Белозеров Михаил: другие произведения.

Возмездие теленгера

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Роман написан 18.12.2010-14.05.2011 Объем: 16 а.л.
    Роман скоро выйдет в издательстве "Крылов".
    Аннотация:
    После третье мировой войны прошло двенадцать лет. Россия лежит в руинах. Враги уничтожили её комбинированным способом: биологическим и ядерным оружием. Центр погиб. Жизнь едва теплится по окраинам. Казалось бы страну не возродить, а враги могут торжествовать. Однако в глухой деревушке Теленгеш живёт подросток, в память которого заложена программа активизации смертоносной системы "мёртвая рука-два". В один прекрасный день он начинает действовать. Теперь вся его жизнь сводится к реализации цели: найти и запустить систему "мёртвая рука-два".
  Михаил Белозеров
  
  asanri@yandex.ru
  
  
  Возмездие теленгера
  
  Роман
  (объем 16 а.л.)
  
  
  Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.
  Книга проповедника.
  
  Время любить, и время ненавидеть.
  Книга проповедника.
  
  
  
  Глава 1
  Трофеи
  
  Вертолёт тот летал всегда по одному и тому же маршруту: над Лесом предков, через Оленью падь и перевал Семи братьев - дальше - за Девять холмов красных дьяволов и пропадал - за чёрными болотами и реками Зыбью и Парашкой.
  Рябой подошел к костру, вокруг которого они сидели и пекли картошку, повёл чернющими глазами, от которых сердце уходило в пятки, и сказал таким хриплым голосом, что продирало до копчика:
  - Так, пацаны... завтра возьмете ДШК... - он помолчал так долго, что все, затаив дыхание, впились в него глазами, а потом, довольный произведенным эффектом, добавил: - но так, чтобы вернули в целости и сохранности... и чтобы сами там голов не положили.
  Почему он принял такое решение, так и осталось тайной, быть может, узнал что-то о готовящемся нападении или предчувствовал его. Так или иначе, но время пришло.
  - Ура!!! - подскочил худой, сутулый Скел и от восторга едва не брякнулся в костер.
  Это обсуждалось так долго, в таких подробностях, что они знали, каким маршрутом идти, где расположиться лагерем, кто где спрячется и как стрелять, и вообще, им казалось, что они давным-давно уже сбили этот чёртов вертолёт, и поэтому целый год дулись на Рябого за то, что он сдерживал их воинственные порывы: 'Успеется... - говорил он им с непонятной усмешкой, - молоды ещё, молоко на губах не обсохло, хотя у некоторых, я вижу, усы пробиваются. Умирать всегда легко. А надо жить, жить. Слишком мало нас осталось...' И все ему, конечно, безотчетно верили, хотя и рвались в бой даже с людьми-кайманами. Тех же, которые могли что-то возразить, давно не было в живых, пали они смертью храбрых с этими самыми кайманами. Но это было давно, ещё до того, как это поколение пацанов оторвалось от материнской груди. Поэтому они и не ведали опасностей и были смелы до беспамятства.
  - Ты... ты... ты... - Рябой кругом повёл пальцем с обломанным ногтем, словно выбирая себе жертву. Он пропустил Скела, толстого ленивого Дрюнделя с кисельными мозгами и с румянцем во всю щеку, одетого в настоящую коровью доху, а не в жиденькую дошку, естественно - Мелкого Беса за его ненадёжность и хлипкость, даже - здоровенного и сильного, как медведь, но медлительного Телепня , сына рыбака. Он пропустил также Чёбота - сына полупопа-полушамана, хотя его взгляд задержался на нём дольше, чем на остальных, пропустил Косого по вполне понятным причинам и наконец ткнул в широкоплечего Костю, - ты... - Рябой шумно втянул в себя воздух, как лось на водопое. - Ты как лучший стрелок будешь старшим! Головой ответишь, если что! Всё, что найдёте, притащите сюда. И упаси вас Бог обмануть меня... оторву и выброшу!
  И все ему поверили, и даже на мгновение съёжились, и втянули головы в плечи, потому что Рябой был скор на расправу и беспощаден, как острый клинок.
  - Хорошо, - покорно согласился Костя, смахивая с глаз густой белый чуб и пряча за пазуху книгу, которую читал при свете костра.
  Завтра - это значит, на рассвете, когда ещё петухи не пропоют, когда солнце ещё не появится над сопками за деревней. Надо ещё привести с поля лошадей и взять кое-что в дорогу, да и утрясти все вопросы с приятелями.
  Клички к нему не клеились. Его называли то Белым, то Приёмышем, то Сметаной, но у него было такое открытое лицо, не похожее на хитрые, скуластые лица аборигенов, что клички отлетали от него, как горох от стены. Поэтому его чаще всего называли родным именем - Костя. И это было правильно, потому что имя чаще всего соответствует внутренней сущности человека, а сущность у Кости была под стать его имени, то есть 'обладающий непоколебимой справедливостью'. И действительно, если Костя говорил, то только правду, даже если это грозило неприятностями, если ему поручали дело, то выполнял его чрезвычайно добросовестно, если о чём-то рассуждал, то знал, о чём рассуждает, а за убеждения готов был биться до смерти, не отступая ни перед кем, в общем, был он не от мира сего, как святой.
  Чёбот недовольно покрутил скуластой мордой, с приплюснутым, как у боксера носом, и, когда вождь отошёл, прошипел недовольным тоном:
  - Опять тебе, Приёмыш, повезло... - при этом он тряхнул своими чёрными, как смоль, волосами и с вызовом посмотрел на него.
  Они уже не раз дрались до хрипоты, до синяков, до разбитых носов, но силы были равны, и оба понимали, что вся борьба впереди. Теперь, пока Костя будет старшим, Чёботу, которого на самом деле звали Ремкой Дьяконовым, придётся подчиняться, иначе ему грозило иметь дело с Рябым. И хотя Костя жил в деревне Теленгеш сызмальства, он так и не стал своим, и чаще всего его за глаза называли Приёмышем и не знали, гордиться им или нет, поэтому некоторым, а больше всего Чёботу, и было обидно, что атаманом назначили Костю, а не своего - местного.
  - Пойдут шестеро, - сказал Костя, избегая напряженного взгляда Чёбота, - Скел, Дрюндель, Мелкий Бес, Телепень и Косой.
  У Косого левый глаз действительно косил куда-то в небо, и в разговоре с ним казалось, что смотрит он мимо тебя. Становилось немного неприятно, но ты быстро к этому привыкаешь и уже не обращаешь внимания на такую ерунду.
  Костя перечислил почти всех, кто сидел у костра, кроме трех малолеток Цапли, Гнома и Чибиса, которым ещё и тринадцати не исполнилось, но которых за мзду в виде картошки и сушёной рыбы готовы были терпеть в компании. Малолетки и не протестовали, только грустно и понимающе вздохнув, принялись выкапывать из золы картошку, от которой уже давно шел пьянящий запах. А печь картошку они умели и любили. Главным было - не класть её в огонь или на огонь, а закапывать в угли, только тогда она получалась с жёлтоватой корочкой, чуть солоноватая, с привкусом пепла. И нет ничего вкуснее такой картошки, пожалуй, только хлеб, но с хлебом по весне было туго. Хорошо хоть картошка уродилась, а так хоть караул кричи. Вся деревня сидела на сушёной рыбе и картошке.
  - Оставьте с десяток на завтра, - велел Костя. - Костер-то разжигать недозволенно будет.
  Все зашевелись, ожили. Принялись обсуждать предстоящий поход - в подробностях, со смаком, глуповатым хихиканьем и прибаутками. Больше всех шумел сын мельника - Дрюндель: 'Да я!.. Да мы!..' Он вдруг расщедрился и угостил всех настоящими конфетами, сделанными из сгущённого молока. Костя страшно удивился. Это значило, что кто-то из деревенских расплатился с отцом Дрюнделя за помол банкой сгущёнки. Сгущёнку можно было взять только на 'промысле' Лоухи или, если тебе очень повезло, - в каком-нибудь старом армейском складе, на который ты случайно наткнулся. Последние два года на 'промысле' сгущёнки не было, не появлялась она, и всё тут! А найти старый армейский склад было даже не большой, а громаднейшей удачей. Если же ты 'заныкал' склад, утаил от общества, то тебе придётся иметь дело не только с атаманом Рябом, но и со всей деревней. Считай, что ты проклят, призовёшь ты на свою голову позор и бесчестие, и рано или поздно тебя выгонят за околицу, а это верная смерть. Можно, правда, было уйти в соседнюю деревню Чупа. Так, должно быть, три года назад поступил скорняк Васька Лыткин, неожиданно разбогатевший на дармовых харчах. Так, наверное, поступили Кирюха Авдеев и Евсевий Кособоков. Говорили также, что изгнанники живут теперь на далёком хуторе Выселки и трясутся над своим богатством, как царь-кощей над златом. Но хрен редьки не слаще, потому что та же Чупа потребовала от Васьки Лыткина открыть местонахождение склада. А Кирюха Авдеев и Евсевий Кособоков тайно наведывались в Теленгеш и просились у Рябого назад в деревню. Так что, получилось, жадность вышла боком, себе дороже, надо договариваться со своими, а не бегать по тайге и горам и прятаться в пещерах только ради того, чтобы жить с набитым брюхом.
  Где мог находиться этот самый не разграбленный армейский склад, никто не знал. Ходила молва, что всё там же - за Девятью холмами красных дьяволов. Но оттуда никто не возвращался, должно быть, из-за того, что армейские склады были невероятно огромными и рядом с ними можно было безбедно существовать хоть всю жизнь. Вот эту идею об Эльдорадо часто с шумом и обсуждали - сходить туда или нет, и вообще, вопрос ставился ребром - стоит ли доверять взрослым мужикам, которые больше жили за счёт 'промыслов', несмотря на то, что последний год ближайший 'промысел' Луохи ничего не давал, кроме старого прогорклого зерна, хотя, разумеется, и этому безумно были рады, и это несмотря на то, что в былые года оттуда привозили и маслице, и консервы опять же мясные, и сальцо, посыпанное укропом, пакеты с концентратами, леденцы, вермишель, сахар, сахарин, чай, да много чего вкусного, например, консервированные сосиски, пусть просроченные, но их поедали с жадностью, как страшно дорогой деликатес. Вот деревня и подсела на дармовщинку, и только наиболее дальновидные упорно сеяли, несмотря на насмешки, свою картошку и рожь, да разводили коров, свиней и кур. Теперь же всем аукнулось и все кинулись восстанавливать хозяйство, а время ушло, и голод стучался в ставни.
  - А я?! - вдруг обиженно спросил Чёбот, и наступила тишина.
  Все посмотрели на Чёбота, словно впервые увидели его. Эта кличка к нему приклеилась из-за того, что он с детства носил огромные рыбацкие бродни, в которых, казалось, можно было утонуть с головой. Но постепенно он вырос и они ему стали впору. А ещё у Чёбота была одна примечательная черта: он никуда никогда не влипал, словно с детства был заговорённым, то есть с ним не происходили те многочисленные истории, которые естественным образом происходили с любым из деревенских пацанов.
  Все, как один, повернулись к Косте. Даже о картошке забыли, только разинули свои грязные рты.
  - Ну-у-у... - Костя артистично выдержал паузу, давая понять, кто здесь атаман, хотя и временный, тряхнул головой, чтобы убрать с глаз белый чуб, и произнёс степенно, подражая Рябому, - если, конечно, захочешь. Насильно не тяну, сам понимаешь, дело опасное... не каждому по плечу...
  - Ты... Приёмыш... - зло прошипел Чёбот, как перед дракой, - гад... много на себя берёшь!.. - Не любил он просить у своих врагов. Но затем, бросив взгляд краем на застывшую команду, сбавил пар: - Вам без меня всё равно не справиться.
  Это было правдой, потому что даже Костя понимал, что Чёбот умеет держать команду в ежовых рукавицах, а это залог успеха, поэтому Костя был уверен, что Рябой одобрил бы его хитрость.
  - Давай возьмём его... - жалобно попросил Телепень, ворочая головой на короткой, как у хряка, шее. Вид у него был очень даже зверский: кругломордый, лохматый, глаза глубокосидящие, дикие, чёрные, как угли, нос картошкой, губы толстые, как у негра. - Давай, чего нам стоит?
  Такого если встретишь в темноте на тропинке, так в штаны и наложишь, невольно подумал Костя и, вопреки ожиданиям, едва не рассмеялся. Как ни странно, а Ремка ему чем-то даже чём-то импонировал, несмотря на то, что они дрались при первом же удобном случае. Признавал он за ним силу, но это не значило, что следует перед ним уступать или прогибаться. Речь шла только о военном нейтралитете, о временной коалиции со всеми вытекающими отсюда последствиями как то: лямки тянуть в одну сторону, бунтов не устраивать и быть лояльным.
  А с другой стороны, Костя промолчал не специально, просто подумал, что Чёбот может воду замутить, и тогда на самом деле толку от него будет, как от козла молока. Мороки только больше - приглядывай да держи ухо востро. Однако и начинать с раскола ему не хотелось. Потом же самому аукнется. В общем, палка о двух концах. И так нехорошо, и так плохо. Третьего не дано.
  - Верно, не обойтись... - добавил Дрюндель и едва по привычке не заржал, не задрыгал ногами в стоптанных ботинках, хотя повода, собственно, и не было. Просто Дрюндель, несмотря на свою толщину, был хохотуном и всегда дрожал от смеха, как кисель. Единственный его недостаток заключался в том, что он был жадноват, как все отпрыски мельника, но к этой его черте характера все уже привыкли и не обращали внимания, хотя порой тот же самый Чёбот учил его уму-разуму, таская за нестриженные вихры: 'Не скряжничай! Не скряжничай! Делись с народом!.. Делись!.. Делись!..'
  Костя вопросительно посмотрел на остальных.
  - Я, как все, - равнодушно покрутил маленькой головой Скел, он тоже недолюбливал Чёбота за то, что тот был сильнее и не упускал случая продемонстрировать превосходство.
  - Не против, - сплюнул на песок одетый в худую дошку Косой, который на первый взгляд казался тихим и безответным, а на самом деле с ним никто не связывался, даже Чёбот, потому что Косой в драке впадал в неистовство и не контролировал себя. 'Ну, ударь, ударь меня!' - свирепея, заводился он, а потом хватал всё, что попадалось под руки, будь то нож, топор или серп, и все в страхе шарахались от него, потому что его могла остановить только смерть. А убивать они по младости лет ещё не умели.
  - И я... - отозвался Мелкий Бес, словно в подтверждение моргнув белесыми, как моль, ресницами.
  Был он болезненным и хлипким, самым мелким в группе и поэтому искал общество сильных.
  - Мы тоже... - последними, степенно, как патриции, отозвались Телепень и Дрюндель, не упустив случая унизить Чёбота.
  - Ладно, - согласился Костя. - Большинство за. - И уже не обращая внимания на Чёбота, сказал, как взрослый: - Всем взять с собой жратвы на трое суток, ну и верёвок побольше. А я захвачу гаечные ключи, инструмент всякий, вдруг пригодятся.
  Малолеток отправили за лошадьми, а сами разлеглись у костра, поплотнее закутываясь кто во что был одет. Костя натянул на голову шерстяную 'менингитку' и поплотнее застегнул куртку, искусно перешитую из армейской шинели. На ногах у него были добротные кирзачи, подбитые медными гвоздями - подарок на день рождения от Семёна Тимофеевича. В общем, Костя был одет не богато и не бедно, как раз в то, что требуется для сурового северного климата.
  Небо над деревней давно стало тёмным, мрачным, со стороны реки наползал холодный туман, а от костра исходило тепло. По мере того, как холодало, они незаметно для самих себя ближе и ближе придвигались к огню, и всем стало уютно, после того как набили желудки. Говорили, перебивая друг друга, взахлеб, хвастались без меры. Ржали, словно стадо загулявших лошадей. Каждый мечтал втайне раздобыть для деревни вертолётную пушку. Поговаривали, что у соседней деревни Чупа вроде бы есть такая и что к ним теперь не сунутся даже самые отчаянные лихие люди. Их, правда, при наличии ДШК не очень-то боялись, но с вертолётной пушкой оно как бы надежнее и вернее. Опять же калибр какой! Тридцать миллиметров! А если ещё и разрывные или бронебойные, то вообще разговоров нет. Устрашит любого супостата. Дело осталось только за малым - сбить этот дурацкий вертолёт, который неразумно летает по одному и тому же маршруту. Только ленивый да глупый не соблазнится. Потом перешли на байки об армейских складах, и Косой мечтательно произнёс:
  - Говорят, что там есть настоящий лётчиский шоколад.
  Шоколада, конечно же, никто из них в жизни не пробовал, разве что толстяк Дрюндель. Но неужели он признается, что его отец тайком якшается с изгнанниками? Да ни в жизнь!
  - Да что там шоколад... - веско сказал розовощекий Дрюндель и многозначительно закатил глаза: - А ликера не хотите?!
  Все замерли и посмотрели на него, как на Бога, даже Костя поддался общему гипнозу:
  - Какого?..
  - Мятного!
  - А что это такое?..
  - А с чем его едят?..
  - А... - потерял кто-то дар речи.
  - Деревня!.. - высокомерно заметил Дрюндель, - простых вещей не знаете. - И тут же, получив по шее от Кости, прижался к земле, как побитый щенок: - Я пошутил!.. Я пошутил!..
  Так что они в этот вечер не попробовали ни ликера, ни других крепких напитков, а то вообще не поднялись бы.
  
