# Беглец и его мышь

Люция Алексеевна Бринкер

Как известно, каждый следующий муж хуже предыдущего.

Мариночка была всё время чем-то испугана.

По улицам она бегала, глядя под ноги, скрестив руки перед собой и ухватившись за ремень сумки, потому что ещё в школе какой-то восьмиклассник, проходя мимо, схватил её за грудь и поставил подножку. Теперь Мариночка всегда была начеку, обходя любых встречных по большой дуге, охотно спрыгивая в грязь. Собаки любого размера, даже на поводке, впадали в неистовство, стоило им заметить её подскакивающую фигурку: похоже, она напоминала им больную кошку. Мариночку невозможно было не обругать из проезжающей машины. Этот ор уже не выводил её из равновесия: автомобиль - штука смертоносная, думала она, не может же хищник не рычать.

Подруг у Мариночки не было. Девочки всё равно только и мечтали разболтать её секреты, говорила мама. Сколько дочь помнила, Светлана Семёновна была постоянно занята подготовкой к собственной скорой смерти. Примерно так: хваталась за сердце, и Мариночка, ужасаясь, пулей летела мыть посуду, и за сметаной, и два часа на пианино, и кройка и шитьё - и всё остальное. Мамину гибель всякий раз удавалось предотвратить в последнюю секунду.


Страх превратился в привычку. Шестнадцатилетней Мариночке было сказано: "Самое ужасное - это не успеть!" Понятно, ЧТО. Через пару месяцев после выпускного послушная дочь объявила, что выходит замуж. "Сходи", - с жестоким удовольствием ответила мать.

Олег оказался шутником. "На этом месте могли быть ваши сиськи!" - провозгласил он трубным голосом из рекламы, впервые увидев избранницу без одежды. Все дальнейшие попытки "раскрепостить" жену окончились фатально. Мариночка получила от него два хронических инфекционных заболевания, фистулу прямой кишки и никакой уверенности, что делает хоть что-нибудь правильно. Дома царил идеальный порядок, домашние эльфы маялись от безделья, воруя антидепрессанты у соседей, и всё-таки за полчаса до возвращения мужа с работы у Мариночки начинали дрожать руки. Притом он её тогда ещё не бил.

Затем Олег нашёл себе другую любовь и, к счастью, даже не задумался о том, чтобы разобраться с проблемой "по-итальянски", - сам подал на развод. Повезло, сказала мать: штампик в паспорте уже, не скажут люди, что никто не брал! Спеша по улицам, Мариночка думала об ужасной судьбе незамужних. Примерно к двадцатнику в костях у них, обречённых, пробуждаются голодные черви и начинают грызть женщин изнутри. Плоть отваливается с высохших скелетов, как с прокажённых, дамы подхватывают её лоскуты на бегу, страдая безмолвно, как русалочки Андерсена. Слава Богу, ей удалось избежать этой ужасной участи. Но надвигались и другие катастрофы. Отвлекись на минуту, и ты уже летишь в открытую пасть люка, неприметного городского монстра. Убийственные лезвия сосулек целятся тебе в наивную макушку, ближние норовят ударить по подставленной щеке, да и внутри тела не происходит ничего хорошего.


О внутреннем кошмаре Мариночка узнала, когда по требованию мамы ("Я заболею, а ты меня спасёшь!") перешагнула порог медучилища. Пришлось научиться многому, но, увы, не тому, как барон Мюнхгаузен в момент опасности вывернул лису наизнанку. Став медсестрой, Мариночка оказалась перед выбором: квалифицировано наглотаться таблеток или смириться с кровавым ужасом. "Это вам не бумажки в бюро перекладывать, - научилась говорить она... себе, потому что - кому бы ещё? - Я облегчаю страдания". Со временем накопился опыт, убеждающий, что гораздо хуже умирающего в луже собственной крови мотоциклиста - шустрый дементный старичок с калом под длинными острыми ногтями. А потом Мариночка встретила свою судьбу.

