_   


   Уповать на божий дар -
   так бездарно!
   Вон в лиловом свете фар 
   ходят парно
   две подруги, говоря 
   меж собою
   о куплете, недопетом тобою
   
   Спой подруга, запляши сарафаном
   свой лоскутный танец
   с молодцем пьяным,
   до утра постель растапливай жарко
   чтобы утром отпускать стало жалко.
   
   Я в клубок твои рассказы смотаю,
   я закутаю тебя, заболтаю,
   и когда в окно кричать петухами
   утро станет, ты застынешь на раме.
   
   Шторы вздернуты, и вниз головою
   розы бледные висят над землёю
   и шуршат, и гомонят, словно дети
   неуёмные - о новом рассвете.
   
   До утра, пока еще магазины
   не открылись, и чайку не прикупишь,
   будем слушать, как большие машины
   просыпаются, 
   как свернутый кукиш
   
   пересохшей, заскорузлой вселенной
   расцветает в небе розовой веной
   и надрезан облаками, сочится
   сладкий сок сквозь окна людям на лица
   
   (на песке, где только босые ноги
   отпечатавшись, припомнят дороги
   от асфальта до песчаного пляжа
   все следы - чужие даже - как наши).
   
   На крыльце, где дед, страдая одышкой
   дышит воздухом морозным, и спички
   пальцем жёлтым неуклюже ломает,
   я на миг остановлюсь по привычке,
   
   чтобы ворот приподнять, и поправить
   синий шарф на перламутровой шее,
   чтобы фразу пропустив, только "да ведь?"
   различить, и все ж кивнуть побыстрее,
   
   обогнав секунду в жидком упрямстве
   промелькнуть, и ни следа не оставить
   в каплях памяти, в нарядном убранстве
   той реки, где растворяется память
   
   (На песке, где лишь следы высыхают,
   из корыт своих дырявых теряя
   влагу тёплую, мальчишки играют
   в города, что вечны до сентября, и
   
   их крикливые постройки, и вёсла,
   полированные сотней ладоней
   ворожат уж недалекие вёсны,
   плеск воды, как в нем когда-то утонет
   
   поплавок, и месяц бритвенно-узкий - 
   молодой до немоты и безусый,
   мусульманский, или просто - не русский,
   или, если даже русский, не русый)
  
.