Бурланков Николай Дмитриевич: другие произведения.

Ладья, плывущая к Солнцу. Часть 2. Ладья, сотканная из света и тьмы

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вторая часть "Ладьи". Падение державы варнов, путешествие по землям балтийских славян


  -- Ладья, плывущая к Солнцу.
  
  --

Часть 2. Ладья, сотканная из Света и Тьмы.

   Исчезают во мгле серогривые кони.
   То, что было - обратно уже не вернуть.
   Лишь, сияя звездой на небесной ладони,
   Одинокий маяк освещает нам путь.
  
   Оглавление.
   Глава 1. Защитник.
   Глава 2. Золотые письмена
   Глава 3. Радора.
   Глава 4. Яроок
   Глава 5. Волин
   Глава 6. Дозор.
   Глава 7. Стена Варнов.
   Глава 8. Сухой Лог.
   Глава 9. Великий Кован.
   Глава 10. Переговоры.
   Глава 11. Северные склоны
   Глава 12. Испытание войной.
   Глава 13. Охорона.
   Глава 14. Оборона Довгуша.
   Глава 15. Пращуры и потомки
   Глава 16. Красная Дубрава.
   Глава 17. Голова Зубра
   Глава 18. Битва на Уж-Ручье.
   Глава 19. Воинская стезя
   Глава 20. Нарушенное созвучие
   Глава 21. Любава.
   Летопись веков Трояновых.
   Примечания.
   --

Глава 1. Защитник.

