В коммуналке царило оживление. Петрович, малопьющий холостяк и отличный токарь, уже третий день был темой разговоров у собиравшейся на кухне маленькой общины.

- Все пьет, все пьет, все пьет! - причитала баба Маша, самая пожилая женщина в квартире. Сам факт, что "пьет", не вызывал никаких вопросов - то и дело тот или иной обитатель семнадцатой уходил в продолжительный многодневный запой. Но обычно была известна причина - жена гуляет, на работе проблемы - или еще какая беда. Петрович же запил внезапно. Ни с кем не разговаривал, питался непонятно чем - на кухне его не видели уже четвертый день. Да что там кухня! Вообще не видели: на работу ходить перестал, в магазин - поздно ночью, избегая всех. Жизнь в семнадцатой не основывалась на правиле "пьешь - позови друзей", но хотя бы на словесное объяснение и крики души обитатели ее рассчитывали с полным правом.

Не было еще такого, чтобы человек просто пропадал в своей каморке, запирался на замок, и на все вопросы обеспокоенных соседей (даже на самые невинные предложения тети Гали поделиться пловом!) отвечал тихим матом из-за дверей. Не было!

Прошло несколько дней, залетный паучок свил паутину на косяке закрытой двери. Коммунальное братство перестало злиться, забыло все обиды и не на шутку обеспокоилось. На кухне собрался совет.

Собрали по кусочкам всю картину. Последний раз токарь поздно вернулся домой. Шел как-то нетвердо, кашлял и до полусмерти напугал бабу Машу, вышедшую заполночь по нужде. Напугал странным, застывшим взглядом и страшной белизной лица.

- А если он не дышит уже? - пугал всех студент техникума телекоммуникаций. - отключилось сердце?!

Послали Машиного внука проверить.

- Да нет, бурчит что-то.

Общий облегченный вздох.

- Ломать дверь - и все! Мы добра ему хотим!

- Нечего соседей пугать!

- Был уже такой один - вспоминала баба Маша, - говорил, что профессор, что на животных опыты ставит. И правда, мычание какое-то из-за двери слышалось. Пришли двое, дверь вышибли - а он там школьниц сильничает!

Собравшиеся не то чтобы поежились, но почувствовали себя неуютно. Петрович, вроде, был мужик ничего. И в долг давал - но поручиться за него никто не мог. Видали уже коммунальщики всякое.

Положил конец спорам дед Середа. Его, ветерана войны в коммунальном братстве уважали. Дед звякнул звездой героя и по-военному четко поставил задачу:

- Ломать!

Сперва портить чужое имущество никто не решался. Жена электрика Иммельмана вытащила из кармана халата несколько спичек, и, отломав головку у одной из них, спрятала в кулаке хвостиками наружу. Таким образом организовалась аварийная команда в лице самого Иммельмана, алкаша-трубача и смотрителя зоопарка дяди Федора. Все трое разом ударили в дверь, и дверь пала.

Петрович даже не обернулся. Он сидел за маленьким круглым столиком, под которым громоздилось умопомрачительное количество пустых бутылок и странным, дерганым движением наклонял очередную белоголовую над треснутым стаканом. Одет он был в домашнее, а парадное его тряпье валялось на полу грязной рваной кучей.

Соседи, заглядывающие в комнату, потеряли на миг дар речи и тихо переглядывались. Затем тишину робко нарушила баба Маша:

- П-петрович, милый!?

- Валите к черту.

- Михал Петрович,ну нельзя же так! Мы тут что только не передумали уже... Затворничаешь! В одной квартире живем, зачем волками становиться...

Петрович, все еще не поворачиваясь, проглотил одним махом полстакана водки и налил еще один. Тут уж загомонили все - уже обиженно, убедившись, что человек просто нажрался, как свинья; ощущая вину за сломанную дверь, стараясь наглостью прикрыть ответственность, чувствуя неловкость за пустые опасения и минутное проявление человечности. Коммунальная община мигом развалилась на отдельные семьи - на обычных, уставших, бедных и озлобленных людей. Кто-то уже, плюнув, разворачивался, чтобы уйти.

Тут Петрович обернулся. Толпа резко выдохнула, тут и там раздалось сдавленное " ...мать!"

Лицо у него оказалось страшно белым, на правой скуле кожа была содрана и там запеклась кровь, смешанная с засохшей грязью.

Дед Середа мигом переориентировался, вытолкал всех из комнаты, сел к столу и потянулся за стаканом.

- Рассказывай, - коротко бросил он.

Петрович молчал, лишь дернулась щека.

Дед посмотрел на него в упор с минуту, а потом начал говорить.

- Дурак ты, Петрович. Никогда я тебя не любил - вечно выдумываешь что-то, выделываешься. Из кожи вон лезешь, чтоб лучше других казаться! Вроде - я не такой, я, блядь, большой души человек... Не так, что ли?!

Он высосал остатки водки, хлопнул стаканом об стол.

- И сейчас - что ты хочешь мне показать?! Да я, старый человек, тебя насквозь вижу. Нет у тебя никакой причины пить. Нет! Слабый ты, жизнь тебе сильно тяжелой кажется. Дурень! Кто ж тебя за это жалеть здесь будет?

Петрович поднял глаза и абсолютно трезвым голосом прохрипел:

- Есть причина.

Дед Середа вздохнул про себя - хитрость удалась. Он, не теряя злобной интонации, заорал:

- Нет! Нет ее! Ну какая у тебя может быть причина?!

- Человек умер. - так же тихо ответил Петрович.

Дед сбавил обороты и, подавшись вперед через стол, спросил:

- Кто?

Петрович снова отвел глаза и замолк.

- Кто умер? Врешь ведь опять! - наступал Середа.