Лёва возник из знакомого больничного хаоса. Только он не боялся. Когда они вместе курили на крыльце, желание превратиться в мышь и впасть в спячку за камешком под травяным одеялком лет на триста ощущалось Мариночкой не слишком остро. Мать к тому времени советовать перестала, разве что "одеваться теплее и не есть жирного". В таком виде её легко было любить. Светлане Семёновне исполнилось шестьдесят! Мариночке казался этот факт чудом всей жизни.

Пока они с Лёвушкой не поженились.

Стали медики жить-поживать. Некий русский классик утверждал, что таким образом заканчивать историю - всё равно, что поставить точку на том месте, где герой кладёт голову в пасть льва. И был прав! Вернулась Мариночка однажды домой и увидела чужого мёртвого дядьку на кухне. Носом в пол, с ножом под лопаткой. И одет незнакомец был как янки при дворе короля Артура. Вошёл Лёва. Мариночка нетерпеливо ожидала объяснения, уверенная, что оно будет хорошим.

- Сокровище, - сказал муж, - ты, наверное, не поверишь, но я на самом деле из другой реальности, примерно соответствующей вашему тринадцатому веку. Мой давний враг тайно последовал за мной, - муж говорил короткими фразами, неторопливо приближаясь. - Пришлось расправиться с негодяем. Не то у нас были бы неприятности.

- Ну почему же, я верю, - сама себе изумляясь, ответила Мариночка.


Удивительное дело, но она всю жизнь готовилась к такому. Люди, незнакомые с жаждой убийства, таящейся в каждом автобусе, в балконах, ожидающих жертв, чтобы обрушиться с ними вниз с девятого этажа, - не поверили бы. Погубили бы себя и возлюбленного звонком в полицию. Но Мариночку неустанное бегство от преследователей подготовило к самым невероятным ситуациям. Она не героиня второсортного фильма, чтобы заламывать ручки и требовать доказательств. Почему бы мужу, который ни разу её не обидел, не оказаться чернокнижником из альтернативного Средневековья? Чувствовался в нём человек незаурядный: Лёва даже ел, как аристократ, и никто из персонала не смел ему хамить, включая уборщиц.

Неприятностей не случилось: два медика быстро придумали, как поступить с трупом врага.

"Мой муж - чародей", - с восторгом думала Мариночка, развешивая капельницы и пристёгивая к кровати пациентку в делирии, плюющуюся и лягающуюся, как верблюд. Самоубийцы, наркоманы и даже внуки представителей городской администрации - все пациенты скрылись за прозрачным театральным занавесом, из-за него приглушённо доносились отголоски их страданий. В таком виде их легко было жалеть.

- Не входи больше в кладовку, пожалуйста, - целуя её в затылок, попросил муж.

Она засмеялась счастливо, прижимаясь к нему, поглаживая по подбородку.

- Ты чего это?

- Проверяю, не растёт ли у тебя синяя борода.

Нет, не росла: Лёва брился охотно, наслаждаясь чужой и неожиданно удобной технологией электробритв. Когда ни у одного из супругов не случалось ночных дежурств, в сумерках, слушая ужасные голоса из-под подушки, напоминающие о долгах за квартиру и старых обидах, Мариночка сворачивалась подмышкой у любимого. А он шептал ей на ухо о предках, королях-братьях, разделивших страну не по справедливости, за чем последовали бесконечные войны, гибель целых городов, потеря древних знаний. Враждебный клан захватил трон, преследователи вынудили прибегнуть к темнейшим ритуалам, принести невосполнимые жертвы. Пришлось прятаться на кладбищах, пользующихся дурной славой, - и не зря. Почти уничтоженный креатурами Ночи, он выполз к воротам родовой крепости, теперь занятой врагом, чтобы принять достойную смерть в поединке. Но его бросили в казематы, пытали и оставили подыхать в темноте. Потребовалась почти вся кровь, чтобы бежать оттуда. Из-за слабости и боли он совершил ошибку в ритуале - и оказался в будущем. В "несвоём" будущем: книги по истории содержали слишком много несовпадений. Увы, в проклятом подземелье остался след, которым пользовались убийцы.