   Там, где река Велатава делает крутой изгиб, принимая небольшой приток - петляющий зигзагами Уж-Ручей, - чтобы затем бурлящими порогами устремиться в горную теснину, навстречу широкой Лабе, - раскинулся город Звонец. Вокруг расстилались плодородные поля и густые перелески, волнистые холмы растекались пологими вершинами, перерастая на востоке и западе в горы, закрывающие от холодных ветров. Тут во множестве раскинулись хутора и деревеньки, небольшие поселения - зачастую не огражденные ни тыном, ни вереей, - а над всеми ними возвышалась величественная крепость Звонца, за прочными стенами которой в случае угрозы могли найти прибежище жители окрестных земель.
   Такими крепостями - круглыми, деревянными, готовыми принять под свою защиту нуждающихся в ней - была застроена вся держава варнов. Каждую крепость держал князь, избираемый на вече земли; князь вершил суд, руководил ополчением, следил за порядком на торге и подчинялся Великому Гору - верховному воеводе. Время от времени все князья собирались в Самобатей- стольный град - по вопросам войны и мира, совместных походов, строительства укреплений или хранилищ, а также, когда умирал верховный воевода, или же оставлял дела, по старости или болезни неспособный более вести войска в бой, - выбирали из своего числа ему преемника. Нередко, впрочем, преемником Гора становился один из его старших сыновей, поскольку детей своих он как правило ставил князьями в пограничные крепости.
   Князь Звонца, почтенный Старивой, прославился умением решать все споры и ссоры полюбовно и даже среди иных правителей снискал славу миротворца. Некогда он был учеником самого Великого Кована, и в эти края, по слухам, попал по его поручению, и довольно быстро снискал себе славу умного правителя, почему его крепость - Звонец - иногда еще называлась Заглав, будучи как бы столицей земель, не защищенных стеной Варнов. Сюда, под защиту князя Звонца, стекались беглецы из самых разных земель, где ныне утверждалась власть франков, которых в этих краях называли "франконскими немцами".
   - Все это случилось очень давно, - рассказывал Кандих, пока отряд в девять человек неторопливо двигался по травяному покрову холмов. - Когда против Юных подняли восстание Жадные - так их у нас называли, - началась долгая война. Верные, сохранившие преданность Юным, оказались разделенными на две части. Одни вместе с Юными ушли в степи, откуда позже вернулись, став известны как варны - вернувшиеся или верные. Вторые отступили к морю, на север, где смешались с местными племенами и получили новые имена. Те, что сели по Одре, назвались ободричами. Других, к востоку от ободричей, прозывают по-разному: велеты, лютичи, вильцы, вольцы. Принято считать, что их родовой символ - Волк - дал имя всему племени. Вероятно, это так. Но еще вольцы - Вольные, свободный народ, не перед кем не преклоняющий голову. Недаром их главный остров с городом-святилищем, носит название Волин.
   - А кого ты называешь Жадными? - с любопытством спросила княжна, ехавшая по правую руку от Кандиха.
   - В вашем языке это имя превратилось в название Годяки, годь, - пояснил молодой варн. - Говорят, некогда это племя достигло высот величия, но его одолела алчность... Они сражались с ромеями и победили их - но сами были побеждены завистью и жадностью.
   На миг задумавшись, Кандих продолжил свой рассказ.
   - Минули многие лета и зимы. Варны, ушедшие в степь, вернулись, и полагали, что встретят тут собратьев и сородичей, и восстановят минувшее величие державы Юных. Но случилось иначе. Осколки нашего народа все дальше и дальше отходили друг от друга, забывая древнее родство и общие обычаи. Мы стали чужаками, и многие оставшиеся тут потомки Верных не пожелали признавать наше право. Было много войн и потерь, и былое родство забылось. Поэтому, когда франки пошли на нас войной, ободричи поддержали их, а не нас...
   Варн замолчал, с грустью посмотрев под копыта коней.
   - Не огорчайся, - Любава заглянула ему в лицо. - Даже меж братьями случаются раздоры и вражда. Чего же ждать от родичей, разлученных столько лет назад?
   - Ты права, - Кандих решительно тряхнул поводьями, погоняя своего скакуна.
   Следом за молодым варном и княжной двигались немногие из тех, кто некогда вместе покинул землю Радимичей: Воемил и еще шестеро ратников. После гибели Званимира последний союзник варнов на востоке был потерян, и утвердившийся там Сбыслав, вступив в союз с Карлом, теперь угрожал варнам из радимичских лесов. Кандих рассчитывал, доставив в Охорону - или Архону, как ее называли побратимы-свеоны - княжну и заключив союз с ее могучим кованом, нанести удар Сбыславу со стороны моря. Можно было даже собрать дружину из лихих молодцов, подобных Энунду с товарищами, в помощи которых он не сомневался.
   Их, старшим над которыми теперь стал Энунд Раздвоенная Секира, не было теперь с Кандихом. Лишившись ярла и боевых товарищей, четверо Волков Одина ныне были предоставлены сами себе и вольны в своих решениях. Жажда мести, что еще недавно бередила их сердца, сейчас утихла, уступив место глухой боли. Братья понимали, что воздать обидчику согласно кровному закону, освященному богами, они пока не в силах. Сбыслав был недосягаем для гнева их мечей, а все попытки дотянуться до него неминуемо обернулись бы безвременной гибелью. Настоящий воин должен уметь ждать. Это правило ярлов и конунгов они вспоминали теперь все чаще. Ждать, смиряя огонь ярости в груди и надеясь на милость богов, что рано или поздно должны были подарить им удобный случай.
   Однако пребывать в бездействии было не свойственно детям фьордов. Посовещавшись, они решили примкнуть к варнам в их борьбе с франками, однако у Кована были на них другие виды. Вызвав к себе Энунда, он о чем-то долго с ним беседовал. Кандих и радимичи так и не узнали о содержании этого разговора, но после него побратимы спешно выехали на север, прежде, чем захлопнулось кольцо осады, и сейчас между ними были многие дни пути.
   Не было с беглецами из Самобатея и Бьорна. Перед самым началом наступления франков мастера варнов успели отлить золотые таблички, нанеся на них письмена Берестяного Мольбища. По распоряжению Великого Кована Бьорн, сын Эйнара, сделался их хранителем, укрыв драгоценное наследие в одном из тайных горных гротов, о котором знали только избранные.
   Сильнее всего Кандих тяготился отсутствием Рогдая. Он сам перед расставанием дал товарищу дружеское напутствие, посоветовав не мозолить глаза княжне своим унылым видом, не вызывать ее неприязнь бесплодными и навязчивыми воздыханиями. "Отличись в настоящем деле, - сказал молодой варн, кладя руку на плечо мерянина. - Заслужи уважение. И тогда Любава увидит тебя совсем другими глазами". И Рогдай остался подле Кована, собираясь участвовать в походах Гора, поверив обещанию Кандиха "присмотреть за княжной".
   Сам же Кандих, озабоченный подготовкой к длительной дороге от Самобатея до Охороны, промедлил, и в итоге к началу осени добрался только до узкой полоски между внешней Стеной Варнов и землями, уже подвластными франкам.
   По всему пути их встречали мрачные лица, ожидающие нового удара от франков. Несколько лет назад война уже начиналась - именно тогда Великий Кован и озаботился созданием нового убежища на Востоке. В тот раз два войска немцев вторглись в державу варнов по сходящимся направлениям. Одно из них под главенством самого Карла смогло захватить часть Стены в низовьях Равы. Второе - под началом графа Теодерика - наступало на верховья Савы от Фриульской низменности. И без того огромные силы франков были пополнены союзной Карлу дружиной хорутанского князя Войномира, и даже ободричи и сорбы, живущие севернее, присоединились к походу. Тогда пали все девять стен, но внезапно франки прекратили поход, остановленные начавшейся зимой.
   С тех пор угроза висела над землями варнов постоянно. Разведчики приносили слухи о войсках франков, собирающихся на границе. Внешние стены восстанавливать не стали, сосредоточившись на защите Внутреннего круга - и в оставленные земли стали проникать отряды франков, грабящие все вокруг, и со дня на день ожидали большого вторжения.
   Земли Старивоя оставались небольшим островком, незатронутым войной. Не так давно - менее сорока лет назад - подчиненные варнами, они располагались за Стеной, были окружены реками на западе и горами на востоке и служили приютом для всех беглецов. Первые удары франков миновали их, обойдя с юга, по Дунаю. И сейчас, подле княжны, Кандих разрывался между желанием мчаться на помощь своим, понимая, что нового вторжения не избежать - и желанием доставить Любаву туда, где она будет в безопасности.
   Погоняя коня, Кандих краем глаза покосился на княжну. Заботы и волнения последних месяцев оставили легкие тени на ее лице, заставляли чуть подрагивать изящную нижнюю губу. Высокие стрельчатые брови подчас хмурились, а в глазах проступала печаль. Лишившись отца и отчизны, она так и не обрела желанного отдохновения после пережитых невзгод.
   Княжна была хороша собой, даже несмотря на пережитые невзгоды. Будь они в Самобатее, при дворе тудуна, или при дворе князя Радимичей, Кандих бы не упустил возможности приударить за девицей. Но сейчас все обстояло иначе. Молодой варн чувствовал себя неловко. Он принял на себя заботу о княжне, она доверяла ему - и воспользоваться нынешним своим положением казалось ему бесчестным. Дав себе обещание завоевать для Любавы лучшую долю и изменить ее судьбу, он мог надеяться только на то, что скоро положение вещей, наконец, изменится. До Руяна, где под заградой бойцов Святовида можно было чувствовать себя спокойно, оставалось не так далеко - десять дней плавания по Велатаве, а потом короткий переход по морю.
   Пока отряд приближался к Звонцу, Кандих вспоминал все то, что ему было известно о князе Старивое. Этот человек, умудренный немалым опытом и убеленный сединами прожитых лет, славился своим умением решать любые споры и оберегать свою землю от вторжений соседей. Долгие годы опекаемый им край не ведал войн. Правда, многие полагали, что заслуга в этом - не столько князя варнов, сколько его покровителя - Великого Кована. Зато всех беженцев Старивой охотно принимал под свою руку. Именно поэтому Кандих и его спутники надеялись здесь на теплый прием.
   Город, окруженный высокой бревенчатой стеной на валу в три сажени высотой и отрезанный от поля глубоким рвом, возник внезапно, словно выплыл из гряды окружающих холмов. Ворота были открыты, через ров перекинут бревенчатый мост.
   Всадники въехали в крепость без препятствий. На стене с навесной стрельницей, основание которой было уширено откосом, скучал одинокий дозорный в кожаном панцире, обшитом железными бляхами. Он едва покосился на нежданных гостей.
   - Спокойно тут у них, - мотнул головой в его сторону Воемил.
   В Звонце теснились друг к другу высокие дома, как правило - двухъярусные, с островерхими крышами, украшенными резными коньками. Здесь присутствовали срубы с подклетями, добротно сложенные из сосновых бревен, брусчатые строения из множества венцов с расписанными причелинами и ветряками на кровлях, приземистые избы-пятистенки с мелкими волоковыми оконцами.
   Подворье князя Старивоя было заметно издалека. Дом, построенный в виде подковы, прилепился к дальней стене тына, возвышаясь над ней смотровыми башенками. Его тесаная кровля с конской головой, венчающей охлупень, и массивной огнивой на главном фасаде, изображающей сражающихся льва и сокола, была окрашена сейчас золотом полуденных лучей солнца. Наличники окон и балясины играли вязью замысловатого узора.
   Кандих и его спутники слезли с седел и подступили к дощатому замету в высоту человеческого роста. Молодой варн постучал кулаком в калитку. Сразу откликнулись громким лаем несколько псов, звякнули цепями. Через некоторое время узенькое оконце приоткрылось, и на путников глянули внимательные глаза. Потом загремела отодвигаемая щеколда. Кандих ожидал увидеть кого-нибудь из княжеских дружинников или холопов, но столкнулся с полноватой женщиной в белом навершнике, густо расшитом черемными узорами, и темно-синей холщовой поневе из трех полотнищ разной длины. Она поспешила приложить палец к губам, предвосхищая вопросы гостей.
   - Заходите быстрее, - женщина отступила в сторону. Лицо ее было румяное и круглое, зато губы - узкие, бледноватые. - Мне велено вас встретить, но так, чтобы гостям на глаза не попались.
   - С чего вдруг такая предосторожность? - удивился Кандих с легкой насмешкой.
   - Князь мне про то не повестил, - ворчливо отозвалась встречающая их женщина. - Он вас издали увидал, спустился из своей светелки и наказал, как вас встретить. Ты у них старший? - неожиданно обратилась она к Кандиху, отмечая его расшитый меховой кафтан с узорными поручами, атласный пояс и украшенные янтарем ножны меча.
   - Старшая у нас - княжна Любава, - представил Кандих девушку с легким поклоном. - Но при ней я из охранников старший.
   - Тогда вдвоем ступайте за мной, - велела встречающая. - А люди твои пока в клети посидят, подождут, когда гости уедут.
   - Что ж, воля хозяина - закон, - согласился Кандих, переглянувшись с Любавой.
   Женщина махнула пухловатой ладошкой с короткими пальцами, на одном из которых поблескивало серебряное кольцо. Она прикрикнула на собак - широкогрудых черных псов с тупыми мордами и торчащими ушами. Быстрым шагом повела гостей за угол дома.
   - Тут стойте, - строго наказала Кандиху и Любаве. - Я скоро.
   Оставив их вдвоем, она занялась радимичами. Скакунов пока закрыли в одном из сараев, привязав к поперечине бревна. Людей женщина увела в крытую часть двора. Пока дожидались ее возвращения, Кандих и Любава переглянулись. Любава едва не прыснула со смеху, развеселенная происходящим. Уголки губ Кандиха тоже растянулись в невольной улыбке.
   - Ну, что застыли, как вкопанные? - сердитый шепот провожатой застал врасплох. - Ступайте за мной!
   - Ты кто будешь? - полюбопытствовал Кандих, пока они поднимались по всходу. - У Старивоя в услужении?
   - Чего городишь! - женщина рассердилась, укоризненно покачав головой. - Я Старивою сродница, Зареной звать. За малым княжичем тут присматриваю.
   Сродница Старивоя двигалась чуть суетно, но боевито. Семеня мелким проворным шагом, женщина повела гостей к подклети. Скрипнула невысокая дверь. Варн и княжна не заставили себя упрашивать. Следом за Зареной они вошли в полутемное помещение с низким потолком.
   - Не опрокиньте кадки, - предупредила провожатая, легко ориентируясь в сумрачном тесном пространстве.
   Двигаясь шаг в шаг за Зареной и храня бдительность, Кандих все же запнулся за лежащий на полу свернутый половик, и тут же удостоился грозного взгляда их проводницы, однако та промолчала. По узкой лесенке гости князя поднялись в длинный проход, на стенах которого висели оленьи шкуры, потом завернули за угол и оказались перед другой лесенкой. Наверху Зарена указала глазами на дубовую дверь сруба.
   - Сидите там тихо, пока князь не позовет, - напутствовала она и, резко отвернувшись, заторопилась уйти.
   Когда Кандих и Любава вошли в небольшую комнатку с полавочником, покрытым вязаным нарядом, и с тяжелым ларем в углу, из темной подклети, глаза их невольно прищурились: из квадратного оконца лился спелый дневной свет.
   - Пока можем отдохнуть с дороги, - молодой варн заботливо усадил княжну на скамью.
   - Не очень-то дружелюбно нас встречают, - покачала головой княжна, с удовольствием устраиваясь на лавке.
   - Надеюсь, князь скоро удостоит нас своим вниманием, - Кандих застыл рядом с княжной. - Пора бы и пообедать.
   Он хотел еще что-то прибавить, однако вдруг умолк.
   - Что с тобой? - с волнением спросила Любава.
   Кандих приоткрыл дверь и прислушался. Снизу, из горницы, отчетливо доносились звуки разговора, который вели три человека.
   - Послушай меня, князь, - увещевал кто-то вкрадчиво, но уверенно, - с немцами всем стоит дружить. Ты - человек, умудренный жизнью, и сам понимаешь, за кем будущее. А кто супротив них идет - кончают жалко. Вспомни саксов, вспомни вильцев. Всех и не перечесть.
   - Я могу еще вспомнить ободричей, - как бы разговаривая сам с собой, произнес хозяин.
   - О чем ты говоришь? - удивился первый.
   - Хорошо же ты гостей встречаешь! - воскликнул второй, резко, точно ударил - голос его был низким, басистым, хотя звучал на удивление пронзительно.
   - Законы гостеприимства я знаю, и обиды вам не чиню, - примирительно заметил хозяин. - Но только помню и то, как жили ободричи, пока не покорились немцам.
   - Покорились? - вновь возмутился второй. - Своей волей мы стали друзьями с немцами, потому что от них идет и мудрость, и знания...
   - И товар дорогой, - подхватил Старивой насмешливо.
   Второй гость замолк, оборвав свою речь на полуслове.