  ***
  Попробуй тут усни. Они, почувствовав себя взрослыми, скоротали ещё с часок, горячо обсуждая на зависть деревне последние новости о 'промысле'. Вроде бы - 'открылся' новый в окрестностях горы Малая Ишень, но пока оттуда ничего не притащили, а и если притащили, то, несмотря на страх перед Рябым, припрятали на чёрный день; и разошлись на боковую, когда луна взошла и ярко светила сквозь редкие, весенние облака, а поднялись все, как один, конечно, только с первыми петухами. Ещё час ушел на сборы, и получилось так, что, сколько ни спешили, а выдвинулись вместе с восходом солнца. В общем, сразу же начали опаздывать.
  Атаман Рябой, одетый, как на праздник, в белую рубашку и двубортный чёрный пиджак с металлическими пуговицами 'а ля битлс', в начищенных до блеска хромовых сапогах, на прощание сказал, неожиданно подобрев:
  - Сынок, у тебя будет всего пять секунд. Пять секунд - это очень много! Целая вечность! Ты за это время успеешь выпустить минимум десять пуль. Знаю, что ты всё правильно сделаешь, не зря я тебя учил стрелять, но особенно не увлекайся - в Девять холмов красных дьяволов не ходи, кто бы и как бы тебя ни уговаривал, и никого туда не пуская, помни, что оттуда никто не возвращался. Дал бы я тебе взрослого мужика, да сам понимаешь, все на 'промысле' да сеют, одна надежда в жизни на вас и на 'промыслы'. До урожая ещё вон сколько. - Рябой посмотрел на него так, словно что-то хотел добавить, но не добавил, а только махнул рукой.
  У Кости сжалось сердце. Сдал, старик, жалостливо подумал он. За последний год здорово сдал. Нового атамана надо выбирать! Только не из кого. Где такого возьмёшь, как Рябой?
  - Всё сделаю, Кондратий Александрович! - лихо ответил он с тайным чувством превосходства, которое испытывал ко всем взрослым. - Не волнуйтесь.
  Он не понимал этого чувства и не анализировал его, но оно неизменно было с ним, как вторая его натура. А исходило это превосходство от того, что он был молод и чувствовал в себе силы, неведомые никому. Был ли это какой-то тайный знак или ощущения нечто большего, он не знал и не осознавал его природы.
  - Ну... с Богом! - Рябой вздохнул и перекрестил его.
  На крыльце церкви появился отец Чёбота - Валериан Федорович - простоволосый, пьяный вдрабадан, с большим крестом на животе и с языческим посохом в руке - тоже их перекрестил и запел басом что-то многозначительное, непотребное, а потом вдруг заголосил, как перепуганный петух, запрыгал, завертелся кругами, подметая длинными полами рясы пыль с дороги. Бабы с перепугу заохали, заголосили. Деревня высыпала провожать. Шутка ли, вертолёт завалить - это тебе не орехи наколоть к обеду. Верка Пантюхина, дочь кузнеца, с которой у Кости были первые робкие чувства, и из-за которой, собственно, они с Чёботом враждовали, проводила их даже за околицу и долго махала вслед ему платочком, оставив в его душе взгляд своих прекрасных карих глаз.
  Костя силой заставил себя лишний раз не оглянуться, только махнул приёмной матери Ксении Даниловне и поехал, откинувшись назад, и, словно бывалый, степенно, как Рябой, покачивался к седле, чувствуя взгляд Верки. Но характер выдержал, не обернулся, хотя между лопаток так и царапало, так и свербело. Ничего, ничего... думал он, страдая от собственной же гордости, вернусь героем и... женюсь. Мысль была неожиданной даже для него самого. А что? Детей вон надо рожать. Мало нас осталось, мало, словно после Армагеддона. Почему мало, он не понимал, народа ведь в деревне полно, но все так думали и все так говорили вокруг - мало, мол, нас, мало, и баста! Раньше больше было. Куда уж больше?! - удивлялся Костя, хотя все твердили на один и то же лад, что наступило 'время-марь', то есть полный отстой в мире, бессмыслица, тарабарщина, всеобщее помрачение сознания, мгла в душах и сердцах. Мысль о женитьбе и детях появилась у него случайно. Он и думать не думал об этом: 'Молод есчё!' Но всё равно Верка ему очень нравилась, хотя он с ней даже ни разу не целовался.
  Мало-помалу звуки деревни стихли, остались позади, только журчала река да скрипели сосны, царапая верхушками весёлое голубое небо. Все сразу же притихли, сделались настороженными и собранными, поглядывали по сторонам, хотя лес-то был свой, родной. Однако последнее время в него ходили с опаской после того, как из деревенского стада пропало три коровы. Нашли только хвост да копыта и заговорили о волках невиданных размеров.
  Но постепенно освоились и занялись тем естественным, что умели делать лучше всего - болтовней, разумеется. Только разведчики впереди - квадратный, как шкаф, Телепень с бабскими пышными плечами и худой, как глиста, Скел - ехали молча. Но им это как бы было положено по уставу. Вслед за ними метров через тридцать - Костя с Мелким Бесом, которого он взялся опекать, потом лошади с грузом и вещами, а уже потом - все остальные. Замыкал колонну страшно недовольный Чёбот. Но деваться ему было некуда, разве что с позором вернуться в деревню. После этого Верка Пантюхина на него даже не взглянула бы. Позади слышалось 'Бу-бу-бу, бу-бу-бу...' и смех толстого Дрюнделя, и хихиканье Косого, и весёлые вскрики Телепня. Костя никого не одёргивал: во-первых, в лесу посторонних нет, а во-вторых, даже громкое ржание Дрюнделя разлеталось не больше, чем на пятьдесят метров. Лес, как вата, глушил все звуки, даже лошади шли почти беззвучно, ступая по мягкой подстилке из сосновых и еловых игл.
  Они ещё пару раз останавливались, один раз у реки и второй раз при въезде в Лес предков, подтянули грузы, особенно тяжеленную треногу и ДШК, которые весили чуть ли не пятьдесят килограммов. Дальше двигались без остановок, не оглядываясь, всё глубже забираясь в лес по наезженной тропе, мимо странных холмов, усыпанных прелыми иголками, мимо зарослей калины и ежевики, мимо ведьминых прогалин, в которых не росла даже трава, мимо мрачных еловых чащоб. Иногда выезжали на поляны, которые одуряюще пахли земляникой, но, в основном, таились под деревьями, опасаясь всё того же вертолёта, хотя до его обычного появления было ещё ой-ё-ёй сколько времени.
  Этот Лес считался священным - оазис в долине рек Парашка и Зыбь. Дальше на север начинались холодные пустоши, а здесь было полно зверья и рыбы, росли ягоды и грибы, вызревали пшеница и рожь. А отчего - никто не понимал. Лес же вроде бы помогал путнику, и в нём ещё ни разу никто не заблудился и не пропал, поэтому они этот Лес любили, ходили сюда за бревнами, грибами, ягодой, травами и смолой для хозяйственных и лечебных нужд. До железной дороги Лес, поросший осиной и березами, был весёлым - солнечным, прозрачным, а сразу за насыпью становился смешанным, потому и темнел, и съёживался до размеров взгляда. Косте это почему-то не нравилось, он нервничал, а Мелкий Бес, мигнув растерянно белесыми ресницами, поведал:
  - Мне батя не велел геройствовать...
  Точно, подумал Костя, смахивая с глаз тяжёлый чуб, один он у него. Это я без роду-племени делаю, что хочу. От этих мыслей на душе сделалось тяжело, как обычно, когда он вспоминал о погибших родителях. В памяти у него ничего не осталось, кроме их смутного образа: мамы в белом платке на плечах и отца в чёрной флотской шинели. И чем старше он становился, тем чаще вспоминал их и ту, прошлую, жизнь, которая казалась ему чуть ли не райской во всех отношениях. Хорошее у меня было детство, думал он, очень хорошее, но куцее.
  Мелкий Бес достал солёного рыбца и принялся с жадностью его пожирать. Костя попросить стеснялся, хотя пахло умопомрачительно. А власть проявлять он не хотел, не тот случай. У самого в кармане лежали две картошины и кусок сала. Во рту от запаха рыбы появилась вязкая слюна. Мелкий Бес смилостивился и протянул плавник с пластинками жирного и прозрачного, как янтарь, мяса. Костя сунул этот кусочек в рот и поехал впереди, чтобы больше не соблазняться.
  От полустанка Бобровый остались одни развалины. Сколько себя Костя помнил, полустанок всегда был таким. Все знали, что здесь нечем поживиться, разве что растрескавшимися кирпичами, но всё равно с жадностью разглядывали пустые оконные проемы, в которых наверняка когда-то были стёкла и стояли металлические решётки, и даже, наверное, колыхались шторы. Цивилизация однако! Что это такое, ни у кого не было ни малейшего понятия, хотя все понимали, что вертолёт появляется оттуда, из прошлого, из шикарной, безбедной жизни, в которой когда-то всё было просто отлично во всех отношениях - в общем, из прошлого, которого не вернёшь. Каждый холмик вокруг казался им чем-то необычным, притягательным, хотя таких холмиков по пути встречалось великое множество - не погосты и не одинокие могилы, а неизвестно что.
  Костя не выдержал, соскочил с лошади и в два прыжка очутился внутри полустанка. Крыша и потолок провалены, доски с полов, как и лаги, сорваны, двери унесены неизвестно кем и когда. Он с жадность пробежал взглядом по стенам, обнаруживая старые, почти стёртые надписи: 'Здесь был Громов А.В. 23. 09. 2040 2-батальон, 55-го Белозерского полка', или 'Татаринов Леха, командир танка 21-го учебно-танкового батальона, 3-я армия, 2040 г.', или уже совсем поздняя, судя по дате, запись: 'Матвеев Александр, командир роты 703 стрелкового полка, май, 2041 г'. После этой даты никаких надписей больше не было, словно история человечества обрывалась именно на этом 2041 годе. Из чего можно было сделать вывод, что сопротивление прекратилось именно в то время. Все армии перемололи, с горечью думал Костя, а кто и зачем - неясно. Должно быть, люди-кайманы? Сам Костя никогда их не видел. Говорили, что обычные люди, но с оружием, и что они охотятся на таких же людей. Сейчас же 2053 год. Это Костя знал точно. Многие не считали времени, жили от урожая к урожаю, а какой именно год: 51, 52, или 53 для них не имело значения. Он же так не думал, ему почему-то было важно знать, какой год и какой сегодня день. Многие в деревне над ним посмеивались, но многие же и уважали, потому что он умел читать и имел суждения о большинстве вещей. А научился всему этому самостоятельно, никто не помогал и не наставлял. Разве что Семён Тимофеевич одобрительно кивал головой: 'Молодец, сынок, молодец...', да ещё полусумасшедший старик Генка, который в минуты просветления рассказывал о цивилизации и о разных чудесах. Все считали, что это всё пустое, никому не нужное, а Костя слушал с жадностью, запоминая каждое слово и впитывая, как пустыня воду, знания по крупицам.
  Он не без сожаления покинул здание полустанка, на стенах которого была запечатлена исчезнувшая жизнь, где, казалось, сам воздух напоминал о ней, и, ловко, в одно касание прыгнув в седло, скомандовал:
  - Вперёд!
  Надо будет сюда как-нибудь наведаться. Может, на чердаке есть что-нибудь интересное? - продолжал думать он. Хотя наверняка здесь всё давным-давно перерыто ещё до моего появления в деревне.
  Отряд снова растянулся по лесу, снова позади слышался беспричинный смех Дрюнделя, снова травили анекдоты про легендарного Василия Ивановича и Петьку с Анкой.
  Свою историю Костя знал только со слов приёмной матери - Ксении Даниловны и приёмного отца, сапожника - Семёна Тимофеевича. Рассказывали, что нашли его, умирающего, на этом самом полустанке, а как он там оказался, они толком объяснить не могли.
  - Должно быть, ты с поезда сошёл, - рассказывал Семён Тимофеевич, вынимая изо рта здоровенную иглу, которую имел привычку совать в рот, пока натирал дратву воском. - В те времена поезда ещё ходили.
  - А дальше?.. - затаив дыхание, спрашивал Костя.
  Уж очень ему хотелось хоть что-нибудь узнать о своей настоящей семье. О таинственных поездах он слышал много раз и видел их, конечно же, на картинках, но воочию - никогда.
  - Так... э-э-э... а чего дальше... - обычно задумчиво отвечал Семён Тимофеевич, ковыряясь в подмётке и поглядывая на него поверх очков добрыми-добрыми глазами, - дальше известно что: годов тебе было семь или восемь. Правда, мать?
  - А может, все девять, - соглашалась Ксения Даниловна, высокая, сухая, как мёртвая ель.
  - Нет, - в этом месте встревал Костя, - я ещё в школу не ходил.
  И снова обращался вслух - может быть, скажут что-то такое, что связывало его с прошлым, до которого он был очень и очень охоч.
  - Значит, все пять, шесть или шесть с половиной, - соглашалась она, вытирая руки о передник и колдуя, как обычно, с драниками. - Большенький был, шустрый и беленький-беленький, как... как... пушица на болоте.
  - Точно, - добродушно подтверждал Семён Тимофеевич, - больно шустреньким был, пострелёнок, едва нас увидел, с криком задал такого стрекача, едва тебя изловили в болоте-то.
  - В каком болоте-то?.. - обычно со смехом и с замиранием сердца спрашивал Костя и слушал, слушал с жадностью, ловя каждое слово.
  - В каком, в каком? Что за каменной речкой!
  Поперек Леса предков действительно лежала каменная морена, чёрная, как таёжный река, не зарастающая ни деревом, ни кустами. Разве что одним лишайником, да и то по краям. За этой каменной пустошью и находилось болото под нехитрым названием Топь. И каждый раз Костя дивился, как он сумел так далеко забраться, потому что для этого требовалось пол-леса пересечь. И вновь испытывал чувство благодарности к своим приёмным родителям, которые не бросили его умирать, а проявили терпение и настойчивость в том, чтобы изловить пострелёнка.
  - А что я кричал? - спрашивал Костя и превращался в слух, может, приёмные родители что-то такое скажут, что даст ему возможность вспомнить своих настоящих отца и мать.
  Тосковал он по ним так сильно, что порой просыпался посреди ночи в слезах и долго вспоминал, как звал их во сне, но никто не отвечал ему и не приходил погладить по белобрысой голове.
  На этом разговоры, собственно, и прекращались. То ли Семён Тимофеевич и Ксения Даниловна чего-то не договаривали, то ли действительно не знали, что сказать, только на душе у Кости оставалось ощущение большего горя. Так он с этим горем и жил. Никто не знал об этом. Никому он ничего не рассказывал. Да и кому это нужно в деревне-то, где по нынешним временам таких историй по дюжине в каждой семье: кого-то убили люди-кайманы, кто-то пропал без вести, а кто-то ушел в поисках другой жизни, и о нём думали, как о вечно живом, и не считали умершим, но тужили от всей души, как умеет тужить русский человек. В памяти осталось только слово - Москва. А что это такое, Костя не знал. Деревенские ничего толком объяснить не могли: 'Москва - это город... большой-большой, Столица... - говорили с придыханием, - где-то там... далеко...' - неопределенно отвечали и махали рукой в ту сторону, куда убегала железная дорога. Но за этими словами крылась неизбывная тоска, хотя, конечно, никто в открытую своих чувств не выражал. Вот и выискивал он в книгах это странное название. Серьёзных книг в деревне было всего три: толстая, засаленная Библия, 'Справочник молодого моряка', бог весть какими путями попавший в руки Семёну Тимофеевичу, и - 'Кулинария', которая если кого-то и интересовала, то исключительно с точки зрения экзотических названий яств, потому что, в основном, питались тремя видами продуктов: страшно дефицитным ржаным хлебом, рыбой и картошкой. Из несерьёзных книг почти в каждом доме были сказки о хоббитах и властелине колец. По этим книгам Костя и учился читать, да ещё по обрывкам любых печатных изданий, которые находил в деревне. Только с каждым годом их становилось всё меньше и меньше. Костя выменивал их правдами и неправдами у односельчан и складывал в большой железный ящик, который прятал под кроватью. Была у него там даже энциклопедия без корочек, начиная с буквы 'в'. А возил он с собой исключительно 'Справочник молодого моряка', который выучил наизусть, потому и знал, что такое мореходная астрономия, лоция и ещё много чего, и мечтал о далёком, тёплом море. Вот и сейчас он достал справочник из-за пазухи и с любовью погладил обложку, на которой были изображены штурвал и компас.
  Мелкий Бес с усмешкой посмотрел на него и сказал, вытирая жирные руки о лосёвые штаны:
  - Всё читаешь?..
  В этом вопросе крылась вся нехитрая мудрость деревни, её философия и образ жизни: всё, что не имело практического значения, считалось глупым и вредным.
  - Читаю... - кивнул Костя, срывая на ходу кисть ранней черёмухи. Ягоды были терпко-сладкими и хорошо утоляли голод - старое, проверенное средство.
  - А мозги не сушит?
  - Не сушит.
  - А мне бабка говорила, что сушит, что человек от чтения слепнет и умирает.
  - Не учи дедушку кашлять и, вообще, меньше свою бабку слушай, - возразил Костя, выплевывая косточки. - Ты в школу когда-нибудь ходил?
  - Не-а... а что это такое? - насмешливо спросил Мелкий Бес.
  - Я тоже не ходил, - вздохнул Костя, - а школа - это такое место, где учат разным полезным вещам.
  О школе он, конечно, слышал от столетнего деда Генки, который жил по соседству и который был когда-то учителем истории. Но Костя так до конца и не понял, что такое школа. Помещение, где собираются дети, а учитель им рассказывает всякие премудрости. Это всё ясно. А кто же учителя обучил, если умнее его никого нет? Врёт, наверное, - недоверчиво думал Костя о деде Генке. - Хотя не похоже, не должен, старый больно, в чём душа держится.
  - Тю-ю-ю... - не поверил Мелкий Бес. - Мой отец как хворостину возьмёт, как замахнётся, сразу научит в два счёта.
  - А кем он у тебя был в той, прежней жизни?
  - А я что знаю? - удивился Мелкие Бес и захлопал белесыми ресницами. - Может, он её и не видел, эту прежнюю жизнь, за водкой-то?
  - Ну что он умеет?
  - Самогонку умеет варить, картошку сажать, - неуверенно принялся перечислять Мелкий Бес. - На охоту может сходить, дров наколоть... а вот ещё - вертолёт мне в детстве делал с этим, как его...
  - С пропеллером, - уточнил Костя.
  - Точно.
  - Ну вот видишь, - многозначительно произнёс Костя, - а говоришь, ничего не умеет? Ты хоть знаешь, как и чем ружьё стреляет?
  - У нас уже не стреляет, - хмуро пожаловался Мелкий Бес. - Пороха нет.
  - А что такое порох?
  - А бес его знает?!
  Собственно, из-за этой присказки его и назвали Бесом, только мелким, чтобы не путать с папашей, которого называли Большим Бесом из-за размеров и крутого нрава.
  - Порох, - нравоучительно сказал Костя, - это такое вещество, которое китайцы изобрели.
  - Кто-кто?.. - брезгливо переспросил Мелкие Бес и снова захлопал белесыми, как моль, ресницами.
  - Китайцы.
  - А где они живут? - Мелкий Бес, дурашливо огляделся, словно ища этих самых китайцев.
  - Сам не знаю, - неохотно признался Костя. - Должно быть, очень далеко - в Китае.
  - Так как же их порох к нам попал? - с презрением спросил Мелкий Бес, словно подловил Костю на вранье.
  На такую дремучесть Костя ничего возразить не мог. Действительно, как так получается, что порох изобрели за тридевять земель, а он очутился в самом глухом месте на земле? Было отчего призадуматься.
  - Так его ж, наверное, привезли тем самым поездом... - нашёлся Костя. - Только по дороге и могли, - догадался он.
  Не пароходом же, действительно, потому что ни Парашка, ни Зыбь не судоходны, и не самолётом, и не вертолётом, потому что в деревню сроду ничто не летало.
  - Кто? - безмерно удивился Мелкий Бес. - Китайцы?
  - Откуда мне знать. Может, и китайцы, я их в глаза не видел.
  - Зря тебя атаманом назначили, - вдруг обиделся Мелкие Бес. - Хоть и временно. Врёшь ты всё и насчёт китайцев, и насчёт пороха. Вред от тебя один. Не атаман ты, а-а-а...
  - Но-но... - предупредил Костя и невольно тронул поводья, чтобы, если что, хватить Мелкого Беса за рукав и привести в чувства.
  Но Мелкие Бес не был бы бесом, если бы не среагировал. В мгновении ока его лошадь скакнула на два метра вправо, благо дорожка была широкой, и оттуда он уже поведал:
  - А-а-а... порох, да будет тебе известно, из земли выходит, как железо или медь. Места только знать надо. Вот мой батя ходит и находит.
  На том их разговор и закончился, считай, ничем. Если впереди всё было тихо, то позади то и дело слышался громкий хохот Дрюнделя. Зря я считал Беса слабаком, думал Костя. Надо бы его при случае прищучить, а то возомнил о себе. На душе же у него сделалось так противно, что он дал себе слово больше друзей не заводить и держать язык за зубами, тем более показывать свою учёность, которая всех раздражала.
  К этому времени они уже почти миновали Лес предков, деревья вокруг стали мельче, поредели, а лошади то и дело ступали на камни, которые появились на дороге. Да и сама дорога превратилась из широкой и удобной - в две колеи, выбитые, видать, подводами в каменистой почве. Между колеями то и дело попадались лужи, в которых отражалось голубое небо и в которых жили лягушки и головастики. Справа возник луг, поросший ромашками, а по лугу этому были проложены глубокие борозды, ведущие к невидимой отсюда реке Парашке. Костя часто ломал себе голову, зачем эти борозды и какая от них польза? Ведь не просто же так их люди рыли? И вдруг его только сейчас, когда он увидел всё поле, как карту, с этими каналами и грядами камней по периметру, осенило. Так это же осушительная система! Как я раньше не допёр. Ему стал ясен гениальный замысел людей, которые жили до него: осушить луг и засеять его. Нет, не зря я книги читаю, не зря. В книгах вся мудрость. Эх, найти бы мне такую, где все тайны мира изложены, я бы за эту книгу полжизни отдал.
  Они въехали на поляну, где когда-то располагался хутор. То ли Ярви, то ли Ялкуба, не запомнишь. От хутора того осталось длинное каменное здание без крыши и потолка, но с монументальными вратами, через которые, должно быть, лошадей водили. В трещинах массивных стен росли огромные берёзы, а во дворе находился неказистый холмик - баня. Костя ещё помнил времена, когда в той бане стоял железный котёл. Котёл тот местные умельцы давно пустили на поделки, как то: ножи, зубила и прочую мелочь для нужд деревни.
  Не разнуздывая лошадей, сделали короткий привал. Поели, что бог послал. Толстый Дрюндель, сын мельника, тайком слопал два варёных яйца и заел ржаным хлебом, потом сунулся к общему котлу и урвал черемши с картошкой. Костя не стал одёргивать его за жлобство, но решил при случае отыграться. Многие так подумали, кроме Мелкого Беса, который был другом Дрюнделя и которому перепадало от его щедрот: то хлебная корка, то кусок варёной землянухи. Запили ключевой водой и тронулись дальше.
  Дорога втянулась в короткую Оленью падь - узкую, как горлышко бутылки, на неприступных стенах которой гнездились орлы, выскочила из неё и стала подниматься в гору. Под ногами струился ручей. Деревья враз поредели, стали мельче и рассыпались кучками по склону. Судя по всему, вертолёт должен был появиться часа через три-четыре. Он всегда прилетал в полдень, поэтому-то они и постарались выйти пораньше. Многие пытались узнать, куда же он держит путь, этот вертолёт? Да никто не вернулся. Ясно, что за Девять холмов красных дьяволов. А дальше куда? Рябой ещё до того, как Костя стал что-либо понимать в устройстве деревенского мира, строго-настрого запретил спускаться за перевал. А вертолёт, знай себе, летал туда, словно по расписанию. Вот и решили его подловить себе на голову.
  Подъём занял много времени. Узкая тропинка, которой мало кто пользовался, серпантином петляла до самого неба. Костя уже нервничал. Если вертолёт застигнет их на склоне, то лучше и удобнее мишеней не найти - спрятаться негде, а убежать не получится. Некуда убежать. Поэтому он всё чаще понукал спутников:
  - Давай!.. Давай быстрее!.. - и то и дело озирался по сторонам, - может, кто-нибудь останется жив, если вовремя замечу, думал он.
  Толстый Дрюндель уже не веселился. Куда смех улетучился. Лицо у него стало напряжённым и всё больше и больше вытягивалось по мере того, как лошадь под ним приседала на задних ногах и скользила на мокрой тропе. Да и другие лошади, особенно те, на которых был приторочен груз, боязливо косились в сторону обрыва, прижимали уши и скалились. Не были они привычны к горам, да и откуда здесь большие горы? Разве что перевал Семи братьев. По деревне ходила байка, что ещё в достопамятные времена на горе один за одним погибли семь братьев - якобы из-за девушки, которую они всемером любили.
  Телепень не выдержал, соскочил на землю и, пыхтя, побежал, держась за заднюю луку седла. И сразу стал тормозить группу, и даже удостоился злого окрика Чёбота:
  - Куда прёшь, остолоп?!
  Они едва не сцепились. Костя крикнул, привстав в стременах:
  - Всё, хватит! На перевале разберётесь! Спешиться!
  Он соскочил с лошади и, похлопывая её по шее и уговаривая, взял под уздцы. Все как-то вдруг успокоились, и лошади, и люди, и через полчаса ходьбы на своих двоих без происшествий взобрались на перевал. Справа и слева высились скалы, поросшие кочковатой травой и шиповником, а далеко впереди простирался чёрный пологий склон, несмотря на полдень, затянутый плотным туманом. А в тумане таились Девять холмов красных дьяволов. Тропинка дальше не вилась, и бог весть, что на самом деле там было. Может, действительно какие-нибудь дьяволы? А может, ничего и не было. Сказки одни, и детские страхи.
  Не успели они собрать ДШК и спрятать лошадей в скалах, как услышали звук вертолёта.
  
  ***
  Костя передернул затвор, загнал в него патрон и приготовился. Косой, придерживая ленту, ехидно посоветовал:
  - Лупи ему в бочару!
  - Не учи дедушку кашлять! - огрызнулся Костя. - Встань за скалу!
  Вертолет вынырнул из-за перевала, как тюлень из проруби. А может, и не вертолёт, а что именно, Костя не понял, не было у него времени разбираться - от страшного ветра и рёва хотелось бежать без оглядки и, как щенку, зарыться в трухлявый пень. Костя покрепче упёрся пятками в землю, поймал 'вертолёт' в сеточку прицела и стал ждать, когда тот подставит бок, чтобы самому не попасть под пушку. Таков был план. Хотя, собственно, ждать было недолго. 'Вертолёт' мгновенно увеличился до таких размеров, что на его борту стали заметны заклёпки, и только тогда Костя нажал на гашетку. ДШК затрясся в руках, выплюнул очередь, и пули послушно впились в бок 'вертолёта', как в пустую бочку: 'Бум-бум-бум...' Каждый четвертый патрон был трассирующим, но даже и без трассирующего огня было видно, что пули дырявят металл, но ничего не происходит, то есть, 'вертолёт' не взрывается, не падает и даже не дымит. И только в последний момент, когда, казалось, он благополучно минует перевал и скроется на другой его стороне, когда казалось, что момент упущен и всё пропало, Костя, заорав, как оглашенный, умудрился-таки опустить ствол ДШК, который напротив задирало вбок и вверх, довернуть его вслед 'вертолёту' и последние три пули всадил в двигатель. Раздался сильный хлопок, словно на реке лопнул километровый затор. 'Вертолёт' повёло в сторону, он принял неестественное положение винтом вниз и в следующее мгновение, прочертив над головой Кости стремительную дугу, исчез из поля зрения. Несколько секунд Костя ничего не соображал. Он вообще решил, что у него оторвало голову и, даже схватившись за неё, очумело смотрел перед собой пустыми глазами. Сзади вихрем налетел обрадованный Чёбот:
  - Здорово ты его! Молодец! - и от избытка чувств так ткнул Костю в плечо, что он едва устоял на ногах, зато пришел в себя и обнаружил, что голова его всё ещё на плечах - только 'менингитка' слетела и лежит в камнях.
  Все вымелись, чтобы посмотреть, что произошло с 'вертолётом'. Слышно было, как он, громыхая, как огромное ведро, катится в тумане по склону, налетая на скалы и деревья.
  Чёбот закричал с перепугу:
  - Святые угодники!
  - Готовьте верёвки! - приказал Костя, глядя в туман и ежесекундно ожидая взрыва.
  'Менингитку', чтобы больше не терять, он засунул в карман куртки.
  - Рябой запретил туда ходить! - заявил Чёбот, хотя ему было явно интересно, что же произошло с 'вертолётом'.
  Все вопросительно уставились на Костю.
  - Это правильно, - согласился он. - Но атаман не предполагал, что эта штука скатится вниз.
  Сам же подумал: 'А куда он должен был скатиться, если на то пошло?'
  - К тому же это не 'вертолёт'! - веско заметил Чёбот, с ещё большим любопытством вглядываясь в туман, потому что там всё-таки что-то сверкнуло, пару раз грохнуло и даже пришла слабая ударная волна, неся перед собой мелкие камни и пыль.
  - Правильно, не 'вертолёт', - согласился Костя, тоже посмотрев вниз, когда там особенно громко пыхнуло, - но мы же не пойдём за Девять холмов красных дьяволов, правильно? Мы спустимся и посмотрим, вдруг найдем что-то стоящее? А потом вернёмся по верёвке назад. Что я, не прав, что ли?
  - Прав... - вздохнул кто-то, но не очень уверенно, с оглядкой на предостережения Рябого.
  - Что может быть лучше вертолётной пушки?! - восторженно вопросил Мелкий Бес и близоруко сощурил белесые ресницы.
  - Не знаю, - пожал широкими плечами Костя. - Она ж как косит? Она ж всё вырубает подчистую! Если мы не посмотрим, мы не реализуем упущенную возможность, - он воззрился на них так, как обычно воззарялся дед Генка - с прищуром, в ожидании того, чего он хотел услышать от собеседника.
  - А что такое 'реализовать упущенную возможность'? - Мелкий Бес так удивился, что глаза у него сделались, как у совы, круглыми, застывшими и немигающими.
  В деревне никто так не говорил, в деревне объяснялись проще и яснее - тремя-пятью самыми ходовыми словами, и все всё понимали. Так что надобность в лишних словах сама собой отпадала.
  Дрюндель и Косой тоже уставились на Костю, как будто увидели его впервые. Чёбот отвернулся, словно ему было всё ясно - 'начитался' парень книг. Телепень, как всегда, не понял, о чём разговор, и поэтому никак не отреагировал. Худой и тощий, как глиста, Скел смотрел с интересом, потирая шею под воротником рубахи, словно ему туда попала еловая иголка.
  - Ну... если мы оставим там всё, как есть... - Костя ткнул рукой в туман, - что-нибудь, что может оказаться полезным для деревни, то будет ещё хуже. Опять же атаман не одобрит и скажет, что мы облажались. А если не скажет, то подумает. После этого нам ничего дельного не доверят.
  - Хм... - хмыкнул Телепень и, соображая, почесал затылок. - А ведь он прав... Деревня - это святое!
  Чёбот помолчал, а потом сказал не очень уверенно:
  - Я, как все.
  На том вроде бы и порешили. Быстренько связали верёвки, и Костя произнёс, обвязываясь ею:
  - Как только дёрну три раза, пойдут Чёбот и Скел. Только по веревке, и ни шагу в сторону. Остальные ждут. Если что, будете тянуть.
  Как это у него выходило командовать, он и сам не знал, однако все слушались, и это было хорошо, потому что самым важным было дело, а не пререкания и споры.
  - Кого тянуть?.. - заикаясь, спросил Косой.
  - Ну нас, конечно, - пошутил Костя.
  Зря он так пошутил. Косой шутки не понял, только поёжился в своей худой дошке.
  - Ага... - тупо согласился он и по привычке посмотрел левым глазом куда-то в небо.
  Заметно было, что он не на шутку встревожен. Не ожидал Косой такого поворота событий.
  - Я тоже хочу! - вдруг заявил Телепень. - Я самый здоровый, - и в подтверждение этого расправил свою и без того широченную груди и повёл бабскими жирными плечами.
  - Вот, самый здоровый, - сказал Костя, - поэтому будешь нас оттуда тянуть, если что... Понял?
  - Понял... - нехотя подчинился Телепень.
  - Ну и отлично, - сказал Костя и, не задумываясь, шагнул в туман, плотный, вязкий, как вода, и пропал в нём.
  Оставшимся тут же стало не по себе. Косой окончательно потерял мужество, он сделал два шага прочь и едва не заголосил, как бабы в деревне.
  - Куда?! - спросили хором Чёбот и Телепень, придерживая верёвку и отпуская её по мере того, как она натягивалась. - Помогай лучше!
  
