Тень. Словно жёлтым пятном
прилепили на снег шифон -
рваный осколок солнца.
Там, где пятно - балкон. 
сидя на воробье,
луч опустил лицо
с крыльев.
Продрав к тебе
кисти, течёт крыльцо. 

Лапы каштанов
память
вдруг воскресив, чиркнёт
по окантовке глаза
хруст - почерневший лёд. 

Скульпторы-очевидцы -
кто их узнает, кто
им нанизает лица
снова поверх пальто? 

Кто? Ведь чернее тени
нынче - лишь краски, тушь,
буквы, шагов сплетенья
на предвкушеньи луж 

пишутся, разбавляя
мрак - маслянистый вздор.
Улица неживая,
уличный шут-шатёр 
шелесту, бессознанью
шин продалсЯ, пропал.
Шорох - моё вниманье
шёл, пошатнулся, дрогнул,
шёл-заметал дорогу
выше шагов. Упал. 

Осмысленность оголодала, словно 
весь город - из рабов - кричит теперь
о зрелищах и мыслях. Мысли - зёрна
и хлеб. А город - зверь. Такой же зверь. 

Империя отжившая, льняная - 
в узорах красного, в задумчивом лице
скрывает безупречность самурая,
что говорит с мечом о мертвеце 

и шепчет клятвы (проклинает, верно,
своих богов тайком - невинный дух).
Империя, где правдой правит скверна
и сплетни. Тот же шелест, только вслух. 

Верный признак художника - 
капли на фоне прозрачном:
взрежет слух, словно тоника
взятая вдруг неудачно, 
надорвёт поволоку оскала,
сместившись совсем ненамного
и - хрустальная зала,
и свечи, гарсон у порога 
в нарисованном наспех,
на скорую руку камзоле.
Ну и пусть, что давно,
ну и пусть по расхлябанной воле 
пожеланий забыть.
Словно сон под холодной подушкой.
Лучше видеть, чем быть,
притвориться упавшей старушкой 
на углу, завернуться
в свои костяные обмотки
улыбнуться, и греться
остатками приторной водки 
и блуждать, и блуждать
и блуждая, блуждая, блуждая -
забывать, забывать,
забывать.
забывать всё и вся. Забывая, 
запивать забывание
чем попадётся, что влупишь.

Я такой же, как ты, -
Ты меня позабудешь и купишь. 

Ты меня донесёшь
на руках до какой-то ограды
и положишь под дождь,
и прикроешь меня листопадом, 
чтоб скамейки грустили,
чтоб статуи гипсово знали:
осень - там.
Осень там, где осенние листья упали. 

Там, где плечи дрожат
и тревожат покой белой шали,
и осколки кружат,
словно пары в замёрзшем вокзале, 
словно сбившие вкровь
всё былое 
слепцы-эмигранты.
Белый вальс на вокзале,
и белые-белые банты 
на вокзале, и люди -
бескровные серые дети
потерявшие дом,
растворившийся в утреннем свете -
свой старинный уют -
место есть, есть альбомы, и даже
окна есть. 
Есть.
Лишь нет безвозвратней пропажи, 

чем страна, что любой
из дрожащих молчанием строчек
остаётся с тобой,
но теперь она - память и почерк, 

потому что вот здесь -
если выйти за дверь и вернуться - 
нет ни капли, поверь
из того, что сумело б проснуться 
и обнять - только люди,
снующие в спешке бесцельной:
председатели судеб.
Пророки судьбы корабельной. 

И от прошлого, может быть,
только и снов, что вокзалы.
Им вовек не забыть
всех последних - безмолвных, усталых 
непрерывных прощаний,
прощений сквозь ломкие губы.
Им вовек не забыть,
как прощания, кутаясь в шубы, 
грея пальцы о жесть
потемневших буфетских стаканов
позабыв свою "спесь",
как толпа неживых истуканов 
собирали тепло
по своим неживым закоулкам
и устало - не зло -
отвечали, и колокол гулкал 
паровозом по рельсам.
Я был там. Я помню и знаю.
Я себе не простил,
но теперь и другим не прощаю, 

Я оставил себе
этот скрип расписаний угрюмых.
И для вас, 
отстающих пророков, оставшихся в трюмах, 
я могу наизусть,
я могу до последней секунды
рассказать "ну и пусть"
губ, сведённых тоской, безрассудный 
посиневший оскал.
Я могу наизусть - в ваши пасти
рассказать... рассказал...
рассказать всю беспечность несчастий, 
все насмешки статей,
все виски, все нерусские сказки
я могу рассказать 
в ваши - прежние, эти же - глазки - 
как висок - как наощупь
висок наизусть узнаваем
круглым дулом...

Играю словами. Словами играем 
и осмеян словами сюжет.
Я узнал навсегда ваши тени
Их прозрачнее нет -
это март - это мартовский гений - 
солнце - высветил тени,
и мне набежавшую память
растопил, изукрасил -
и мне бы туда, но туда ведь 
отгудел паровоз,
Отстучали кондукторы - просто
март за окнами скоро,
и тени - в полжизни, в пол-роста - 
наливаются чёрным.

Прощания, скука, отъезды
и дома, и безглазые бездны - 
подъезды, подъезды 
приютят воробьёв,
будут хлопать дверьми, и, простужен
ненадолго, весь город
рассеянно ступит по лужам 
в кутерьму восхищения,
вздорного шума, сомнений. 

Город - холст, суета,
Город - краски.
А память - лишь тени.