   - Ну, а мне вы что предложить хотите? - возвысил хозяин свой голос, еще полный внутренней силы и решительности.
   - От дружбы с франконскими немцами никто еще не терял, и всяк свою корысть имел, - продлжал первый. - Кто с ними дружит, ни в чем себе отказу не знает. Коли кто осмелится на такого голос возвысить, или ущерб какой учинить - все войско немецкое придет на его защиту. Ты сам всегда жаловался, что вы люди мирные. Торговать да землю пахать - вот ваше призвание. Это надменные радоряне да доленчане перед всеми своей безумной удалью кичатся. Без походов, без пролитой крови не могут усидеть - лишь бы где-то позвенеть мечами. Ради защиты своих людей ты признал волю варнов, но их дни сочтены.
   Кандих, внимавший беседе с пристальным вниманием, побагровел до корней волос. Любава, неслышно поднявшаяся с лавки, стиснула его руку, пытаясь успокоить гнев молодого варна.
   - Варны - верховные владыки над всеми местными родами, - напомнил собеседникам Старивой. - Живя здесь, мы признали их главенство, и они приняли нас под свою руку.
   - Так ведь и нам вы не чужие! - упорствовал человек, говоривший мягко и осторожно.
   - О какой верности ты говоришь! - вновь резко вступил второй. - Что дали тебе твои варны? Они использовали тебя как щит от соседей, ты поставлял им людей в войско, кормил их - а они что сделали для тебя? Позволили пошлину с торга собирать?
   - Ну, а немцы меня, конечно, золотом осыпят с ног до головы. И жену мою покойную воскресят, - произнес Старивой уже более зло.
   - Воскресить умерших - во власти лишь единого Бога, - вдруг серьезно ответил первый. - А вот насчет золотых гор подумай. Сын твой подрастает, ему место при дворе Карла найдется. Да и тебя он не забудет.
   Старивой помолчал; видимо, разглядывал гостей.
   - Надо ли понимать вас так, что вы прибыли ко мне послами от немцев? - произнес он наконец.
   - Что ты, князь, послами нам быть никто не приказывал. Мы - твои друзья и сородичи, - заверил первый собеседник. - Потому - по-родственному - не желаем разорения твоей земле. Если заполыхает Подунавье, пострадает и наш край. Куда побегут твои люди, лишившись крова? Ты уж помысли, как следует, чтобы благо своим родоплеменникам принести, а не горе.
   - Тебя же никто не понуждает поднимать меч против твоих повелителей, - подхватил второй. - Просто, коли позовут - не торопись делать то, что просят варны.
   - С чего это немцы вдруг так взъелись на нас? - спросил Старивой. - Полвека, считай, мирно жили - и на тебе!
   По голосу Кандих понял, что опять заговорил первый - более мягкий, но заставлявший напрячься все его естество.
   - Своевольными стали варны. Не только в своих землях, но и у соседей свои порядки устанавливать начали. Баварского герцога поддержали, фрягам покоя не давали. Сейчас лужичи стонут и просят вмешательства немцев. Так что у Карла все ваши соседи ищут заступничества, кроме него - некому заступиться.
   Старивой издал краткий смешок.
   - Великий заступник всех обиженных Карл Франконский? Варны, стало быть, с нас три шкуры дерут, а Карл сразу волю даст? Конечно, тяжко при варнах - а под Карлом легко будет?
   - Карл, повелитель всех франконских немцев, - отвечал первый, - стремится к тому, чтобы каждый в его державе имел надежду на помощь и заступничество. Он создал единые законы, и любой обиженный может найти правосудие у короля. Потому он и выступил против варнов, ибо слишком много жалоб на них приходило от тех, кто доверился Карлу.
   - Сдается мне, что это лишь повод для него, дабы избавиться от опасного соседа, - проговорил Старивой. - Слыхал я, - продолжал он медленно, - что помощь и заступничество Карл дарует лишь тем, кто принимает крест. Давно ли хорутане были им окрещены? Нет, конечно, теперь они могут считать себя немцами, - усмехнулся Старивой, - да только своей-то воли у них более нет! И так же ходят они под Карлом, и людей в его войско посылают, и оброк дают - да еще и десятину для церкви собирают. А что тяжко при варнах - так ведь жить всем тяжко. Легкая жизнь только у бродяг с большой дороги, легкая - да недолгая. И все дело в том, на что надеется человек. Чему служит. И ради чего живет.
   - Это кому как, - равнодушно откликнулся басистый. - Всяк живет для одного и того же: растить детей, спокойно встретить старость, в достатке и покое. А прикрывает это многими разными словами. Вот мы тебе и предлагаем - и достаток, и покой, и будущее сыну твоему.
   - Не многовато ли для мелкого порубежного князя? - с горечью спросил Старивой.
   Опять вступил первый:
   - Карл хочет всего лишь приструнить варнов, поставить на место. И потом - отчего ты столь рьяно их защищаешь? Не привечают тебя князья варнов, не жалуют. Приглашали ли тебя хоть раз ко двору?
   - Не привечают, - согласился Старивой. - Оттого, что в набеги с ними не хожу. Лад в своем доме предпочитаю славе победителя иных племен. Да, с варнами у нас разная жизнь. Великий Гор смотрит на Белый Свет через прорези в личине шелома. Я ценю плуг, он - клинок.
   - Вот-вот, - с легкой насмешкой заметил первый собеседник. - Что вас с ними связывает?
   - Я уже сказал: клятва крови превыше мелких разногласий. И разве ратник с пахарем не делают общее дело? Пахарь кормит ратника, тот его защищает - от любителей легкой жизни. Да, на пиру они вряд ли встретятся, но могут уважать друг друга издалека.
   - Решай сам, князь, - со вздохом заметил второй. - Только разве ж это справедливо, что варны не пашут, не торгуют и презирают ремесло, существуя одной лишь поживой с походов, а распоряжаются прочими вашими народами? Бахвалясь древностью своего происхождения и своими искусствами, они ведут себя с вами, как хозяева с холопами. Должны ли вы умирать за них? Животом расплачиваться за прихоти неуемных набежников?
   Старивой не ответил, и ободричские князья, кажется, сочли его молчание за признак сомнений.
   - Мы не ждем от тебя решения сейчас, - сказал человек с басистым голосом. - Всем известны твои рассудительность и благоразумие. Если надумаешь - сообщи нам, пришли вестника. Тогда земле твоей нечего опасаться.
   - Пусть будет так, - закончил беседу Старивой. - Я вас извещу.
   Заскрипели лавки. Это поднялись ободричи.
   - Будь здрав! - бросили они, покидая горницу. - На Овсень приезжай в Любицу. Будем тебе рады и погуляем всласть.
   Кандих насилу дождался, пока во дворе раздастся цокот копыт, и поспешил спуститься к князю.
   - Поклон тебе, князь, от варнов, - начал Кандих, широкими шагами вступая в горницу. - Я Кандих, сын Раста из Сомбатхея.
   - Ты все слышал? - вместо ответа спросил Старивой. Его карие глаза с синеватыми веками, окруженные паутинкой морщин, смотрели на молодого варна немигающим взглядом. Князь сидел на лавке с наброшенным на плечи беличьим полушубком, согнувшись под его весом, будто под пудовой колодой. Вся поза его выдавала напряжение и тревогу.
   - Да, князь, - признался Кандих. - Прости меня, но я слышал все.
   Старивой только махнул сухой дланью.
   - Садись и рассказывай, что тебе надобно в моих краях.
   - Прежде всего, князь, я хотел бы представить тебе княжну радимичей Любаву, дочь погибшего минувшим летом князя Званимира.
   Брови Старивоя удивленно взлетели вверх.
   - Вот как? - вопросил он. - Это честь для меня. Зови ее в горницу.
   Ожидавшая у двери Любава гордой походкой спустилась по лестнице. Старый князь залюбовался стройной княжной.
   - Дочь Званимира? - уточнил он. - Слыхал я о нем, да давно это было. Отец твой ведь некогда обучался на Руяне, в Охороне?
   Любава кивнула.
   - И сейчас мы надеемся попасть на Руян, где княжна сможет найти покой и защиту, - добавил Кандих.
   Старивой тяжело покачал головой.
   - Не выйдет у вас сейчас добраться до Руяна. Все земли меж нами и морем приняли руку франконских немцев, а в море заправляют даны и ободричи. Если только руяне за княжной ладьи и людей по реке пришлют, а нет - я не осмелюсь отправить такое сокровище через враждебные земли. Много ли у вас людей?
   - Со мной еще семеро воинов, - ответил Кандих.
   - Это мало даже для мелкой шайки лужичей или ободричей, - все так же недовольно качая головой, процедил князь.
   - Но разве ободричи не наши сородичи? - удивилась Любава.
   Князь Звонца помолчал, переводя взгляд с княжны на Кандиха.
   - Ободричи сговорились с Карлом Франконцем, - наконец, заговорил он, тяжко вздохнув, - и мы оказались меж двух огней. Не знаю, как мне и быть, - он в поисках поддержки взглянул на Кандиха.
   - Пока еще не все потеряно, - произнес тот. - Я сам отправлюсь на Руян, чтобы тамошний князь прислал людей за княжной.
   Старивой посмотрел на молодого варна оценивающе.
   - Если начнется война, вы все равно не пройдете. Вернешься ты не раньше, чем через месяц, а за месяц все может случиться. Ежели франконцы ударят - то не позднее осени, как раз после сбора урожая. Тогда их воинам будет, чем поживиться! - произнес князь с горечью. - Но ежели до заморозков не нападут, значит, можно смело двигаться. В зиму, я думаю, вам путешествовать не привыкать? Я дам вам сани, меха - так что домчитесь мигом. Но лучше вам идти не прямо по Велатаве. Заберете восточнее, в обход лехитских земель, и там по Одре прямиком до Охороны. Драговид пока еще не союзник Карлу, хотя и не враг. Для вида покорился, но держится сам по себе.
   - Надо было нам с побратимами ехать, - заметила Любава расстроенно. - Они ведь как раз в ту сторону путь держат?
   - Что теперь вздыхать, как надо было! - отозвался Кандих. - Вот что мы будем делать, если франки все-таки нападут, пока мы будем здесь?
   - Присядьте! - широким движением пригласил гостей Старивой. - Нам нужно выиграть время. Пусть пока думают, что я буду вести себя тихо.
   - И что ты сделаешь, если франки придут сюда? Пропустишь их дальше? - со страхом услышать ответ спросил Кандих.
   Князь тряхнул головой, точно сдерживая внутренние мучения.
   - У меня не ротари, не храмовые вои, - промолвил он. - С давних пор, спасаясь от невзгод военного времени, люди стали стекаться сюда. Тут с севера горы, прорезанные долиной Велатавы, с юга - полноводный Дунай, с запада дремучий лес, а с востока - Рубеж Варнов, откуда готовы примчаться защитники. Мы служим Великому Ковану и прочим повелителям варнов, но мы живем особняком, за пределами Стены. Сюда собирались люди мирные, не привыкшие держать в руке меч. Все мои нынешние родовичи: торговцы, пахари, охотники и рыбари - не чета Ротарям Охороны, у которых один ратник стоит десятка прочих. Мы не сможем сдержать франконцев, даже если бы захотели.
   Кандих вновь разрывался на две половинки. Одна настойчиво требовала увезти Любаву как можно дальше от грядущей войны. А другая нашептывала, что путь на север все равно пока перекрыт, а если Старивой будет медлить и договариваться, рать, что может придти от ободричей, нанесет удар в сердце владений варнов, и всему, что было дорого Кандиху, ради чего он столько месяцев путешествовал по лесам и степям, придет конец...
   Старивой посмотрел на гостей с грустной улыбкой, внезапно понизив голос.
   - Вы, верно, надеялись найти здесь убежище от нашествий, да только они, выходит, идут за вами по пятам... А, может, еще и обойдет беда стороной?
   - Тебя в этот раз, может, и обойдет, - поник головой сын Раста. - Ты верно сказал - ты не под охраной Стены, удар сейчас нацелен не на твою землю. Но не в обычае франков оставлять своих врагов у себя в тылу. Не жди, миром дело не кончится. У Карла Франконца под рукой десятки тысяч воев, не отпустит их король по домам, пока не добьет тех, кто еще не принял его волю.
   - А ты бы хотел оставить тут княжну - и вернуться туда, к своим? - покачал головой князь. - Нет, без тебя тут княжна в безопасности не будет. И в Охорону путь закрыт.
   - Это не беда, князь, - возразил Кандих. - Главное - не прогнуться под недруга.
   - Ты предлагаешь мне погибнуть и погубить тех, кто верит мне? - в голосе князя не было обвинений, только печаль. - Сам я не боюсь гибели, бывал в боях, смерть на волос от меня проходила. Но ради чего будут сражаться и гибнуть мои люди? Те, что собрались в моем крае, будут защищать свои дома - но они не пойдут класть головы за неведомых хозяев. Помогли ли нам варны, когда через нашу землю шли войска франков три года назад? Тогда войско Теодерика решило вернуться не по Дунаю, а через наши земли. К счастью, нас зацепило лишь краем, они прошли по Велатаве и вторглись к лехитам. Но если сейчас нам не будет грозить разорение - не жди, что я возьмусь за оружие!
   Кандих вскочил, резко прошел по горнице.
   - Ну, тогда благодарю тебя, князь, за гостеприимство, но более не могу им злоупотреблять. Едем, Любава! Попробуем все-таки добраться до Охороны!
   - Обождите! - князь тоже встал. - Не горячись. Я твою заботу понимаю, но и ты меня пойми!
   - И я, князь, тебя понимаю, - Кандих посмотрел хозяину в глаза. - Вижу, о чем главная твоя забота. Ты прав, конечно. Ни к чему тебе ввязываться в чужую войну. Вот потому я и хочу уехать. Потому что сам за себя не могу ручаться. Не знаю, что сделаю, если увижу врага, идущего на моих. Вдруг драку затею, не сдержусь. Нет, конечно, мне всякого видеть доводилось, и в руках я держать себя умею - но только коли знаю, ради чего. Добро бы, надо было Любаву уберечь. А тут - ты сам говоришь, есть путь в обход владений франков. Так зачем мне ждать и себя смирять, когда всем так легче будет?
   - А ждать вот чего, - Старивой поманил Кандиха. - Во-первых, частенько в мои края руяне сами заглядывают, плывут сперва в Праху на торг, а потом к волоку на Дунай и дальше до Самобатея. А по осени как раз возвращаются обратно, до зимних бурь. А во-вторых, ты бы чем буянить, подсказал мне, что делать, как защитить и себя, и вас - сил-то у меня и вправду нет! Или ты нам с тобой вдвоем предлагаешь против франконцев выйти?
   - Да что же они за люди такие? - не сдержавшись, воскликнула Любава. - Сколько я про них слышала в последнее время - как будто по всему миру они свои руки тянут! Неужто нет от них нигде спасения? Неужто им всегда будет мало? Ради чего? Чего им надо?
   Старивой помолчал, прежде чем ответить.
   - Я видел Драговида, правителя вильцев, и его единоплеменников. Они живут ради славы. Они могут быть безудержны в бою, но даже в пылу битвы хранят благородство. Видел я и варнов - тоже умелых воителей, побеждающих искусством, выучкой и хладнокровием, но всегда открыто. Франконцы иные. Они тоже считают себя воинами, и воюют везде и со всеми, только как правило - чужими руками.
   - Но что ими движет? - спросила княжна.
   - Если припомнить то, что рассказывали наши мудрецы о франконцах, то это можно представить как лестницу. Каждый из них пытается залезть на ступеньку выше - и, став выше, получает право обирать и притеснять тех, кто внизу, а те, кто ниже его, должны служить ему и работать на своего повелителя. Если же кто не согласен подчиниться - все "равные" собираются, чтобы принудить силой непокорных. Чем выше стоишь - тем больше людей на тебя гнет спину, тем больше твой достаток, богаче свита - и тем легче принудить других служить тебе. Чтобы подняться выше - нужны золото и серебро, слуги, имения, а еще - те, по чьим головам они взбираются наверх. Не брезгуют ничем: обманом, доносами, предательством... И каждый, понимая, что не ударь он - ударят его - торопится первым утопить соседа. А те, кто прорвались наверх, затем решают, кого принять в свой круг, топча души людей, которых они подчинили. И пока есть те, кто им противится - они будут идти дальше и дальше, ступая по спинам поверженных.
   - Что же, значит, надо бросить оружие и покориться? - спросила Любава со страхом. Старивой покачал седыми волосами.
   - Друг твой прав - даже это не спасет нас. Обещаниям врага никогда нельзя верить - непременно обманет. Слуги Карла умеют разговаривать только с униженными и поставленными на колени, ибо сами поднимались из таких. Любой из них, чтобы подняться наверх, готов утопить других. Но если кому-то подняться удастся - другие, равные, примут его и будут гордиться им, следовать ему - пока он не упадет. А тогда - упавшего затопчут. Многие наши вожди тоже ступили на эту лестницу - и теперь подминают собственных сородичей, прокладывая дорогу выше. Их трудно назвать нашими - они служат своим повелителям, помогая держать в узде своих соплеменников...
   Старивой опустил голову. Лицо его сделалось хмурым.
   - Могу ли я рассчитывать на твою поддержку? - спросил он Кандиха.
   - Да, князь, - без колебаний заверил сын Раста. - Я имел возможность изучить боевые приемы франков. Думаю, я буду полезен тебе и твоим людям. Я могу помочь тебе в обороне твоей земли!
   - Благодарю тебя, - князь на миг прикрыл глаза. - Познакомь меня со своими товарищами. Убежден, что это достойные мужи. Зарена сейчас приведет их сюда, а мои домашние накроют на стол.
   --