Жена охала, сопереживала, но вскоре запутывалась в незнакомо звучащих именах и непонятной системе взаимных обязательств. До мозга костей современной женщине, ей никак не удавалось проникнуться духом поиска одной могущественной руны. Тогда она думала о Галилео, о Ньютоне, о том, сколько понадобилось открыть и исследовать для реализации простейшего внутримышечного укола, не говоря уже о рентгене. И колдуны, и учёные были пугающими существами, непонятные простым людям, хоть те за партой удавись! По сути, если сравнить физиков-ядерщиков и некромантов, то чернокнижники казались даже человечнее и ближе.


Лёва и Мариночка скрывались от врагов в их съёмной квартире: зажигали свечи, готовили друг для друга. Муж, помимо фехтования и древних языков, оказался мастером гуляша. Но уже в те вечера оба ощущали неопределённую угрозу. Похоже, кто-то шёл по следу, могущественный, неукротимый, беспощадный. Преследователь не показывался, но присутствие его ощущалось, как огонь, поднесённый к закрытым глазам.

- Почему ты не стал здесь каким-нибудь... работником спецслужб? - решила уточнить Мариночка на прогулке, когда спонтанно всплывший вопрос о приобретении собаки закрылся к облегчению обоих. "Зачем нам пёс, раз есть ты", - так мог бы сказать и Олег, но Лёва, в отличие от него, не шутил. Мариночка, растеряно хихикнув, испугалась додумывать, что любимый имел в виду.

- Ну ладно, не в органы, - осторожно продолжила жена, - хотя тебе врагов находить было бы проще, по почему не... Ну, в политику, что ли? К заметному человеку не подкрадёшься.

- Мой Лорд и Наставник - мы обсуждали с ним возможность бегства вперед во времени - приказал мне в этом случае сделаться медиком.

- Чтобы научиться человеколюбию?

- Возможно, таков и был замысел. Но, сокровище моё, ты же профессионал, сама же понимаешь, что этому в больнице не научишься. Чтобы развить в себе гуманизм, надо с людьми поменьше встречаться. В монахи, там, в космонавты.

- Что неизбежно наводит меня на мысль: маме позвонить. Ты всё ещё против того, чтобы ей показаться? Она до сих пор уверена, что я тебя выдумала.

- А когда увидит - ясно, сразу поверит.

- Ты прав: позвонит на другой день расспросить, сколько ты взял за то, чтобы сыграть мужа. Она - мой кафкианский отец. Помнишь "Приговор"? Кстати, тебе не кажется, что вон тот дядька у перехода исподтишка за нами наблюдает? И одежда у него какая-то новая. Будто бы он себе всё это купил разом, в одном магазине, включая шапку и сапоги.

- Ты у меня умница. Поезжай домой одна, я попозже буду.

А вечером:

- Ну? Это был он?

- Кто? - медленно, после небольшого молчания подняв на жену острый, как бритва, взгляд, говорил Лёва.


Мариночка всё ещё пугалась, что любимый разозлится на идиотские вопросы, но реже. Глуповато бояться высоты, если уже падаешь. Она внимательно присматривалась к лицам прохожих, ловко прятала газетные статьи о серии убийств в их районе и переключала канал, едва заходила речь о полицейских расследованиях. И, даже когда застала Лёву с синеволосой малолеткой из приёмного покоя, не обиделась, а немножко забеспокоилась: не залетела бы! Чернокнижье туда-сюда, но зарезанный на алтаре младенец, даже чужой, мог бы навсегда отвратить Мариночку от супружеского счастья.