  ***
  Туман был таким густым, что было видно не дальше, чем на три метра, и очень странным на вкус. Через некоторое время Костя сообразил, что так, должно быть, пахнет горючее, или что там залито в баки 'вертолёта'. Горючее, конечно, больше нечему пахнуть, решил он.
  Почва под ногами была мягкой, податливой - мелкие плоские камешки чёрного цвета, кое-где пучки обычной травы. А ведь наверху скалы жёлтые, думал Костя, странно как-то, и камни тоже должны быть жёлтыми. Пару раз он явно отклонялся от курса, пока снова не находил следы падения 'вертолёта': то кусок алюминия, то оторванную лопасть, то битый плексиглас. И наконец увидел его. Он лежал аккурат в самом конце склона, там, где он переходил в следующий склон Девяти холмов красных дьяволов. Длины верёвки только-только и хватило.
  Костя снял с себя верёвку, привязал её к оторванному колесу и дёрнул три раза. Потом взял в руки древнюю 'тулку' двенадцатого калибра, которая была единственным их оружием, кроме, конечно, ДШК, и с опаской приблизился к 'вертолёту'.
  'Вертолёт' лежал на боку, беспомощно подставив к свету голубое брюхо. Таких 'вертолётов' Костя прежде не видел. Он привык, что они больше похожи на крокодилов - длинные, горбатые, с пушкой под кабиной пилота. А этот был пузатым, как вздувшаяся рыба, хотя и с вожделенной пушкой, от одного взгляда на которую было ясно, что она приведена в негодное состояние, потому что ствол был закручен, как штопор. Салон же был смят тяжелым двигателем. Двери тоже не было, вместо неё зияла дыра. Со свету трудно было разобраться в хаосе, царившем внутри. Костя только разглядел искореженный металл, какие-то зелёные ящики, придавленные крышей, и, не найдя ничего интересного, полез в кабину. И ступил во что-то подозрительно мягкое, а когда отдернул ногу, то понял, что это человек, точнее, то, что от него осталось - кусок мяса и перемолотых костей в обрывках военной формы - десантник. Их было четверо, пристегнутых в креслах и изрешечённых очередью так, словно они побывали с мясорубке. У одного вообще была оторвана голова. Костя невольно поискал глазами и обнаружил её, зажатую между шпангоутами. Шлем был сорван, и на светлых коротких волосах запеклись сгустки крови. Второй, с тяжелым подбородком и проваленной грудью, показался до жути знакомым. Он каждую ночь являлся Косте в кошмаре со своим безобразным шрамом через левую часть лица и вывернутым, как у дьявола, веком. Только на этот раз веко и глаз были по-настоящему мертвы.
  Костю слегка замутило, он подался назад наружу, но вместо этого очутился в кабине лётчиков. Картина здесь была ещё хуже. Лётчик, который был справа - оказался раздавленным в лепешку, а тот, который висел на ремнях - командир, тоже был не в лучшем виде: левая рука сломана, и из комбинезона торчала голубовато-розовая кость. Но не это оказалось самым страшным, а то, что лётчик, голова которого свесилась набок, вдруг открыл глаза и произнёс ровным, спокойным голосом:
  - Освободи меня, видишь, меня зажало!
  Это уже было чересчур. Костю едва не вырвало. Как в тумане, цепляясь 'тулкой' за металл, он сделал два шага прочь и неуклюже прыгнул вниз головой на землю, споткнувшись перед прыжком. Да и прыжка, собственно, никакого не получилось. Просто он вывалился, как куль с тряпьем, и даже не почувствовал, как ударился о землю.
  - Вот это да!.. - услышал он голоса. - Вот это да! - восхищался Чёбот, ощупывая бока 'вертолёта', как перевернутую лодку на берегу. - Вот это да! Вот это да! Святые угодники!
  Похоже, от избытка чувств его основательно заклинило. За ним, как тень, руки в карманы, следовал высокий и сутулый Скел. Они возникли из тумана, словно привидения, и Костя поспешил подняться, вытирая окровавленные руки о скудную траву и чёрную землю.
  - А вот и атаман! - обрадовался Скел. - Нашёл что-нибудь?!
  Костя постарался придать своему лицу нормальное выражение, хотя его всё ещё тошнило, и сказал, делая над собой усилие:
  - В кабине... там...
  Разумеется, если бы он сказал, что лётчик живой, а десантник - его знакомый из кошмаров, ему грозило остаться в гордом одиночестве, потому что Чёбот и Скел наверняка задали бы стрекоча. Но всё произошло как-то само собой, и через мгновение Чёбот, слазив в кабину, явился, размахивая, как ковбой, двумя пистолетами в жёлтых кобурах.
  - Класс! - заорал Скел, складываясь, как циркуль, и являя миру тощий зад. - Класс!
  - Там ещё один, - сказал Чёбот Косте. - Хочешь, себе возьми.
  - Не хочу, - ответил Костя, чувствуя, как тошнота волнами подкатывает к горлу.
  Он подумал, что пистолет придется выковыривать из раздавленного десантника и что в деревне всё равно оружие заберёт Рябой. И конечно, никуда не полез. Пусть пацаны достают и тешатся на здоровье.
  - Жаль, пушку попортило... - деловито рассуждал Чёбот, обходя вертолёт во второй и в третий раз.
  За ним, потрясенный его щедростью, неотвязно следовал Скел и с восхищением рассматривал огромный чёрный пистолет. Он целился из него во всё, во что можно было целиться, но стеснялся стрелять. Кобура уже висела у него на животе, и вообще, выглядел он очень глупо, как пятилетний пацан, дорвавшийся до долгожданной игрушки.
  Снова в кабину лётчиков Костя не сунулся. Не может быть, думал он. Так не бывает. Мне показалось. Тот... со шрамом, и лётчик в кабине... Может быть, так туман действует, а может, от недосыпу? Но в брюхо 'вертолёта' заглянул и, стараясь не оборачиваться, вытащил помятый железный ящик, на крышке которого черной краской была нанесена интригующая надпись: 'осторожно, оружие'.
  Внутри ящика, который Костя открыл не без труда, в специальных пазах лежали странные винтовки. Не надо было быть знатоком, чтобы понять, что это не обычные 'калаши', распространённые в каждой деревне, а что-то диковинное, тем более что на каждой винтовке было написано маленькими черными буквами 'плазматрон'. Что это такое, Костя не знал, но догадывался. Оружие, явно неземное, какое же земное, если цивилизация давно кирдык? - рассуждал он.
  - Что это?.. - сунул в ящик лохматую голову Чёбот.
  В его голосе прозвучали нотки ревности: надо же, Костя нашёл что-то более стоящее, чем обыкновенные пистолеты.
  - Ха-ха-ха... - радостно отреагировал Скел, - так они ж сломаны!
  Действительно, удар шпангоутом пришелся точно поперёк невиданного оружия и погнул все три ствола.
  - Там ещё есть... - сказал Костя, не испытывая ни малейшего желания лезть в 'вертолёт' третий раз.
  Его соплеменники, однако, движимые жаждой наживы, резво нырнули в брюхо 'вертолёта'.
  - Да здесь на всех хватит! - радостно заорал Чёбот, выкидывая наружу зелёные ящики.
  Из трёх только один оказался целым, а в двух покореженных осталось только две неповреждённые винтовки, итого, пять штук.
  - Ты там никого не видел?.. - осторожно спросил Костя, кивнув на 'вертолёт' и почему-то ежесекундно ожидая, что из него вот-вот появится лётчик без руки, а за ним - человек со шрамом.
  - Никого... - Чёбот был занят исключительно осмотром оружия.
  - Совершенно никого?..
  - А-а-а... мертвяки? - на мгновение отвлёкся Чёбот. - Так это же кайманы! Чего на них глядеть?! - отмахнулся он.
  И то правда, с облегчением подумал Костя, значит, мне всё привиделось, и человек со шрамом, и лётчик. Значит, кайманы. Вот они какие. Совсем, как люди, нестрашные.
  - Вот это да! Вот это класс! Вот это вещь! - Чёбот и так, и эдак крутил 'плазмотроны'. - Вот счастья-то привалило!
  Скел старался не отставать от него, и к его жёлтой кобуре добавилась винтовка тёмно-зелёного цвета и гирлянда круглых плоских обойм. Остальное всё они сложили в ящик и, пыхтя, как три толстых слона, попёрли наверх. А там у них, заикаясь от страха, спросили:
  - А где Косой?..
  И тут выяснилось, что Косой пропал.
  - Он к вам спустился... - растерянно сообщил Телепень. - Мы думали, он с вами...
  - Как к нам?.. - удивился Костя и едва не скатился назад к 'вертолёту'.
  - Ну ты же знаешь, Косой малость сдвинутый, чуть что за нож хватается... - хлюпнул носом Телепень.
  - Да он, как ваш зов услышал, так и дёрнул вниз... - ответил Мелкий Бес и заморгал белесыми ресницами, похожими на моль.
  - Не учи дедушку кашлять... - возразил Костя. - Никого мы не звали, больно надо.
  - Не звали, - кивнул Скел, - Скажи им, скажи! - потребовал он у Чёбота.
  - Не звали, - подтвердил Чёбот.
  - Значит, почудилось! - испуганно воскликнул Телепень.
  - Эхе-хе-хе... - только и вздохнул Костя. - Развели вас, пацаны, как последних лохов.
  Правда, он не сказал им, кто именно. Он и сам не знал, кто, но то что всех их развели, было очевидно.
  