Глава 2. Золотые письмена

   В полумраке пещеры тускло поблескивали золотые таблички, выстроенные на каменных полках вдоль неровных стен. Рогдай в последний раз прошелся по гулким плитам, изрезанным трещинами, и с облегчением вышел на яркий дневной свет.
   Отлитые из привезенного Энундом золота, отчеканенные в мастерской Великого Кована, столбцы навечно вобрали в себя древние письмена. Бьорн действительно запомнил их до последней буквы; Рогдай, тоже некогда знакомившийся с их тайной, проверял каждый знак, прописанный на золоте - и поражался памяти молодого послушника.
   Местом укрытия золотых столбцов отныне становилась пещера в скале, прячущая тайник от постороннего глаза. В темноте казалось, что и воздух сдавливает со всех сторон, и своды точно нависают над головой, а стены не дают размаха рукам. В пещерах хорошо скрываться, но не жить. Хотя Бьорна такое будущее, кажется, не пугало - он готов был сторожить древние знания сам, тем более что тут хранились и многие другие свитки, привезенные ранее.
   Мерянин с наслаждением распрямился, потягиваясь после подземной тьмы, и оглядел расстилающийся вокруг простор.
   Пещера располагалась в южном отроге Горбатых гор, сбегающих к полноводному Дунаю в недоступной зрению дали. Слева громоздились вершины гор, справа ступенями уходила вниз тропа, петляя между крутыми осыпями. Сейчас, в ранней дымке осени, горы выглядели осунувшимися, съежившимися, и только у их подножия вовсю бушевали краски.
   Разлитая в воздухе печаль ложилась и на его душу. Он вспоминал княжну, от которой его отделяли многие версты, и вспоминал слова Кандиха, и думал, что же он должен совершить, дабы стать достойным...
   А еще Рогдай думал о словах Великого Кована, сказанных в большом зале дворца перед самым отправлением хирдманнов. Кован призвал их к себе, чтобы сказать напутственное слово, а Энунд Раздвоенная Секира привел с собой и мерянина. Великий Кован казался печальным, но не подавленным, хотя франки в те дни прорвали оборону Стены, приближаясь к столице. Казалось, он готовился встретить смерть на пороге родного дома и вспоминал все, что ему довелось узнать на своем долгом жизненном пути.
   - Вы раздуваете в сердце пламя ненависти и жажду мести, - объяснял Кован, опираясь жилистыми пальцами на закругленные подлокотники кресла и чуть покачивая головой. - Увы, не многим дано идти тропой Велеса. Для вас, детей битв, куда ближе путь Громовника-Перуна, дорога славы и доблести. Воины не прощают обид, и мстят за смерть товарищей - это помогает пережить горечь утраты. Но не помогает вернуть ушедших. Сей путь тяжел для тела - но легок для души. Когда-то давно я пытался наставить на путь Велеса одного юного воина, явившегося ко мне из южных мавританских земель. После этого он ушел постигать свою земную долю северной тропой...
   Кован затих и словно забыл о людях, стоящих перед ним, вызывая в памяти картины давно минувшего. Однако через несколько мгновений он продолжил, внимательным глубоким взором изучая лица хирдманнов.
   - Позже я узнал, что ученик мой долго странствовал по свету и постиг вершину воинского искусства. Однако душа его так и осталась закрытой. В ней не пробудился свет Прави, понимание смысла человеческого удела. Не мудрено, что проповедник Креста без труда смутил его своими речами и увлек на службу к немцам. Более мы с ним не встречались...
   Голос Великого Кована из задумчивого вдруг стал сильным и вдохновенным:
   - Потому помните: мало быть воином. Нужно иметь искру в сердце своем, искру, что освещает душу и направляет ваши мысли. Тогда не тщетная жажда славы или наслаждение битвой будет двигать вашими помыслами, но поведет вас высшая цель, высшее служение. Только тепло вашей души, обращенное к людям, поможет вам пережить утрату, а горечь обратит в радость. Ступайте стезей Велеса. На ней вам встретится немало невзгод и испытаний, но если сохраните себя - обретете иное понимание и иное счастье.
   Кован отправлял путников в Радору, где, по его словам, им предстояло пройти первый шаг по стезе Вещего Бога. Рогдая же, хотевшего сперва поехать с ними, удержал при себе и долго вглядывался в его лицо.
   - Когда-то я гордился своим умением определять предназначение человека, - произнес он с печалью. - Но, как видно, слишком гордился - наделал немало ошибок и многим указал неверную стезю. Бьорна, как мне кажется, следует сделать хранителем наших знаний. Он будет всегда помнить, в каком свитке что сказано, где найти нужную дощечку, сможет на память повторить записанное... А кем бы хотел стать ты?
   - Я хочу стать воином, - произнес Рогдай уверенно, вспоминая сказанное Кандихом.
   Кован еще раз посмотрел на него и покачал головой.
   - Нет, Рогдай, как я вижу, хотя ты можешь быть смелым, но воином ты лишь напрасно сложишь свою голову. Хочешь стать моим учеником?
   Внезапно Рогдай осознал, что в глубине души и вправду об этом мечтал. Но зачем он будет нужен Любаве - пусть проницающий тайны земли и неба, но скромный, незаметный ученик Кована? Ведь она смотрела на Кандиха с любовью - когда тот примчался, открытый, радостный, свободный... Неужели ему не суждено достичь той же свободы духа?
   - Я бы лучше стал учеником Великого Гора, - упрямо сказал он.
   Кован вздохнул.
   - Ты прав, - сказал он, вставая. - Я слишком стар, чтобы учить. А Гор научит тебя доблестно умирать.
   Великий Гор - как было его настоящее имя, никто не знал, сам он уже двадцать лет носил этот чин, и даже сына своего назвал Горан - сын Гора, - прежде всего дал поручение Рогдаю отвезти отпечатанные золотые столбцы в надежное укрытие.
   Место для хранения выбрали неподалеку от усадьбы Великого Гора, где жил сын его Горан с матерью и слугами. Золотые столбцы были слишком ценной добычей, чтобы отпустить их без охраны, и слишком тяжелым грузом, чтобы водрузить их на пеших путников, потому Великий Гор отправил с ними повозку и пятерых воинов, старшими над которыми поставил Прелюта.
   Радимичский сотник пришелся по сердцу Великому Гору - и своим знанием воинского дела, и своей искренней преданностью роду Званимира. Но и Прелют нашел в Горе настоящего предводителя, напомнившего ему погибшего князя. Если он и не поехал с Любавой, то лишь потому, что увидел возможность вернуть княжну домой - с помощью варнов.
   - Князь Званимир был погублен обманом, - обсуждая гибель предводителя радимичей, говорил Гор. - Не будет у Сбыслава надежной власти в вашей земле. Но за ним стоят те же, кто сегодня угрожает и нам - франки и ковары. Сумеем отбиться мы - рухнет и власть Сбыслва.
   Прелют согласился, препоручив охрану Любавы Кандиху и шестерым радимичам. Великий Гор назначил Прелюта десятным "бывальцев" - так называлась отборная рать, подчиняющаяся лично верховному воеводе. Сейчас в ней осталось меньше тысячи бойцов, хотя в годы расцвета варны могли выставить десять тысяч "бывальцев" конной и пешей рати.
   Сотник удивился, что от него не потребовали ни клятвы верности, ни прохождения обрядов посвящения, но Гор объяснил, что Великий Кован умеет видеть душу человека, а потому нет нужды в громких словах и обрядах.
   Идти отряду было недалеко: через три дня они достигли первых отрогов Горбатых гор, где тут и там на холмах, укрытых от ветров высокими хребтами, высились усадьбы варнов, пасущих свои стада на горных склонах, а еще через день прибыли в имение Великого Гора.
   Мать Горана, жена Гора - стройная женщина явно словенского племени - радостно встретила сына и путников. Отсюда в горы повозка не могла пройти, и остаток пути от имения Гора до пещеры таскали мешки на руках.
   Наконец, Горан открыл им хранилище - и Бьорн просто потерял дар речи, и даже у Рогдая загорелись глаза. Тут повсюду были разложены свитки и столбцы, стояли книги, собранные со всего света.
   - В пещере и зимой, и летом прохладно, но не холодно, - объяснил Горан. - Тут все хранится без гниения. Сюда Великий Кован собирает все знания, которые удается ему найти.
   - Так ведь его надо охранять как величайшую святыню! - заметил Прелют.
   Горан покачал головой.
   - Мало желающих ныне покуситься на знания. А вот привезенный нами груз и впрямь надо хранить в тайне - не столько то, что сказано в нем, может привлечь охотников до чужого добра, сколько само золото, на котором знания напечатаны.
   Горан напомина Рогдаю Кандиха - утонченный, образованный, при этом смелый и преданный, хотя иногда и язвительный. Однако, Кандих был несколько старше Рогдая, а Горан - чуть младше, и, несмотря на юношескую заносчивость, прислушивался к словам мерянина со скрытым почтением. Впрочем, кроме его отца, заставить Горана слушаться не мог никто, да и сам Великий Гор порой отчаивался убедить сына сделать то, что от него требовали.
   Сейчас, выступая за хозяина, Горан держался особенно важно. Однако юность его все равно прорывалась в каждом движении. Прежде чем закрыть хранилище, он внимательно - следом за Рогдаем - обошел все уголки пещеры, заглянул под все валуны, проверяя, не укрылся ли где незваный гость, человек, зверь или птица.
   - Смотри, какой древний свиток! - Горан встал рядом с Рогдаем, показывая найденный лист, то и дело сворачивающийся в трубочку. Лист был весь истрепан по краям, буквы, нанесенные красками, почти выцвели.
   - Что это за буквы? - без успеха силясь разобрать начертанное, спросил Горан Рогдая. - Ты должен их знать, раз изучал книги радимичей.
   - Нет, не знаю, - честно признался мерянин.
   - Чего ты от него хочешь? - усмехнулся Прелют. - Ежели Кандих и обучал его, то письменам Рода - буквицам, которыми пишутся сказы. А это - письмена Макоши - буквицы волхвов высокого посвящения. Их тайны не всякому доверят.
   Рогдай тем не менее взял свиток в руки.
   - Позволь, я посмотрю, - попросил он, отходя вверх по склону, где был ярче свет.
   Узоры букв сливались в странные образы. Рогдай не сразу осознал, что вокруг него уже никого нет. Он стоял один посреди заснеженных гор, и прямо перед ним холодной белизной сиял склон немыслимой высоты. Далеко вверху переливался льдистыми искрами замок.
   Тонкие островерхие крыши башен, сводчатые ворота и словно вытесанные из единой глыбы льда гладкие стены нестерпимо сверкали в лучах солнца. Солнце поднималось из-за далеких белых вершин, и почему-то Рогдай не удивился, хотя только что сгущались вечерние сумерки.
   Это было истинное царство света. Но свет был холодным, далеким, недосягаемым. Он не притягивал к себе, и хотелось застыть - и любоваться им вечно. А еще выше, в белесом небе парили горные орлы, расправив широкие крылья...
   Рогдай смотрел на замок, силясь понять, есть ли там жизнь, но ни единого звука не доносилось оттуда, ни единое движение не различалось на его стенах.
   - Ты видел свет, - произнес рядом с ним чей-то голос. - Но в чистом свете нет жизни. Ступай, тебя ждут.
   Рогдай тряхнул головой, повел по сторонам - он стоял все там же, на осеннем склоне Горбатых гор, и у их подножий разливалась вечерняя чернота.
   Сын Гора удивленно воззрился на него.
   - Пойдемте, поздно уже, - ответил мерянин на невысказанный вопрос, возвращая свиток на место.
   Горан повел спутников через перевал к своему дому.
   На вершине справа от перевала густо рос лес, не тронутый топором.
   - Это Священный Лес, - указывая на него, рассказывал Горан. - Он окружает вершину горы полумесяцем. Тут не только деревья, но даже лесины и былье неприкосновенны. Нельзя сломить ни ветки. В нем живет Вещий Лось, он - голова надо всем зверьем и лесными духами. Но видят его немногие.
   - Посмотрите! - Рогдай, шедший ближе всего к лесу, резко остановился.
   Перед ними стоял лось - массивный и горбатый, с рогами, похожими на лопаты, мясистой верхней губой и длинным пуком желтой шерсти под горлом. Он смотрел на людей блистающими, как горный хрусталь глазами, точно окаменев.
   - Откуда взялся этот зверь? - удивленно спросил Прелют.
   - Тихо! - Горан выразительно приложил палец к губам. - Это Вещий Лось, хозяин лесов. Он никогда не показывается обычным людям, если на то нет важной причины.
   Вдруг Рогдай мягко шагнул прямо к зверю.
   - Ты куда? - встревожился Горан.
   Но мерянин не обратил внимания на возглас спутника. Он приближался к лосю уверенно и невозмутимо.
   Могучий хозяин леса не пошевелился, благосклонно изучая чужака. Рогдай встал в трех шагах от него, и какое-то время человек и зверь безмолвно смотрели друг другу в глаза. Потом сохатый грациозно вскинул голову и повернул обратно в лес. Через мгновение он уже скрылся в гуще пожелтелой листвы.
   - Что это было? - спросил мерянина Бьорн, когда тот вернулся к спутникам.
   - Вещий Лось открыл мне, что нас ждет людское коварство, - тихо произнес Рогдай.
   Прелют переглянулся со спутниками.
   - С чего бы это хранителю леса о чем-то нас предупреждать?
   Рогдай покачал головой:
   - Этого он мне не сказал.
   - Может быть, на тебе лежит отблеск древнего знания, к которому ты прикоснулся? - предположил Бьорн.