И она откладывала поход в гости, извинялась по телефону, соглашаясь с маминым: "Я же говорила, каждый следующий муж хуже предыдущего!". И вдруг Светлана Семёновна, пользуясь её же выражением, "загремела" в реанимацию: инсульт. Дочери позволили взять неиспользованный отпуск: Светлану Семёновну часто переворачивали, чистили трахеостому, мазали ноги увлажняющим кремом и рыдали над нею от беспредельного ужаса.

В одну из этих ночей Мариночка проснулась в холодном поту и увидела Лёву, стоящего по другую сторону кровати, там, где машина искусственного дыхания и монитор.

- Спасибо, что при... - она заметила его руку, протянутую к регулятору величины экспираторного положительного давления. - Что ты делаешь?

- Ничего особенного. Хочу забрать тебя домой, - ответил муж тихо и непреклонно.

- Мамочка, это мой Лёва, - зарыдала дочь. - Он не злой, просто так вырастили, у них в семье это нормально.

- Что - нормально? - угрюмо переспросил чернокнижник. - Что ты вообще знаешь о моей семье?

Он обошёл кровать, на которой умирала Светлана Семёновна, присел на корточки перед женой.

- Семья - дерьмо! Вся эта чушь о родственном самопожертвовании, заботе о родителях - гнуснейшая манипуляция большинства, требующая забыть собственную пользу, чтобы удовлетворить желания неудачников. И этому я должен был научиться? Бред! Эгоизм - это признак душевного здоровья, рефлекторный акт самосохранения. Что делается в головах у людей в последнее время? Человеку запрещают ненависть! Гнев! Ярость! Скоро нам придётся, чтобы почесать, э-э, шею, в подвале прятаться. Отказываюсь плясать под дудки моралистов, отказываюсь от бессмысленного церемониала скорби по больным и мёртвым. Это такая же тупость, как плакать над состриженными ногтями! И так большинство ноет от страха: понимает, что и его ожидает та же участь. Нет, ты не реви, ты слушай, потому что больше никто тебе ничего подобного не скажет, кругом демагоги и ханжи. Оставь старуху, она и без тебя найдёт дорогу на ту сторону. Идём домой!


- Очень хорошо, - объявила Светлана Семёновна насмешливо и довольно, садясь в кровати, указывая на зятя пластиковой трубкой, извлечённой из собственного горла. - Вы записали это? - обратилась мать к невысокого роста существам, выглянувшим из-под подушки. Разум Мариночки отказался понимать, что они такое, и дочь механически повторила их послушное кивание.

- Я же запретил открывать кладовку! - прошипел Лёва, отступая на шаг.

- А ей и не нужно было, это мои собственные, - любезным тоном сообщила ведьма. И добавила официальным тоном, даже с лёгким сожалением в голосе:

- Принц, вы меня разочаровали. Я сама предложила это испытание и готова была организовать Реставрацию. Однако вы только что произнесли всё необходимое, чтобы убедить меня не торопиться. А ведь девочку вам приготовила, годы потратила на её смешную личность, чтобы можно было почувствовать себя в безопасности с нею. А вы дочь исключительно в виде фамильяра использовали... Итак, - подвело итог существо на больничной койке, - вы скомпрометировали себя, принц, когда при свидетелях признались в своём чудовищном эгоизме и неспособности контролировать собственную жестокость. Я подумаю ещё, отложить коронацию лет на триста или отдать вас уже сейчас на растерзание неупокоенным душам, обезумевшим от жажды мести. Заберите его!

Из-под пальцев ведьмы вырвались тёмные штуковины, страшнее которых ничего и представить себе невозможно, схватили визжащего, отбивающегося Лёвушку и утащили под кровать. Мариночка робко оглянулась. На шум должно было сбежаться всё отделение, но вот свет мигнул, и медсестра увидела добротную серую кладку казематов. Она превратилась в мышку, и успокоилась наконец, и улеглась спать на триста лет за камешком под травяным одеялком.