Белозеров Михаил: другие произведения.

Жена

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние конкурсы на ПродаМан
Открой свой Выход в нереальность
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Peклaмa

  Рассказ
  
  Ты приехала первым автобусом.
  Мы вышли на крыльцо и увидали тебя идущую по тропинке, по которой обычно добирались со станции.
  Я сбежал через две ступеньки вниз и взял у тебя сумку. Но прежде Дина обогнала меня и, счастливо махая хвостом, ткнулась тебе в колени и, умиленно и преданно заглядывая в лицо, потрусила рядом.
  Я чмокнул тебя в щеку, забрал тяжелую сумку и, преднамеренно не задавая вопросы, шел росистым краем тропинки, уступая дорогу.
  Я был немного недоволен, ведь тебе нельзя было носить тяжестей. И по тому, как ты шла и молчала, как натружено светилась грусть в твоих глазах, понял, что вопрос решен и решен окончательно, но все равно шел и боялся спросить, отдаляя этот неизбежный момент и надеясь неизвестно на что. "Господи, неужели это случится, неужели это должно случиться... Но почему!!! Почему? -- твердил я уже в который раз. -- Почему это происходит с нами? Почему ни с кем-то другим? Почему уже нельзя ничего остановить и можно только ждать событий, вглядываясь в их жестокую череду".
  Мы вошли в дом. Я поставил сумку на кухне возле плиты. Ты пошла в комнаты. У нас было две маленькие комнаты с большими окнами. Ты пошла в комнаты, расстегивая на ходу куртку и оглядывая все вокруг, словно не была здесь очень давно. И я понял, что ты там натерпелась и тебе приятно быть дома, и ты снова узнаешь его, и дом узнает тебя.
  Ты провела ладонью по кафелю печи. Печь на ночь не топилась, и сейчас у нас было холодно. Ты пошла дальше в спаленку, посидела на краю дивана, листнув книжку, которую я читал тоскливым вечером, сбросила куртку и подошла ко мне.
  -- Ну что? -- спросил я.
  Наверное, ты боялась этого вопроса не меньше меня. Веки твои дрогнули, и в уголках, в изгибе морщинок, собралась влага.
  -- А... -- ты махнула рукой.
  И прежде, чем ты добавила, мне все стало ясно...
  -- ... все по-старому, сказали, надо ложиться...
  -- Когда?
  -- Через неделю...
  У меня перехватило дыхание. Всего неделя! Значит, у нас всего неделя!!! А потом...
  -- А что?..
  -- Сказали, что это несложно, -- ты усмехнулась, -- даже с моим больным сердцем.
  Ах, как хорошо я тебя знал. Я знал каждый твой жест, глаза, интонацию. Я понял, что, быть может, ты обманываешь меня, что такая легкая фраза несет в себе нечто большее... И мне стало страшно.
  -- Пить хочу, уморилась, -- сказала ты.
  -- У меня есть молоко и каша. Будешь кашу?
  Ты сняла с полки глиняные миски и принялась хозяйствовать на плите, а я пошел за молоком в сени.
  Сегодня утром я ходил на ферму и принес ведро парного молока. Я знал, что ты не любишь парного молока, поэтому часть отлил в крынку, а остальное -- в кастрюлю и поставил томиться в духовку, пока оно не покрылось коричневой пленкой.
  Мы вышли почти ночью, в то время, когда еще только-только наступал новый день. В сосновой роще и по берегам стоял туман. Но прежде, чем перейти мосток, мы выкупались в предрассветной Двеснянке. Как и все водолазы, Дина обожала воду. Она разогнала
  сонных лягушек и тишину раннего утра. От расплывшейся по воде шерсти спина ее казалась еще шире. Мы проплыли до огромных иссяно-зеленых лопухов на другом берегу. Солнце еще не взошло, и ночная прохлада еще не отступила в их мрачновато-влажную тень. Это происходит позже -- днем, -- когда из деревни сюда приходят важные гусаки и выводки, подросшие за лето, начинают шнырять в густых зарослях, а Дина деланно-равнодушно отворачивать морду, и я уведу ее подальше от соблазна...
  Коров выгоняли рано, и мне всегда оставляли молоко. Я шел и представлял, с каким удовольствием мы будем пить это молоко, смотреть в окно, за которым догорают последние сентябрьские дни, говорить о чем-то приятном, повседневном, и вокруг тоже будет все повседневное, обычное: старый скрипучий дом, стол, исструганный и истертый до неузнаваемости, колченогие табуреты, темные, прокопченные до моренной грубости стены, крашеное голубое оконце, подоконник, где стоят керосиновая лампа, солонки, банки с сушеным укропом и петрушкой, вязаный крупный лук в углу, большая беленая трехконфорная плита, возле которой приятно отогреваться зимой после лыжных вылазок -- снег расползается от ботинок по жестянке под гудящим поддувалом, подтекает под желтеющие свежерубленные поленья, и все это остро пахнет морозистой влагой и березовым смолистым духом, -- летом же на кухне прохладно, с луга приносится запах кошеной травы, на веранде висят два гамака, а в комната залита солнцем до самого заката...