Петрович сник. Петрович отчаянными глазами смотрел то в стол, то на стакан, то на гору пустых бутылок внизу. Он разжимал губы, покачивал головой, и вдруг выдавил прямо в лицо Середе:

- Я умер, дед.

Дед Середа разозлился и обиделся одновременно. Он встал, и проходя мимо глядящего в одну точку Петровича бросил:

- Дурак ты, парень. Я ж к тебе как к человеку, а ты философию разводишь.

Тут Петрович словно взорвался. Он вскочил, схватил деда за грудки, припер к стенке. Столик покачнулся.

- Не веришь, падла?! - заорал Петрович. - Не веришь, зараза, сволочь, пердун старый, урод....Смотри! Смотри, дед!

Он стал, смеясь, закатывать майку.

- Я бы тоже не поверил... да... Не поверил бы.

Дед Середа во все глаза смотрел на могучий петровичев бок. С правой стороны, под ребрами было черное круглое отверстие с аккуратно опаленными краями. Вокруг вздулся багровый синяк, кожа потемнела от пороховых газов, а вниз уходила засохшая красная полоса.

- Убили меня тогда! - глядя деду в глаза, шепотом выкрикивал Петрович. - Двое! В овраге, подошли сзади, что-то к боку прижали. Я дернулся, чувствую - удар!.. И бросили! В кусты сунули!

Дед задрожал. Он вдруг собрал в голове все воедино - грязную одежду на полу, отсутствие еды, и то, что широкая грудь токаря не шевелилась, а державшие его руки были жутко, невероятно, невозможно холодными.

- Я должен сейчас там валяться, понимаешь, дед? Червей кормить в темноте! А я не хочу! Не хочу!!

Середа рванулся изо всех сил, оставил позади плачущего Петровича и побежал на кухню. Бешено колотилось сердце, свое, живое, и недавнее соседство с мертвой плотью переполняло кровь адреналиновым безумием. На кухне новость распространилась со скоростью пули. Почему-то охотников проверять правоту слов деда не нашлось - тот сам сейчас был похож на своего жуткого собеседника - белый, с выпученными глазами и трясущимися коленями. Поворчали, поставили у дверей кухни мужиков покрепче и заговорили все разом.

- Где такое написано, чтобы с мертвяками жить? Пускай катится на кладбище, или в овраг свой!

- Нечего людей пугать!

- А не жалко?

- Дура! Он же не человек уже вовсе!

- Да и раньше...!

- Гнать его! В самом деле, это же невозможные условия какие-то получаются...

- Трупный яд...

- Антисанитария!!!

- Во-во!

- В землю его! В могилу!

- Ишь особенный нашелся - и мертвый выпендривается!

Дед Середа, который уже немного отошел от пережитого, подвел итог сказанному. Он звякнул звездой героя и по-военному четко поставил задачу:

- Зарыть!

После чего сам взял телефонную трубку и сухо, по военному, обрисовал ситуацию.

- Морг? Здравствуйте. Здесь у нас некоторые проблемы. Что? Нет. Мертвый, скажем так, гражданин не признает своих...э-э-э... гм... Ах, знакомый случай? Хорошо. Жду.

Он зажал рукой трубку и сообщил затихшим соседям:

- Специалисты. Такое, говорят бывает. Не волнуйтесь, сейчас все уладим.... Да! Гагарина, двадцать восемь, квартира семнадцать. Здоровый... Троих берите.

Он положил трубку и вздохнул.

- Сейчас приедут. Пойдемте, проводим родимого.

До приезда санитаров маленькая коммунальная община скиталась по коридору в направлении то кухни, то комнаты Петровича. Санитаров оказалось двое. Они весело ухмылялись, бубнили какую-то ерунду и немного разрядили обстановку.

Петрович сидел на полу у опрокинутого стола. Санитары стали заходить на него с двух сторон.

- Что же ты, сука, беспеределишь? - процедил один.

Петрович вздрогнул и поднял голову.

- Трудно тебе, падла, как человек было сдохнуть?! - заорал санитар и бросился вперед. Второй неслышно и быстро зашел сбоку.

Тут Петрович сделал неуловимое движение, оказался в стороне от санитаров, и, сверкнув на прощание черными дырами ввалившихся глаз, бросился в окно.

Санитары замерли, затем один выбежал из комнаты, другой перегнулся через подоконник и крикнул кому-то внизу:

- Леха! Уходит!

Зарычал мотор "скорой" стоявшей у подъезда, зажглись фары и высветили Петровича, дикими скачками несущегося вперед по дороге. Взвизгнув покрышками, "скорая" рванула следом.

Она почти сразу догнала черную, будто вырезанную из бумаги фигурку, и задела ее краем бампера. Левая фара мигнула и погасла. Фигурку отбросило в сторону, она перелетела на другую полосу, перекатилась по земле и попыталась встать. "Скорая" вильнула, наехала левым колесом на середину фигурки и остановилась. Фигурка слабо шевелилась. Тогда из "скорой" вышли водитель и второй санитар, подошли к смятому бамперу и долго топтали что-то ногами.

На следующий день тетя Галя, стоявшая первой в очереди на расширение жилплощади, уже переносила вещи в комнату Петровича. В коммуналке царило предпраздничное оживление. Наиболее нетерпеливые уже собрались на кухне, разогреваясь пивом и выпуская в воздух табачный дым и довольный матерок.

- А помните, мужики, - сказал вдруг трубач-алкаш, - прошлым летом Федор купаться пошел и пропал? Вернулся через два дня, сказал - в лесу заблудился.

Дед Середа вздрогнул. Ему показалось на миг, что по запрудившей улицу внизу толпе медленно едет помятая "скорая", из полуприкрытого окошка которой косо торчит сломанная, бледная рука.