  
  Глава 2
  Бой в деревне
  
  Сколько они ни кричали, сколько ни стреляли из 'тулки', Косой так и не отозвался. Чёбот перекрестился и сказал:
  - Святые угодники.
  Костя ещё раз сбегал вниз, но ничего, кроме разбитого 'вертолёта', не обнаружил: ни дошки, ни тела Косого, ни даже того лётчика, который попросил его отстегнуть. 'Вертолёт' оказался пуст. Пропали все десантники, кроме того, у которого была оторвана голова. От 'вертолёта' в сторону Девяти холмов красных дьяволов вели большие, глубокие следы четырёх человек, которые, естественно, никак не могли принадлежать Косому. Костя почувствовал, что его от страха начинает трясти. Трудно было понять, как кайманы при таких ранениях ушли восвояси. По природе вещей этого не могло произойти. Разве только, что на них были бронежилеты или они вовсе не люди? От этих мыслей брала оторопь. Хотелось оказаться в родной деревне, где тихо и спокойно, где нет этой непонятной угрозы, исходящей от тумана и Девяти холмов красных дьяволов.
  Туман сделался ещё гуще. Стало видно не дальше вытянутой руки. Костя, как на автопилоте, прошел примерно на полста метров по следам кайманов. Туман, словно река, тёк вокруг него, завиваясь кольцами, как дым от самокрутки, и в какой-то момент показался Косте почти живым и хищным, со странной, неопределенной целью своего существования. А ещё ему показалось, что туман его специально заманивает в ловушку, и стоит сделать ещё шаг, и ты попадёшь в неё, как муха в варенье. Ему хватило здравого смысла остановиться. Он так и просидел на кочке в прострации, тупо глядя в землю перед собой. Время вдруг стало совсем другим, не таким, как на перевале, оно искажало смысл человеческой жизни, представляя её завиральной, глупой и никчёмной. Другие ценности, непонятные человеческой логике, вдруг стали весомыми и главными. Эти ценности говорили о том, что следует полагаться только на туман и идти дальше и глубже, погружаясь в него, как в свою судьбу, с чем трудно было спорить. Туман очаровывал, пленял воображение, уводил в лабиринт бесконечных рассуждений, где главным оказалась несопоставимость человеческой жизни и будущности человечества. Будущность была безрадостной и тупиковой. Иные существа вышли на арену под названием Земля. А что это были за существа, Костя так и не понял. Он только прикоснулся к этой мысли, как внезапно очнулся, вспомнив, что один пистолет они так и не нашли, а с 'тулкой' соваться против боевого оружия было глупо. Так ни с чем и подался назад на перевал, где к нему кинулись с объятьями, потому что считали его уже, как и Косого, погибшим.
  - Тебя же не было целые сутки! - кричали они, прыгая вокруг, как стадо обезьян.
  - Не может быть, - отбивался Костя, - я там пробыл всего-то полчаса.
  Костя посмотрел на них совершенно другими глазами: ни у кого из них не было будущего, и у него самого тоже.
  - Где ты был? - кричали они, размазывая по лицу грязные слёзы. - Где?!
  - Внизу! - терял он терпение.
  - Ничего не знаем! Какие полчаса?! День! Чёбот ходил за тобой, но не нашёл. Где ты был?! Где?! Мы боимся!
  Больше всего они жалели самих себя, а не его или Косого, который пропал бесследно.
  - Внизу, где ещё?! - отбивался он.
  - Не было тебя там! - веско сказал Чёбот. - Врёшь ты всё! И 'вертолёта' уже нет. Утащил кто-то.
  Костя схватился за голову, в которой у него царил полный бардак. Хотел он им всем объяснить, что когда возвращался, то 'вертолёт' валялся там, где и положено ему валяться, да не стал. Судя по их перепуганным до смерти лицам, они бы не поверили ему, а главное, не поверили бы в тайну, которую он узнал: человечеству кранты, и всем нам тоже, хотя мы ещё о чём-то рассуждаем и что-то делаем, но мы уже мертвы. Правда, сказать об этом у него не поворачивался язык. Это и так ощущалось в той жизни, которой жила деревня. Вымирала она, чтобы там ни говорили. Вместе с деревней вымирало и человечество. Не было у него будущего. Однако постепенно откровение, которое явилось ему в тумане, поблекло, потеряло остроту, и Костя уже не знал, так ли это на самом деле, или нет, и не придумал ли он всё это, сидя в отупении на кочке.
  Начало стремительно темнеть, и они заночевали среди скал, дрожа то ли от страха, то ли от холода, потому что не догадались захватить с собой дров, да и стоило ли приманивать кого-то из страшного и непонятного тумана?
  Ночью со стороны Девяти холмов красных дьяволов раздавались жуткие, заунывные звуки, словно кто-то неведомый тягал 'вертолёт' по скалам туда-сюда, туда-сюда. А утром, едва ветерок разогнал туман на вершине, они, не оглядываясь, почти бегом спустились с перевала Семи братьев и были рады, что унесли ноги целыми и невредимыми. Не радовало ни то что они сбили 'вертолёт, ни то что разжились невиданным оружием и пистолетами в жёлтых кобурах. Ехали молча, понуро, испуганно озираясь по сторонам и вздрагивая от малейшего шума. Даже вечно весёлый Дрюндель с кисельными мозгами, который всегда был готов поржать по поводу и без повода, молчал, как в воду опущенный.
  Костя не представлял, что скажет Рябому, а тем более - матери Косого. Теперь из деревни выгонят точно, обречённо думал он. А куда податься?.. А Верка?.. А родители?.. Их жаль больше всего. Похоже, так думал не только он один, потому что с ним никто не разговаривал. Впрочем, никто не разговаривал и друг с другом, поэтому Костя зря принимал всё на свой счёт.
  Лес предков уже не казался родным и хоженым-перехоженым из края в край, а полным шорохов и непонятных звуков. А не доезжая деревенской околицы, они действительно услышали эти самые звуки, только они оказались до ужаса знакомыми. Так могли 'стучать' только два 'калаша', оставшиеся в деревне - короткими очередями по два патрона, когда их берегут и считают каждый выстрел.
  Первым сдрейфил Скел, а за ним - Мелкий Бес. Даже Телепень поддался панике и развернул лошадь так резко, что едва не свалился на землю. Только их и видали.
  У Дрюнделя задрожали щеки, а на глазах заблестели слезы. Он больше других боялся опозориться. Но и вояка, однако ж, был из него аховый. И действительно, кто мог напасть на деревню - только люди-кайманы, о которых столько говорили, но ни разу не видели. А как с ними воевать, если ты их боишься до смерти? И напали они, словно точно зная о том, что в деревне нет ДШК.
  Костя спрыгнул с лошади, выхватил из ящика, который был привязан к одной из грузовых лошадей, 'плазматрон', приладил к нему обойму. Она села на место с мягким чмокающим звуком, словно присосалась.
  - Держи! - он кинул 'плазматрон' Чёботу. - И ты тоже! - следующий 'плазматрон' оказался в руках Дрюнделя. - Да не бойся! - крикнул Костя, заряжая 'плазматрон' для себя. - Будешь прикрывать тылы за околицей. Дальше не суйся! Понял?!
  - Понял... - простонал Дрюндель. - А как стрелять-то?..
  - Как из ружья... - бросил Костя на ходу, когда они уже с Чёботом бежали к углу поскотины. Дальше за ней виднелся угол хлева.
  Они прокрались с наружной стороны забора, потому что он был единственным прикрытием на расстоянии трёхсот метров до первых домов. За этими домами косо высились деревенские ворота и маковка церкви, а перед церковью находилась площадь. Там-то и шел бой, и 'калаши' отбивались уже не двойными, а одиночными выстрелами: 'Ту-ту, ту, ту, ту...' Враг, должно быть, уже праздновал победу, потому что сыпал в ответ длинными очередями: 'Та-та-та... та-та-та...', загоняя защитников деревни в угол между лесом и рекой Зыбью. Эх, надо было всё-таки ДШК взять, подумал Костя, с недоверием сжимая в руках 'плазмотрон', сейчас как пальнули бы, сразу стало бы ясно, кто здесь хозяин. После ДШК сухие выстрелы автоматов казались ему игрушечными, ненастоящими. Ещё неизвестно, как эта штука себя покажет, Костя с сомнение посматривал на 'плазмотрон'. Эх!.. На душе стало горько и безрадостно. Всё катилось под горку: Косой, 'вертолёт'...
  Это была последняя его здравая мысль, потому что всё последующее произошло так быстро, что времени думать вовсе не осталось.
  Перед первыми домами, от которых тянуло дымом, Чёбот метнулся влево через дорогу и сразу пропал из вида. Костя утопил на 'плазматроне' единственную кнопку на панели, и сразу сбоку высветился длинный индикатор зелёного цвета, и никаких тебе затворов, предохранителей, и отсекателей очереди, что, впрочем, не добавило странному оружие уважения. Он добежал до дома тетки Зиминой, к которой Ксения Даниловна порой посылала его то за солью, то за спичками, и у которой муж дольше всех пропадал на 'промысле' Лоухи, а сейчас, говорят, подался ещё дальше на север, будто бы там новый 'промысел' 'открылся'. А как те 'промыслы' выглядят, Костя даже не мог себе представить. У Зиминой даже огорода приличного не было, потому что они жили с 'промыслов'.
  Путаясь в молодых побегах крапивы и не обращая внимания на её ожоги, Костя прокрался огородами на звуки выстрелов и выглянул из-за забора. То, что он увидал, поразило его больше всего. Прямо в грядках лука тетки Зиминой стоял самый настоящий бронетранспортёр с огромными колесами, с тросом, изогнувшимся, как змея, на борту, с фарами и двум распахнутыми лючками. Костя даже немного растерялся, потому что не знал, как воевать с таким чудовищем. Он застыл, зачарованно глядя на заляпанный грязью бок. Самым большим механизмом в деревне были два полуразобранных гусеничных трактора. Разобрали их потому, что горючее было даже не на вес золота, а дороже человеческой жизни. Эти два трактора казались Косте вершиной человеческого гения. Он не единожды пытался понять, как они должны работать, откручивая всякие медные трубочки, поэтому и пялился сейчас на бронетранспортёр, как на диковинку, пока наверху снова не раздалась длинная пулеметная очередь: 'Та-та-та... та-та-та...' Только тогда он разглядел того, кто стрелял. Стрелок, не жалея патронов, бил из ручника вдоль единственной улицы деревни, а оттуда, ближе к лесу ему отвечал всего лишь один 'калаш'. Пару раз над головой просвистели горячие пули. Тогда Костя неуверенно поднял 'плазматрон' и, прицелившись в стрелка, нажал на гашетку, и даже не понял, что выстрелил - отдачи не было, не было самого момента выстрела, которое обычно есть у ружья или винтовки, а здесь - нажал, и всё: ни инерции, ни паузы, просто плазма ударила с шипением быстрее молнии, и от врага во все стороны брызнули зеленоватые искры, а потом возникло ударное облако такого же цвета, на миг озарив огород, забор и дом напротив. А ещё запахло, как во время грозы. Костя растерянно опустил 'плазматрон'.
  Ему хватило ума не остаться на месте, чтобы разглядеть результат своего выстрела, хотя он понял, что стрелявшего отбросило на край люка, а рвануть ещё дальше, за следующий дом. И тут же в него начали стрелять с противоположной стороны церковной площади, и щепки, отлетевшие от дома Коровиных, оцарапали ему ухо. Впрочем, стреляли недолго - когда он обежал дом и высунулся из-за него, стрельба прекратилась. Кто-то завыл страшно, на высокой ноте, и Косте захотелось зажать уши и ткнуться головой в землю. Вой оборвался так же внезапно, как и начался. Надо было что-то делать, потому что наступила звенящая тишина. Костя некоторое время прислушивался, потом ясно различил топот. Бежали по улице к бронетранспортёру, да так быстро, что Костя успел заметить только тень, а ещё в него выстрелили - не прицельно, а чтобы испугать. Он послушно рухнул на колени и даже закрыл руками голову, решив, что это не самое лучшее впечатление в жизни. Из оцепенения его вывел громкий звук двигателя бронетранспортёра. Что-то затрещало. Дом тетки Зиминой покачнулся, из окон полетели остатки стёкол. Костя, сжимая в руках 'плазмотрон', побежал, сам не зная зачем, вперед. Бронетранспортёр, разваливая заборы, выбирался из деревни. Он уже пылил на околице, когда Костя выскочил на дорогу. Из-за волнения и бега он чуть-чуть запыхался. Вот когда ему пригодился опыт стрельбы из 'калаша'. Бронетранспортёр нёсся к реке. Костя поймал его на мушку, и, по привычке выдохнув воздух, нажал на гашетку. Первый выстрел получился неточным, поверх башенки: тонкий зелёный луч протянулся дальше реки и растаял в воздухе. Быть может, даже он зацепил башенку, но это никак не отразилось на скорости бронетранспортёра. Тогда он взял прицел чуть ниже, и теперь уже спокойнее и увереннее выстрелил ещё раз и ещё, и ещё и попал в ходовую часть. От бронетранспортёра во все стороны брызнули уже знакомые зеленоватые искры. Он ещё катилась по инерции, но уже было ясно, что собственного хода он не имеет. А когда на изгибе дороги, вместо того, чтобы повернуть вправо, он ткнулся в сосну, Костя вовсе обрадовался и понесся к нему. От бронетранспортёра поднимался чёрный дымок. Костя стал забирать чуть вправо, за изгиб дороги, чтобы хорошо всё видеть. Человек-кайман тенью метнулся к лесу. Костя побежал за ним, с каждым мгновением чувствуя, что тот уходит огромными, словно волк, прыжками. Он сгоряча выстрелил на ходу - раз, другой, но не успевал взять каймана на мушку и понял, что оба раза промазал. В отличие от 'калаша', 'плазматрон' не бил очередями, и это было его существенным недостатком. И когда уже казалось что человек-кайман вот-вот скроется под соснами, сбоку в его сторону хлестанул зелёный луч, и кайман упал. Так это ж Дрюндель! - обрадовался Костя, подбегая к убитому.
  Человек-кайман лежал, раскинув руки. На правой лопатке у него отчетливо расплывалось красное пятно. От одежды шёл лёгкий неприятный дымок. Пахло так, словно осмолили свинью. Входное отверстие было крохотным, как от 'мелкашки'. Было даже несколько странным, что такой могучий человек умер от такого крохотного отверстия. Дрюндель подскочил и заорал, как сумасшедший:
  - Это я его завалил! Я! Я! Я!
  Он принялся отплясывать какой-то нелепый танец.
  - Молодец! - снисходительно похвалил Костя, чувствуя, как возбуждение от боя оставляет его. - А говорил, стрелять не умеешь.
  - Так-к-к... - захлебнулся восторгом Дрюндель. - Это ж я его специально караулил! - снова заорал он и снова стал плясать, как какой-то чучмек. - План такой был! План! Надо сказать - гениальный! Опа-опа-опа...
  Румянец у него на щеках сиял ярче обычного. Пахло от Дрюнделя подозрительно. Коленки на молескиновых штанах и коровья доха на животе у него были вымазаны в грязи. Ясно было, что Дрюндель тщательно прятался в канаве, в которую стекала вода с поскотины. Но ведь подстрелил же всё-таки, снисходительно подумал Костя, значит, преодолел страх.
  - Ну ладно-ладно, - согласился он. - Пусть будет гениальный, - и решил, что за такой подвиг следует простить слабость Дрюнделя, с кем не бывает.
  - Ты ведь никому не скажешь? - вдруг перешел на шепот Дрюндель, проникновенно заглядывая к глаза Косте. - Никому?..
  Ясно было, что Дрюндель всей душой хочет оправдаться в его глазах. А по сравнению со Скелом, Мелким Бесом и Телепнем он вообще выглядел былинным героем. Однако вместе с этим он невольно повесил на Костю обязательство договариваться с Чёботом, чтобы никто в деревне не узнал о его промашке и чтобы все считали его героем.
  - Не учи дедушку кашлять, - равнодушно ответил Костя, невольно отворачивая лицо, чтобы не чувствовать вонь, исходившую от Дрюнделя. - А где остальные?
  - Не знаю... - оглянулся на околицу Дрюндель, лицо у него вытянулось, а румянец на щеках разлился ещё больше.
  Подбежал, запыхавшись, Рябой с 'калашом', который тащил за ремень по земле. Левая рука висела у него, как плеть. Кровь капала на землю.
  - Ах, сволочь! Сволочь! - пнул несколько раз труп. - Главным у них был, хорошо стрелял. Жаль, что готов! Ах, жаль, надо было, конечно, узнать, кто они такие и почему напали на деревню.
  Рябой поддел носком сапога каймана и перевернул на спину. Костя отшатнулся, потому что словно увидел свои ночные кошмары. Невероятно, но это был тот самый десантник из 'вертолёта', его нельзя было ни с кем спутать по тяжелому подбородку и шраму на лице.
  - Что, знакомая личность? - спросил Рябой, приседая и одной рукой обыскивая труп, на груди которого, слева, было такое же крохотное отверстие, как и на спине.
  Он отстегнул и снял с него разгрузку, в которой были три обоймы, парочка гранат и нож чёрного цвета с зацепом под руку. Костя пожалел, что не догадался так сделать, глядишь, и нож стал бы его собственностью.
  - Даже сам не знаю... - с опаской отозвался Костя. - Мне кажется, он был в 'вертолёте'.
  - Что? - Рябой нахмурился и посмотрел на Костю снизу вверх. Вид у него был ужасный, осунувшееся лицо с синяками под глазами. Губы злые, кривятся. - Значит, этот из-за 'вертолёта'. Эх, надо было мне самому идти с вами, чтобы разобраться! Эх, надо было! Знал бы, где упадешь, соломки подстелил бы. Но всё равно, ребятки, вы молодцы. Вы даже не представляете, какие вы молодцы!
  Правда, сказал он это таким тоном, от которого у Кости на душе легче не стало, потому что Рябой ещё не знал о Косом.
  - Кондратий Александрович, мне кажется, я видел его раньше.
  - Где? - Рябой поднялся. - А от кого это так воняет?
  - Не знаю... - сказал Костя.
  Дрюндель брезгливо понюхал собственную руку, отступил по ветру и постарался сделаться незаметнее.
  - Да нет же, воняет, как в хлеву, - Рябой с подозрением посмотрел на Дрюнделя, но ничего не сказал.
  Левая кисть руки у него, словно в перчатке, была в крови. В густых цыганских волосах тоже запеклась кровь. А двубортный чёрный пиджак с металлическими пуговицами 'а ля битлс' был выпачкан в земле и во всё той же крови.
  - Мне кажется... - сказал Костя, как обычно, робея перед атаманом, - это связано с поездом, на котором я сюда попал.
  - С поездом, говоришь?.. А что ты можешь помнить, ты же мальцом был? - спросил Рябой. - Тебе ж было пять лет. Даже я этого поезда не помню.
  Эх, не главное это сейчас, не главное, понял Костя. Главное, что деревню отбили. А что было десять-двенадцать лет назад, никого не волнует.
  - Я знал, что вы мне не поверите, - сказал Костя, - но это он.
  - Ты представляешь хоть, сколько лет прошло? - словно не услышал его Рябой.
  - Представляю... - уныло ответил Костя. - Вам бы руку перевязать...
  - Рука - это ерунда... людей потеряли. Зверова Василия и Лукина Андрюху. Хорошие мужики были.
  Костя знал их плохо. Мужики, как мужики, пахали и сеяли, к пацанам не вязались, лишний раз уму-разуму не учили. Нормальные мужики, старые только, даже на 'промыслы' не ходили. Зато он сразу вспомнил, чем закончилась их собственная экспедиция. На время боя забыл, а теперь вспомнил и приуныл пуще прежнего.
  - Кондратий Александрович... - произнёс он кающимся голосом.
  Рябой мимоходом взглянул на него:
  - Да знаю, знаю... Всё знаю... - он, скорчившись, согнул раненую руку, прижал её к телу и стал нянчить, как маленького ребенка.
  - Откуда? - удивился Костя, стараясь на смотреть на чужую кровь.
  Не привык он к виду крови. Плохо ему становилось от неё.
  - Донесли уже. Прямой вины твоей нет, я понимаю. Но ты, как временный атаман, должен был всё предусмотреть. Однако ж... надо было мне с вами идти. А с другой стороны, деревню перебили бы одним махом, так что ты ко времени подоспел. Да, коряво всё сложилось. Здесь и моя вина тоже есть. Может, Павел Косых ещё выйдет на деревню? - предположил он.
  - Не знаю... - потупился Костя.
  Рябой внимательно посмотрел на Костю своими чернющими глазами, словно проник в душу, и сказал:
  - Тогда бы дело поправимо...
  Косого действительно звали Павлом. И хотя атаман говорил нормальные, понятные вещи, Костя стал испытывать к нему прежнее чувство страха, словно Рябой знал нечто большее, но не хотел делиться. Взрослые всегда так, невольно подумал он, непонятные они. Наверное, когда-то и я таким же стану.
  - Ну а кто это тогда, - спросил он, набравшись храбрости, - если не кайман?
  За такой вопрос можно было заработать по шее, но ему очень и очень хотелось докопаться до истины и, быть может, понять, откуда он вообще появился в деревне. Ему казалось, что это каким-то образом связано с откровением в тумане.
  - Да мало ли людей со шрамами, - веско сказал атаман, мол, сказки всё это для детей, а реальность она иная. - Показалось. Не бери в голову. Сейчас наши приедут на подводе, утащим.
  - А может, его здесь закопать? - ещё больше осмелел Костя.
  Из могилы-то он точно не сбежит, суеверно подумал он. Земля если забирает, то уже не отдаёт. Так все говорят, даже отец Валериан Федорович. Но Рябой решил по-своему:
  - Нет, надо вначале разобраться, кто это такие. Может, действительно, кайманы, а может, из какой деревни бандитствуют, или, вообще пришлые? Тогда дело дрянь. Кабы снова охота на людей не началась, - высказал он все свои опасения и с подозрением посмотрел на Лес предков.
  В этом вопросе Костя помочь ничем не мог. Если уж атаман боится, то всем остальным сам бог велел.
  Охота на людей закончилась ещё до его появлении в деревне. Быть может, деревню спасло то, что она стояла на задворках цивилизации и кормилась от леса и за счёт леса, который когда-то рубили и вывозили за границу. Теперь даже те давние вырубки стали такими же дремучими, как и старый лес, отличить нельзя, и зверья в нём прибавилось, и непоняток всяких тоже.
  - Так я же говорю, я его видел в вертолёте, - уже совсем обнаглел Костя.
  К его облегчению, атаман не возмутился, хотя, разумеется, следовало поставить Костю на место.
  - Свежо предании, но верится с трудом, - равнодушно ответил он. - Возьми оружие и пошли.
  Костя понял, что атаман ему ни на грош не поверил.
  Возле деревенских ворот, попорченных бронетранспортёром, их встретили селяне. Женщины запричитали, заохали и принялись ту же на крыльце церкви перевязывать Рябого. Костю оттеснили, затёрли в толпе. Едва выбрался. Что делать?
  Подбежал возбуждённый Чёбот, выпалил:
  - Святые угодники! А я одного гада всё-таки завалил!
  Костя посмотрел на него и позавидовал. Твердым был Ремка буквально во всём, в том числе и по отношению к своим врагам, не испытывал он ни душевного волнения, ни сомнений. Хорошо, должно быть, ему живётся, вздохнул Костя, а меня всё время мысли гложут, и я часто не знаю, как правильно поступать.
  - Я, гляжу, ты тоже парень не промах, - Чёбот из-под руки посмотрел, как бабы и пацаны тушат горящий бронетранспортёр. - Здорово ты его подбил. Жалко, что вчистую, ездить нельзя.
  Костя хотел сказать, что не виноват, что по-другому вряд ли получилось бы, да не стал, уж очень возбуждённым был Чёбот. Не хотелось его разочаровывать. Пусть думает, что я хороший стрелок, что лучше меня в деревне нет.
  - Ничего, мы его здесь поставим на площади и из пулемётов, если что, будем шуровать. Твой нож?
  Разумеется, внимание Чёбота привлёк необычный нож, торчащий из разгрузки. Глаза его загорелись ещё ярче.
  - Нет, - ответил Костя, - атамана.
  - Айда за подводой, мертвяков надо свозить, - сказал Чёбот, не отрывая взгляда от ножа.
  Рукоять у ножа действительно была сделана с изяществом, а зацеп невольно привлекал внимание. Такой зацеп нужен был, чтобы рука никогда не соскальзывала с рукояти.
  - Погоди... - ответил Костя и попытался пробиться к атаману, и не только для того чтобы отдать разгрузку и 'плазматрон', но и чтобы ещё раз высказать свои опасения. Ведь получалось, что мертвяки из 'вертолёта' ожили и ушли! А это противоречит здравому смыслу, нарушает всякую логику и, вообще, ставит мозги набекрень. Может, атаман объяснит? С другой стороны, вдруг они просто ранеными были? - подумал Костя, пусть даже и тяжело, а я тень на плетень навожу. Его, как всегда, одолели сомнения. Он принялся обдумывать варианты событий. Надо ли напоминать Рябому? Может, он прав, а я нет? Может, я глупости несу? Ещё на смех поднимет перед всеми. Срамоты не оберёшься.
  Так и не пробился он к атаману, вокруг которого собралась такая плотная толпа. Все требовали от Рябого объяснений, к тому же бабы-знахарки взяли его в такой оборот со своим лечением, что Косте дурно стало. Боялся он крови и всяких знахарских штучек. Потом, подумал он, потом, когда атамана заштопают и перевяжут, поговорю с ним, выясню все вопросы, которые меня мучают.
  Хотел он Чёботу пожаловаться, что, кажется, вспомнил, откуда он знает человека со шрамом, да не решился. Не тот человек Чёбот, чтобы перед ним исповедоваться. Тут ещё с причитаниями налетела Ксения Даниловна, обхватила голову, прижала к сухой груди да так и застыла в своём безутешном горе.
  - Что ж ты, сынок, делаешь со мной?.. - спросила она навзрыд, и Костя ощутил, как у неё в груди что-то оборвалось. - Я ж чуть с ума не сошла. Все глаза выплакала. Пойдём домой, пойдём... - она отстранила его и посмотрела ему в глаза. - Отец заждался.
  - Пойдёмте, мама, - ответил Костя. - Я только Ремке помогу мертвяков собрать, и тут же приду.
  Ксения Даниловна посмотрела на него с укором, в котором крылась и её безмерная любовь, и страх за него, и надежда на будущую прекрасную жизнь, и с болью вздохнула:
  - Ну иди, иди, сынок, помогай. Потом приходи, я тебе щей с курицей наварила. Хороших щей, вкусных, наваристых... как ты любишь, с кислой капустой и ещё кое-то приготовлю, что ты любишь...
  - Обязательно приду, мама, вы не беспокойтесь. Я сейчас здесь... и...
  Во всей этой суете он как-то забыл о Верке Пантюхиной, а когда вспомнил, то, как нарочно, увидел её, стоящую чуть в стороне от церкви и суетящейся толпы. Хотел подойти, чтобы перемолвиться словом, да застеснялся непонятно почему. Может, она не меня ждёт? - подумал он. Может, её мать за бинтами посылала? А может, я ей не приглянулся? Подсознательно он понимал, что это глупые отговорки, что Верка пришла именно из-за него, и стоит, и теребит косу, и ждет, когда он к ней подойдёт. Но ему нужен был какой-то толчок, хотя бы знак с её стороны, чтобы не нарваться на грубость и не выглядеть дураком. Хотя какой он дурак? Почти герой. Вот как на меня смотрят, гордо думал он, краем глаза ловя на себе любопытные взгляды односельчан. Подойти или нет? А если подойду, то что сказать? Или ничего не говорить, а просто помолчать? Он готов был уже решиться, и сердце его яростно забилось, но в этот момент подкатил Чёбот на телеге:
  - Пру-у-у... Давай быстрее, я уже ледник раскрыл...
  Момент был упущен. Костя прыгнул на подводу, положил рядом разгрузку, и они покатили. Чёбот рассказал:
  - Я сам перетрухнул. Первый раз в бою-то. А ты молодец! Я бы так не сумел.
  - Чего не сумел? - машинально спросил Костя, всё ещё думая о дочке кузница. Красивая она, таких нет больше.
  Но то ли Чёбот его не расслышал за грохотом и дребезжанием телеги, то ли не счел нужным объяснить свою мысль, а добавил совсем о другом:
  - Я чего через дорогу-то сиганул?.. - засмеялся он, обнажая белые зубы.
  Костя посмотрел на него и спросил:
  - Чего?.. - в мыслях у него всё ещё была Верка Пантюхина, и сердце всё ещё билось в груди, как птица в клетке.
  Какие у неё волосы, - думал он, - а какие глаза. А как она говорит... Он едва не предался воспоминаниям об их редких встречах, которые помнил все до одной: и у околицы, и на крыльце её дома, когда он проходил мимо, и у ледника, в очереди за рыбой. И каждый раз сердце вот так билось. Чёбот, между тем, вдохновенно хвастался:
  - Я ж того мужичка сразу приметил, он Клима Данилыча в Тришкины огороды загнал и головы не давал поднять. Вот как! Если бы не я...
   Клим Данилович Субботин был столяром и мастером на все руки. Ставил избы и клал печи, а ещё ровнял заборы и латал крыши. А Тришка Кузьмин - никчёмный мужичок, пьяница и бездельник, был его соседом. Огородов не копал, а всё, что добывал на 'промыслах', пропивал и прогуливал. Но в том-то и оказался смысл, что его безалаберность сослужила Субботину хорошую службу. Огород-то у Тришки был заросшим, как дикое поле, с какими-то буграми и канавами, чуть ли не с буераками. Вот эти буераки и сберегли Субботину жизнь, иначе деревня в одночасье лишилась бы первоклассного плотника.
  - Выскочил Клим Данилыч в одном белье, залег в траве и только и делает, что палит из двустволки и позицию меняет. А мужичку, который на него нарвался, тоже деваться некуда. Не может же он у себя в тылу вооружённого человека оставить.
  - Верно, - поддакнул Костя, слушая, как соловьем заливается Чёбот. - Ну да, ну да... - а сам всё ещё думал о Верке. Вот бы её поцеловать. Так ведь не позволит же, как пить дать, не позволит.
  - Я, конечно, тоже не дурак...
  Впервые Чёбот разговаривал с Костей нормальным языком, а не, как обычно, с подковырками и ехидным тоном, мол, 'ты ниже меня и не лезь вперёд'.
  - Пока тот мужичок возился с Климом Данилычем, я сзади подкрался и как врезал ему по кумполу! Хи-хи!
  - Погоди, погоди... - словно очнулся Костя, - а почему по кумполу-то?
  Чёбот посмотрел на Костю с непонятным любопытством и признался:
  - Да понимаешь, - шмыгнул носом для оправдания, - я вначале не разобрался, как эта штука стреляет...
  - Бывает! - согласился с его находчивостью Костя, постепенно втягиваясь в разговор, - а потом?
  - А потом что? Потом, - похвастался Чёбот, - пока ты за бронетранспортёром гонялся, мы втроем четвертого завалили.
  - Что, был и четвертый? - удивился Костя.
  - Ну а как же? С другой стороны деревни лежит. Мы вначале твоего возьмём, а потом за тем поедем.
  - Он не мой, - признался Костя. - Его Дрюндель завалил.
  - Ух, ты! - воскликнул поражённый Чёбот и даже остановил лошадь: - Пру-у-у... - Повернулся к Косте и всё тем же тоном добавил: - Молодец, пацан! Ха-ха... А где остальные?
  - Почем я знаю? - сварливо ответил Костя и подумал, что теперь пацанам достанется на орехи. - В лесу, должно быть?
  Злости у него к ним не было, но и жалеть он их не собирался. Взрослеть в нашем мире надо быстро, ох, как быстро. Здоровенный Телепень опозорился на всю жизнь. С остальных взятки гладки, они как бы неоперившиеся пацаны ещё. А Телепень за версту заметен. Теперь деревня год будет злословить, а потом ещё три года вспоминать, и до конца жизни к нему приклеится какая-нибудь злая кличка, типа 'слабак' или 'дохляк'. Получается, что Телепню не позавидуешь. Девки на него теперь даже не глянут, а родители позора не оберутся, и каждый уважающий себя человек, покупая рыбу у отца Телепня, ехидно будет спрашивать: 'А как твой сынок поживает?.. Кто ему сопли-то вытирает и портки поддёргивает?..'
  - В штаны наложили, - жёлчно констатировал Чёбот и в задумчивости посмотрел на некогда весёлый лес, над которым голубело весеннее небо и плыли белые, лёгкие облака. - Пошла! - он дёрнул вожжи.
  Они проскочили мимо бронетранспортёра, который караулил Тришка, не давая детворе забраться внутрь и растащить всё то, что там было ценного. Рябой, несмотря на ранение и суету, постарался, с теплотой подумал Костя. Толковый у нас атаман, зря я решил, что его списать. Пусть ещё послужит на благо деревне.
  Дрюндель ходил вокруг убитого, как неприкаянный, и страдал. На его лице были написаны страх и отчаяние. Однако кое-что он подчистил - с руки убитого пропали часы, которых не заметил Рябой и на которые Костя тоже имел виды, но правда была на стороне Дрюнделя, как ни крути, а это его трофей. Пусть пользуется, великодушно решил Костя, мне не жалко, и промолчал, ничего не сказал Чёботу. Да и зачем в деревне часы-то? Разве что петухов будить?
  - Где вы ходите?! - рванулся Дрюндель навстречу. - Я здесь уже напужался до смерти!
  - Не бзди, вояка, - весело крикнул Чёбот, привставая и с любопытством оглядывая убитого, - мертвые не кусаются. Говоришь, твой? Ты завалил?!
  - Я, - гордо ответил Дрюндель и выпятил грудь, не чуя подвоха. Лицо его расплылось в самодовольной улыбке. - А кто ещё?! - Он с важностью посмотрел на Костю, ожидая от него поддержки, но Костя промолчал, потому что, на его взгляд, Дрюндель не нуждался в ней.
  - Тогда и грузи! - приказал Чёбот, сплюнув и равнодушно усаживаясь на место, но даже по ушам его было видно, какой он молодец и какой Дрюндель тряпка, хотя и убил каймана одним выстрелом. С помощью 'плазматрона' это может любой дурак сделать, а ты попробуй голыми руками!
  Дрюндель уставился на него, словно проглотил лягушку, потом посмотрел на убитого, и на глаза у него сами собой навернулись слезы. Здоров был трофей Дрюнделя, настолько здоров, что один он его даже приподнять не смог бы.
  - Да ладно... - великодушно пожалел его Чёбот. - Пошутил я... Сейчас поможем. Как-никак ты сегодня у нас герой.
  Видно было, что он не забыл паники в Лесу предков и тихонько издевается над Дрюнделем. Костя уже стоял рядом с убитым и старательно отводил взгляд от его лица. Теперь он был более чем уверен, что это тот самый человек со шрамом, который убил его родителей в поезде. Память вдруг выплеснула из себя всё, что накопила за эти годы. Словно рухнула плотина, и на него обрушились все страхи той ночи, которая превратилась в кошмар, приходивший к нему почти еженощно.
  Поезд проснулся от сильного толчка и диких криков. Стреляли совсем близко. В коридоре топали здоровенными сапогами. Рядом в купе, должно быть, убивали человека - там кто-то хрипел и лупил ногами в стенку с такой силой, что она прогнулась.
  - Лежите, лежите! - встревожился отец и выскочил из купе.
  Больше Костя его не видел. Таким он ему и запомнился - в рубашке, джинсах и тапочках на босу ногу. В следующее мгновение в коридоре раздались выстрелы, и мать, сообразив, что к чему, защёлкнула дверь на 'собачку'. С другой стороны в неё тотчас ударили чем-то тяжелым, массивным. Лопнуло зеркало, полетели осколки.
  - Лезь! - мать схватила его, сонного и ничего не понимающего, завернула в одеяло, чмокнула в лоб и вытолкнула в окон.
  Костя шлепнулся на гравий и больно ударился. Он хотел заплакать от страха, но ещё страшнее было то, что мать не выпрыгнула за ним следом и что в купе происходило что-то жуткое и непонятное. Там мелькали страшные тени.
  - Костя! Беги! Беги... - услышал он крик и, конечно же, никуда не побежал, а как привязанный пошёл вслед за тронувшимся поездом, пока не показалось это уродливое лицо со шрамом. Человек, оскалившись, высунулся из окна. В руке у него был пистолет, он целился в Костю, а затем выстрелил: 'Бах! Бах! Бах!' И тогда Костя действительно испугался и побежал, а потом три дня прятался на полустанке, ожидая, возвращения родителей.
  Теперь этот человек лежал перед ним и был мертв. Мертвее не бывает. Кровь отлила от лица, оно сделалось белым, как мел, и безразличным ко всем деревенским страстям. Однако шрам, проходивший через левое веко, оставил глаз открытым, и от этого казалось, что мертвец подглядывает за ними. Добить бы его надо на всякий случай, подумал Костя, чтобы наверняка, чтобы не проснулся, а подох окончательно и бесповоротно, да как-то глупо при всех, скажут потом, что я псих, или засмеют, чего доброго. И не добил, застеснялся Чёбота и Дрюнделя, в общем, оплошал без меры, о чём потом долго сожалел. Хотя если бы добил, то ничего последующего не случилось бы и не развилось в длинную-длинную историю.
  - Слышь, - сказал Чёбот, - говорят, охотник к нам забрёл и рассказывал, что эти самые кайманы, - он кивнул на мертвеца, - на Большой Земле власть большую имеют.
  - Может быть, - сказал Костя. - Я не знаю. Сейчас 'время-марь', всё может быть. Нам-то всё равно, мы на отшибе живём.
  - Оно-то так, конечно, - согласился Чёбот и вдруг заорал на Дрюнделя: - Ну что ты стоишь? Давай! - и схватил мертвяка за руку.
  Костя - за другую. Рука было негнущаяся, как деревяшка. Дрюндель неуклюже пристроился к ногам. Мертвяк оказался очень тяжёлым. Они втроем только с третьей попытки перевалили его в телегу.
  - Ну вот так-то лучше! - подмигнул Косте Чёбот, отряхивая руки.
  Костя сел в телегу так, чтобы не видеть лица убитого. Пока они ехали назад, ноги десантника в высоких армейских берцах шевелились, и Косте казалось, что тот оживает. Несколько раз он испуганно оборачивался, ловя на себе не менее испуганный взгляд Дрюнделя. Возле дома Зиминой погрузили пулеметчика, которого подстрелил Костя. Самое неприятное заключалось в том, что голова у пулеметчика оказалась вчистую раздавлена колесами бронетранспортёра. Чёбот велел Дрюнделю взять у Зиминой помойное ведро и соскрести лопатой в него то, что осталось от головы. Нехорошо как-то было оставлять раздавленную голову на земле.
  Пару раз Дрюнделя вырвало в то же самое ведро. Они с Чёботом не успели и глазом моргнуть, как он его бросил и побежал по единственной улице деревни, словно трусливый заяц, несмотря на то, что Чёбот свистел ему вдогонку и обещал при встрече сильно намять бока.
  - Что мы, за него должны вкалывать?! - возмущался он и никак не хотел успокаиваться. - Ну попадись ты мне, толстопузый уродец!
  Четвертого мертвяка Рябой и деревенские мужики со зла так искалечили, что когда стали его поднимать, Косте показалось, что у того в ногах и руках по лишнему суставу образовалось. Намаялись они с ним больше, чем со всеми остальными. Костя ещё никогда так не уставал. А Чёботу, казалось, хоть бы хны. Он только ещё яростней стал поносить Дрюнделя.
  Они с трудом скинули мертвяков из телеги на ледник, наивно полагая, что вытаскивать их оттуда будет кто-то другой. В деревне было два общественных ледника, построенных ещё в середине прошлого века. Когда-то рыбная артель хранили в них рыбу. Так оно и повёлось - при любом строе общественную рыбу в тёплое время года хранили в ледниках, лёд в котором возобновляли каждую зиму. По весне один из них освободился.
  Чёбот посмотрел в черную пасть ледника и попросил, с вожделением поглядывая на нож в разгрузке:
  - Подари...
  - Нельзя, - Костя поморщился, как от зубной боли, - не моё...
  - Ну и что?.. - цинично сплюнул Чёбот и высморкался, как мужик на сенокосе, а руки вытер о молескиновые штаны. - Скажешь, что потерял...
  Его глаза, чёрные, как зрачок ружья, требовательно уставились на Костю. Может быть, Костя и подарил бы ему этот нож, да не было в тех глазах ни дружбы, ни расположение, а одно желание заполучить нож, пусть даже ценой неприятностей у Кости.
  - Я бы сказал, - вздохнул Костя, - но ведь ты знаешь нашего атамана.
  - Знаю, - понимающе кивнул Чёбот. - Тогда пошли домой, жрать охота.
  - Пошли, - согласился Костя и немного погодя спросил, оглянувшись на ледник: - Зачем мы это делаем? Похоронили бы, и всё!
  - Я сам не очень-то понял, - ответил Чёбот. - Возись здесь с ними. Главное, что Рябой сказал: положите на лед, и точка! Ведь ты знаешь его?! - ехидно добавил он, намекая на нож.
  Костя сделал вид, что ничего не понял:
  - Знаю, - согласился он и подумал, что всё равно нож не отдаст, - ему виднее.
  На этом и разошлись, каждый в свою сторону, оба перемазались в грязи и крови, и когда Костя явился домой, Ксения Даниловна только всплеснула руками:
  - Хорошо хоть, отец догадался баньку затопить. Сбрасывай верхнюю одежду и марш мыться.
  Костя скинул в угол, подальше от печи, разгрузку, туда же поставил 'плазматрон', схватил сменное белье и побежал в баньку на край огорода.
  Поперек огорода пролегали мостки, по обе стороны которых росли картошка, лук, в теплице под стеклом ветвились побеги огурца. За огородом тёк широкий и глубокий ручей, в котором Костя в детстве ловил пескарей и уклеек. По другую сторону ручья, заросшего стрелолистом и водокрасом, разбегался луг, а уже за лугом начинался Лес предков.
  В бане пахло берёзовыми вениками и влажным воздухом. Костя торопливо разделся, стараясь как можно меньше ступать на мокрые, скользкие половицы, схватил чистую шайку, берёзовый веник и нырнул в мыльню, со свету ориентируясь на единственное окошко, которое светилось в глубине чёрного пространства.
  Семён Тимофеевич крякнул откуда-то из темноты:
  - Дверь-то, дверь-то!..
  Костя поплотнее закрыл разбухшую дверь, по низу которой тянуло холодком, и шагнул туда, где должна была быть печь с котлом. Он плеснул в шайку кипятка, разбавил его холодной водой из бочки и пошёл туда, где, белея голым телом, мылся отец.
  - Ну-ка... - воинственно сказал тот и окатил Костю холодной водой.
  Костя взвыл от неожиданности, хотя знал эту дежурную шутку отца, и, счастливо засмеявшись, принялся мыться. Все его горести моментально испарились, и он снова ощутил себя дома, где спокойно и уютно, и где можно не бояться, что тебе прострелят голову или сожгут из 'плазматрона'.
  Потом они тёрли жёсткими вихотками друг другу спины, радостно крякали, сменили по три тазика воды и, намывшись, подались в парильню. Отец плеснул на камни. Пар с шипением ударил вверх и мгновенно заполнил крохотное помещение. Ещё острее запахло сосновыми досками и распаренными вениками.
  - Ну-ка... давай! - Семён Тимофеевич забрался на верхнюю полку, почти под потолок, где невозможно было дышать. - Поддай!
  Костя плеснул ещё и выхватил из ведра веник, в котором он отмокал.
  - С оттяжкой... с оттяжкой... - руководил процессом отец.
  Каждый раз происходило одно и тоже, и вроде бы Костя старался, и вроде бы делал всё, как положено, ан нет, каждый раз не так и не этак. Через пять минут не выдержал, скатился вниз, где было не так жарко.
  - Слабак! - насмешливо сказал Семён Тимофеевич. - Поддай-ка ещё, - сел и принялся сам себя охаживать веником и по ногам, и по бокам, и по спине, приговаривая: - О-о-о-х, хорошо, о-о-о-х, хорошо... о-о-о-х, блаженство!
  Живот у него было большой, как бурдюк, голова седая, а глаза добрые-добрые и внимательные, но вместе с тем строгие.
  Костя немного посидел внизу, чувствуя, что исходит потом и выбрался в мыльню, которая показалась ему раем по сравнению с парной, ополоснулся прохладной водой и вышел одеваться. И только через полчаса, когда он уже сидел на улице, щурясь на заходящее солнце, Семён Тимофеевич выбрался из бани, звякнул крышкой на ведре и, испив кваса, крикнул:
  - Костя, ты здесь?
  - Здесь, батя, здесь... - ответил Костя.
  - Скажи матери, что я сейчас приду. Остыну и приду.
  - Хорошо, батя, - сказал Костя и пошёл в дом.
  
