Вот вам двор на окраине города. Двадцатиглазый барак,
из промасленных шпал в середине ушедшего века
наспех сложенный. В доме царит полумрак
возле дома стоят три похмельных сухих человека.

Вот задворки, покрытые копотью. Вот вам герань на окне,
и бельё под окном, и в окне - занавески в горошек.
Вот по улице кто-то шатаясь бредёт по колено в весне,
и на голых ветвях вызревают соцветия кошек,

ожидающих вечера. Вот - до предела усохший зрачок,
не осиливший плеска огня по просторно разлившимся лужам.
Вот сидит на кирпичном крыльце безработный с утра мужичок
ковыряя гвоздём штукатурку. Сидит себе, нахуй не нужен

никому, и от этого счастлив, и этим доволен вполне
и безмолвие хлещет его задубевшей охрипшею глоткой.
Вот маячит отвисшая майка в немытом полгода окне,
и её обладатель беседует с пышной курносой молодкой

неизвестно о чём. Вот вам прелесть безделья в стране,
где извечная пьянка - старинный аналог сиесты -
нерушима, священна, как грязный узор на окне,
как шпана, утомлённо осевшая на развaлившемся кресле

посредине двора. Вот вам, граждане, я - безответно влюблённый в дворы,
где мужчины остались верны незатейливой моде
после... - помните эту войну? - этой послевоенной поры:
ватник, свитер зелёный, кирзухи, и газовый ключ по погоде,

и - откуда они до сих пор достают? - Беломор.
С неба, словно извёстка со стен, осыпается в грязь позолота,
и на пристани ржавые краны сгружают иртышский простор
с баржи старой, и дом одолела зевота.

Он, глаза не продрав, развалился на чёрном снегу
потянулся, и заспанно смотрит сквозь древние слипшие веки
чёрных ставень, как суетный мир, замерев на бегу,
удивился весне, и опешив, как те человеки

у крыльца, растерял все слова, и полез в огроменный карман
за махоркой и спичками, и заломив на затылок
кепку, и закурив, стал беспечен вдруг, весел и пьян
наглотавшись весны, как портвейна на сдачу с бутылок

.