  Вот уже много лет мы приезжаем в этот дом. Но когда тебе пятый десяток и ты знаешь, что это твой последний дом, совсем по-иному видишь скос перил, почерневший палисадник и далекое поле за рекой.
  Когда я вернулся, ты уже нарезала хлеб и сидела у окна.
  Господи, как хорошо я знал тебя в этом настроении. Ты была вся, как ежик, колючая.
  -- Может, поедем домой? -- спросил я.
  -- Нет, -- ответила ты, -- давай эту неделю проведем здесь.
  -- И сходим в Лосиную рощу?
  -- Да...
  -- ... и на озера?
  -- Да.
  На эти озера мы собирались весь отпуск. Еще дома вечерами за чаем обсуждали, какие взять вещи, кому нести палатку. Палатка у нас была легкая -- всего два кило, и я всегда соглашался, что ты понесешь палатку. Потом ты говорила -- никаких рыбацких снастей:
  ни спиннингов, ни закидушек, ни бредней. Я тут же соглашался и сейчас же выторговывал себе леску и десяток крючков -- на большее ты не уступала, да и я не настаивал. Мы мечтали, что будем бродить от озера к озеру по мшистым берегам вдоль болотистых рукавов и останавливаться, где вздумается.
  -- В самых красивых местах! -- восклицала ты.
  -- В самых красивых местах, -- кивал я. -- А ее возьмем?
  И мы смотрели на Дину, дремлющую между нами.
  -- А как же, обязательно. Как же без нее -- главного гуляльщика.
  Но отдых не удался. Мы возились на даче и дальше Двеснянки не выбирались. А когда собрались, события повернулись так, что тебе надо было ехать на консультацию.
  Мы поели, и ты пошла отдыхать, а я стал мыть посуду.
  Вдруг ты засмеялась там в комнатах. Я с полотенцем в руках вошел к тебе. Ты стояла у окна в гостиной и смеялась так, как может смеяться только счастливая женщина.
  -- Чего смеешься? -- спросил я немного грубовато.
  -- Не знаю, -- ответила ты беззаботно. -- Просто так, -- и опять засмеялась, но не так, как мгновение раньше, а с каплей грустинки, словно очнулась и что-то вспомнила: -- Смотри, что я нашла, -- и протянула мне на ладони блестящий, отполированный твоею рукой каштан.
  И я вспомнил! Я вспомнил прошлогоднюю осень. Ту счастливую пору...
  У нас была привычка гулять вечерами перед сном. Мы выбирались часов в десять, когда спадал поток машин и город становился сонным и тихим. Мы бродили по осыпающимся аллеям. Каштаны теряли свои плоды, и мы их собирали, пока не набивали полные карманы.
  Но этот -- я помню -- этот я нашел и подарил тебе отдельно. Вот здесь, в середине, у него большое углубление, как чаша. Весь этот год ты носила его с собой.
  В тот октябрь шли теплые дожди. На асфальте блестели лужи и мокрая листва. В один из таких вечеров мы и нашли Дину. Конечно, тогда мы не знали, что это Дина, и даже не знали, кто кого нашел. Просто из темноты вдруг вынырнула лохматая черная собака и
  пробежала так близко, что мы оба шарахнулись в сторону. Уж слишком огромной она показалась нам. Собака пробежала вперед и пропала в темноте, но через минуту появилась снова.
  -- Опять этот пес, -- сказала ты.
  Если бы не вечер, мы бы разглядели его сразу. Мы бы увидели, что у него добрые карие глаза с голубоватой поволокой, как у месячных щенков, что на груди белое пятнышко и что он прихрамывает на переднюю правую лапу.
  -- Давай возьмем его! -- воскликнула ты с жаром.
  -- А как ты себе это представляешь? -- высказал сомнения я. -- Я, например, боюсь...
  -- Ну что ты... Он все время крутится рядом...
  Ты это произнесла как самый весомый аргумент!
  Собака снова обогнала нас и теперь лакала воду из лужи.
  Но, видно, ты уже почувствовала ее.
  -- Ну, пожалуйста... давай возьмем...
  -- А как? как физически? Вдруг он не захочет?
  -- Захочет. Смотри -- смотрит на нас.
  И правда, собака оторвалась от лужи и задумчиво уставилась в нее, скосив голову, словно прислушиваясь к нашему разговору.
