* * *
Резные стулья на веранде,
и трава
ещё не жухлая.
Всё дачи, дачи, дачи.
Всё кругом от черёмух голова,
и гости вечером
и чёрный чай горячий.
И будто бы и шляпы над лицом
нарисовался контур - просто чтобы,
закусывая булку леденцом,
придать очарование особой
июньской ниоткуда вдруг поры:
ещё и комары не надоели
и будто в барабаны, в топоры
стучат по переулкам, еле-еле
переговариваясь, в лай цепных собак
вставляя ломкие трескучие аккорды.
Здесь воздух сыростью и ивами пропах
как будто ивы к вечеру протёрты
меж разговоров. Терпкие глотки
речного воздуха - он соткан из кружений.
Ткачи - стрекозы, мухи, мотыльки...
"Давайте этого с такою-то поженим"
"Давайте завтра утром по щавЕль"
"Давайте ягоды..."
"Да тише ты, дурная"
И стрекотание, и птахи робкой трель,
и звон цепи собачьей, кашель лая, -
и глаз не нужно - превратившись в слух,
увидишь дальше, чем возможно видеть,
увидишь всё на много вёрст вокруг:
вот рыбаки присели где-то выпить
да затянули песню, и теперь
их не дождаться раньше, чем обычно.
Вот у соседей заскрипела дверь,
и половица хрипло и привычно
ответила, зажгла свечу... Постой
свеча ведь не слышна. - Так значит, это
её трескучий, ровный и простой
напев, что кажется нам светом...
Всё дышит, будто это дышит холст
и краска не просохла, и стекает
на крыши свет заката, первых звёзд,
и воздух как художник отдыхает
от суеты. А вот моя рука
я ей могу задеть верхушку вяза,
могу потрогать реку, облака,
чтоб, как репьи, их оторвав от глаза,
оставить в небе, и разоблачить
весь замысел художника, и вспомнить
что воздух может травами горчить,
а может в кружки жёлтым кипятком лить
и быть рукою дачницы, щекой
её чуть бледной, чуть румяной позже -
ты набросал её размашистой рукой
а я докончил, мой художник, Боже,
и вот теперь прислушиваюсь, жду,
и слушаю глазами, и не зная
ни замысла, ни умысла, бреду
по краю полотна, и жизнь играю.