   - Все мы его касались, - возразил Прелют, - но Лось подошел лишь к Рогдаю. Стало быть, дело не в том, чего ты коснулся - а в том, с какими мыслями, и на что при этом решился.
   Рогдай не стал рассказывать о своем видении. Оно было слишком явным - и в то же время незавершенным.
   Там, где сливается колосящаяся травами степь с последними отрогами гор, возвел свои хоромы главный воевода варнов. Они раскинулись на ровной площадке у склона горы. За плотным частоколом стояли сложенные из камня невысокие белые строения вокруг главного здания - белокаменного, островерхого, с несколькими изящными башенками - смотрильнями по углам.
   По двору носился молодой рыжий щенок, отчаянно лающий на стоящих вокруг коней. Лошади фыркали на щенка, перебирали ногами, но не делали никаких попыток защититься от яростно наскакивающего рыжего комочка.
   Когда коней, наконец, повели на конюшню, щенок с победным видом уселся на пороге и стал вычесываться задней лапой. Среди уводимых скакунов Горан с радостным удивлением увидел коня отца.
   - Великий Гор тоже приехал следом за нами, - сообщил он гостям.
   Он вбежал в сени, разыскивая родителей, пока гости толпились на дворе.
   - Вот ведь, - негромко заметил Прелют, обращаясь к Рогдаю. - Говорят, знатные варнские роды пришли из тех же краев, что и твои предки, а теперь их от наших не отличишь.
   - Варны были похожи на славян, уже когда пришли сюда, - отозвался Бьорн, вспоминая прочитанные письмена. - Еще там, в лесных краях, предки вятов и предки варнов жили вместе, обучаясь друг у друга. Когда создавалась дружина Юных, в нее вливались охотники из разных народов. Больше всего было вятов и рухов, но было и немало седонов, и ясов, и других. Долгое время вождей выбирали из вятов, ибо они были изначально главными сторонниками создания дружины и отпора Жадным и ясам. Но когда умер Влида и Жадные подняли бунт - на востоке многие седоны тоже отказались подчиняться и основали свою державу, где уже вяты стали подданными. Иные вяты - особенно из белогорцев - бежали от седонов, кто на север, кто на запад. Именно ушедшие на запад и привели с собой Крута, и оттуда-то и берет начало держава Верных. Оставшиеся же на востоке седоны получили имя Коварных.
   - Может быть, ты тогда знаешь и то, почему варнами управляют трое? - с любопытством спросил Рогдай.
   - Знаю, - охотно ответил Бьорн. - У Крута было три сына - Куян, Буян и Руян. Он долго думал, как избежать раздела державы между ними или борьбы за власть. И однажды во сне ему явились три путника, каждый держал в руках золотой предмет. У одного был в руках меч, у другого кузнечный молот, а у третьего жреческий посох. Проснувшись, Крут вызвал к себе трех сыновей, разложил перед ними те три предмета, что явились ему во сне - а он приказал сделать точно такие же своим умельцам, - и выбрать каждому какой понравится. Братья поделили предметы и даже не поссорились. И тогда одного - Буяна, того, что выбрал меч - он сделал воеводой. Другого - выбравшего посох, Руяна - верховным жрецом. А третьему, Куяну, отдал все искусства, ремесла и науку строительства, дабы он следил за ними. И благодаря тому, что дети князя были не только воинами, но и заботились обо всем, нужном для государства, держава его избежала раздела и долгое время процветала. Втроем они управляли государством и передали его детям. Потом у одного из верховных правителей не случилось наследника, и он вместо себя назначил одного из учеников. Потом прервался род еще одного, и еще - и постепенно вошло в обычай не передавать по наследству должность, а выбирать самого прославленного в своем умении: воеводу - из князей, жреца - из тех, кто более всех показал себя достойным в духовном пути, кована - из лучших умельцев края.
   - А нынешний Гор - он из седонов или из словен? - спросил Прелют.
   - Предки нынешнего Гора возводят свой род к старшему брату жены Велимира, первого князя Юных, - без запинки ответил Бьорн.
   Из дверей вновь появился Горан, вид у него был несколько растерянным.
   - Проходите, отец и мать скоро выйдут, - позвал он гостей.
   Они расположились в повалуше на лавках у стены. За окошком темнело.
   - А почему, если в предках у вас седонские роды, вы говорите на том же наречии, что и кривичи с радимичами? - спросил Рогдай у сына хозяев, сидящего с ним рядом.
   - Ну, среди Верных были как седоны, так и вяты, - объяснил Горан рассеянно. - И вятов было намного больше, так что от седонов пришли разве что названия правителей: Тудун - Ведун по-вятски; Кован - то есть, умелец, знатец, - и Огор, что стало просто Гор в языке вятов. Куда больше седонов осталось с Коварными...
   Не договорив, он вновь вскочил и убежал наверх. Рогдай последовал за ним.
   Горан с беспокойством ходил взад-вперед мимо дверей, из-за которых доносились голоса его отца и матери.
   Рогдай подошел к нему.
   - Что тебя беспокоит?
   Горан поднял палец вверх, прося Рогдая помолчать, и в это время дверь распахнулась, и из нее вышел возмущенный Гор.
   - Как ты можешь сейчас думать о подобных вещах! - говорил он, обращаясь к жене. - Какая свадьба? Какая невеста? Речь идет о жизни и смерти всего народа, в любой миг меня могут потребовать в Самобатей - а ты хочешь, чтобы я поехал на смотрины?
   - Так что ж теперь, - следом за ним вышла мать Горана, степенная женщина в летах, но еще весьма привлекательная. - Вся жизнь должна замереть, пока вы там не насытитесь, убивая друг друга?
   Гор широкими шагами подошел к жене.
   - Не смей так говорить! Что ты понимаешь? Где он будет свадьбу справлять - посреди пожарища, что ли?
   - Да были б вы поумнее - давно бы договорились друг с другом, чем жечь друг друга!
   - Договорились? - Гор едва не задохнулся от гнева. - Да, договорились бы - коли согласимся рабами к ним пойти. Готова своему сыну такую долю выбрать? Там уж он жениться только с разрешения хозяина сможет...
   - Что ты говоришь, - с обидой упрекнула его жена. - Все равно ведь пока не воюете. Так нельзя же одними мыслями о ней жить?
   - Я тоже пока не собираюсь жениться, - почувствовав поддержку отца, встрял Горан. Мать вздохнула:
   - По крайней мере, вы хоть можете посмотреть на невесту? Ее мать из родни самого Тудуна, и я уже обещала их принять сегодня вечером.
   - Посмотреть можем, - кивнул отец, переходя с гнева на милость. - В конце концов, почтенный Борут наш сосед, хоть и через горы. Сын, ты его помнишь? Мы как-то гостили у него, когда ты еще мальчишкой был?
   Желая загладить свою вспышку гнева, он обнял жену, поцеловал ее и сказал:
   - В таких делах торопиться нельзя. Знаешь, что мы из-за неразборчивости в свадебных вопросах лишились нашего северного побережья?
   - Каким образом? - удивился Горан.
   - Было это уже почти две сотни лет назад, - с удовольствием начал рассказывать отец. - Тогда у западных вятов было принято иметь несколько жен. А наш Тудун, что занимался тогда свадьбами, зачем-то посчитал, сколько рождалось в нашей земле мальчиков, и сколько - девочек, и оказалось, что поровну, и даже мальчиков чуть больше. И тогда он решил, что не дело человеку иметь больше одной жены, раз богами предусмотрено равное количество жен и мужей. И начал он проповедовать и призывать поделить жен тех, у кого их было много - среди тех, у кого их не было совсем. Разумеется, многим это не понравилось - жен делить никто не собирался.
   - А в самом деле, как быть тем, у кого муж погиб, а детей нет? - спросила жена Гора. - Сейчас у нас о таких заботится община, а как было раньше?
   - По-всякому было, - продолжил повествование Гор. - Иные по смерти мужа и жить дальше не хотели, кончая с собой на его могиле. Но многие да, шли второй женой к брату своего покойного мужа, а то и десятой - к какому-нибудь вождю. Однако наш Тудун речь вел не о них, а о тех знатных людях, что просто ради своей знатности и достатка набирали к себе по десятку жен ради удовольствия. У Самослава, что поднял восстание, вообще их было двенадцать. До сих пор в тех краях, у моря, правят его потомки; сам Драговид возводит к нему свой род.
   - А чего ваш Тудун хотел? - спросила жена.
   - Чтобы каждой жене был один муж, а мужу - жена, - отозвался Гор, вновь целуя свою супружницу. - Но Самослав, будучи видным вождем, делиться не захотел, как и многие другие.
   - Так кто ж возьмет бывшую чужую жену? - удивилась та. - Одно дело - второй или третьей, а другое - единственной и на всю жизнь!
   - Ну, это смотря какая жена, - рассмеялся хозяин дома. - Да и потом, много ведь не только вдовиц - но и вдовцов, им тоже одинокими век коротать не хотелось. Вот Тудун и ввел тогда такие правила, а народ из богатых не захотел делиться, и была страшная война. А не поторопился бы тогда наш Тудун - был бы сейчас и север наш.
   - Думаю, эти его родичи будут умнее, - отозвалась жена и, рассудив, что согласие на прием гостей получено, ушла отдавать распоряжения.
   Горан, как видно, знал историю про восстание Самослава, а Рогдаю стало любопытно.
   - А что дальше было с Самославом? - спросил он юношу, когда они спускались обратно в повалушу.
   - Он увел своих сторонников на север и объявил себя верховным владыкой вятов, - отозвался тот охотно. - Говорят, там не обошлось без немцев. Они долго мутили воду, распаляя ненависть Самослава и его окружения к бывшим сородичам. Но потом они потребовали, чтобы Самослав признал их власть - и тут-то они просчитались: хотя вяты и разругались с нами, но меч держать не разучились, и в огромном трехдневном сражении разгромили немцев. А Самослав создал Прибрежную державу, что существует до сих пор - правда, уже поделенная меж его потомками.
   Видно было, что сейчас Горана куда больше волновала его невеста, а не события далекой старины.
   По дому уже суетились слуги, накрывая столы для праздничного ужина.
   - Приехали! - вбежала одна из служанок матери.
   Горан, забыв обо всем, выскочил встречать новых гостей. На дворе сразу загомонили множество голосов.
   - Похоже, мы тут не вовремя, - покачал головой Прелют.
   - Не волнуйтесь, - отозвался один из воинов, пришедших с ними в охране обоза, - здешние хозяева всегда славились гостеприимством. Так что можете рассчитывать на славный прием.
   Собравшиеся в повалуше встали и поклонились входящим. Первыми появились мать и отец Горана, следом - предполагаемая невеста, сразу за ней - ее родители, и наконец, спотыкаясь на каждой ступеньке - сам Горан.
   - Добро пожаловать к столу, - обратился хозяин дома, широким движением указывая на расставленные угощения.
   Горана усадили напротив невесты, Рогдаю отвели место на дальнем конце, но он улучил время спросить:
   - Ты невесту-то знаешь?
   - Да еще девчонкой знал, - отозвался тот пренебрежительно.
   - Ну, и как она тебе?
   Горан ответил что-то неопределенное.
   Девица держалась скромно, хотя на губах ее играла постоянная улыбка, и видно было, что она с трудом сдерживается, чтобы не засмеяться. Отец, благообразный боярин в золоченом кафтане, о чем-то оживленно говорил с хозяином, его жена - с хозяйкой. Гости успели опустошить несколько полных блюд дичи, когда двери открылись вновь, и вошел запыленный посланник.
   Гор стремительно поднялся из-за стола, прервав разговор.
   - Говори!
   Вошедший поклонился.
   - Франконские немцы вторглись по Дунаю с Запада, - доложил гонец.
   За столом воцарилось молчание; слова посланника, сказанные негромко, долетели до всех.
   - Этого следовало ожидать, - поник головой Гор. - Мне доносили, что у них собираются войска; да и после того как они не добили нас пять лет назад, ясно было, что они не остановятся.
   Он оглядел помрачневших гостей.
   - Пейте-еште, гости дорогие! Завтра будут ратные дела, но сегодня еще можно веселиться!
   И в ответ на его слова вновь открылась дверь.
   - Ковары двинулись на Стену Варнов на востоке, - сообщил второй гонец.
   На сей раз молчание длилось намного дольше.
   - Милая, проводи дорогих гостей в их покои! - распорядился, наконец, хозяин.
   - Напрасно ты, сосед, полагаешь, что меня эти дела не касаются, - возмутился боярин. - Вы ступайте, - велел он своим женщинам, - а я еще задержусь.
   - Что ж, хорошо, - согласился Гор. - Тогда, почтенный Борут, попрошу тебя заняться сбором ополчения. Завтра с утра тебе надлежит проехать по северным землям, после чего двигаться к восточной стене.
   Борут молча нагнул голову.
   - Горан!
   - Да, отец, - юноша с готовностью поднялся со своего места.
   - Бери Прелюта и Богдана, отправляйтесь на Восточную стену. По дороге тоже собирайте в ополчение всех, кого встретишь. Продержитесь хотя бы немного, до подхода Борута! А я иду на запад - против немцев.
   - Когда ты уезжаешь? - подошла к нему жена, вернувшись из покоев гостей.
   - Немедленно, - он повернулся и вышел.
   Рогдай нагнал его уже возле конюшни.
   - Позволь мне ехать с тобой!
   - Нет, - решительно отрезал Гор. - Если хочешь - отправляйся с Гораном. Ему сейчас нужен каждый, умеющий держать лук и копье.
   --