  ***
  - Откуда такая цацка? - близоруко поинтересовался отец, кивнув на оружие. - Он поискал на подоконнике очки с перевязанными дужками, нацепил их и придирчиво воззрился в угол. - Что-то я такого раньше не видел, - перевел вопросительный взгляд на Костю.
  - С перевала, - сказал Костя, ожидая, что отец начнёт его ругать за гибель Косого.
  Однако отец только покачал головой и сказал, не ободряя и не порицая:
  - Значит, вы его всё-таки сбили?
  - Сбили, батя, - признался Костя с тяжёлым сердцем, потому что, по его мнению, особо хвататься было нечем. Но добавил на всякий случай, чтобы реабилитировать себя: - Плазменная штука. Щёлкает, как кнут.
  Другого сравнения он не нашёл, хотя даже кнут по сравнению с 'плазматроном' щёлкает слишком медленно.
  Семён Тимофеевич хмыкнул:
  - Ну-ну... а теперь что?
  В его вопросе кралась подковырка, направленная и против нового оружий, и против Рябого, и вообще, против всей этой задумки с 'вертолётом', которой отец не понимал и, видно, спорил с Рябым на этот счёт.
  Костя подумал, что отец, как человек сугубо мирной профессии, не любит убивать и не любит войны.
  - Почём я знаю, - пожал он плечами и по-пацаньи шмыгнул носом, давая понять, что ещё не дорос до взрослого, что он своё дело сделал и с него взятки гладки.
  Действительно, пусть у Рябого голова болит, подумал он. Завтра я своё ружьё сдам, а там хоть трава не расти. А что отец имел ввиду своим коротким и ироничным 'ну-ну', Костя так и не понял, хотя подумал, что эта история будет иметь продолжение. Вот кажется мне так, и всё тут! Не дай бог, конечно. Стоит поговорить с атаманом посерьёзнее, пусть он расскажет о своих планах насчет 'вертолёта' и прочего. Пусть! Пушка - оно, конечно, хорошо, но ведь жили и без неё. Как бы ни накликать себе на голову ещё одной беды?
  Перед едой отец выпил сто граммов самогона. С удовольствием крякнул:
  - Тебе ещё нельзя! - заметил безапелляционным тоном и принялся толочь в ложке крупную соль и дольку чеснока. - Молод ещё... успеешь попить водки-то. Дурное дело не хитрое!
  Костя довольствовался кружкой ядрёного кваса на хмелю. Разумеется, ему уже случалось пробовать самогон, но при родителях эти свои знания он не демонстрировал. Никчему, спокойнее жить будут. И они принялись есть. За наваристыми щами последовали пельмени, посыпанные зелёным луком, под которые Семён Тимофеевич хлопнул ещё сто граммов.
  - Откуда, мама?.. - удивился Костя.
  - Ешь, ешь, ещё подложу, - ответила довольная Ксения Даниловна.
  Должно быть, из стратегических запасов, сообразил Костя. Под сараем у них был собственный ледник, а ещё зимой отец купил у оленеводов тушу оленя.
  После еды захотелось спать. Он сидел и клевал носом, дожидаясь, когда поест отец, потом доплёлся к себе и тут же уснул, едва коснувшись подушки.
  Ближе к полуночи Ксения Даниловна зашла в комнату, заботливо укрыла его, но Костя ничего не почувствовал. Он снова переживал события дня, бегал, стрелял и никак не мог убить человека со шрамом.
  Проснулся он поздно. Солнце вовсю светило в окно. На тумбочке у изголовья стоял стакан с молоком, рядом на салфетке лежала краюха хлеба.
  Костя залпом осушил стакан, взял краюху и вышел босиком в большую комнату. Хороший у них был дом. Тёплый, старый и скрипучий. Приятно в нём было жить. Приятно было встать вот так утром и пройтись по чистым половицам, вдохнуть воздух, пропитанный запахом яблок. Яблоки до поздней весны хранились на холодной стороне дома - веранде.
  Ксения Даниловна выглянула с кухни:
  - Сейчас кушать будем.
  Пахло пирожками с луком. Но не успел Костя умыться, как прибежал малой, сын тетки Дуси, что жила через два дома:
  - Кличут тебя, атаман велел прийти.
  - Сейчас, - отозвался Костя. - Идти надо... - извиняющимся тоном сказал он матери.
  - Иди, иди, конечно, пирожков только возьми.
  - Да я быстро, одна нога здесь, другая там, - пообещал Костя.
  Он забежал в комнату, поискал, чего надеть. Судя по всему, на улице было прохладно. Подумал и надел, в надежде поразить Верку Пантюхину, свитер 'бойз' и джинсы 'мавин'. Сверху, конечно, любимую суконную куртку, перешитую из армейской шинели, а на ноги - кирзачи, ну и 'менингитку', разумеется, не забыл.
  - Всё, ма, - сказал он, подхватывая из угла 'плазматрон' и разгрузку, - я побежал.
  - К обеду обязательно будь дома! - крикнула мать.
  - Обязательно! - ответил он и выскочил на улицу.
  Несмотря на ярко светившее солнце, накрапывал мелкий дождик, даже не дождик - в воздухе висела мелкая, водяная пыль. День обещал быть ветреным. Лес стоял тёмный, взъерошенный. Парашка несла свои воды, как всегда, стремительно и одновременно лениво, как и подобает большой, серьёзной реке. В глубине её, там, где она походила на бутылочное стекло, под камнями стояли непуганые хариусы с огромными, как паруса, плавниками.
  Деревня Теленгеш считалась большой, в ней было полста дворов, а жили в ней черноволосые, скуластые и узкоглазые теленгеры.
  Костя съел пару пирожков с капустой и луком, остальные завернул в кулёк и засунул в карман. Лошади, на которых они ездили сбивать 'вертолёт', сами пришли в деревню, их расседлали, и они бродили по лугу, пощипывая траву. На площади перед церковью толпился народ. Похоже, все только-только пришли с погоста.
  Рябой увидел его и воскликнул:
  - А вот и наш герой! Мы специально дали тебе поспать.
  - Зря, - расстроился Костя, - я, как все...
  - Ничего, ничего, - улыбаясь, возразил Рябой, - поспал, и хорошо. Молодым больше спать надо.
  Голова у него была перевязана, левая рука висела на перевязи из старого галстука. Выглядел Рябой лучше, чем вчера, только под глазами остались тени, да порой он морщился явно от боли в руке. А в остальном был, как и прежде - широким, кряжистым боевым атаманом с пронзительными чернющими глазами, понимающий в этой жизни нечто большее, чем другие, и поэтому Костя завидовал ему.
  - Оружие занеси ко мне в дом и возвращайся, - добавил Рябой, бросив взгляд на разгрузку и 'плазматрон'. - Поминать будем. Подожди... - он вытащил из разгрузки чёрный нож с зацепом под руку, хлопнул Костю по плечу и сказал: - Ну иди...
  Косте почему-то было жаль расставаться с ножом, словно он стал его личным оружием. Он правда, хотел заикнуться насчёт тех, кто валялся на леднике, уж очень у него не лежала душа к тому, что они там не заперты, но атаман уже развернулся и командовал бабами и детьми:
  - Так, несите всё в клуб, а ты Агафья, сбегай вместе с ним ко мне за самогоном.
  Костя разочарованно вздохнул и поплёлся вслед за старой Агафьей Спиридоновой. Сколько он себя помнил, она всегда была такой - сухой и плоской, как доска, в неизменном чёрном платке и чёрной же суконной юбке. А вот на ногах у неё на этот раз вместо привычных резиновых сапог были какие-то страшно допотопные лаковые туфли. Наверное, специально надела на поминки, насмешливо подумал Костя и тут же устыдился, вспомнив, что Зверов Василий был её соседом справа и что они дружили семьями, и стало быть, туфли она надела из-за уважения к памяти покойного.
  В доме атамана хозяйничали жена атамана - Клавдия, женщина зловредная и острая на язык, и две дочери, одна из которых была замужем за Степой Аникиным. Степан был на три года старше Кости и в настоящее время пытал счастье на 'промысле' Лоухи, а вторая - младшая, ещё играла с куклами.
  Костя положил разгрузку и 'плазматрон' в сенях, где уже лежал ящик с оружием, а на стене висели две жёлтые кобуры с пистолетами, и ещё раз пожалел о чёрном ноже, который ему ну очень понравился, и вернулся в горницу. Из кухни несло чадом. Жена Рябого, размахивая вилкой, командовала:
  - Возьмёте эти четыре корзины и бутыль!
  О таких в деревне обычно говорили: 'Если девка - то на всю улицу, если баба, то на всю печь'. Здорова была Клавдия телом во всех отношениях и остра на язык, что бритва.
  - Бутыль куда? - растерянно спросил Костя и подумал, не в зубы же?
  В корзинах была жареная рыба и пучки свежего лука.
  - Я помогу! - пропищала младшая Катька, обсыпанная мукой с головы до ног, и сдернула с себя фартук, при этом она с презрением бросила взгляд на Агафью, а с Костей так стала кокетничать, что у него покраснели уши, и захотелось побыстрее покинуть дом атамана.
  - Куртку только надень, пигалица, куртку! И в сапогах-то, в сапогах, а то простынешь! - крикнула Клавдия, орудуя вилкой на огромных сковородах, где жарился хариус.
  Бутыль была чуть ли не в два раза больше самой Катьки. Она обхватила её, как свою самую любимую куклу, и, с вызовом взглянув на Костю, попёрла. До клуба дошли без приключений, хотя отдыхали, присаживаясь на лавочки, три раза. Разумеется, Костя донёс бы свои корзины в два счета, да малая Катька и старая Агафья на такой подвиг не способны были. Ну и конечно, Катька, наученная кем-то из подруг, то и дело кидала на Костю взгляд своих тёмно-карих глаз. Вот молодежь пошла, удивлялся Костя, невольно тушуясь перед не по годам бойкой девчонкой.
  Клуб был построен ещё во времена советской власти, каменный, длинный, как казарма. Потом в нём было правление колхоза, потом правление артели, потом с одной стороны - почта, а с другой - медпункт, но помещение так по привычке и называлось: 'клуб', и никак иначе. Затем, когда мода на атеизм закончилась, рядом выросла трехглавая церковь с ярко-зелёной крышей, а вокруг церкви посадили персидскую сирень и возвели заборчик.
  - Я здесь останусь! - пропищала Катька, увидав, от каких лакомств ломятся столы.
  Деревня поскребла по сусекам и сотворила поминки. После этого она положит зубы на полку, не без основания подумал Костя, и будет считать зернышки.
  - Иди к матери! - погрозила ей пальцем Агафья Спиридонова и насупилась из-под платка.
  - Вот ещё! - бойко возразила Катька и попыталась затеряться в толпе, но Агафья, вдруг проявив чудеса ловкости, схватила её за подол.
  - Иди, говорю!
  Костя не стал ждать, что произойдёт дальше, и подошёл к своим:
  - Чёбот здесь?
  - Сейчас придёт. Его Рябой куда-то послал. Тебя Скел, Телепень и Мелкий Бес ищут.
  - Объявились?
  - Повиниться хотят.
  - Ясное дело... А где они? - оглянулся Костя и увидел Верку Пантюхину.
  Она стояла у окна и смотрела на него, как показалось ему, грустными-грустными глазами. Сегодня обязательно поцелую её! - решил Костя. Ей богу! И тотчас забыл обо всём происходящем.
  - А мое мнение, козлы они! - посмел высказать мнение малолеток Гном. - Заячья душа у них! Вот если бы я пошёл, я бы всем навалял!
  Костя с презрением посмотрел на него. Как бы ни были виноваты Скел, Телепень и Мелкий Бес, не дело малолеток осуждать их. Здесь люди есть и постарше, подумал Костя и высказался небрежно, но многозначительно:
  - Не учи дедушку кашлять...
  Гном на всякий случай спрятался за Чибиса, сына однорукого Семёна, который потерял руку на войне с людьми-кайманами.
  - Хотят, чтобы ты за них словечко замолвил перед Кондратием Александровичем, - сказал Цапля и примирительно улыбнулся.
  Костя поёжился. Новые обязанности героя никак не укладывались у него в голове. Ну какой я герой, невольно подумал он, любой бы на моём месте поступил точно так же. А слово замолвить можно, почему нельзя, если только Рябой послушает. Только толку-то? Всё равно народ решит по-своему.
  Когда Костя снова оглянулся, Верки уже не было. Зато он увидел своего врага - Чёбота, тот шёл вдоль зала, и все, кто попадался ему на пути, уступали ему дорогу. Но поразило Костю не это, а то, что на пузе у Чёбота красовалась жёлтая кобура с пистолетом. И конечно же, Чёбот был на седьмом небе от счастья, его просто распирало от самодовольства. Морда его лоснилась, а непослушные вихры были намазаны маслом и уложены на прямой пробор, что делало его похожим на своего отца, Валериана Федоровича, когда тот бывал трезв и служил молебен. Вот как крадут у человека славу! - с горечью подумал Костя и страшно обиделся на Рябого. Получается, кто первым оказался рядом с начальством, тот и герой! Ему стало так обидно, что он тут же решил уйти и скрыться от любопытных глаз. Теперь ему казалось, что все только и заняты тем, что смотрят на него и шепчутся между собой о том, как не повезло Приёмышу и что наконец-то его щёлкнули по носу, и правильно сделали - нечего лезть вперёд перед нашими, теленгерами.
  Ничего не видя перед собой, позабыв о Верке Пантюхиной, Костя, как в тумане, пошёл к выходу, еле переставляя отяжелевшие ноги и слыша за спиной, как ему казалось, смешки и унизительный шепот: 'Знай наших!' Осталось сделать два-три шага, и можно было оказаться на крыльце, быстренько свернуть за угол и убежать от стыда и обиды. Вот, оказывается, как оценили мои поступки, думал он, как вдруг, похолодев в душе, услышал командный голос Рябого:
  - Костя!.. - и потом, немного погодя: - Ты куда?.. Все за стол садятся! А ты у нас главный герой! А ну-ка стой! Подойди ко мне!
  Костя повернулся с полными слез глазами.
  - Кондратий Александрович...
  - Ну ё-моё! - возмутился Рябой и, крепко схватив Костю за руку, дёрнул сильно и больно. - Сядь! Сядь и сиди рядом! Люди вокруг... стыдно!
  Он пихнул Костю на лавку, и тот покорно плюхнулся на неё. Рябой, как-то странно посмотрев на него, обратился к собравшимся:
  - Ну что, господа-товарищи! Всем налили? Выпьем за светлую память наших односельчан: Андрея Лукина и Василия Зверова. Хорошие были мужики. Крепкие, работящие! Побольше бы нам таких, цены деревне не было бы!
  Все поднялись, молча выпили, и Костя тоже выпил свои пятьдесят граммов самогона и даже не почувствовал, какой он крепкий. Потом выпили ещё раз, и ещё, а он всё не закусывал и не закусывал. И вдруг, когда у него в голове появилась пугающая лёгкость и он стал сползать с лавки, чтобы всё-таки улизнуть, атаман встал, прочистил горло и сказал, очень серьезно глядя на односельчан:
  - А теперь, дорогие мои, выпьем за того, кто спас нашу деревню, за верного человека, который выполнил свой долг! Славная у нас смена растёт! - и посмотрел на Костю.
  Костя, который до этого сидел, уставившись в тарелку с холодцом, поднял глаза - напротив, по левую руку от атамана, сидел Чёбот. Ну всё! - подумал Костя, краснея ещё больше - сегодня же уйду на Лоухи! И гори оно всё синим пламенем!
  - Встань, Костя! - велел Рябой. - Встань! Пусть все видят героя!
  Он потянул Костю за рукав, и Костя, мало что соображая, поднялся, ссутулившись и не зная, куда девать руки. Ругать будут, подумал он обречённо. Ну и пусть ругают, всё равно уйду в Лоухи!
  - От всей деревни вручаю тебе наградное оружие, - между тем говорил Рябой, - пистолет, который вы добыли в вертолёте.
  С этими словами Рябой полез куда-то под стол и достал ту самую жёлтую кобуру, которая совсем недавно красовалась на пузе у Чёбота.
  - Носи на славу, и пользуйся только тогда, когда в этом есть самая острая необходимость!
  Костя, оглушенный происходящим, механически взял оружие и рухнул на лавку. Ему моментально стало стыдно. Он покраснел, как рак, и готов был провалиться сквозь землю из-за своей горячности. Однако никто ничего не заметил. Все присутствующие захлопали в ладоши, выпили, а потом, одобрительно перешептываясь, сели на свои места.
  - Ну, паря, - сказал сосед справа по имени Мирон Попов, от которого пахло крепким табаком, а голос был надтреснутым, как старый патефон, - теперь ты герой!
  - Спасибо... - ответил Костя и только тогда осмелился глянуть на Чёбота, чтобы проверить свое предположение.
  На животе у того уже не было кобуры, и Костя понял, что атаман послал Чёбота за этой самой кобурой и что кобура с пистолетом предназначалась ему, а не Чёботу. Фу, подумал Костя, ну и дурак же я! Обида у него моментально прошла, на душе сделалось легко, и он принялся за холодец. Потом кто-то навалил ему картошки, и он был благодарен всем-всем людям в клубе, которые, оказывается, думали о нём только хорошее, а плохого ничего не думали. Ну слава богу, радовался он, пронесло. А я уж решил, что это за напасть?
  Узкий ремешок кобуры он пропустил через плечо и повесил кобуру на бок. Она приятно скрипела и пахла настоящей кожей. После этого он уже победно глянул на Чёбота. К его огромному удивлению, Чёбот глядел на него вполне дружелюбно.
   - Ну, а второму нашему герою мы сегодня вручаем нож разведчика! - не менее торжественно произнёс Рябой. - Встань, Рем! Встать!
  Когда все выпили за Чёбота, Костя перегнулся через стол и попросил:
  - Дай посмотреть!
  Рукоять ножа с зацепом была эбонитовая, чёрного цвета, а на лезвии было выгравировано 'зик 2008'. Что такое 'зик'? - принялся гадать Костя. И опять же Мирон Попов просипел:
  - Златоустовский инструментальный комбинат.
  - А-а-а... - согласился Костя. - А где это?
  - На Урале, - дохнул табаком Мирон Попов. - Я там, брат, работал. Но вещь хорошая, на зверя или в разведке - незаменимая вещь.
  - Спасибо, - ответил Костя с легкой душой.
  - Пожалуйста.
  Однако тетка Акулина, старая ворожея и знахарка, проходя мимо, сказала:
  - Плохой нож...
  - Почему?! - удивился Костя. - Нож как нож.
  - Знак на нём недобрый, - и пошла дальше разносить деревенские разносолы.
  А Дрюнделю за его подвиги вручили те самые часы, которые он снял с мертвяка. Оказалось, отец заставил отпрыска повиниться перед атаманом. Ну, а атаман по широте душевной его и простил - слишком значительное дело было сделано на фоне всеобщего невезения, и он надеялся, что ситуация переломится и что-то в этом мире изменится для деревни и всех, кто живёт в ней. Ведь не может быть, чтобы всё время было плохо, думал Рябой.
  Потом, когда поминки перешли в заурядную пьянку, когда столы обнесли по десятому разу и трехмесячные запасы деревни были съедены вчистую, а животы оказались набитыми, когда мужики задымили самосадом, а бабы раскраснелись и сняли чёрные платки, когда все стали шуметь и громко разговаривать, когда дед Клим Спирин упал мордой в тарелку, а дед Антон Полуянов запел, фальшивя: 'По долинам и по взгорьям...', когда солнце стало бордовым и присело за сопки, когда мелкий дождь прекратился, а река Парашка стала многоводной, в общем, когда это всё произошло и казалось, что ничего нового произойти уже не может, Костя набрался храбрости и оказался рядом с Веркой Пантюхиной. Он решил её сегодня обязательно поцеловать.
  - Жених и невеста! Жених и невеста помесили тесто! - ябедническим тоном сообщила Катька, атаманская дочка, возникнув, как дух, откуда-то сбоку.
  - Брысь отсюда!.. - беззлобно прогнал её Костя и показал ей кулак.
  Катька в ответ показала ему свой маленький кулачок, обиделась и пропала, так же внезапно, как и появилась.
  - Светло ещё как... - робко сказала Верка, глядя в окно и, как обычно, теребя свою толстую косу.
  На улице застучал дизель: 'Тук-тук-тук-тук...', и в зале загорелись лампы. Рябой расщедрился, тратил драгоценное топливо. В окно тут же стали биться комары и мошки. За рекой в тёмных плоских облаках висело красное, как земляника, солнце.
  - Белые ночи начинаются, - сказал Костя, выставляя кобуру так, чтобы Верка видела её в первую очередь.
  - Страшно было?.. - спросила Верка, неожиданно приблизившись к нему так, что он ощутил её тепло и совсем близко увидел её огромные, широко распахнутые глаза.
  - Не помню... - ответил он заворожено, погружаясь в эти глаза, как в бездну. - Не думал...
  - А обо мне ты думал?.. - спросила она, глядя на него пристально-пристально, отчего Костя вмиг сделался словно пластилиновым, и её губы казались такими желанными, что он потерял ощущение времени, и во рту у него мгновенно пересохло.
  Думал, конечно, думал, хотел сказать он, но не успел, он даже не успел взять её за руку, потому что на улице раздался истошный крик:
  - Ведьмак!!!
  
  
  Глава 3
  Погоня
  
  - Ведьмак!!!
  Так одинаково истошно могли орать и женщина, и мужчина, и ребенок - будто кого-то страшно и жутко резали.
  Все вскочили, словно их подбросило, и вымелись на улицу, дыша самогонными парами и ужасно сквернословя. Хорошо ещё, что дверь в клубе была двухстворчатой и легко распахнулась, однако же некоторые сельчане для быстроты полезли через окна и палисадник и даже сломали любовно сделанный Климом Даниловичем Субботиным резной заборчик синего цвета, а уж о том, что вытоптали все тюльпаны и примулы, и говорить нечего.
  Единым порывом Костю вместе с Веркой вынесло в первые ряды, и они увидели: посреди площади застыло разъярённое лохматое чудовище с чёрным, залитым кровью лицом и оскаленными зубами. Ноги у него были выгнуты, как у кузнечика, в обратную сторону, а руки походили на лапы неведомого зверя, потому что торчали в стороны, непонятно как, в общем, совсем не по-людски. К тому же оно ещё и зарычало, увидав людей. Да это же мертвяк, сообразил Костя, и мороз пробежал у него по спине, тот самый мертвяк, которому поломали руки и ноги. Он крепче обнял Верку, чтобы она не дрожала от испуга и, не дай бог, не грохнулась в обморок. Верка доверчиво взглянула на него, прижалась и даже положила ему на плечо голову. Если бы ему ещё день назад кто-нибудь сказал, что он вот так, запросто будет стоять с самой красивой девушкой деревни, он бы ни то что не поверил, он бы просто расхохотался во всё горло - так невероятно это было. Ещё никто, ну кроме разве что приёмных родителей, не был с ним дружелюбен и ласков, и он был безмерно благодарен Верке за подаренную ему нежность.
  - А ну-ка, что здесь такое?! - грозно вышел из толпы Рябой.
  В правой руке у него был то самая 'тулка' двенадцатого калибра, с которой Костя ходил сбивать 'вертолёт'.
  - Так вот же!.. - распаляясь, заорали все, с возмущением показывая на существо. - Ожил, сволочь!
  - Кто ты?! - спросил Рябой. - Человек аль кайман? - и глаза его, и без того чёрные, стали ещё чернее и пронзительнее.
  Ох, как не хотел бы Костя попадаться в этот момент под его горячую руку, потому что был Рябой так же страшен, как и лохматое чудовище, может быть, даже ещё страшнее и яростнее. Ну сейчас он ему сделает, почти радостно подумал Костя. Это его ощущение передалось Верке, и она тоже заулыбалось, хотя улыбаться вроде бы было не к месту, не ко времени и даже кощунственно.
  - Кайман! Евсевий Кособоков! - отозвалось существо и выпрямило ноги и руки, и даже чем-то стало походить на человека. - Сейчас я вас убивать буду!!!
  Толпа ахнула:
  - Точно! Он! Евсевий! - и подалась назад.
  - А-а-а! - закричал кто-то не своим голосом.
  Паника распространилась на задние ряды, и там кто-то отчаянно вскрикнул и окончательно доломал заборчик в палисаднике, вытоптав в довершение остатки цветов. Даже Костя с Веркой испугались и тоже отступили. Один атаман остался, как перст, посреди площади напротив человека-каймана - непоколебимый, как символ деревни Теленгеш.
  - А это мы сейчас поглядим! - сказал он, вскидывая 'тулку'.
  В деревне лишь атаман умел стрелять из 'тулки' навскидку одной рукой. Костя невольно закрыл глаза, а Верка отвернулась и ткнулась ему в грудь, прямо в суконную, колючую куртку. В ту же секунду, когда грянул выстрел, Костя открыл глаза и увидел: картечь, рассчитанная на волка, ударила Евсевия Кособокова в голову, которая мгновенно вспухла в пространстве мазком крови, а в следующее мгновение её не стало. Однако тело, отброшенное назад с раскинутыми в стороны руками, словно застыло во времени, и как ни в чём не бывало продолжало стоять, пока из толпы суетливо не выскочил Тришка Кузьмин. Набравшись храбрости, он пнул его в живот и тут же отскочил назад, словно его ужалила змея. Только тогда Евсевий Кособоков упал навзничь, но даже после этого продолжал шевелиться и даже пробовал ползти кругами, оставляя за собой кровавый след. Потом кто-то свистнул, и толпа, мстя за свои страхи и унижение, с топорами, штыковыми лопатами и кольями нахлынула на Евсевия Кособокова, как девятый вал на берег, потопталась, что-то там такое сделала и расступилась, а на месте, где был Евсевий Кособоков, осталось огромное кровавое пятно и отрубленная рука, которая схватилась за чей-то подол и никак не хотела разжимать пальцы, даже когда её оторвали вместе с куском материи, даже когда её изрубили на мелкие кусочки. Только после этого все успокоились и нервно стали переговариваться, закуривая душистый самосад:
  - Это ж надо! Евсевий Кособоков! Антихристом стал! Бесом! Дьяволом! Кайманом чёртовым!
  - Бессмертие какое-то бесовское! Как он ожил?! Лягушка бесхвостая!
  - Не иначе, царь-кощей! - предположили бабы.
  - Так там же ещё трое! - крикнул кто-то, да так громко, что все притихли, а потом словно искра ужаса и дурного предчувствия пронеслась над деревней.
  Все сразу вспомнили, что кайманы лежат на леднике и что ледник не заперт. Кинулись на противоположный край деревни и стали в страхе кричать, что кайманы убежали и что их надо догнать и убить, иначе...
  - Иначе, - спокойно и веско сказал Рябой, - иначе, когда они вернутся с подмогой, нам несдобровать. Кто пойдет?
  - Я пойду! - неожиданно для самого себя крикнул Костя и, оглянувшись на Верку, прочёл в её глазах восхищение и полное одобрение, а ещё то, особенное, что бывает раз в жизни - обещание ждать до самой смерти.
  - И я хочу! - из толпы неуклюже, как медведь, вылез Телепень, кутаясь в свою чёрную телогрейку, и опустил глаза, боясь, что атаман выберет не его, а предпочтёт, например, Скела или Мелкого Беса.
  Вид у него был, как у нашкодившего кота, который обожрался сметаны.
  - И я...
  - И я...
  Вслед за ним несмело шагнули Скел и Мелкий Бес, и тоже опустили глаза в землю. Это был их единственный шанс смыть с себя позор.
  В течение поминок Костя их так ни разу и не видел. Должно быть, прятались подальше от греха, хоронились по огородам, ждали удобного случая, чтобы повиниться перед народом.
  - Ну что, Константин Семёнович, - весело сказал Рябой, - выбирай, кого возьмёшь? - И с хитрецой посмотрел на Костю и на народ, столпившийся вокруг: мол, пусть сам решит, кого казнить, кого миловать.
  - Я?.. - растерялся Костя, и Верка сжала его руку, а потом подтолкнула, словно благословляя на подвиг.
  - Ты, ты, - усмехнулся атаман, - кто же ещё? Больше у нас в деревне Константинов Семёновичей нет.
  - Хорошо, - сказал Костя и вышел вперёд, положив руку на жёлтую кобуру. - Беру всех!
  Толпа помолчала, переваривая услышанное, а потом зашумела, как водопад на Зыби.
  - Вот это дело! Вот это молодец! Это по-нашему! По-теленгерски! Пущай отмоются, а там поглядим!
  - Может, забудем позор-то!
  - По справедливости!
  - Молодец, Костя!
  - Отлично! - скомандовал Рябой, подняв в руку, чтобы смолкли крики. - А этих надо убить, иначе нашей деревне не существовать!
  - Сделаем, Кондратий Александрович! - пообещал Костя и очень был уверен в своих словах.
  - С Богом, дети мои! - визгливо благословил их отец Валериан Федорович, как всегда пьяный и весёлый.
  