  Ты посвистела, но сделала так неумело, что пришлось помочь тебе.
  Собака вильнула хвостом.
  -- Я тебя умоляю... -- ты даже подпрыгнула от нетерпения и дернула меня за руку: -- Ради меня...
  -- И ты потом не пожалеешь?
  -- Не пожалею, -- ты уже не глядела в мою сторону, ты уже видела себя хозяйкой этого великолепного черного существа и наверняка представляла его у нас в квартире и на прогулке в парке.
  -- Ладно, -- решился я, -- попробуем.
  Мы приблизились.
  -- Как тебя зовут? -- спросил я. -- Ты такая лохматая, большая. Ты ведь не укусишь меня? Правда? -- спрашивал я, не протягивая руку. -- Она, должно быть, давно бегает -- такой тяжелый запах, -- сказал я.
  -- Погладь!
  Я провел ладонью по холке и ушам. Собака стояла понурившись, опустив голову и хвост.
  -- Кто же ты? -- спросил я и погладил по спине. Она вздохнула. -- Кто же ты, мальчик или девочка? -- и опустил руку ниже. Девочка?! Девочка! Ах ты моя хорошая! -- сказал я.
  Она завиляла хвостом.
  -- Дина! -- ты уже осмелев, тоже погладила ее. -- Какая пушистая. Диночка, Динуля. Назовем ее Дина!
  Собака подняла голову, и мы увидели большие черные-черные глаза.
  Нам показались они грустными. Видать, она тоже решала свою судьбу.
  -- Какая красавица. Дина, пойдет с нами домой? Пойдет? У нас есть колбаска. Она пойдет! -- обернувшись, объявила ты.
  Так без поводка и ошейника мы привели ее домой, искупали в ванной. Она стояла и вздыхала, как большой усталый человек, а потом, накормленная обещанной колбасой, спала в большой комнате под журнальным столиком. Среди ночи я вставал, закрывал дверь в спальню, чтобы не разбудить тебя, и зажигал свет. Дина не подымала голову, только глубоко и печально вздыхала. Я садился рядом, сам немного ошалевший от обилия впечатлений, и гладил ее по черной гладкой шерсти.
  -- Диночка, Динуля, -- шептал я.
  Ее широкая, лобастая голова покоилась на ковре, и только вздохи да мочки мокрого подвижного носа выдавали, что она не спит.
  А утром она приветствовала нас как хозяев, но без восторгов и лизания, которые выдают пылкую и трепетную натуру, а скорее спокойно и уверенно, как подобает большой, серьезной собаке, хотя позже мы ее узнали и несколько другой.
  Через неделю мы уже бегали вдвоем по парку, и, завидев, что я надеваю спортивную форму, она радостно повизгивала и нюхала поводок в коридоре.
  Ах, как приятно было взмывать над тропинкой! Мимо пролетали сухие стебли трав и кустарника. Мгновение полета -- и лапы надежно и прочно впечатывались в мягкую почву.
  Ах, как пахли сосны, старые толстые липы и пожухлая трава! Сколько ароматов неслось для ее черного носа с еще зеленеющих полузамерзших низинок, где под изумрудной коркой льда текли ручьи, как дышали свежестью продуваемые сухие пригорки, сколь соблазнительны были кусты и скамейки.
  Так мы бежали до асфальта, потом спускались к озеру, где плавали ручные утки, купались и тем же путем возвращались домой.
  Ты уже ждала нас. Мы пили чай, а Дина ложилась у ног, но стоило перейти в другую комнату, она перекочевывала следом.
  Ты садилась в кресло, опустив руку, гладила ее и рассуждала:
  -- Дина, где же ты жила? Кто был твой старый хозяин? И почему ты потерялась? Наверное, мы никогда не узнаем этого. И все же он был мужчиной. Вон, как она прыгает, когда ты берешь брюки, -- говорила ты.
  Какой же была она -- та осень? Длинной? Короткой? И сейчас, через год, как она запечатлелась?
  Были ранние морозцы, оттепели, длинные прогулки вечерами, поездки на дачу. Тогда и поселилась у нас эта тревога, и не однажды наговорившись до твоих слез, мы не обращались к этой теме несколько месяцев, неся ее каждый в своем сердце отдельно. И ты крепилась и была весела, но однажды сказала вечером:
  -- Знаешь... ты не женись... если что... Нет! ты погоди, дай я доскажу и больше не буду... Ты не женись, не все женщины одинаковы. Поживи для себя, смотайся на свой север, сделай то, что задумал -- начни новые картины, и не женись -- тебе будет трудно.
  А я злился и нервничал, и это ощущение тревоги и неопределенности витало в воздухе, и что бы мы ни делали, оно висело над нами, а мы делали вид, что не замечаем ее.
  