Глава 3. Радора.

   Копыта лошадей ломали палые ветви, разбивали стебли омертвевшей травы. Осень уже успела окрасить листву в желто-рыжие и медно-алые цвета, а сердитый ветер ерошил кроны деревьев. Тропа, по которой двигались всадники, была испещрена промоинами, в некоторых хлюпала дождевая вода. Нахлестывая своих скакунов, они не останавливались, торопясь достичь главного града всех окрестных племен и родов.
   В знаменитой Радоре правителем признавали не менее знаменитого князя Драговида, которого, как говорили, не берет ни старость, ни вражеское копье. Более полувека Драговид возглавлял народ вильцев, и все эти долгие годы беда обходила стороной земли этого племенного союза.
   Однако несколько лет назад и на них обрушилось ратное лихолетье, и Драговид вынужден был признать волю Карла. Правда, вольнолюбивые лютичи не собирались ходить под чужой рукой, и на то рассчитывал Кован, посылая побратимов в Радору. Может быть, Драговид поможет если не ратной силой - то хотя бы приютит беглецов из Варнской державы.
   Можно было отправиться кружной дорогой, берегом Одры, до того места, где ее изгиб ближе всего подходит к Радоре - но побратимы предпочли путь напрямик, верхом, не опасаясь мелких шаек и разбойников, появившихся повсюду возле границ варнов в преддверии войны.
   Хирдманны, покачиваясь в седлах, рассматривали вековые дубы, зажимающие тропу тесными шеренгами. Все они были как на подбор - гладкие и ровные, без грибных наростов, мха, лишая и сырых дуплищ. Закругленные кверху сучья напоминали тугие луки.
   - Некогда мне доводилось бывать здесь, - с благоговением озираясь вокруг, произнес Бови Скальд. - В ранней юности отец мой привозил меня сюда на состязание певцов. Почему я и знаю некоторые обычаи полабов.
   - Ты говорил, город стоит на острове посреди озера, и правит им не князь, а жрецы Радогоста Сварожича, в подчинении у которых особое Братство Неистовых? - припомнил Хумли Скала, недовольно насупившись. Хирдманн притомился от долгой дороги и жаждал скорее добраться до Радоры. Его давно уже измотали бесконечные перемещения по обширным пространствам словенского мира. Заветной мечтой выходца из Седерманланда было увидеть кромку Северного Моря, без которого он страдал, как рыба, выброшенная на берег. Там, на побережье или островах он непременно должен был встретить конунга, отмеченного удачей, и принести ему клятву верности на огне и железе.
   - Скоро сами все увидите. Через полверсты будем у моста. Два века назад его навел полабский князь Божан.
   Дальше всадники ехали молча, размышляя каждый о своем. Энунду припомнились живописные сказы о лихих набежниках-радорянах, входящих в племенной союз лютичей. Воинственность их была широко известна среди многих народов. Облачаясь в рогатые шлемы, ротарии Радогоста выступали в походы под красными, цвета крови, стягами-станицами, и сотрясали франков, саксов и ободричей. На Западе всех лютичей называли велетами или винулами, полагая помесью людей и волков, а потому - самым свирепым из всех племен человеческого рода, известных под небом. Если такие воины выступят на помощь варнам, франкам придется туго.
   Лес зашумел. Окружающий град с древним храмом, посвященный сыну Коляды и Радуницы, он и сам был храмом - местом могучим, чудородящим. Каждый из всадников осязал сейчас это и телом, и умом. Дубы говорили разными голосами: ворчали хрипло, речительствовали глухо, напевали что-то свое. Они стояли на страже совсем другого мира, который для шестерых путников был пока незнакомым.
   Проехав еще немного, Бови Скальд вдруг придержал поводья своего пегого скакуна.
   - Что там такое? - спросил он, указывая на белеющие бугры, проступившие справа в просвете древесных ветвей.
   - Подъедем ближе, - предложил Гудред Ледяной Тролль. - Взглянем, что за диво.
   Даже издалека было заметно, что каждый из камней имеет треугольную форму и отличается ослепительной белизной.
   - Осыпи Вепря, - промолвил Бови Скальд, вспоминая. - Требище камней, сложенное самими богами. Раньше люди, перед тем как вступить в Радору, приносили здесь жертвы.
   - Значит, место это старое? - Энунд обернулся к нему.
   - Так и есть, - подтвердил тот. - Подобные снежные камни я видел и в городе, в храме Радогоста. Здесь же его лесное капище, к которому дважды в год приходят жрецы, чтобы собрать особые цветы, прорастающие прямо на камнях алым цветом. Говорили, они вбирают в себя кровь Земли и одним своим запахом заживляют раны и отпирают врата сокровенного взгляда.
   - А откуда взялись эти белые камни? - допытывался Раздвоенная Секира.
   - Знаю лишь то, что слыхал от отца, - пожал плечами Бови Скальд. - Радоряне говорят, будто из них были сложены башни древнего града Вещих Побудов на самом севере, который стоял там не одну тьму лет назад, пока его не поглотили льды и холодные воды. Море принесло их сюда, где они сохранились до наших дней. Еще говорят, что снежные камни не просты: сами могут ползать по лесу, вызывать ветер и говорить с посвященными.
   Всадники с сомнением покачали головами. Кони огибали деревья с многопалыми корнями, приближаясь к опушке, покрытой лишь кустами боярышника и высокими лопухами. Неожиданно хлопья густой паутины посыпались с длинных ветвей, опадая на лица хирдманнов. Хумли Скала и Гудред Ледяной Тролль, неспешно трусившие впереди, с ворчанием принялись протирать лица, однако паутина была на редкость клейкой, оседая на глазах и не позволяя смотреть перед собой. За ней последовал белесый пух, глубоко и обильно набиваясь в ноздри.
   - Как видно, местные духи не хотят, чтобы чужие тревожили покой Осыпи, - покачал головой Бови Скальд.
   Но Хумли и Гудред были непреклонны. Подавляя свое раздражение и проглатывая ругательства, они до боли скребли лица плащами и теребили отяжелевшие веки. В нескольких шагах от нагромождения камней спрыгнули с седел и пошли дальше, ведя коней в поводу.
   Камни были гладкими, словно обтесанными, большими и удивительно правильными, чего жителям фьордов прежде не приходилось наблюдать. А еще - вблизи на них проступили нанесенные резцом многочисленные знаки.
   Рядом с белоснежными камнями все почувствовали себя неуютно. Словно что-то тяжелое давило на людей, делая мысли вязкими. Глаза начали слезиться. Тяжелый железный треножник с тремя ножками в виде птичьих лап помещался внутри каменной окружности, и от него будто исходил протяжный звон, отдающийся в ушах.
   - Поехали в город! - сказал Хумли Скала, резко отворачиваясь. - Нечего здесь больше делать.
   Теперь взору всадников все более открывалась горная гряда, покрытая хвойными деревьями. Она постепенно выступала из-за маковиц дубов и кустящихся зарослей. Путники уже немало повидали гор на земле радорян. Как правило, это были лесистые утесные массивы, разделенные равнинами или заболоченными подлесками. Здесь же горная цепь шла ровным полукругом, соединяя между собой бугры разной высоты.
   Сбоку от тропы хирдманны приметили несколько мелких ручьев, гудящих бегом струй в желобе береговых извивов, поросших дерезой, и укрытую камышом топь, где надрывались лягушки, гогоча во все горло. Скоро всадники поднялись на пригорок и придержали коней, очарованные открывшимся перед ними зрелищем. Город Радора - треугольный, выпуклый, остроглавый - вставал перед ними среди зеркально спокойных вод изумрудного озера.
   Само озеро было подобно чаше, обрамленной стенками склонов, а остров в сердцевине чаши - большому ограненному камню. Строения, самым крупным среди которых был продолговатый храм, окружал тын из стоячих брусьев, скрепленных балками и обшитых досками, врата которого на южной стороне соединялись с длинным бревенчатым мостом, связующим остров с сушей. Всего крепость, высотою в три человеческих роста, имела три большие и три малые башни, основанием которых служил известковый плиточник, и трое ворот.
   - Это и есть главный город союза радорян, хижан, доленчан, спревян, гавелян и других родов велетских, - объявил Бови Скальд. - Священная обитель жрецов и воинов.
   Спустившись с пригорка, всадники проследовали через рощу молодых буков, а потом проехали между двух рыхлых отрогов и достигли озера, на глади которого чуть колебалось отражение румяного лика Хорса. Вскоре копыта коней застучали по бревнам настила моста. Лица людей резко обдало хладом вод. Поверхность озера выглядела столь гладкой и чистой, что можно было даже различить большие замшелые валуны на дне, обмотанные тугими водорослями. Всадники еще не успели приблизиться к воротам, как навстречу им прошагали сразу семеро ратников в блистающих кольчугах из позвякивающих колец. Все они были рослыми, светловолосыми и голубоглазыми, похожими друг на друга, словно родные братья. Красные щиты их украшали блестящие изображения бычьих голов из железа, шлемы - посеребренные рога, а голени - ногавицы, в чеканном узоре которых неразделимо сплелись зигзаги молний и стебли цветов.
   - Кто будете? - неприветливо осведомился один из ратников. Голос его был звучным, будто призыв боевого рога.
   - Странники, - ответствовал Энунд. - Хотим поклониться Радогосту.
   Воители придирчиво вглядывались в лица хирдманнов. Установилась долгая, напряженная тишина.
   - Все мы наслышаны о гостеприимстве радорян, - решился нарушить ее Энунд, предупреждая сердитое сопение Хумли Скалы. - В народе известно, что они никогда не чинят препятствий тем, кто желает посетить их город.
   - Твоя правда, - согласился все тот же ратник. - Если только это не видоки немцев, варнов или ободричей.
   Радоряне буравили глазами всадников, крепко удерживая в руках длинные копья с листовидными рожонами.
   - Утром жрецы видели недобрые знаки для города, - решил объяснить причину заминки другой воин. - Потому к каждому гостю велено присматриваться особо.
   - Намерения наши чисты, - ответил за всех Энунд. - Мы здесь, чтобы явиться пред лик Драговида, слава о котором гремит среди самых дальних земель.
   Вновь смерив всадников внимательными, голубыми очами, ратники, наконец, согласились освободить им проход в раскрытых воротах.
   - Соблюдайте законы нашего града, - напутствовали они. - Раздоры и сквернословие здесь запрещены. Око Мудрейших неусыпно наблюдает за вами.
   Путники въехали в Радору. Каменные стены жилых домов, дворов и амбаров встретили их ровными рядами. Подобные строения не встречались ни в словенских, ни в урманских городах. Все камни были безупречно ровно обтесаны и подогнаны друг к другу без малейшего зазора. Краснотесанные кровли, с украшенными резьбой причелинами и охлупнями, были расписаны в яркие цвета. Улицы города сходились к центру, словно стрелы или солнечные лучи.
   Всадники, торя дорогу в гуще разношерстного людского потока, быстро достигли большой треугольной площади, мощеной плитами, на которой высились покрытые позолотой статуи богов, коней, оленей - и орлов, сидящих на витых столбах. Здесь присутствовала и широкая медная требница, украшенная серебряными колосьями и плодами, выложенными из самоцветов.
   - Богато живут радоряне, - задумчиво проговорил Гудред Ледяной Тролль.
   Людей и здесь было немало. По внешнему виду и облачению можно было угадать именитых горожан в синих и лиловых суконных кафтанах, с широкими начельниками, крепящими волнистые волосы. Были мастеровые, ремесленники, воины. Иногда мелькало фигурным шитьем одеяние какого-нибудь заморского купца или запыленное корзно странника. Окидывая взором четверку путников, ведущих коней шагом, они хмурились и отводили глаза в сторону.
   - Куда теперь? - насупился Хумли Скала. - Народу, что речного песка.
   - Полагаю, хоромы верховного князя должны все знать, - предположил Бови Скальд. - Скажи, почтенный, - обратился он к проходящему мимо воину, - где найти нам князя Драговида?
   Тот посмотрел на путников с некоторым удивлением.
   - Возле Святилища Сварожича-Радогоста, в сторону Северных ворот, - отозвался он и, не утруждая себя больше пояснениями, отправился дальше.
   Бови усмехнулся.
   - Жители тут немногословны. Однако, теперь мы знаем, что нам нужно. Град треугольный, и ворот у него трое. Стало быть, северные - самые дальние. Туда нам и держать путь.
   Всадники обогнули белое башнеобразное строение и тронули коней к улице с приземистыми мазанками, покрытыми тесовыми кровлями. Им показалось, что в конце ее выступают скаты гостиного двора с корчмой и конюшней.
   Зарядил мелкий дождь, и путники погнали коней, торопясь найти укрытие под крышами домов или древесными кронами. По правую руку от них закурчавилась темно-зеленая листва орешников и грабов. Это был маленький сад, в середине которого поблескивало зеркальце пруда, заключенного в кольцо сизых валунов.
   На краю сада они вновь заколебались, но тут им уже прямо указали на хоромы князя.
   Дом Драговида - трехъярусный, восходящий к небу острыми луковицами теремов - отыскался сразу за прудом. Энунд постучал в ворота, и путников, не спрашивая ни слова, проводили к хозяину дома.
   Опорные столбы в горнице князя были обточены в форме свернувшихся чешуйчатых змеев. Залавники, посудники и поставцы тоже покрывала сложная резьба, в которой угадывались сцены схваток воинов-вершников с пешцами и борьба людей с крылатыми чудищами. На гостей жилища, пристроившихся на лавках с выпуклыми опушками, задумчиво взирал из красного угла чур Радогоста Сварожича, стоящий на белой скатерти, прошитой красной нитью. Он будто внимал каждому слову собеседников.
   Высокий худой человек с длинными седыми усами, покачивающимися над выбритым на западный манер подбородком, откинулся в плетеном кресле, зажав пивной рог в руке. В синих глазах его, выглядывающих из-под припухших век, плясали веселые огоньки. По дорогой кольчуге мелкого плетения, лучащейся солнечными бликами и стеганому поясу с литыми фигурками орлов, в нем можно было признать важного человека.
   В горнице стояло множество народу - Энунд насчитал более двух десятков человек. Тут были и гости, и просители, ожидавшие решения князя.
   - Сколько князю лет? - с удивлением спросил Гудред, разглядывая сухопарую, точно высохшую, но при этом полную жизни фигуру Драговида.
   - Не меньше восьми десятков, - негромко сообщил Бови Скальд. - Когда я видел его в детстве, он был таким же, как сейчас.
   - А по виду не скажешь, - хмыкнул Гудред.
   Неожиданно внимание Хумли Скалы привлекли трое людей, закутанных в серые суконные плащи с меховой опушкой. Они стояли у дальней стены, о чем-то переговариваясь с задумчивым видом. Несмотря на одежду посадских, осанка и движения рук выдавали в них опытных воинов. Чуть в стороне замер в скучающей позе худоватый иноземец с загорелым лицом, укрытый линялым плащом с капюшоном.
   - Саксы, - прошептал Скала, разглядывая рыжие вислые усы собеседников. - Энгерны, чтоб ведьма Хейд забрала их души.
   - Откуда ты знаешь? - недоверчиво спросил Гудред.
   Хирдманн угрюмо ухмыльнулся. Он дважды ходил в набег на саксонское побережье, первый раз под началом Фрида Бездомного еще в юности, второй - с Олавом Медвежья Лапа три года назад. Тогда, под Верденом, вышла нешуточная сеча с войском энгернов, прибывшим на помощь почти разоренному городу...
   Как раз в это время князь обратил свой взор на людей в серых плащах и сделал знак подойти.
   - Клянусь щитом Свалин, это герцог Готвульф, - пробормотал Хумли, опуская глаза.
   Гордо запахнув плащ, Готвульф - рослый воин с пегими волосами, стройный, но крепкий - приблизился к Драговиду.
   - Приветствую тебя, почтенный князь вильцев! Я Готвульф, сын Фритувальда - эделинг из Северной Саксонии. Мы, - он указал на своих спутников, плотной группой подошедших за ним следом, - просим твоей помощи.
   - От чьего имени вы говорите? - произнес князь удивительно низким для его сухопарого сложения голосом. Готвульф, казалось, на миг смутился.
   - В прошлом году наш владыка, Видукинд, признал власть Карла, повелителя франков, и ныне выступает под его знаменами против варнов, как заноза сидящих в самом сердце его владений, когда и к северу, и к югу, и даже к востоку от них давно уже признали власть истинного владыки. Твоя присяга, данная Карлу семь лет назад, обязывает тебя помочь ему.
   - По-моему, нам лучше уйти прежде, чем нас заметили, - прошептал Энунд. - Мы явно не вовремя.
   Хирдманны повернулись, чтобы уйти, и стали медленно пробираться к выходу. Однако слова князя, произнесенные в ответ, заставили Энунда остановиться.
   - Мне странно слышать от тебя, Готвульф, призывы помочь Карлу, когда еще не так давно ты призывал меня помочь твоим соплеменникам в борьбе против Карла.