  ***
  Через полчаса они уже трусили вдоль следа, хорошо заметному на песчаной почве - чёткие, ясные отпечатки рифлёных подошв армейских берцев. В лесу же дело пошло хуже, хотя было ясно, что беглецов двое и что они держат путь вдоль реки Парашки. Двигались они как-то странно, не маскируя свой путь, иногда словно нарочно ступая в грязь, чтобы оставить чёткий отпечаток. Да и шли медленно, с частыми остановками. Правда, вначале бежали, а потом сдохли, как рыба на песке.
  - Дыхалки не хватило, - со знанием дела заметил Чёбот. - Сейчас нагоним, - и словно в подтверждение, коснулся 'плазматрона'. - Атаман, куда они денутся?!
  - А это что?
  - Кровь, - уверенно сказал Чёбот, разглядывая красное пятно на сосновых иголках.
  - Отчего бы? - удивился Костя. - Хм... они же мертвяки?..
  Собственно, и это замечание не укладывалось в рамки логики: с одной стороны кровь из убитых давно вытекла, а с другой вроде как снова появилась. Было чему удивиться.
  - Кайманы, однако, - многозначительно заметил Чёбот.
  Костя соскочил с лошади. Не вызывало сомнения, что кровь была свежей. У него складывалось впечатление, что беглецы не маскируются не потому, что не боятся, а потому, что не могут, словно их действия похожи на поведение безумного каймана, убитого в деревне. Да и передвигаться они стали быстрее.
  Преследователи сгрудились, во все глаза разглядывая пятно крови. Костя давно уже ожидал, что горе-войско вот-вот задаст стрекача - слишком встревоженными они выглядели, хотя было ясно, что у беглецов и оружия-то нет. А дело заключалось в том, что всех настращал и разжёг в них слепое суеверие вначале Рябой, который принялся рассказывать всякие чудеса о людях-кайманах, а потом - дед Арсений, когда-то воевавший против них. Он-то, собственно, и подтвердил неясную тревогу Кости. Оказалось, что каймана убить крайне сложно, что его надо или сжечь дотла, или голову с плеч долой, да так, чтобы она отлетела метров на сто.
  - А то, бают, что они голову находят и на место прикладывают, а в остальном обычные люди... - вспоминал дед Арсений и крестился, суеверно оглядываясь на маковки церкви.
  И все тоже крестились и кланялись в сторону церкви, будто только она могла защитить и отвести страшные напасти.
  - Что же ты раньше молчал? - с укором спросил Рябой, словно осознав свою тактическую ошибку: надо было вначале народ расспросить и выведать у него, кто такие эти самые мертвяки, а только потом закатывать поминки.
  - Так начальству ж виднее... - сконфузился дед Арсений. - Кто ж знал, что это кайманы? Я уже стал забывать, какие они, супостаты. Эти... как их?.. Мутанты, одним словом. Нам капитан Давыдов так и говорил: 'Мутанты это, ребята. Жалости к ним не испытывайте, иначе хуже будет'.
  Все, кто его слушал, тихонько ахнули. Бабы принялись было голосить, но на них цыкнули.
  - Вот поэтому и проиграли, эхе-хе... - сокрушенно произнёс Рябой. - Воюй теперь с ними. Сколько народа положили.
  - То-то и оно, - согласился дед Арсений. - Куда ж деваться? Теперь нам только партизанить и осталось.
  Должно быть, в тот момент горе-войско и пожалело, что ввязалось в авантюру. Как бы хуже не стало, должно быть, прикидывали они и ехали молча, словно на казнь тащились. Теперь каждый из них думал: 'Лучше бы я промолчал, отсиделся бы в деревне, а на День Святой Троицы, глядишь, деревня уже забыла бы наши прегрешения, и мы бы, как прежде, с девками ходили в клуб на танцы'. И неприязненно поглядывали на самоуверенную спину Приёмыша, который сидел в седле, как влитой, и покачивался себе, знать не зная об их тревожных сомнениях. Железный он, думали они со злостью, такого соплей не перешибешь. Недаром его Рябой выбрал.
  Было часа два ночи. Солнце висело над горизонтом, и его пологие оранжевые лучи давали достаточно света, чтобы разглядеть следы беглецов.
  - Один тащит другого, - сообразил Костя, спрыгивая с лошади. - Видишь, борозды.
  - Я тоже хотел об этом сказать, - согласился Чёбот, объезжая жимолость, чтобы лучше разглядеть следы.
  Дрюндель, который давно уже забыл о своей привычке ржать по поводу и без повода, добавил, испуганно выпучив глаза:
  - Что теперь будет?..
  Остальные, вытянув шеи, трусливо таращились на кровавый след. Страх сковал их волю, парализовал разум. Всего-то крохотное пятнышко, подумал Костя, а уже в штаны наложили. А что будет, когда настоящих мертвяков увидим? И вдруг догадался: оживают они, точно оживают - всё быстрее и быстрее. Вот откуда кровь-то и появилась. Неаккуратно, неаккуратно. Сейчас мы вас и прищучим. Не может быть такого, чтобы не догнали на лошадях-то.
  - Вперёд! - скомандовал он, прыгая в седло.
  Боялся он только одного: что всё получится не так, как они планировали. Впрочем, чего зря дрожать, успокаивал он себя, кайманы не вооружены, а у нас два 'плазматрона', 'тулка' и мой пистолет. Да с таким арсеналом настоящий бой можно принять. Однако через пару километров, когда заметил на тропинке уже цепочку кровавых капель, окончательно усомнился в своих выводах: вдруг кайманы ещё чем-то обладают, чего мы не знаем? А потом сообразил, что дело дрянь, что кайманы не только оживают, но и бегут быстрее, чем мы движемся. Регенерируются, вспомнил он. Так это называется. Читал в энциклопедии. Ему хватило ума не сообщить об этом открытии даже Чёботу, потому что Аники-воины разбегутся кто куда, хотя, может, это и к лучшему - баба с возу, кобыле легче. Сомнения только укрепляли его дух, оказывается, надо думать и делать правильные выводы и тогда ты обретёшь ясность мышления.
  Ещё километров через пять лесная дорога вывела их из чащи. Справа тянулось бесконечное гнилое болото, поросшее ивняком и ольхой. Поперёк болота в лесную даль убегала старая высоковольтная линия. За долгие годы высоченные опоры покосились, а некоторые вообще упали в топь, и мужики ходили сюда за дармовым металлом.
  - За реку пошли, - сказал Чёбот, и они не сговариваясь, остановились.
  Дрюндель, у которого даже пропал обычный его румянец на щеках, с тревогой заметил:
  - Чупа-то - не наша деревня, плохая деревня...
  Костя на всякий случай сказал:
  - Не учи дедушку кашлять...
  Чёбот предпочёл не обсуждать эту проблему, и так было ясно, что без лишнего повода в Чупу соваться глупо и опасно. Враждовали деревни давно, с незапамятных времен. А по какому поводу - никто уже и не помнил. Тем не менее, поводов и после этого хватало: то чуповские лодку украдут, то сети срежут, то с теленгерами из-за орешника подерутся, а то и девку из Теленгешы уведут. Правда, последнее было всего лишь раз, и очень давно, а увели не кого иного, как Агафью Спиридонову. Хорошо хоть, вернули через год родителям, говорят, те стыда не обобрались. Но самого факта воровства девушки никто в деревне Теленгеш не забыл. Вот и провели невидимую границу по реке Парашка. Их берег правый, а у теленгеров - левый. И не дай бог тебе ошибиться этим самым берегом. Останешься ты и без лодки, и без снасти, а то и без штанов с рубахой, а уж ребра точно пересчитают. Так и жили, враждуя, по разным берегам реки и не общались десятилетиями. Поэтому боязно было ехать в ту деревню Чупа и искать там беглых кайманов. Теперь их из принципа спрячут и никому не покажут, даже если самим чуповцам это будет во вред.
  Подъехали все остальные, и Чёбот сказал, мрачно глядя на них:
  - Дела дрянь... подались за реку... - он вопросительно посмотрел на Костю, словно советуясь с ним. О чём он сам думал, трудно было понять.
  Костя вдруг почувствовал, что ему понравилось уважение к его персоне. Только с чего бы это? Раньше Чёбот так себя не вёл. Раньше они дрались по любому поводу, значит, что-то изменилось. Может, мы взрослыми стали? - подумал он.
  - Ушли, точно ушли, - подтвердил Костя. - Скорее всего, в деревню Чупа.
  Теперь его всё тревожило. Ветер, налетающий порывами и раскачивающий сосны, дробные звуки дятла в пустом лесу, а главное - беглецы, которых они уже давно должны были нагнать, но так и не нагнали. Он вспомнил, как бежал последний кайман, которого свалил Дрюндель - прыжками и быстро, как волк. За таким даже на лошадях не успеть. Таких надо хитростью брать или силой.
  - Ну, что будем делать?
  - А может, они и не пошли туда, может, дорогу перейдут и свернут к Девяти холмам красных дьяволов? - предположил Скел, и в глазах у него промелькнул неподдельный страх.
  Ему уверенно вторил Мелкие Бес:
  - Точно, они туда погребли!
  Костя вопросительно посмотрел на грузного, как медведь, Телепня, но тот сконфузился и промолчал. Вид у него был, словно у человека, потерявшего чужую сеть. Негоже такому здоровяку трусить. Заметно было, что Телепень ничего не может с собой поделать, что страх сильнее его. Костя всё понял: боятся, хотят неудачу свалить на Девять холмов красных дьяволов, к бабке ходить не надо. Наверняка сговорились вернуться и сказать, что беглецы ушли за Девять холмов красных дьяволов. А что? Взятки гладки. Сделали всё, что могли. Рябой запрещал даже приближаться к этим проклятым холмам. Стало быть, они всё правильно рассчитали. На мгновение он сам едва не поддался искушению вернуться в деревню, уж слишком соблазнительным было увидеть Верку и взять её за руку. Но в следующее мгновение он отбросил все сомнения:
  - Мужики, во-первых, это ж какой крюк? Если бы они направлялись за Девять холмов красных дьяволов, то свернули бы прямиком на полустанок, а во-вторых, если мы их не найдём, деревне наверняка кирдык. Так что у нас выбора нет. В следующий раз прилетит вертолёт, и всем же хуже будет. Понимаете?
  - Да понимаем... - согласился худой, как глист, Скел. - А в Чупе нам бока не намнут? - спросил он болезненно морщась, словно ему их уже намяли.
  Если бы он знал, что Костя уже ходил туда, тайком, как лазутчик, и не единожды - просто, чтобы пощекотать себе нервы, он бы такие глупости не говорил.
  - Даже если и намнут, - веско сказал Костя. - А это нам зачем? - он показал на 'плазматрон', лежащий у него, как у бывалого охотника, поперёк седла.
  - Получается, убивать своих? - неуверенно спросил Мелкий Бес, моргнув белесыми, как моль, ресницами. - Рябой не одобрит. Людей и так мало осталось. - И добавил, заметив иронический взгляд Кости: - Ну говорят, что мало осталось, в смысле нас - русских.
  - Никто никого убивать не будет, - твердо сказал Чёбот, вытаскивая из волос сосновую иголку. - Приедем, поговорим с мужиками на предмет, чтобы нам отдали беглецов, и разъедемся, если, конечно, они их укрыли. Да и с какой стати их прятать, что это их родственники, что ли? - и сплюнул, как только он один умел плеваться - красиво, через губу.
  - Я вот только одного не пойму, - сказал молчавший до этого Телепень, - какого беса им переться в эту деревню? Они же не люди...
  В кустах что-то прошуршало. Скел вздрогнул, словно его огрели кнутом, и схватился за 'тулку'. Но это была всего лишь жаба, которая направлялась к реке.
  - А может, они в сговоре? - жёстко предположил Чёбот и так пристально посмотрел на Телепня, что тот вообще выпал в осадок, остальные же перетрусили ещё больше, а у Мелкого Беса сами собой начали стучать зубы.
  Костя посмотрел на них, и ему стало противно. Неопределенность действовала на трусов, как нож на кабанчика. Должно быть, им хотелось без оглядки бежать в избу, зарыться с головой на сеновале, и только потом думать своими куриными мозгами.
  - Я... я... - потупился Скел, - домой хочу... Ну их к черту, этих кайманов!
  - Кто ещё домой хочет? - цепенея от злости, спросил Костя и почувствовал, как губы у него стали деревянными.
  - Я хочу... - горестно вздохнул Мелкий Бес.
  - И я... - понурившись, сообщил Телепень. - Вот, ребята, как руку на душу положа, страшно мне. Я ещё так никогда не боялся, даже когда с батей на медведя ходил.
  Но Костя его уже не слушал:
  - 'Тулку' отдайте и можете возвращаться. Скажете Рябому, что мы в Чупу подались.
  - Как же мы без оружия?.. - начал было возражать Скел, но Чёбот преспокойно взял у него ружьё и протянул руку, чтобы Скел отдал пояс с патронами: - Топайте, топайте к мамочке под юбку.
  - Сидор забери у них ещё, - напомнил Костя.
  В сидоре лежала еда, котелок, кружки и старый бинокль Рябого. Троица налегке повернула назад, чем дальше они отъезжали, тем быстрее двигались, а наконец, трусливо перешли на галоп и скрылись за опушкой леса. Только Телепень оглянулся, но никто уже не смотрел им вслед.
  Чёбот молча кинул 'тулку' Дрюнделю:
  - Держи, твоё будет. Сам-то не боишься?
  - Я, как все... - трагически и безысходно вздохнул Дрюндель, бледнея больше, чем обычно.
  - Только не умри раньше времени от страха, - нехорошо хохотнул Чёбот. - Ещё успеешь.
  Умел он так делать - показать свое превосходство и задеть за больное место. Кому это понравится, подумал Костя, но промолчал. Дрюндель - он хоть и сын зажиточных родителей, но чего-то ему не досталось, его как будто не доделали, не вложили такого, что избытке было дадено другим, решительности, должно быть.
  Некоторое время они ехали молча, переживая случившееся, пока Костя не произнёс:
  - Давай прибавим, быстрее нагоним, быстрее вернёмся.
  И хотя в лесу разогнаться особенно было нельзя, километров пятнадцать до железнодорожных путей они прошли на рысях, но, разумеется, никого не нагнали. Перед насыпью Костя подал сигнал остановиться, спрыгнул с лошади и обследовал склон. Было хорошо заметно, что беглецы поднялись именно здесь, не особенно заботясь о том, что оставят следы, оборвали вьюнки и зелёные шапки мха, да и щебёнку разбросали во все стороны.
  Он не полез следом, а нашёл место, где дожди промыли ложбинку, и осторожно вскарабкался наверх, обратившись в слух и внимание. Ржавые рельсы убегали туда, где через речку Парашка был переброшен железнодорожный мост. Светало. Туман с реки, как живой, переваливал через насыпь и стекал налево, в тёмный, призрачный Лес предков, который теперь казался враждебным и чужим.
  Костя спустился в него, прошелся вдоль насыпи почти до моста, ища следы мертвяков. Где-то совсем рядом плеснула рыба, да в чаще, учуяв Костю, прошуршал неведомый зверь. Костя остановился, дальше идти было глупо: или на медведя напорешься, или угодишь в болото.
  - Нет никого, - сказал он, вернувшись к своим. - Пусто. Точно за реку ушли.
  - Значит, ничего не остается, как и нам туда топать, - вздохнул Чёбот и повёл своим маленьким, приплюснутым, как у боксера, носом. - Хотя, ох как, не хочется, святые угодники...
  Костя ему не поверил - азартен был Чёбот, чего-чего, а этого ему было не занимать. Он давно подозревал, что Чёбот тоже тайно ходит в Чупу. Уж слишком таинственно он порой выглядел. Может, сети воровал, а может, к девке какой бегал?
  Дрюндель благоразумно промолчал, потому что чувствовал, что к нему относятся с недоверием. Он всей душой пытался искупить свою вину, но она только множилась и множилась, и Дрюндель при всём своём желании, ничего с этим поделать не мог. Таковы были реалии их юношеского сообщества, где максимализм приветствовался в любой форме.
  Вдруг они услышали, что к ним кто-то приближается, вернее, несётся во весь опор. Лошади, стоящие под деревьями, принялись беспокойно шевелить ушами.
  Чёбот метнулся вправо, Дрюндель, несмотря на свою толщину, колобком укатился в кусты и щелкнул там курками. Костя, оставшийся у насыпи, присел и взял 'плазматрон' на изготовку.
  Если это кайманы, то я ничего не понял, подумал он. Не могут они здесь быть, и точка! Да и с какой стати им на нас нападать? Им надо нас бояться и ноги уносить как можно дальше и как можно быстрее.
  - Не стреляйте, ребята! - в конце тропинки, убегающей к болоту, появился, подпрыгивая в седле, словно мешок с отрубями, Телепень. - Не стреляйте! Я вернулся!
  На этот раз, несмотря на свою извечную медлительность, он был на удивление ловок, и даже улыбка на его зверской физиономии выглядела приятно, если бы не массивные надбровные дуги, делающие их обладателя похожим на пещерного человека.
  Костя выругался:
  - Черт! - и опустил 'плазматрон'. - Подстрелил бы тебя, дурака, знал бы потом, где раки зимуют!
  - Я передумал! - снова крикнул Телепень. - Я с вами!
  - Чего ты орешь?! - сказал Чёбот, поднимаясь и демонстративно закидывая на плечо 'плазматрон', - с нами, так с нами. Поехали.
  Все трое даже чуть обрадовались, всё-таки правда была на их стороне, что ни говори, а интересы деревни превыше всего. Деревня - это святое. Деревня - это то, без чего они не представляли себе жизнь. Так они были воспитаны. Так им твердил атаман Рябой. Дрюндель разулыбался, обрадовался и одобрительно похлопал Телепня по спине, мол, наш товарищ. На щёках его вспыхнул румянец.
  - Они... они такое удумали сказать!.. - заискивающе твердил Телепень, заглядывая в глаза то Косте, то Чёботу. - Такое! Лучше с вами, чем позор на всю жизнь!
  - Вот это правильно, - равнодушно согласился Чёбот, вставляя ногу в стремя, видно было, что ему глубоко наплевать на переживания Телепня и что Телепень обратился не по адресу.
  - Чего они удумали сказать? - спросил Костя, чтобы разрядить неловкость.
  - Ну, мол, вы все сгинули, а они одни утекли!
  - Идиоты! - предсказуемо среагировал Чёбот. - Вернусь, обоим рыла начищу, - пообещал он. - Святые угодники!
  - Справедливо! - радостно подпрыгнул в седле Телепень. - А ружьё дадите?!
  - Обойдешься...
  Круглое лицо Телепня вытянулось. Зато Дрюндель ехал героем, поняв наконец, что сделал правильный выбор в жизни и что правда всегда на стороне храбрых.
  
