысли, застыв в кульбите 

глаз, стекленея между

двух параллельных створок
чуют - уже за сорок,
смахивают надежду 

выспаться, окунуться в реку,
выплакаться, чтоб слёзы не сохли в полёте,
снять покрывало воздуха
с неимоверно горячей плоти,
предоставив душе постепенно стать человеком. 

Волны накатывают медленно на причалы
и сохнут, и вот уже в сумерках не замечая
тёплой реки оттенка зелёного чая,
чайки сгорают,
сгорают звёзды. Сначала 

я становился глазом: полностью непредвзятым
органом тела, моргающим, 
и раз за разом, с каждым взмахом ресницы
привязывавшимся к миру.
Наверное, так и дороги наматывались на спицы 

колёс в прошлом веке: отъехав от дома,
всё было куда надёжней,
в телеге желтела шорохами солома,
и возница был трезвым,
и лошади не стреножены 

усталостью, и в повозке
было полно того,
что теперь мы горделиво прозвали 
..., способной на юмор,
на вздорные разговоры,
на красочные детали 

в описаниях банальных событий,
вроде прогулок босым по плавящимся лужам,
по мокрым от солнца, промокшим от пота
дорогам. Спобной жить и
не чувствовать признаков слога 

в бессложном чередовании
тиков и таков. Дети
не подвергают сомнению
нелепости. Те и эти 

считалочки - вздорные, глупые враки
они обращают в крики,
но как ни крути, а таки
бормочут после того, как отзвучали тики. 

Но к чёрту детей. Им бы понравилась
эта фраза в качестве лозунга,
они бы были в восторге.
Речь была о началах.
Вначале из тесной корки 

увиденного, я наспех выдумал
пару противоречащих друг другу событий.
Потом я решил, что глаз -
главное. Что запахи - это нити 

сплетающие продукты его сумасбродства в макраме, и даже
начал плести узлы,
но вникнув в секреты пряжи 

бросил: цемент узлов
так же прост, как и всё другое:
как любые наборы слов,
связанных меж собою 

любым из предметов вне слов этих. 
Даже в ничтожном этом
творении я умудрился дважды наврать. 
Признак того, что мог бы
стать-таки видным ...этом. 

(Ругани не терплю, если она извне).
Руки мои в тепле 
тела, в его золе.
Руки свои люблю
больше всего во мне,
кроме зрачков. Зрачки
мне говорят о зле, 

сердце о нём молчит.
Кто же тогда ценней?
В этом скопленьи плит - 
в нагроможденье дней - 

есть ли какой-то смысл в молчании - пусть даже в неловком?
Смыслов, признаться, столько, что можно писать заголовками, 

если писать вообще. Нужно писать глазами.
Скоро не станет тела, скоро и тело в камень
(вот бы в песчаник!) весело обернётся.
Глаз же, упав в песок, скатится в тень колодца, 

и обходя ведро, перекладину, цепь,
вдоль пополам перегнившего сруба
увидит, как звёзды в небе 
ползут, как большие крабы,
и вспомнит про поцелуй,
вернее - увидит губы
чьи-то, или глаза
целующиеся
хотя бы.

25 07 01