   - Времена меняются, - отозвался тот уклончиво.
   - Тогда должны бы поменяться и те, кто приносит нам веления времени, - покачал головой Драговид. - Я не могу принять решения без воли наших волхвов. Я услышал вас; посмотрим, что скажут они!
   - Да будет так, - склонил голову Готвульф.
   Энунд решился.
   Быстро выступив вперед, он обратился к князю, поклонившись ему в пояс.
   - Мы прибыли посланниками от варнов. Великий Кован просит тебя о помощи, Драговид, в память о былой дружбе меж вашими народами!
   - Перед дружбой была и вражда, - не удивившись и точно ожидая его появления, отозвался князь. - Но и тебя я услышал. Подождем жрецов.
   - Как, князь?! - вскричал Готвульф. - Ты можешь нарушить слово, данное своему повелителю?
   - Я не могу нарушить лишь воли богов, почему они и хранят мой край от потрясений столь долго, - ответил ему Драговид спокойно. - Но воля их известна лишь волхвам Радоры.
   Поклонившись с вызовом, Готвульф отступил к стене. И в этот момент его взгляд упал на Хумли Скалу. Лицо Готвульфа сделалось черным от захлестнувшей его ненависти, и он тут же дал ей выход.
   - Да тут среди них вражеский лазутчик! - почти обрадованно вскричал саксонец.
   По его знаку люди герцога ринулись навстречу хирдманнам. Распахнув полы длинных плащей, они выхватили широкие мечи и топоры.
   Увидев это, Хумли Скала презрительно скривил губы.
   - Если эти саксонские свиньи хотят драки - они ее получат!
   - Ты с ума сошел! Здесь нельзя проливать кровь! - Бови Скальд перехватил руку хирдманна, потянувшуюся к мечу, но Скала оттолкнул его.
   - Я не люблю, когда мне грозят оружием, - бросил он. - И убегать от опасности не приучен.
   В этот момент князь поднялся со своего кресла - и по его знаку из дверей возникла добрая дюжина блистающих броней ратников-ротарей с пиками наперевес, которые окружили всех участников ссоры.
   - Я требую, чтобы этого человека взяли под стражу! - громко и веско заявил предводитель саксов.
   - В чем состоят твои обвинения? - строго спросил хозяин.
   - Норманн убил моего брата, - процедил сквозь сжатые зубы герцог.
   - А вы что скажете? - повернулся Драговит к побратимам.
   - Это был честный поединок, - отозвался Хумли нехотя.
   Князь молчал, обдумывая решение.
   - Если ты полагал, Готвульф, сын Фритувальда, что поступком своим подтолкнешь меня принять твою сторону, то ты ошибался. Вы обнажили оружие в стенах Радоры, под моим кровом. Вы все будете доставлены к верховному жрецу Измиру, который решит вашу дальнейшую участь по справедливости. Вина каждого из вас будет рассмотрена на совете Мудрейших.
   - Нужно подчиниться, - шепнул Скале Гудред Ледяной Тролль. - Иначе нам не выбраться из Радоры живыми.
   - Отобьемся, - проворчал было Хумли, однако товарищи его увещевающе покачали головами.
   - Ты забыл, зачем мы пришли сюда? - Бови Скальд с осуждением воззрился на Хумли. - Пока еще ничего не потеряно...
   - Что ж, будь по-вашему, - смирился хирдманн. - На все воля Всеотца...
   Ротари князя повели пленников в центр города. Путь их лежал к огромному храму Радогоста Сварожича, треугольная кровля которого была видна издалека.
   Святилище стояло на небольшом возвышении, и все его внушительные каменные стены покрывала сплошная вязь глубокой резьбы. Тонкие узорчатые линии складывались в изображения богов и богинь, умело расписанные пестрыми красками. Под самой кровлей тянулись вмурованные в камень бычьи и оленьи рога, а под ними - рунические письмена. Свод храма опирался на исполинские изваяния воинов с грозными лицами, облаченные в шеломы и кольчуги, опирающиеся ладонями на двуручные мечи.
   При приближении отряда ротарей из стрельчатых врат храма вышли пятеро юношей в белоснежных рубахах с черными ожерелками и поясами. Старший из радорян оставил плененных гостей под присмотром своих ратников, а сам заступил внутрь, велев ждать. Вернулся он быстро и бегло оглядел пленников Радоры с головы до ног. Саксы глухо ворчали под нос, всем видом показывая свое недовольство. Побратимы стояли неподвижно в напряженном ожидании и только хмурили брови.
   - Вы! - объявил воин, словно огласив приговор. - Ступайте первыми. Премудрый Измир хочет с вами говорить. Но прежде сложите свое оружие.
   Хумли Скала сверкнул глазами, однако, увидев нацеленные на него острия пик ротарей, подчинился. Хирдманны отстегнули от поясов мечи и топоры, сняли луки, передав храмовым воителям. После этого путникам было позволено переступить порог святилища.
   В храме Радогоста было светло, как днем. Это горели расставленные вдоль стен бесчисленные светильники, пылали укрепленные в нишах факелы. Всего одно круглое окно, обращенное на восход солнца, имелось на увешанных щитами и секирами стенах.
   Путники сделали несколько шагов за своими провожатыми и остановились. Прямо на них с высоты, вдвое превосходящей самый высокий человеческий рост, испепеляющим взором из-под кустистых бровей смотрел Радогост Сварожич. Изваяние его переливалось золотыми доспехами, а шелом его был увенчан навершием в виде расправившего крылья орла.
   Правая его длань сжимала посеребренный боевой топор, левая была надежно укрыта кругом большого щита с черной бычьей головой. Позади Радогоста полоскалось алое полотнище с узнаваемым ликом Лады, слева и справа - выстроились ровным строем меньшие каменные фигуры богов и богинь. Они тоже были облачены в броню, а в руках удерживали копья и мечи.
   У ног радорянских божеств улеглись каменные барсы и волки, на плечах горделиво восседали беркуты и вороны.
   - Храм сей воздвигнут был по подобию Великого святилища Солнца на Белой Горе, - словно из пустоты выплыл пространный старческий голос. - Отец Сварог, Небесный Коваль, окружил его серебряным тыном и разбил вокруг Ирейский сад. Там тоже было превеликое множество зверей и птиц, но не каменных - а вечно живых, неутомимо несущих службу перед своими небесными создателями. Огни и светильни Солнечного Храма никогда не гасли, цветы - никогда не отцветали. Наш храм - лишь слабое подобие Первородного Святилища Отца Богов, однако это оттиск его сердца и отражение его духа. А потому - храм и принадлежащий ему град надлежит сохранять в незыблемой чистоте, ограждая от любой скверны.
   Путники в удивлении смотрели по сторонам, но взгляд их натыкался только на серые бездвижные изваяния и отрешенные лица ратников-ротарей. Казалось, что голос льется в зал прямо из уст изваяния Радогоста.
   - Подведите ко мне нарушителей закона Радоры! - повелительный призыв, грянувший подобно камнепаду, заставил путников вздрогнуть. Не дожидаясь понукания, они сами проследовали вглубь храма.
   За ярко раскрашенной перегородкой им открылось другое, малое возвышение, испещренное письменами, на котором стоял рубленый из белого камня стол. Верховный жрец с расчесанной прядками белой бородой, доходящей ему до пояса, рассматривал гостей города круглыми глазами, темными, как два глубоких колодца. Выдержать такой взгляд оказалось не под силу никому - словно два вихря закручивались волчком в бездонных недрах, ворочались и несли с собой тяжелую печать непостижимого. Алая рубаха с желтой набойкою доходила жрецу до пят. Кожаный пояс был украшен привесками, изображающими медведей, соколов и туров, шейная же гривна целиком состояла из оленьих голов. На коже жреца, коричневой, точно выдубленной, не было ни следа морщин.
   Старец выглядел очень древним. Сама сидящая его фигура словно парила в воздухе, точно готовая растаять в нем, раствориться без остатка, как пар или изморось.
   - Поклонитесь премудрому Измиру! - велел предводитель ратников.
   Хирдманны последовали этому приказу с неохотой. В душе их гнездились недобрые предчувствия, и они ждали скорейшего решения своей участи. Взгляд жреца, между тем, изучал самое их естество, проникая в сердца путников, и от этого всем становилось не по себе.
   Повисла ледяная тишина, в которой стало слышно далекое щебетание птиц.
   - Ведомо ли вам, - заговорил, наконец, Измир, - что каждый ваш шаг сплетает перед вами тропу, по которой вы идете?
   Путники в недоумении молчали.
   - Деяния наши, - продолжал верховный жрец, - изменяют ткань Жизни, преображая самое существо Богомирья. Пример тому - все вы, стоящие сейчас здесь. Вы прибыли сюда, и за вами следом шло лихо и тайна. А потому вы в ответе за каждый свой шаг. Единожды изменив природную поступь бытия, вы продолжаете плести кружево новых нитей, ткать новую вязь явлений.
   - Мудрейший, - отважился произнести Энунд Раздвоенная Секира. - Нам не совсем ясен ход твоих мыслей. Чего ты хочешь от нас?
   Измир как будто не услышал хирдманна.
   - Все пути и тропы мира связаны между собой, - говорил он, не опуская глаз. - Таков закон Богомирья. В прежние времена Наследники Богов умели следовать за ходом вещей, не прерывая природную вязь событий, не нарушая лада в звеньях единого полотна. Порою они изменяли вещи, но не деяниями - а мыслию своей. Они умели проникать в корни явлений и ведали, как уберечь судьбы своих потомков. Ныне такое не встретишь...
   Старец впал в глубокую задумчивость, из которой его вывел Хумли Скала.
   - Мы хотим знать, что с нами будет, - прогремел хирдманн.
   Измир поглядел на него так, словно увидел впервые.
   - Я говорил вам о том, - продолжил он, - что в каждом круге явлений должна быть не только очередность, но естественная созвучность. Иначе не миновать самых тяжких последствий. Ныне эта созвучность нарушена.
   Путники переглянулись еще более озадаченно.
   - Саксы первыми бросились на нас с мечами, - Хумли Скала сделал шаг вперед. - Если кому и держать ответ за это давнее дело, то только мне.
   Измир покачал головой.
   - Вы прибыли к нам из страны варнов, от которых мы ушли много лет назад, чтобы жить в мире. Вы хотите втянуть нас в войну, где немцы и варны будут убивать друг друга. Мы никогда не вмешивались ни в какие войны и смуты, храня незамутненными знания многих веков. Так что вина ваша куда больше, нежели простая ссора с гостями. Вы несете с собой сомнения и смуту для жителей священного града, и считаете себя невиновными?
   - Твои обвинения очень тяжки, - склонил голову Энунд. - Но я не знаю за собой подобной вины.
   - Ты будешь отрицать, что посланы варнами для поиска союзников? Ты, прибывший из северной земли - что ты знаешь о тяжкой вражде между нами и варнами, по исходу которой нам пришлось уйти сюда, на север, и никогда не возвращаться в родные места - однако варны по- прежнему мечтают втянуть нас в свои распри... Ты, привыкший к веслу - что ты делаешь здесь, вдали от моря?
   - Неужели ты все знаешь, жрец? - искренне удивился Энунд.
   - Если бы я знал все - вы бы здесь не стояли, - ответил Измир. - Есть вещи, которые покуда укрыты от моего взора. Но я и мои братья из Круга Жрецов надеемся добиться ясности с помощью Высшего Суда.
   Путники замерли. В словах верховного жреца Радоры им послышалась угроза.
   - Послушай, старик, - сбивчиво заговорил Хумли Скала. - Мы не злоумышляли против твоих единоплеменников и не несем угрозы вашему городу...
   Измир поднял руку, прерывая хирдманна.
   - Это не имеет значения. Нередко люди являются оружием в руках сил иного порядка. Они могут не ведать об этом, но исполнить свое предназначение, нарушив установленные связи вещей.
   - Так что же нас ждет? - вновь спросил Хумли Скала.
   - Вы и ваши враги отправитесь со мной, - объявил Измир и как будто и впрямь выплыл из храма - никто не видел, чтобы жрец переставлял ноги, как обычный человек.
   Побратимы замешкались, но и их, и саксов вновь окружили ротари и довольно грубо вытолкали наружу.
   Люди, во множестве толпившиеся возле храма, когда побратимы входили туда, внезапно исчезли - всю дорогу до ворот они не встретили ни единой души. Измир уверенно шел назад тем путем, которым они сегодня въехали в город.
   - Он ведет нас к Осыпям Вепря, - сообщил спутникам Бови Скальд.
   - Не зря нам сегодня так тяжко было возле нее, - упавшим голосом сказал Гудред Ледяной Тролль.
   Энунду показалось, что он разгадал замыслы старца.
   - Не хочешь ли ты принести нас в жертву? - сын Торна Белого угрюмо усмехнулся.
   Измир обернулся и взглянул на вопросившего. Взгляд жреца уперся молодому хирдманну в самую переносицу, и Энунд точно почувствовал, как его отталкивают назад.
   - Ответь себе сам - хочешь ли ты принести себя в жертву? Жертва всегда добровольна. Мы идем туда, где я узнаю ответ, как поступить с вами.
   Осенний день клонился в сумерки, когда впереди вновь заблестели белые камни требища.
   - Отдайте им оружие, - велел жрец.
   Хумли с удовольствием перехватил свою секиру и взглянул на жреца.
   - Так здесь мы можем раскроить друг другу головы, не оскверняя святыни Радоры?
   Измир глубоко вздохнул и посмотрел куда-то поверх голов хирдманнов.
   - Дальнейшее зависит только от вас.
   Готвульф тоже обнажил меч и ступил на шаг в сторону Хумли.
   - Разве ты не понял, для чего нас привели сюда? - саксонец усмехнулся, показав желтые зубы. - Чтобы решить наши недоразумения по законам кровной мести. У тебя тут трое спутников одной с тобой крови, и у меня трое единокровников. Значит, четверо против четверых, до смерти или победы.
   Хумли Скала, однако, покачал головой.
   - Для чего ввязывать в наш спор других? - он с презрением посмотрел на герцога. - Или в одиночку ты боишься не справиться со мной?
   - Да я убил бы тебя голыми руками! - Готвульф закрутил мечом и подступил ближе к врагу, показывая, что он тоже далеко не новичок в поединках.
   Раздался громкий скрежет скрещенных клинков, но затем бой внезапно прервался.
   Лес содрогнулся от бешеного топота. Ротари, стоявшие вокруг капища, забеспокоились, заметались, закрывая жреца - который, однако, сохранял полную невозмутимость.
   - Вепрь! - вскричал Гудред, заметив несущегося в их сторону огромного зверя.
   - Белый вепрь, - добавил Бови Скальд.
   Ломая ветки и снося небольшие деревца, снежно-белый вепрь мчался прямо на застывших путников.
   Хумли Скала первый пришел в себя. Перебросив секиру из руки в руку, он встал на пути вепря.
   Чуть отступив перед напором клыков в сторону, Хумли сбоку обрушил секиру на хребет зверя, и тот упал, залив кровью белые камни.
   В наступившей тишине стало слышно, как храпит умирающий зверь.
   Измир поднял глаза на путников.
   - С незапамятных времен в священном граде Радогоста рассказывают предание о Князе-Вепре, - молвил он. - Этот исполинский белый зверь живет на дне озера и выходит на сушу в годину больших опасностей. Понимаете ли вы, о чем говорит этот знак - Белый Вепрь, убитый вашим оружием?
   - Вероятно, то, что от опасностей вас оградит мужество и железо? - предположил Бови Скальд.
   Взгляд Измира вновь стал нездешним.
   - Оружие сделает нас слепыми и глухими перед опасностями, - заговорил он нараспев. - Если мы примем вас теперь - нас вновь ждет беда.
   Хумли вытер секиру, виновато подошел к старцу.
   - Что же мне было, стоять и смотреть, как он всех затопчет?
   Верховный жрец перевел взгляд на него.
   - Ты сделал то, что счел верным. Но и мне теперь ясно, как надлежит поступить. Высший суд состоялся.
   - Так что же нам делать? - спросил Энунд.
   Измир посмотрел на него, так что опять у молодого хирдманна по загривку побежали мурашки.
   - Ступайте своими дорогами - и вы, и ваши враги, и не ждите помощи от Радоры. Идите на север, может быть, в граде Волине вам дадут иной ответ.
   После этих слов жрец повернулся и вновь, почти не перебирая ногами, точно поплыл назад, в город. За ним, оставив путников в недоумении, отправились и ротари. Энунд оглянулся: саксов уже и след простыл.
   - А как же наши кони? - обратился было Энунд, но вокруг уже никого не было.
   - Скажи спасибо, что жив остался, - похлопал его по плечу Гудред Ледяной Тролль. - Тут уж не до спасения пожитков.
   Однако когда они, мрачные и измученные, пробирались мимо берега озера, где начинается мост от ворот Радоры, тут, возле поручней моста, они обнаружили своих коней с поклажей.
   - Чужого жрецам Радоры не надо, - усмехнулся Гудред.
   - Но и своим они полагают лишь то, что внутри городских стен, - покачал головой Бови Скальд. - Последуем совету жреца - отправимся в Волин. Я много слышал о нем, говорят, это богатейший и величайший город вендских земель. Если Радора - средоточие волхвов, Аркона - воинов, то Волин - торговый город, источник благосостояния всей бывшей державы Самослава.
  