  ***
  На мост въехали в полной тишине. Солнце, так и не присевшее за горизонт в течение всей ночи, ватным шариком проглядывало сквозь туман, и сосны, которые на правом берегу казались выше и таинственнее, свечками вставали одна за одной. Деревья, выросшие на железнодорожном полотне, и фермы моста проплывали мимо, словно привидения. Под опорами журчала вода. Лошади пряли ушами, нервно ступая по шпалам.
  - Не балуй, не балуй... - сказал Костя, почувствовав, что лошадь под ним начала нервничать, нагнулся и похлопал её по шее: - Спокойнее, спокойнее, - но сам на всякий случай нажал на кнопку на 'магнетроне', и индикатор загорелся ровным зелёным светом. Ещё, не дай бог, кто-нибудь подстрелит, подумал он, в тумане-то пара пустяков засаду устроить.
  - Кажется, я что-то слышу... - произнёс Чёбот и насторожился, как зверь на лёжке. - Святые угодники...
  Он ехал чуть сзади, и Костя, оглядываясь налево, иногда вздрагивал от его лохматого силуэта.
  - Я тоже, - лязгая от страха зубами, сообщил медлительный Телепень.
  - А я ничего не слышу... - покрутил головой Дрюндель и снова побледнел.
  Потом и Костя тоже услышал, что далеко-далеко, за железной дорогой, словно в пустыне, звонит колокол.
  - На молитву созывают, - предположил он, снимая 'менингитку' и прислушиваясь. - Значит, всё нормально.
  - Не похоже... - сказал Чёбот. - Тихо! - и поднял руку. - Лицо его выражало тревогу.
  Они сгрудились, мешая друг другу. И действительно, звон был нервным, призывным, а потом и вовсе оборвался на жалобной ноте, которая долго дрожала и плыла в воздухе.
  - Пожар?.. - предположил мнительный Дрюндель. - А может, нас заметили? - добавил он испуганно, хотя в таком тумане можно было заметить разве что стадо слонов, да и то с большим трудом.
  Они подождали ещё немножко и поехали дальше, тревожно вглядываясь в туман, но всё вокруг снова сделалось тихим и сонным.
  На другой стороне моста рельсы оказались загнутыми. Взрыв непомерной силы вздыбил их вверх, и торчали они, как бычьи рога. Бетонные шпалы под ними были превращены в щебёнку. Арматура, как гребенка, топорщилась в разные стороны. Вот почему к нам поезда не ходят, сообразил Костя - подорвали путь, давно подорвали.
  Проехали ещё немного, взяв ружья наперевес - мимо синего домика обходчика, от которого осталось одни стены, мимо лестницы, убегающей по склону в никуда, свернули на асфальтовую дорогу, которой давно никто не пользовался. Вокруг ржавое железо и хлам: дырявые, как сито, бочки, искорёженные остовы машин, а на путях, о ужас, застыл настоящий паровоз, от которого пахло маслом и ещё чем-то непонятным, словно паровоз был живым организмом, но только железным, и почему-то забытым здесь вдали от цивилизации. А может, так и должно быть, суеверно подумал Костя, может, он отдыхает, а потом помчится за нами?
  - Мать моя женщина... - сипло прошептал Телепень и никак не мог оторвать взгляд от паровоза.
  Косте казалось, что всё это он уже видел то ли во сне, то ли наяву. Неясные воспоминания нахлынули на него. Он вспомнил, что это явление называется дежа-вю - услышанное и пережитое из того, из прошлого, из другой жизни, которую у него отняли. Так он себя ощущал и так воспринимал мир. Когда он ходил в деревню Чупа, то переплывал реку ниже по течению, где его меньше всего могли ждать, а потом уже крался огородами. Но до моста, конечно же, не добирался, а просто наблюдал, как живут люди в другой деревне. Иногда прихватывал с огорода пару горстей гороха, но так, чтобы никто ничего не заметил. Поэтому у него тоже была своя тайна, такая же, как и у скрытного Чёбота.
  - Трактор, и то меньше... - прошептал в волнении Чёбот. - Святые угодники...
  Даже Костю, который начитался в своих книжках и правды, и вымысла, по коже продрал мороз. Паровоз был даже крупнее вертолёта и производил впечатление невероятной мощи и силы. Из тумана выступала его передняя часть с огромными колесами. На кабине было написано 'ФД-20'. От этого паровоз казался более чем нереальным, словно из другого мира.
  - Вот это да-а-а... вот это да-а-а... - только и повторял Дрюндель, который вообще боялся техники, как огня, хотя по роду занятий отца должен был хоть чуть-чуть разбираться в механических агрегатах.
  То, что паровоз - это огромный, сложный агрегат, Костя ни на минуту не усомнился. Вот бы разобрать его, посмотреть, как он сделан, помечтал он, должно быть, посложнее нашего трактора в деревне.
  Так, разинув рты, они и въехали в деревню, едва не свернув себе шеи от любопытства. Колокол снова зазвонил, но уже ритмичней, в такт церковным гимнам, а потом враз смолк на высокой ноте, словно звонил пьяный, и наступила тревожная тишина, даже собаки не брехали. Деревня Чупа была больше Теленгеши из-за того, что совсем близко в ней подступала железная дорога. Вот и разрослась она аж до двух сотен домов. Из-за этого чуповцы задирали нос и считали теленгеров дикарями, у которых нет даже магазина. У них самих было когда-то аж целых три магазина, от которых, конечно же, остались одни воспоминания. Если в деревне Теленгеш церковь была единственной, то в Чупе - целых три. А главная - Успенская церковь, с большим куполом, была видна издалека, к ней со всех сторон сбегались улицы. Из-за этого всем, кто приходил из тайги, место это казалось цивилизованным.
  Косте давно забыл, что такое асфальтовое покрытие, и ему было любопытно, как это получается - такой плоский камень, всё тянется и тянется, без конца и края. В сопках таких длинных и плоских камней отродясь не бывало. Однако ж, разглядев неровные, щербатые края дороги, сообразил, что это не камень, а нечто другое, но спросить у Чёбота или у кого-либо не решился. Ещё на смех поднимут. А когда оглянулся, то понял, что не один он озадачен: у Телепня и Дрюнделя были такие же изумленные лица, словно они двигались на лошадях по замёрзшей реке, ежеминутно опасаясь провалиться. Один Чёбот хранил каменную невозмутимость, чему оставалось только позавидовать. Вот каким должен быть настоящий атаман, а не такой как я, вздохнул Костя и огорчился до невозможности.
  Против обыкновения, на них никто не нападал и даже никто не окликнул. Туман в деревне был реже и не такой клокастый. А ещё в деревне пахло дымом и свежеиспечённым хлебом. Все вспомнили, что давно не ели, Костя даже полез за пирожками, но так и застыл с рукой в кармане, потому что раздался топот, и из ближайшего проулка показалось огромное, длинное животное, которое метнулось через улицы и пропало в другом проулке, который вёл к речному затону. Ещё больше изумил его подросток, появившийся следом и оглушительно щёлкнувший пастушьим кнутом.
  Косте показалось, что он увидел огромную и толстую змею, похожую на анаконду, о которой он как-то читал в энциклопедии. Чёботу привиделась не змея, а огромная гусеница, у неё было много-много ног. Дрюндель разобрал лишь то, что у непонятной животины торчало не меньше десяти горбов. Телепень же вообще ничего не успел понять, потому что ехал последним и разглядел лишь хвост, смахивающий на длинную-длинную мочалку. Вот когда он по-настоящему пожалел, что не вернулся в деревню вместе с Мелким Бесом и Скелом - оказывается, мир за мостом совсем не такой, как у них, а страшный и жуткий.
   Лошади под седоками заволновались, взбрыкнули и едва не понесли.
  - Спокойно! Спокойно! - прикрикнул Костя больше на лошадей, чем на сотоварищей. - Кто что видел?
  - По-моему, это многоножка, - высказался Чёбот, натягивая повод. - Святые угодники...
  - Мне кажется, - просипел Дрюндель, - что это ужасное горбатое существо, но без ног.
  - А я ничего не видел, - признался Телепень, побледнев, - кроме хвоста.
  - Так, - сказал Костя, - будем считать, что мы ничего не видели. Доедем до церкви, а там спросим, что это было.
  - Я-то видел, - проворчал чем-то недовольный Дрюндель, - а вот ты - не знаю.
  - Ну рассуди сам, - сказал Костя, - за животным бежал пастух. Значит, что?..
  - Что?.. - Пухлое лицо Дрюнделя ничего не выражало, кроме праздного любопытства.
  - Что это или домашнее животное, или... - Костя не знал, с чем сравнить.
  - Или что? - спросил Телепень, который не мог ни о чём судить, потому что видел лишь хвост.
  - Или дикое, но трусливое.
  - Лучше - домашнее, - решил Чёбот. - Так спокойнее думать, потому что тогда оно должно водиться и в реке.
  - Точно! - поразился Костя. - Как я раньше не догадался.
  - А я говорю, что это было длинное стадо! - заявил Дрюндель, яростно вращая головой и сверля Костю глубокосидящими глазами.
  Должно быть, ему очень хотелось оказаться единственным правым из всей компании.
  - Может быть, змея, - добродушно согласился Костя. - Слишком быстро оно перемещается.
  - Не-а... - упрямо возразил Дрюндель.
  Так, споря и рассуждая, они незаметно для самих себя подъехали к Успенской церкви. Церковь показалась им высокой и огромной, не то что их - маленькая, приземистая, хотя и о трех главках. Эта церковь была некрашеной и от этого казалась чёрной и мрачной. Возле церкви из земли торчал старинный чугунный крест. Неожиданно на высокое крыльцо вышел пьяный батюшка, и они поняли, почему так странно звонил колокол - батюшка лыка не вязал.
  - Антихристы! - Батюшка посмотрел на них бессмысленным взором, попытался их перекрестить, споткнулся и с грохотом упал за порог внутрь церкви.
  Дрюндель хихикнул:
  - Всё, как у нас. Как твой батя.
  Чёбот не обиделся. Ему было всё равно, что его отец с утра по неделям пьян. Он только посмотрел на торчащие из-за порога сапоги и отвернулся.
  - Куда они все делись? - спросил Костя, оглядываясь с облегчением. - Никак пропали? Даже собак не слышно. - Однако, заметив, что во дворе ближайшего дома сушится рыбацкая сеть-перестав, направился туда. Глаз сразу выхватил, как всколыхнулись занавески на окнах соседних домов, а на другой стороне улицы в воротах внезапно появился человек, посмотрел на них из-под руки и так же внезапно исчез. Наблюдают, понял Костя. Остерегаются. А почему? - Эй! Есть кто? Хозяева! - он подъехал к забору и заглянул во двор.
  Как и в любой северной деревне, забора как такового не существовало. Забором служило прясло - стволы сосен, положенные на столбы. Тем не менее, это был двор, а во дворе, заросшем лебедой, под развесистой сиренью стоял верстак, на котором в тисках была зажата какая-то деталь, рядом валялись слесарные инструменты: ножовка, напильники, плоскогубцы и ещё какая-то мелочевка, которую трудно было разглядеть.
  - Никого, - сказал он подъехавшему Чёботу. - Ты головой-то крути, крути, пока я здесь разбираюсь, а то, не ровён час, какой-нибудь псих пальнет в спину.
  - Ага, - сообразил Чёбот и отъехал в сторону.
  Зато возник квадратный, как шкаф, Телепень:
  - Ну что здесь?
  - Сейчас контакты наладим. Ты только не светись, а то с твоей мордой нас за бандитов примут.
  - Да ладно тебе, - огрызнулся Телепень.
  - Эй, хозяин? Есть кто-нибудь? Так я войду? - крикнул Костя.
  - Есть, есть, - на крыльце, прихрамывая, возник крепкий мужик в синей майке, спортивных штанах с вытянутыми коленками и в галошах на босу ногу. Не старый и не молодой, только с редкими волосами, а ещё к тому же и колченогий. Правая нога у него была выгнута наружу, как древко лука - Чего надо-то? - спросил он неприветливо, одним взглядом определив, что Костя вооружен.
  - Водичка есть?
  - Вон колодец, - махнул рукой мужик.
  Костя спрыгнул с лошади и, разминая затёкшие ноги, вошёл во двор. Набрал полведра воды, демонстративно поворачиваясь к мужику спиной, и напился.
  - Хорошая у вас вода, - заметил он, искоса поглядывая на хозяина дома.
  - Не жалуемся, - ответил мужик, глядя на него изучающе. - А ты откуда будешь?
  - Из леса, - на всякий случай соврал Костя. - В Лоухи едем.
  - Так Лоухи же в другой стороне.
  - Заблудились.
  - А-а-а... то-то я чую, от тебя самогоном несёт.
  - Было малость, - улыбнулся Костя. - Сейчас правильный путь наметим и поедем дальше. Только я хотел узнать...
  Мужик заулыбался - не зло, но и не заискивающе, как-то неопределенно. Не умел ещё Костя ладить со взрослыми, вечно они ему казались непонятными и хитрыми.
  - Чего?
  - В деревне чужих нет?
  - Кроме вас, разве что, - усмехнулся мужик.
  Разглядел, что я пацан, понял Костя, вот и обнаглел. Он поправил на животе кобуру с пистолетом, чтобы мужик не очень-то зубоскалил и знал своё место.
  - И всё-таки? - он поставил на сруб колодца ведро. - Должны быть чужие, мы за ними идём от самой Теленгеши. Они там людей убили, - Костя решил надавить на сознательность чупавца.
  Пусть знает, что мы способны на кое-что серьёзное, хотя и молодые.
  - Так бы сразу и сказал, что вы теленгеры. Правда, на теленгера ты меньше всего похож.
  - Не похож, ну и что? Так есть или нет? - спросил Костя, откидывая с глаз тяжёлый белый чуб и давая понять, что не намерен обсуждать эту тему.
  - Теленгеры все чёрные или рыжие, а ты белый.
  - Я Приёмыш, - терпеливо объяснил Костя.
  - А-а-а... слышал о таком, - удовлетворенно произнёс мужик. - Это тебя на полустанке Бобровый нашли?
  - Меня... - Костя от изумления даже не успел обрадоваться. - А откуда вы знаете?
  Он сдал свои позиции моментально, без всякого сопротивления, хотя не привык доверять чужакам. Но ведь этот чужак что-то знает о родителях, молниеносно пронеслось у него в голове.
  - Земля слухами полна, - таинственно откликнулся мужик и дружески улыбнулся.
  Костя моментально проникся к нему симпатией, однако какое-то шестое чувство заставило его подхватить 'плазматрон' и сделать быстрый шаг за сруб колодца. На крыльцо выскочил, судя по всему, сын мужика. В руках у него был охотничий карабин с коротким стволом.
  - А ну! - он вскинул его и прицелился в Костю.
  - Вы что, с дуба рухнули? - спросил Костя, не шевелясь.
  Не то чтобы он испугался, но и провоцировать никого не хотел. Ведь до этого всё шло мирно. Да и чувство у него было такое, что парень не выстрелит.
  - Продырявлю башку, к едрёне-фене! - пригрозил сын мужика.
  - Ты что, псих? - осведомился Костя.
  - Сейчас узнаем, кто псих!
  - Ладно, хватит, Семён! - примирительно сказал мужик, однако, многозначительно глянув на Костю, мол, вот какие у нас аргументы имеются! - Постреляете с дури друг друга. Там ещё трое за забором.
  Костя самодовольно ухмыльнулся. Он давно заметил, что Чёбот по всем правилам тактики залёг за изгородью и держал нервного Семёна на мушке. Интересно, а где Телепень с Дрюнделем? Неужто по привычке в штаны наложили?
  - А чего он приходит сюда, нашу воду пьёт? - обиженно спросил Семён.
  - Иди в дом! - приказал мужик. - И карабин забери, бестолочь! Мы и так договоримся. Пойдём, нечего торчать на виду у всей деревни. - И повёл, сильно прихрамывая, Костю в глубину двора, за хозяйственные постройки, туда, где в нос ударил запах куриного навоза и лошадей. - Здесь нас никто не увидит, - сказал он, и они очутились в большом сарае, где на козлах стоял свежеструганный баркас и пахло опилками, дёгтем и краской, а вдоль стен на веревках сушились огромные лещи и щуки - жёлтые, коричневые, истекающие жиром, и вокруг вились хищные осы.
  - Садись, - он смахнул с топчана стружку и достал из-под верстака бутыль с самогоном. - Давай выпьем по маленькой. Закуска только, вишь, какая.
  Косте показалось, что он проверяет его на крепость духа и на умение пить алкоголь.
  - У меня пирожки есть, - сказал он, прислонив к баркасу 'плазматрон', и полез в карман.
  Пить ему не хотелось. Во рту всё ещё стоял привкус прежнего самогона. К тому же он не любил пить. Не лез в него самогон, и ничего он с этим поделать не мог.
  - Меня зовут дядя Илья, - сказал мужик. - А тебя как?
  - Костя.
  - Видишь ли, какое дело... - тяжело вздохнул дядя Илья, разливая самогон в кружки. - Если ты их здесь положишь, то нам всем конец. Истребят деревню под корень.
  Они выпили. Самогон был чистый, как слеза, и такой крепкий, что у Кости перехватило дыхание, но он всё-таки спросил, когда прокашлялся:
  - Почему?
  Он решил, что не выдержал экзамен, что настоящие мужчины пьют самогон, не кривясь и не робея, и ему стало стыдно оттого, что он ещё раз обмишурился.
  - А почему они на вас напали? - в свою очередь спросил дядя Илья, с удовольствием закусывая пирожком и с интересом поглядывая на 'плазматрон'.
  - Ну потому... - Костя вдруг понял, что не может рассказать своему новому знакомому обо всём, что произошло в деревне за последнее двое суток: ни о 'вертолёте', ни о ДШК, ни о 'плазматронах', доставшихся ценой жизни Косого, а главное, не может рассказать о каймане со шрамом на лице. Это значило раскрыть множество тайн и подвести деревню под монастырь, а врать Костя не хотел, раскусили бы в два счета.
  - Во! - хитрый дядя Илья многозначительно поднял палец в потолок сарая. Он встал, отрезал огромную пятнистую щуку, бросил её на верстак и в два счёта разделал на куски. Осы обиженно загудели и принялись летать вокруг. - И я о том же. Ну, убьёте вы их здесь, - он кивнул на 'плазматрон'. - Штука, небось не наша, заморская? А потом другие явятся на БТРе и сожгут деревню, к едрёне-фене. Оно нам надо? - и сам же ответил: - Оно нам не надо, и чужие проблемы тоже не нужны.
  - Понял, - кивнул Костя, с жадностью доедая второй пирожок и потянувшись за рыбой. - 'Время-марь'.
  - Да, согласен, 'время-марь', - живо кивнул дядя Илья и, отмахнувшись от ос, снова поглядел на 'плазматрон'. Интересно ему было. - Мутное время. Пустое. Русский человек к этому не привык. А что делать? Жить-то надо? - и вдруг сказал: - Они сейчас спрятались у Пановых на мызе.
  - А Пановы - это кто? - Костя не стал объяснять, что это такое за оружие - 'плазматрон'. Пусть у меня тоже тайны останутся, подумал он.
  - Это наш бывший начальник полиции.
  - Как же быть, дядя Илья? - спросил Костя, то ли под воздействием самогона, то ли от дружеского разговора вдруг расположившись к нему уже вовсе по-дружески.
  Полиция, понял он, это серьезно. С ней лучше не связываться, даже с бывшей, потому что она знает всякие ходы и выходы, о которых ты не имеешь ни малейшего понятия.
  Дядя Илья глубоко вздохнул, поднялся и снял с гвоздя старый, поношенный мундир железнодорожника со шпалами в петлицах, накинул его на плечи.
  - Для чего я здесь сижу?
  - Не знаю... - простодушно пожал плечами Костя.
  - А я знаю, - таинственно сообщил дядя Илья. - Феликса Дзержинского видел?
  - Кого-о?.. - удивился Костя. В деревне у них таких мужиков не было.
  Дядя Илья усмехнулся, мол, чего с молодого возьмёшь:
  - Ну, паровоз? 'ФД-20'?
  - А-а-а... видел, - всё ещё ничего не понимая, признался Костя.
  - Это мой личный транспорт, - похвастался дядя Илья и гордо выпрямился.
  - Как это так? - удивился Костя. - А что, так бывает?
  - Бывает, - добродушно ответил дядя Илья и сразу вырос в глазах Кости не меньше, чем в три раза, - сейчас всё бывает. Времена такие.
  - Знаю, - кивнул Костя, решив блеснуть своими познаниями. - Капитализм.
  - Какой, на хер, капитализм, - криво усмехнулся дядя Илья, давая понять, что суждения Кости по меньше мере наивны. - Сейчас сплошной идиотизм. Каждый выживает, как может. Но дело не в этом. В общем, у меня есть паровоз, и он стоит на путях.
  - И что?.. - не понял Костя.
  - А то, - веско сказал дядя Илья, - что Панов обязательно придёт ко мне и попросит отвезти кайманов в областной центр. Не самим же им топать.
  - Куда? - спросил озадаченный Костя.
  - Ты что, не знаешь, где у нас областной центр? - дядя Илья с удивлением посмотрел на него.
  - Нет, - к своему ужасу признался Костя и покраснел, окончательно растеряв всю свою настороженность. Ему стало стыдно оттого, что он такой невежда.
  - Областной центр у нас на Большой Земле, в Петрозаводске, три дня пути, а если пехом, то, считай, три недели.
  - Ага, - растерянно согласился Костя, всё ещё испытывая страшное смущение.
  - Надо их убрать, когда они поедут домой, то есть в центр, - объяснил дядя Илья. - Они нам самим надоели. Вам-то хорошо, вы в глуши, тридевятое царство, можно сказать, а мы - как на ладони. Рыпнуться невозможно.
  - А когда они поедут домой, дядя Илья?
  Теперь Костя был окончательно уверен, что дядя Илья свой человек, не может человек с такими честными глазами рассуждать по-иному. Значит, почти теленгер, хотя и живёт в деревне Чупа.
  - Когда я паровоз оживлю. Перепускной клапан полетел. Судя по всему, или вечером, или завтра утром. Ты своих хлопцев забери, и спрячьтесь в лесу. А я как узнаю, весточку подам.
  - Хорошо, - не задумываясь, сказал Костя, - я согласен.
  Он всё же подумал, что здорово рискует, доверившись первому же чуповцу, но выбирать не приходилось. Других предложений не поступало. Стало быть, надо выбирать из того, что есть, а выбирать не из чего. Вариант однозначный. Даже если он никудышный, им надо воспользоваться, думал Костя с тяжёлой душой.
  - Тогда выпьем за это, - дружески сказал дядя Илья. - Я рисковых пацанов люблю. Сам таким был. Так ты, получается, не местный?
  - В общем-то, да... - нехотя признался Костя, вспомнил, что теленгеры всегда враждовали с чуповцами.
  - Конечно, конечно... я помню, - неожиданно сказал дядя Илья. - Я ведь тогда состав вёл и ходил в должности помощника машиниста. А лет мне было, как тебе сейчас, может, даже меньше.
  У Кости перехватило дыхание:
  - Как?!
  - А вот так, парень. В Мурманск мы ехали. И твои родители туда ехали, а потом кайманы напали. Меня инвалидом сделали, - он показал на кривую ногу. Работать не могу. Хорошо, хоть паровоз имеется.
  Заметно было, что он им гордится, что его просто распирает от гордости.
  - Дядя Илья, вы знали моих родителей?! - почти вскричал Костя.
  - Нет, конечно, но о твоей истории слышал от тех, кто остался в живых. А концы тебе надо искать в центре. Там о тебе должны помнить.
  - Кто? - очень и очень удивился Костя.
  В его представлении деревня Теленгеш жила изолированно, а если кто и мог помнить о нём и знать его историю, так только приёмные родители. Больше она никому не нужна. А здесь вон какое удивительное дело: оказывается, его имя на слуху. Конечно, не имя, поправил он себя, а события той ночи, когда погибли настоящие родители.
  - Вот об этом, парень, ничего сказать не могу, потому как не ведаю, - признался дядя Илья. - В общем, езжай-ка ты, друг, в Петрозаводск, там разберёшься. А может, тебе в Санкт-Петербург или в Москву махнуть надо? Я ж не знаю.
  - А почему?
  Дядя Илья вдруг настороженно оглянулся, хотя они были в сарае одни, и даже прислушался - не ходит ли кто во дворе. Слышно было, как спокойно переговариваются куры, да в стойле фыркнула лошадь, а ещё надоедливо вились и жужжали осы.
  - Да потому что есть 'сопротивление', - сказал он многозначительно.
  - Какое 'сопротивление'?
  - Э-э-э, друг, да ты тёмен, как все теленгеры, недаром вас дикими кличут, - с плохо скрываемым превосходством заметил дядя Илья.
  - Не знаю, - обиделся Костя. - Мы живём в лесу. К нам почта не ходит.
  - К нам тоже не ходит, - заметил дядя Илья для вещей правды, - потому что её нет. Тем не менее, все знают, что такое 'сопротивление'.
  - А мы не знаем, - возразил Костя, в нём вдруг проснулось упрямство.
  - Кайманы на вас напали? - терпеливо, как у недоросля, спросил дядя Илья.
  - Напали... - со вздохом кивнул Костя, чувствуя, что в очередной раз попал впросак.
  - Вы их побили?
  - Побили... - снова покорно согласился Костя.
  - Вот это и есть 'сопротивление'. Но об этом никому не говори. А тот состав, который я вёл двенадцать лет назад, особым был, не для простых смертных.
  - Что значит, не для простых? - допытывался Костя, ему показалось, что он нежданно-негаданно напал на след родителей. Внутри у него всё похолодело.
  - Не знаю, меня просто предупредили, что контингент особый и чтобы мы гнали без остановок. Вот так, парень. Что ещё сказать? Есть люди, которые о тебе помнят. Наверняка помнят. А вот как их найти, не знаю. Я ведь по жизни железнодорожник.
  У Кости от всего услышанного голова шла кругом. Он очумело уставился в пол. Мысли путались то ли от растерянности, то ли от самогона. Одно он понял: сразу убивать каймана со шрамом нет смысла. Вначале надо узнать, почему он напал на поезд и убил моих родителей, подумал он.
  - А Семёна! Семёна я пришлю! - крикнул дядя Илья, когда Костя, зацепив 'плазматрон' за ремень, двинулся к выходу. - А вы на горке за паровозом схоронитесь и не высовывайтесь.
  - Хорошо, - машинально кивнул Костя.
  Плохо ему стало, настолько физически плохо, что он мало что соображал. Одно дело иметь приёмных родителей, которые тебя хоть и любят, а всё равно чужие, и другое - услышать хоть что-то о настоящих родителях.
  - Да подожди ты, друг, подожди... эк тебя прошибло! - засуетился дядя Илья. - Знал бы, не говорил и не наливал бы. Вот беда! Вот беда!
  - Это я так... - мотнул головой Костя. На глазах сами собой навернулись слёзы. Он вспомнил, как выпал из окна вагона, как плутал в лесу. - Сейчас пройдёт. Я и пить-то не люблю...
  - Пару рыбин возьми, - ещё более суетливо вскочил дядя Илья и сорвал с веревки двух лещей и щуку. - Поедите там, но - тихонько и, главное - не высовывайтесь до поры до времени. Сделайте вид, что вы уехали.
  - Спасибо, дядя Илья, - поблагодарил Костя, растерянно беря рыбу.
  Он вовсе не ожидал, что история с родителями будет иметь в его жизни продолжение. Если бы не 'вертолёт', подумал он, я бы так ничего и не узнал бы, жил бы себе дальше спокойно и размеренно. Ходил бы на 'промысел' в Лоухи и был бы счастлив. Может, не стоило сбивать тот вертолёт? На Верке бы женился. Дом бы нам построили. А? - спросил он мысленно непонятно у кого. Но никто ему не ответил и не объяснил, что правильно, а что неправильно, и что происходит, когда совершаешь тот или иной поступок. Самому надо доходить до таких вещей и самому надо решать, что самое важное в жизни.
  - Спасибо скажешь, когда с кайманами разделаешься, - напомнил дядя Илья, - и о своих всё узнаешь.
  - Всё равно спасибо, - сказал Костя и пошёл к выходу из сарая. - Ах, да... - он остановился. - Дядя Илья... - он замялся, не зная, как спросить, - мы здесь видели странное животное, похожее на змею...
  - Змею?.. Хм... - почесал затылок дядя Илья и сделал очень честное и очень недоумённое лицо. - Что же это за животное? В нашей деревне?
  - Да. За ним пастух выскочил... - подсказал Костя.
  Ему показалось, что он в очередной раз попал впросак.
  - А-а-а... так это Витька Ноздрюхин, - с облегчением произнёс дядя Илья и заулыбался. - А животное это, вовсе не одно животное, а стадо речных свинок.
  - Каких? - с облегчением удивился Костя.
  - Речных, - пояснил дядя Илья. - Они с югов пришли, вот мы их и одомашнили. А бегают они длинной-длинной колонной.
  - Бывает же такое... - покачал головой Костя и пошёл к своим, придерживая под мышкой рыбины, завернутые в бумагу.
  Хм... свинки, думал он, я о таких и не слышал. Чего только в этом мире нет. Свинки... речные... Под ноги ему попалась курица, которая, словно сумасшедшая, со всех куриных ног торопилась в курятник, но вдруг, не добежав до курятника, снесла прямо на дорожку белое яйцо. Класс! - подумал Костя. Отлично! Может, к счастью?
  
  ***
  Встревоженный Чёбот ждал его за оградой. Судя по всему, его терпению подходил конец, только Чёбот не знал, что предпринять: идти ли в лоб на дом или броситься разыскивать Костю.
  - Святые угодники! Я уж думал, тебя убили, - с облегчением пошутил он, намётанным глазом определяя, что завернуто в бумагу, да и его маленький боксёрский нос тоже учуял, откуда идёт сногсшибательный запах.
  - А где остальные? - спросил Костя, усаживаясь на лошадь и нетерпеливо оглядываясь.
  Деревня по-прежнему была пуста, словно вымерла. Из труб через одну тянулся жидкий дымок. И тут только он обратил внимание, что с тех пор, как он тайком наведывался в Чупу последний раз, некоторые дома стоят с заколоченными окнами, огороды заброшены и поросли лебедой, а сети на заборах гнилые и рваные. А деревня-то вымирает, сообразил Костя. Значит, кайманы их здорово придавили. Вот почему они такие перепуганные. Может быть, потому наша деревня и выжила, что стоит на отшибе. Было бы здорово узнать, что такое 'сопротивление'? Если мы поубивали кайманов, значит ли это 'сопротивление'? И почему об этом надо говорить шепотом?
  - Я здесь, - отозвался Телепень, выезжая из проулка. Вид у него был вороватый. - А Дрюндель у церкви с попом беседует.
  - Уходим, - сказал Костя, отдавая каждому по рыбине.
  - Почему? - спросил Телепень, отрывая жирный плавник и с жадностью засовывая его в рот.
  - По дороге объясню.
  Он не стал их ошарашивать сразу в лоб, чтобы не разбежались, а завел хитрые разговоры о паровозе, как на нём приятно ездить, и всё такое, пока толстый Телепень не выдержал, не спросил ехидно, обсасывая щучьи ребрышки:
  - Ты давай говори, к чему клонишь, не ходи вокруг да около. Чего тебе колченогий-то поведал?
  Да и Чёбот косился на Костю, как на полного идиота, только скорчил презрительную мину, мол, ох, уж ты, хитруля, и так перегнул палку. Один Дрюндель, у которого то ли от свежего воздуха, то ли от вкусной еды румянец разливался по щекам ярче обычного, ничего не заподозрил. Костя вздохнул, словно его поймали с поличным:
  - Ладно, мужики, не буду темнить, - он придержал лошадь. - В общем, выбирайте сами, - и подумал: если ты сегодня поступил честно, это не значит, что завтра тебя ожидает счастливый конец, и святые попадают в рай.
  Он рассказал им всё, что рассказал ему дядя Илья, за исключением истории о своих родителях. Это было его личным делом, и он желал разобраться в этой истории сам, однако на Чёбота он имел дальние планы. Зародилось в нём какое-то чувство: то ли друг, то ли приятель, не поймёшь.
  Неожиданно Телепень сказал:
  - На поезде, должно быть, интересно, я ни разу не катался, но я с тобой.
  - Я тоже, - поспешил сообщить Дрюндель, боясь, что его заподозрят в трусости. - Я, как все. Я уже давно сообразил, что с вами интересней. Что в нашей деревне делать-то? Коровам хвосты крутить. А здесь настоящие приключения!
  - Говорила кума: 'Не садись в чужие сани, жёстко ехать будет!' - прокомментировал Чёбот слова Дрюнделя.
  Но никто не испугался. Дрюндель сделал вид, что ничего не понял, да и кому это надо заводить ссоры среди своих. А Телепень важно надул щёки и ничего не сказал.
  - От лошадей надо избавиться, - сказал Костя. - Лошади нам теперь не нужны.
  - А назад?.. - спросил осторожный Дрюндель. - Мне ихний батюшка сказал, что здесь одни антихристы! - и едва не заржал по привычке, всё ему теперь казалось простым и ясным, как божий день.
  Но на его сообщение никто не обратил внимание. Что может сообщить поп с похмелья? Ясно, что ничего хорошего.
  - Назад пешком, - деловито сказал Чёбот. - Не впервой.
  Костя с облегчением вздохнул. Ему самому было не по себе. Одно дело тайком плавать через реку и пробираться в чужую деревню, а совсем другое - выслеживать врагов, которые убили твоих родителей и вообще, по рассказам деревенских знатоков, ни за что ни про что уничтожают честных людей. Есть отчего призадуматься.
  Наступил полдень, когда они на виду у деревни увели лошадей за мост, а потом тайком вернулись назад. Костя огрызком химического карандаша написал на потнике своей лошади: 'Едем на паровозе в сторону Петрозаводска. К.' Лошади сами должны были найти дорогу домой.
  Вернулись назад и поднялись на горку за паровозом. Там и расположились уютно в лощине под соснами. Дрюндель, как самый расторопный, сбегал к реке за водой, а Телепень принялся разводить огонь. Костя и Чёбот держали совет.
  - Как ты всё это представляешь себе? - спросил Чёбот и поглядел на него с сомнением.
  Изменился за эти сутки Чёбот, сделался собранным и молчаливым, без обычных своих прибауток, типа: 'Я здесь старший' или 'Начхать на всех!' Теперь он больше всё молчал и его лоб всё чаще прорезала глубокая морщина. Костя надеялся, что это не признак трусости, а сомневаться волен каждый.
  - Ты видел, что за паровозом вагоны? Залезем в один из них и будем ждать удобного случая. Дядя Илья должен сигнал подать. Только вначале надо их допросить.
  - Здоровые твари, - высказал сомнения Чёбот, - как бы не обмишуриться. А зачем допрашивать? Вломим по полной, и в болото.
  Пришлось Косте рассказать о том, кто такой на самом деле кайман со шрамом на лице.
  - Понимаешь, я должен узнать, кто я такой и почему убили моих родителей.
  К его облегчению Чёбот не удивился и не возмутился, но выказал сомнение, скорчив страшную морду:
  - Больно они здоровы... святые угодники...
  - Я тоже думал об этом, - согласился Костя. - В вертолёте у каймана со шрамом была прострелена грудь, но он вдруг ожил, ушел на своих двоих, а через сутки явился в деревню живой и здоровый. Вот чего я боюсь: что мы с ними не сладим. Помнишь, что дед Арсений говорил?
  - Помню, ну и что?
  Нет, непрост был Чёбот, не бездумно рвался в бой, а звериным чутьем выверял каждый шаг. Ох, как нужен был Косте такой напарник, но пока они держались отчужденно, помнили прошлые обиды и не вполне доверяли друг другу.
  - А то, что надо действовать очень согласованно.
  Костя с сомнение посмотрел на Дрюнделя и Телепня. Воинство, конечно, аховое, но и без него плохо.
  - Ну, это ясное дело, - согласился Чёбот. - Сразу завалить, по кумполу, по кумполу, а потом допрашивать, чтобы не успели ничего сообразить. - Он явно вспомнил, как оглушил каймана в деревне.
  - Что ты делаешь?! - вдруг спросил Костя у Телепня, который поджигал сосновые щепки с помощью листков, вырывая из толстого блокнота зелёного цвета.
  Костя не мог такого вытерпеть - жечь бумагу в его понятии мог только очень дремучий человек, не наделённый уважением к буквам. Он подскочил и выхватил из огня смятые листы. Взгляд выхватил знакомые слова 'апокалипсис' и 'время-марь'.
  - Где взял? - спросил Костя, забирая у Телепня блокнот и отряхивая его от земли.
  - Где-где?.. - зло ответил Телепень. - В деревне! - он посмотрел на Костю исподлобья.
  Дрюндель по привычке хихикнул, ожидая стычки.
  - А где конкретно?
  - Почем я знаю?! - квадратный Телепень на всякий случай отступил на шаг, - там дом брошенный. Я специально взял, чтобы костер разжигать. На веранде лежало.
  На обложке блокнота чернилами было написано: 'Дневник ст. лейтенанта Брагина А. В.'
  - 'Лежало'! 'Лежало'! - передразнил его Костя. - Не учи дедушку кашлять! Плохо быть безграмотным, - добавил он, разглаживая на колене помятые листки. - Здесь, может быть, история наша, а ты её в костер!
  - А зачем рыбаку грамота? - здраво, как взрослый, рассудил Телепень, и его широкая морда сделалась глупой и тупой. - Рыбе всё равно, грамотен я или нет.
  - Тогда тебе и бумага не нужна, пользуйся берёзовой корой, - заключил Костя.
  Дрюндель заржал во всю глотку и едва не сел в котелок с водой.
  - Здесь одна сосна, - парировал Телепень, но потребовать блокнот назад не осмелился, не справился бы он с Костей, ловчее тот был и злее, в драке спуска не давал. Да и Чёбот вряд ли остался бы в стороне. А бунт на корабле, да ещё и в такое тревожное время, всегда кончался одним - его подавлением.
  - В низине у реки берёза растет. Заодно и березовый гриб сорви, - сказал Костя непререкаемым тоном. - Чаю напьемся.
  - 'Чаю...', 'чаю...' - недовольно пробормотал Телепень, однако послушано поплёлся к реке, толстый, квадратный, как медведь, и злой, как сто чертей вместе взятых.
  - Что это такое? - шмыгнув носом, полюбопытствовал Чёбот.
  - Дневник старшего лейтенанта Брагина, - ответил Костя таким тоном, чтобы Чёбот и не думал смеяться. Достаточно было одного Дрюнделя-дуралея, который ржал, не переставая, над любой фразой.
  - Слегка правдивая история? - презрительно усмехнулся Чёбот. - Чему могут научить бумажки?
  - Чему? Ещё не знаю, - грубо ответил Костя, защищаясь от подвоха.
  Но Чёбот был более чем серьёзен и то ли пропустил мимо ушей выпад Кости, то ли не придал ему значения:
  - А мне отец говорил, что только Бог заполняет пробелы в человеческих знаниях. Так что учиться грамоте не обязательно. Пусть Бог меня учит. Вот я ничего не читаю, а всё равно всё знаю. Знаю, что ружье стреляет, а нож режет. Что ещё надо?
  - Насчет Бога - не знаю, - признался Костя, посчитав наивными рассуждения о ружьё и ноже, - но здесь записана наша история, а ждать, когда Бог соизволит - глупо, может, он о нас забыл?
  - Точно, забыл! - снова заржал Дрюндель и на это раз даже ухватился за бока и едва не разлил воду из котелка.
  - Может, и забыл, - неожиданно легко согласился Чёбот. - Святые угодники! Если бы помнил, то не допустил бы, чтобы мы впроголодь жили. Дай-ка... - он взялся читать, но дальше двух первых предложений, которые осилил по слогам, не продвинулся. - Нет... мудрёный дневник, - не теряя достоинства, вздохнул он так, словно втащил в гору камень. - Мне бы что-нибудь попроще, сказки какие-нибудь о рыцарях, гномах и драконах с картинками. Такие, как мама мне читала. А что твой лейтенант может мне интересного сообщить? Как мы живём? Я же и так знаю, что лучше не будет. А в сказках всё красивее. В сказках я всесилен. В сказках я о-го-го чего могу сделать!
  - Вот то-то и оно, - заметил Костя. - 'о-го-го'! В сказках ничего не говорится, что произошло с нашей страной, - добавил он, отходя от костра и усаживаясь на камень. - А мне интересно знать, что именно.
  - Ну и что? - посмотрел ему вслед Чёбот. - Ну узнаешь ты, а что сможешь сделать? Один-то? Мы вон кайманов поймать не можем, а ты на всю страну замахнулся.
  - А то, что мы Иваны, не помнящие родства. Любой недруг может нас взять за горло и по одиночке слопать, а если мы будем знать и помнить историю, то даже поодиночке он с нами ничего не сделает. Знание - это сила, брат.
  - Что-то ты мудрёно загнул, Приёмыш, - с усмешкой ответил Чёбот. - Хотя, может, и прав, только мне грамота всё равно не нужна. Не привыкший я к ней. Я больше руками. Эх, да что там говорить! - Он взял бинокль и отправился смотреть на деревню.
  Уже вернулся и Дрюндель, уже и Телепень развёл костер и вскипятил чая, уже и рыбу почти всю съели, а Костя всё ещё был поглощен дневником старшего лейтенанта Брагина.
  