  Я домыл посуду, вытер стол и налил молоко Дине. И пока она лакала, то и дело удостоверяясь, здесь я или нет, и капая на пол, я смотрел на нее и думал, что мне предстоят тоскливые вечера и еще более тоскливые -- ночи, полные предчувствий, тревог и мрачного отчаяния. Я представил, как утром буду собираться на работу -- один в пустой квартире, а вечерами возвращаться, зажигать свет и бродить из угла в угол.
  Дина напилась, я вытер ей морду, и она ушла к тебе в спальню.
  А я взял кружку и вышел в сад. Уже палили костры. Все вокруг было поддернуто голубоватой пеленой, и пахло приятно горьковатым дымом. Яблоня обвисла до земли. Надо было убирать последние плоды. Малина пожухла, но если приподнять стебель, под защитой полусонной листвы прятались спелые ягоды.
  Я рвал ягоду и вспоминал, как в июле мы вместе собирали ее и варили варенье, как отвратительно пахли травяные клопики, попадавшиеся в завязях, как перекликались мы в густом колючем малиннике, а потом кормили друг дружку, выбирая самые сладкие, истекающие соком ягоды.
  Мне вдруг стало жутко, как утром. Я сел, привалившись к сухим стеблям, и такое отчаяние накатило, что хоть плачь Я вдруг почувствовал себя одиноким и пустым, словно жизнь кончилась... и хотя ты была рядом, за стеной дома, ты уже была не здесь и не со мной. Мне показалось, что пока мы не переживем эти несколько недель, пока не узнаем нашего будущего, мы не будем теми, прежними... И еще я подумал, что человек в страдании устроен так, что должен принимать его в одиночестве, даже если это его последнее страдание...
  Я насобирал кружку и отнес тебе.
  Ты спала, как любила спать -- свернувшись клубочком и подложив под щеку кулачок. Во сне кулачок распрямлялся и лежал на подушке, как лепесток осыпавшейся розы, и не было для меня роднее этой ладони...
  Видно тебе что-то приснилось. Ты застонала и открыла глаза. Еще с полусна, увидав меня, улыбнулась и протянула руку.
  -- Как ты спала? -- спросил я.
  Ты смотрела на меня оттуда, из своего я, уже отдаленного, погружаясь в то, что предстояло встретить тебе одной, и я понял это и с ужасом подумал, что утром ты простилась со мной и домом и живешь теперь совсем в другом мире, в который мне пути нет...
  -- Тебе надо будет прожить полдня без меня, -- сказал я, -- всего полдня. Но это будут самые трудные полдня, понимаешь?
  Ты улыбнулась одними глазами, и столько в них было тоски...
  -- Ну что с тобой? -- спросил я.
  Ты прижалась, спрятав глаза у меня на правом плече так, как делал всегда.
  -- Ничего, -- и с придохом. -- Мне страшно...
  "Ну что ты, милая, -- подумал я, -- я так люблю тебя и если бы мог, пошел туда вместе с тобой и был бы рядом до самого конца..."
  Стояли такие солнечные, пронзительно солнечные дни, словно в ноябре еще раз проглянуло лето, словно не было этих серых, мрачных дней. А сегодня пошел первый снег...
  Вот и дожили мы втроем до этой зимы...
  
  1984 г.

Популярное на LitNet.com В.Василенко "Стальные псы 5: Янтарный единорог"(ЛитРПГ) Т.Серганова "Ведьма по соседству"(Любовное фэнтези) В.Бец "Забирая жизни"(Постапокалипсис) Л.Вет., "Мой последний поиск."(Постапокалипсис) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) А.Емельянов "Последняя петля 5. Наследие Аури"(ЛитРПГ) E.The "Странная находка"(Киберпанк) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) М.Федоренко "Крылья свободы"(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"