  
  Глава 4
  Паровоз
  
  Вечер подкрался незаметно - как вероломные кайманы. Тени от сосен удлинились, стали плоскими. Мхи и лишайники, нагретые скалами и солнцем, пахли одуряюще и пьяняще. От реки тянуло прохладой и цветущим багульником. Сонная деревня окончательно уснула, только из-за холодных лугов вернулось стадо речных свинок, да батюшка Успенской церкви потерянно бродил вокруг неё и воздевал к небу руки. Три лодки ушли за рыбой и столько же встали в затоне на якорь.
  Телепень и Дрюндель напились, наелись и проспали часа три-четыре, пока Чёбот не растолкал их:
  - Подъем! Гонец идёт!
  Костя с сожалением оторвался от блокнота и спрятал его во внутренний карман, туда, где находился 'Справочник молодого моряка'. Теперь ему многое стало понятно из того, о чём так туманно говорили взрослые. Он словно прозрел и по-иному смотрел на мир, и даже почувствовал себя взрослее. Но о 'сопротивлении' в дневнике старшего лейтенанта Брагина в блокноте ничего не говорилось. Тут появился Семён:
  - Батя велел сказать, чтобы вы были готовы. Я вас отведу в последний вагон и запру.
  - А почему запрёшь? - удивился Костя, поднимаясь и отряхивая одежду от ломкого ягельника.
  Семён, который был похож на своего отца, как две капли воды, но, конечно же, не со сломанной ногой, был тише воды, ниже травы и не выказывал неуважения. Мало того, он принёс им еды - горшок варёной картошки в мундире и каравай хлеба.
  - Скажем, что там грязно, скот везли. А то, чёрт их знает, чего им в голову взбредёт.
  - Ладно, - согласился Костя, хотя мысль о том, что они доверятся незнакомым людям, ох, как претила ему. Но деваться было некуда.
  Они спустились с другой стороны горки и зашли с хвоста состава. Последней была прицеплена обычная теплушка, обшарпанная, с заплатами на стенах. Видно было, что её давно и нещадно эксплуатировали. От теплушки тонко, как духами, несло навозом.
  - Сидите тихо, как мышки, - наставлял их Семён. - А на станции Оленья, где мы будем доливать воды, я дверь-то и открою.
  - А дальше что? - спросил Костя.
  - А дальше по обстоятельствам. Батя на перевале Мокрая Сыча затормозит или вообще остановится. В общем, сообразите.
  Чёботу такой оборот дела тоже не понравилось. Он скорчил недоверчивую рожу и пробурчал, когда Семён с грохотом запер за ними дверь:
  - Опасно всё это... Ты им доверяешь?
  Вдоль стен были сделаны нары, на полу валялись клочья прелого сена. Два оконца давали немного света и свежего воздуха.
  - А что делать? - спросил Костя, усаживаясь на нары. - Если что, двери 'плазматроном' вырежем.
  - Ну разве что... - нехотя согласился Чёбот и тяжело вздохнул, словно они уже попали в западню.
  - А пока отдыхать, - сказал Костя. - Дежурный Телепень.
  - А почему я?
  - Потому! - грубо ответил Чёбот.
  Костя решил, что Чёбот наказал его в знак того, что тот жёг дневник старшего лейтенанта Брагина. Солидарность, однако, с удовлетворением подумал он.
  - А что делать-то?
  - Следить за обстановкой и помалкивать, - Костя посмотрел на Дрюнделя, который уже нацелился на горшок с картошкой и хлеб.
  Чёботу идея понравилась, он приказал:
  - Картошку съесть, горшок вымыть! Хлеб оставить про запас!
  - Как же его мыть, если воды нет? - удивился Дрюндель и спрятал за спину руки, которые уже было протянул к горшку.
  - Не знаю, я спать буду, - и Чёбот завалился на нары.
  Костя тоже завалился и попробовал было читать дневник, но было слишком темно. Солнце нагрело теплушку, и внутри становилось жарковато.
  Внезапно он услышал голоса, которые приближались со стороны деревни. Потом под ногами захрустел гравий. Люди шли уверенно и спокойно. Костя насчитал не менее пяти человек. Он схватил 'плазматрон' и, проверив индикацию, прицелился. Чёбот стал в трёх шагах, широко расставив ноги из-за привычки стрелять из огнестрельного оружия. Дрюндель щёлкнул курками 'тулки', а Телепень от испуга уронил горшок, и картошка рассыпалась по полу. Но это уже была сущая ерунда. Если нас пришли убивать, подумал Костя, то для убийц они слишком беспечны и неосторожны, потому что кайманы наверняка знают, что мы вооружены 'плазматронами'.
  Костя сделал знак, чтобы все молчали, поднял картошину почище и засунул в рот. Обстановка внутри вагона сразу разрядилась. Дрюндель сделал дурашливое лицо и заулыбался во весь рот. А рот у него был огромным, аж до ушей.
  - Куда господ кайманов посадишь? - услышали они вопрос.
  - В первый или во второй. На выбор, - ответил дядя Илья.
  Костя узнал его голос.
  - А почему не в последний? - спросил кто-то другой властным и непререкаемым тоном, словно только он один имел силу авторитета и пользовался ею.
  Костя понял, что это и есть кайман со шрамом на лице. Здоровый был кайман, и у него должен быть соответствующий голос.
  - В нём давеча мы коров и свиней везли, - ответил дядя Илья. - Да и мотает в нём, как говно в бочке, прости господи.
  Костя удивился, как он это мастерски ввернул, без единой фальшивой нотки. Он даже мысленно похвалил его, потому что дядя Илья был спокоен, как валун у дороги. Если бы захотели убить, думал он, начали бы стрелять сразу, а не разыгрывали спектакль. Теперь он окончательно поверил дяде Илье и его сыну Семёну.
  - Давай во второй, - сказал ещё кто-то, должно быть, тот, кого Чёбот треснул прикладом по башке.
  - А почему не в третий? - подозрительно спросил человек с очень знакомым голосом.
  Костя готов был отдать руку на отсечение, что это Косой. Только у Косого был такой писклявый фальцет. Не может быть, подумал он, показалось, и посмотрел на Чёбота, но тот никак не среагировал. Значит, мне почудилось решил Костя.
  - В третьем деревенские поедут, - объяснил дядя Илья.
  - Фу, кажется, пронесло, - сказал Чёбот, вытирая мокрый лоб.
  Костя тоже почувствовал, что тоже взмок от нервного пота и ворот рубахи прилип к шее. Пятеро человек прошли мимо. Кто же пятый? - подумал он. Семён, что ли? Должно быть, Семён, решил он, больше некому. А откуда взялся Косой?
  
  ***
  Паровоз зашипел, как сто тысяч гадюк, дал прощальный гудок. Чёбот испуганно выругался:
  - Святые угодники!
  И они поехали. Вагон стал нещадно скрипеть и раскачиваться, и все решили, что он вот-вот опрокинется на бок, поэтому схватились за всё, что казалось прочным. Однако прошла минута, вторая, а вагон всё не опрокидывался и не опрокидывался, только разгонялся всё стремительнее и стремительнее. Костя глянул в щель. Мимо проносились сосны и горы. Езда в поезде напоминала спуск на санках с горы, только быстрее и страшнее.
  - Мне дед рассказывал, - прокричал ему в ухо Чёбот, - что поезд, как ветер, но я не знал, что он такой быстрый.
  Костя оглянулся. Оказалось, что не он один страдает от качки. Дрюндель, расставив ноги, держался за стены, побледнев, как полотно. У Телепня были такие изумленные глаза, что впору было со смеху покатиться. Но Костя не рассмеялся, а присел на нары и сообразил, что это самое лучшее место, во-первых, не так мотает, а во-вторых, можно даже перевести дух. Один Чёбот, как ни в чём ни бывало, словно он только и делал, что ездил всю жизнь на поездах, прихватил картошину, уселся и стал есть её, причмокивая и всем своим видом показывая, что он счастлив, как никогда. Костя тоже стал есть картошку и вскоре понял, что это занятие как ничто другое отвлекает его от езды. Впрочем, они быстро привыкли к тряске и качке и разлеглись на нарах, полагая, что всё худшее позади, но когда под ними загремел мост, то снова испугались, даже невозмутимый Чёбот - вскочили, и только когда убедились, что пересечение реки по железнодорожному мосту ничем им не грозит, кроме грохота, снова улеглись, и Костя даже умудрился задремать. Иногда он всё же открывал глаза, смотрел в щель, из которой дуло, и вспоминал о том, что прочитал в дневнике старшего лейтенанта Брагина.
  
  ***
  Дневник старшего лейтенанта Брагина А.В.
  '12. 05. 2041
  О передислокации тихо говорили уже целую неделю, вроде бы приказ пришёл в штаб дивизии, но командование по какой-то причине молчало. Потом об этом стали трепаться, не стесняясь, и в столовой, и на построении, но никто не знал, куда нас двинут. Сашка Белов сказал, что если в Узбекистан, то он лучше повесится, а если на Дальний Восток против Китая, то он тоже повесится. А я думаю, какая разница, где умирать. На Дальний Восток нас не пошлют, с нашими ракетами делать там нечего. Думаю, - на запад, натовское ПРО уничтожать. В крайнем случае, действительно, в Азию, но тогда получается, что у Южного военного округа дела совсем плохи и те, кто там стояли, погибли от чахомотки. Правда, в это с трудом верится, всё-таки самые боевые части. Может, мы просто идём на смену отстрелявшимся? Но ведь война ещё не началась. Вопросами, на которых нет ответа, забита голова. А ведь их не задашь полковнику Тарасенко, который всё знает, но таинственно молчит. Ну и мы будем молчать - наше дело военное, мы давали присягу и умирать обязаны.
  Своих стариков в Воронеже жалко. У других жены и дети остаются. Что с ними будет, никому не известно. Как они будут жить в городке, когда вокруг такие события. Все ходят мрачнее тучи. Из песочниц вмиг исчезли дети. Никто больше не катается на велосипедах и не качается на качелях. Возникла некая Брейгельская пустынность пейзажа, искажающая реальность. Солдаты снуют испуганные. Офицеры ходят мрачнее туч. Все пишут письма, которые, подозреваю, никто никуда не собирается отправлять. Всё чаще и чаще ловишь себя на мысли, что когда идёшь по гарнизону, то посматриваешь на небо, всё ли с ним в порядке. Но небо по-весеннему голубое, а солнышко светит по-прежнему весело. Не верится, что мы живём, словно на вулкане, и что вот-вот всему сущему придёт конец.
  Вчера встречался с Соней К. Твердит, что она не может уйти от своего К из третьего дивизиона, что он её любит и без неё погибнет. Что за предрассудки? А я? Я разве её не люблю? Тысячи людей расходятся и снова женятся. В этом нет ничего страшного. Однако у нас с ней замкнутый круг, из которого никто не может выскочить. Из-за этого мало что соображают. Приходится делать усилие, чтобы выполнять служебные обязанности. Дошел до того, что обнаружил себя тупо стоящим у каптерки ГСМ и рассматривающим ящик с песком. Так можно сойти с ума. Последний раз мы спали с ней две недели назад, я страшно соскучился, а она мне всё о своём капитане К. Да плевать я хотел на него. Так и хочется дать ему в морду. И почему у нас дуэли запрещены? Каким бы облегчением было прострелить ему бритую башку. Мысль, что он ласкает её прекрасное тело, сводит меня с ума. Сегодня напился, как сапожник. Жуков поймал меня в три часа ночи, когда я брел по коридору, шепча её имя, и устроил разнос. Грозился губой и звездочки лишить. Накоси, выкуси! Завтра поход и смерть. Так что ты мне не страшен, товарищ майор БЧ первого дивизиона. Какое твоё собачье дело? Свой долг я выполню до конца! Как божественно звучит имя - Соня!
  13.05.1041
  Слухи о чахомотке одна хуже другой. Говорят, что в Санкт-Петербурге и Пскове вымерло до пятнадцати процентов населения, и это не предел. Человек идёт и просто падает замертво. Симптомы заболевания смазаны, очень похожи на грипп. Наука в шоке. Никто ничего не может понять. Зато у нас карантин и полное радиомолчание, доклады только по спецсвязи. Все дороги перекрыты военной полицией. Сегодня ездил получать специзделия, выдали пропуска аж пять штук. Главное было запомнить, где какой показывать. Участились случаи дезертирства. Из нашего батальона пропали водители Гавриков и Саламатин. В батальоне охраны ещё трое убежали. А куда бежать? На своих двоих далеко не уйдёшь. Полиция таких ловит и сразу расстреливает как дезертиров в условиях военного времени, хотя официально военного времени ещё нет. Но чувствуется, что вот-вот объявят военное положение. Те, кто не привыкли к казарменной жизни, готовы выть на луну. А мне плевать, мне даже легче, потому что есть формальный повод не искать встречи с ней - с моей единственной Соней. Свет очей моих. Мною владеет тупое состояние бычка, которого ведут на заклание. Ни о чём не могу думать, кроме как о ней.
  Обычной связи с внешним миром никакой. Телевидение давно вымерло. Сотовая связь тоже. Космическая частично накрылась в самом начале эпидемии, работает по три часа в день - почему, никто не знает. Осталась только внутрикорпусная. Теперь мы глухи и слепы и не знаем, что происходит в столицах. Перешли на традиционную, благо на складах этого барахла навалом, но и она работает из рук вон плохо. Вчера пришла новость из батальона связи: говорят, что пиндосы захватили МКС с помощью новейшего военного челнока Х-37В, а наших вышвырнули в открытый космос. Треп, наверное. Это же равносильно объявлению войны! Сашка Белов сказал, что им повезло больше, чем нам. Мгновенная смерть, и всё такое. Сурен Цормудян, командир третьей батареи второго дивизиона, прицепился к нему с расспросами, интересно ему было, как долго умирали космонавты без скафандров. Белов стал теоретизировать. Вначале мне было неинтересно, потому что подобные рассуждения казались кощунственными. Потом прислушался. Оказывается, умереть от переохлаждения даже в обычной одежде они сразу не могли, потому что передача тепла в вакууме при отсутствии газа не происходит. Тот же эффект - сбережение тепла создаст обычная одежда. Можно обгореть на солнечном ветре, так рассуждал Сашка Белов. Но не это самое страшное. По крайней мере - обгорят, как и на любом пляже, - не сразу. Кровь не закипит, кессонная болезнь им не грозит из-за разницы давления всего лишь в одну атмосферу. С поверхности кожи сразу начнёт испаряться жидкость. Но космонавты умерли не от обезвоживания, сообщил он так, словно нашёл объяснение. А от чего же? - спросили все мы, технари до мозга костей. От элементарного удушья, цинично, как любой медик, объяснил Белов. Как только парни попали за борт станции, они сдулись, как шарики, и больше не могли сделать вдоха. Максимум, сколько прожил самый выносливый из них - девять-пятнадцать секунд на остатке воздуха в легких. Мучений практически никаких, по сравнению с нашими, если, например, мы попадем под облучение. Во-первых, сразу не умрёшь, а если большая доза, то всё равно перед смертью будешь мучиться, пока не откажут органы из-за кровотечения. Но эту теорию мы знали ещё по институту. Здесь ничего интересного нет. Мгновенная смерть наступит, если ядерная бомба взорвется непосредственно над нами. Но тогда мы и так умрем от вспышки и ударной волны. В любом другом случае жизнь под капельницей в течение десяти-двенадцати дней. Говорят, что в некоторых случаях даже можно излечиться, но я не верю. Мучиться не хочу. Я решил, что если что, застрелюсь сразу, чтобы бодягу не разводить. Помирать, так с музыкой.
  Вчера ночью мы видели в небе настоящие сражения, в космосе вспыхивают огромные фосфорические шары, чаще всего зелёного цвета. То ли наши истребители спутников МиГ-31М действуют, то ли ещё какое-то оружие типа С-700, которое способно сбивать объекты в ближнем и околоближнем космосе, ничего не поймёшь. Никто никому ничего не объясняет. Но войны ещё нет. Должно быть, две державы проверяют друг друга на выдержку, а по дипломатическим каналам извиняются за ошибки. Должно быть, нашим в очередной раз впаривают мозги, а мы уши развесили, ждем, когда нас чахомотка убьёт. Однако после таких вспышек у нас объявляют радиоактивную и химическую тревогу. Приходится облачаться в АЗК по три-четыре раза за день. Хорошо ещё, что не лето, летом мы бы все умерли от теплового удара. Но всё равно стоим, соблюдаем маскировку и режим радиомолчания. Даже людей из казармы не выпускаем. Пятнадцатиминутную готовность никто не отменял. Все спят в одежде и с оружием в руках.
  14.05. 2041
  Сегодня дежурил по части. Писать не могу. Всё время дергают то туда, то сюда. Утром полиция привезла старшего сержанта Цыбина - грязного, словно негра. Оказывается, он прыгнул в вагон с углем, и его сняли уже в Подмосковье. Направлялся он к себе на Урал. Пока суд да дело, отвел его на губу. В четырнадцать часов прибыла какая-то комиссия из штаба - все в импортных АЗК жёлтого и оранжевого цвета. Учинили разнос Тарасенко за грязь на плацу и за то, что не покрашены бордюры, а в столовой нет овощей. Теперь все шишки посыплются на нас - ротных. Весь день бегал, как ошпаренный, исправлял замечания. За овощами в районный центр послали машину. Везет же людям, хоть что-то узнают, что творится в мире.
  Лазарет забит больными и псевдо-больными. На пару минут забежал Белов. По его словам, в боксе три человека из батальона охраны, и якобы они вчера выпили какой-то самопальной бурды. Пока никто не знает, то ли отравились, то ли это в самом деле чахомотка. Предприняты самые строжайшие меры изоляции. Личный состав сидит в казарме. Территорию части три раза в день обрабатывают какой-то вонючей дрянью. Белов сказал, что это мало поможет, что чахомотка вызвана генетическим расстройством психики и внутренних органов и что такая генетика направлена исключительно против нас - славян. Открыл Америку. Будто бы мы сами не догадались.
  15. 05. 2041
  Белов с облегчением сообщил, что это 'всего-навсего' метаноловый спирт. Где они его достали, одному богу известно. А ещё Сашка сказал, что не мог сразу диагностировать отравление из-за того, что не было возможности уловить специфический запах метанола. Двое умерли под капельницей. Третий в коматозном состоянии, но, похоже, лишился зрения и до вечера вряд ли дотянет.
  Машина, посланная за продуктами, не вернулась, пропали командир третьей батареи второго дивизиона старший лейтенант Митин, водитель Степанов и рядовой Алексанян. Пробовали их найти по связи, но это гиблое дело. Кое-кто в дежурке намекнул, что сбежали. Этого человека вывели в туалет и набили ему морду, чтобы не распространял панику. После этого открыто трепаться перестали. А болтуна предупредили, что застрелят в первом же бою, если будет позорить честь Митина. Не такой Коля человек, чтобы изменить присяге. С ними могло случиться всё что угодно - опять-таки та же самая чахомотка в пути приключилась. Кто знает?
  Видел издалека Соню К. То ли случайно, то ли нарочно пробежала в чепок. Побежал бы следом, да был занят разговором с капитаном Леонтьевым, который требовал от меня проведения внеочередного ремонта двигателя в СПУ-3 . Кажется, полжизни отдал бы за ночь с Соней К. Дождался, когда она возвращалась назад, и лишний раз убедился, что она любит меня. Договорились встретиться сегодня у неё. Её К заступил на суточную смену на КПС . Жду не дождусь нашего часа. Время тянется, как резина. Сижу пишу дневник. Ноют зубы.
  Самый горячий товар - новости. За них продается всё: водка, оружие, еда. Всем хочется всё узнать. А вести самые мрачные. Говорят, что чахомотка приняла форму пандемии, что смертность среди мирного населения достигает сорока процентов, что некоторые подлодки уже не выходят на связь, что армии сидят в готовности номер один и ждут приказа ударить. Только неизвестно, по кому. Разумеется, по США! Я бы бил только по США. Это корень зла и всех наших бед. Но ведь с их стороны нет никакой активности. К нашим границам не приближаются их авианосцы, танки стоят на приколе, и авиация не летает вдоль наших границ, не наблюдается и активности подводных лодок, с которых обычно запускаются 'томагавки'. Да и в западной прессе, судя по всему, о нас пекутся с неиссякаемой энергией: поставляют гуманитарную помощь в виде памперсов для взрослых и целлофановые мешки для покойников. И всё равно, воевать будем именно с ними. Я в этом уверен. Нет больше противника, который бы хотел нас уничтожить. В Финляндии, Украине, Белоруссии и других прилегающих странах тоже мор. Правда, судя по долетающим до нас новостям, Германия и Франция, вроде бы, затронуты меньше, вроде бы у них мор косит только выходцев из Ближнего Востока. Какая-то странная чахомотка. Сашка Белов говорит, что такого в истории планеты ещё не было, даже знаменитая 'испанка' по сравнению с чахомоткой невинная простуда. А ещё он сказал, что может погибнуть до пятидесяти процентов населения. Смерть наступает очень быстро. Утром человек ещё здоров, к полудню - заболевает, а вечером умирает. Причем, в отличие от 'испанки', которая косила только молодых, сейчас умирают все подряд, независимо от возраста и пола. Почему наше правительство молчит? Я бы уже в отместку разбабахал бы полмира. Белов говорит, что проводятся срочные мероприятия по поиску возбудителя болезни. Но ведь и слепому понятно, что эпидемия косит только славянские страны. Такова моя теория, потому что большое видится на расстоянии.
  Старший сержант Цыбин умер ночью от чахомотки. Губу закрыли и опечатали. Всё равно скоро выступаем.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Князев "Полный набор.Свой замок" М.Гинзбург "Черный ангел" Д.Манасыпов "За нами-Россия!" В.Горъ "Законник" М.Михайлов, В.Поляков "Лич" Е.Казакова "Избранная по контракту" Ю.Архарова "Дорога в ночь" Д.Удовиченко "Зеркала судьбы.Скитальцы" М.Белозеров "Золотой шар" А.Шакилов "Остроги.Атака зомби" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Замуж за Черного Властелина..." Д.Даль "Волчий отряд" Н.Ракитина "Ведьма" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Заговор" М.Михеев "Дилетант галактических войн" В.Дуров "Рейнджер" Ю.Васильева "Управлять дворцом не просто" В.Башун "Его высочество,господин Целитель" А.Христова "Мертвое солнце" С.Давыдов "Шаман" А.Архипов "Ветлужцы" А.Глушановский "Надежда пустошей" А.Марченко "Хранитель Ключа" Е.Звездная "Хелл.Приключения наемницы" О.Бубела "Дракон" А.Колентьев "Партизаны третьей мировой" О.Шалюкова "Ночная таксистка" О.Демченко "Паутина удачи" В.Вегашин "Иной смысл" А.Левицкий "Нашествие.Москва-2016" А.Кленов "Зуб дракона" Г.Ли "Эндана" И.Эльтеррус, Е.Белецкая "День Черных Звезд" Л.Кондратьев, В.Мясоедов "Торговец" А.Ивакин "Прорвать блокаду!Адские высоты" Н.Кузьмина "Наследница драконов" Ю.Фирсанова "Родиться надо богиней" Ю.Иванович "Битва за Оилтон"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"