   --

Глава 4. Яроок

   Убежавшая вперед княжна замерла на самом краю обрыва.
   Тонкий стан девушки был точно объят необозримым простором, уносящимся в немыслимую бездну своим темным сводом и чуть светлеющим по краям. За обрывом берега открывалась пологая степь, сбегающая к теряющемуся вдалеке на юге синей лентой широкому Дунаю, а на север струилась долина Велатавы, прорезая сходящиеся на грани окоема горные хребты. Призрачная ширь, дрожащая в светлом осеннем воздухе, открылась перед княжной, и она замерла на самом краю обрыва.
   Распахнув руки навстречу солнцу, Любава всем сердцем вбирала в себя открывшуюся даль. И тут же раздался остерегающий возглас Кандиха:
   - Осторожнее, княжна!
   Кандих стоял немного позади девушки - как всегда готовый предупредить любую опасность, угрожающую княжне. Почтительный - и в то же время невозмутимый. Втайне он любовался ее очертаниями на краю обрыва, и почти заставил себя заговорить, отгоняя объявшее его наваждение - но слово есть слово.
   Окрик заставил ее отойти со смущением и некоторой обидой. С той поры, как они прибыли в Звонец, Кандих явно избегал Любавы. А она - она не знала, что и подумать. Иногда ей казалось, что она ловит его нежные взгляды. Она часто вспоминала, как он примчался спасать ее из рук урман, чувствовала, что он готов защитить ее хоть ценой собственной жизни. Но он ни разу не приблизился к ней, а в голосе его не проглянуло ни тени ласки, только холодное почтение к дочери князя.
   - Старивой говорит, - медленно произнесла Любава, с неохотой отрываясь от созерцания глубины неба, - что мне не надо ехать сейчас на Руян. В его земле я буду в такой же безопасности, а добраться туда будет нелегко.
   - Он ошибается, - Кандих угрюмо покачал головой, хотя должен был признаться себе, что и у него подчас мелькали подобные мысли. - Мы ведем войну с франками, и они не остановятся. Может быть, Старивой сумеет, виляя меж признанием власти франков - и сопротивлением им, как делает до сих пор Драговид, выгодать пару лет - но в конце концов его сомнут, как смяли других, мнивших себя хитрее Карла. А тогда - кто знает, что придет в голову победителям, чтобы заручиться союзом далекого князя кривичей?
   Любава содрогнулась.
   - Но ведь можно договориться, чтобы они дали нам убежище! Или ободричи, или Драговид, - растерянно произнесла она.
   Мысль о новой войне пугала ее, и то и дело посещала мысль, что это она стала невольной причиной гнева франков, от нынешнего союзника которых Сбыслава бежала из родной земли. Возможно, князь кривичей до сих пор искал ее. А еще княжна тревожилась за людей, что протянули ей руку помощи, и волновалась за Кандиха. Он был такой близкий - и такой далекий; все время рядом - и словно бы не здесь... И княжна понимала, что, случись война - он вскочит на коня и умчится, чтобы защищать и ее, и своих сородичей - и она опять его потеряет...
   Кандих замер, глядя вдаль.
   - Если бы мои соплеменники отправились искать пристанища у ободричей или франков - наверное, их бы приняли... Но на что могут рассчитывать беглецы, которых приютили из милости? Вечно жить в услужении, проливая кровь за чужую славу и ожидая неправедного суда? Или стать рабами у новых хозяев?
   Она не признавалась себе, но на самом деле, сейчас, когда опасности, грозившие ей в родной земле, остались далеко позади, когда опасности новой войны были где-то в туманном будущем - ей совершенно не хотелось расставаться с Кандихом, и она готова была придумывать еще множество причин, чтобы не уезжать.
   Но хотя грозы подступали совсем близко, пока Любава упивалась каждым мигом жизни. К постоянным опасностям и войнам человек привыкает быстро, так говорил когда-то дочери князь Званимир. Но она никогда прежде не могла и подумать, что для нее, хрупкой девушки, редко выбиравшейся за пределы отцовского двора или Берестяного Мольбища, станет привычной кочевая жизнь, отмеченная неизменными тревогами и близостью смерти. А тут вдруг и не заметила, как все это стало почти обыденным. Тяготы и угрозы больше не угнетали душу, сдвинулись куда-то на самый дальний окоем. Или все потому, что Кандих теперь был с ней рядом?
   А Кандих намеренно вел себя с подчеркнутой вежливостью и предупредительностью. Обещание, данное Рогдаю, заставляло сына Раста не отступать от приличий и не давать волю чувствам. Однако Любаве он ничего не сказал, и продолжал держаться рядом с ней, как близкий друг - но не более.
   Уже минуло несколько дней после отъезда послов ободричей. Все это время Кандих ждал, что предпримет князь Старивой. Но тот, казалось, впал в уныние. Ни словом, ни знаком не обмолвился он о своем порыве защищать доверенную ему землю, выказанном в памятном юноше беседе. Жил так, словно ничто и не угрожало покою его соплеменников.
   Кандих сам попытался разговорить князя, но тот лишь отмахивался, ссылаясь на "сбор урожая" и прочие хлопоты. Все чаще во время бесед с Кандихом звал юного княжича - позднего своего сына, потерявшего мать во младенчестве, Гостомысла, молодого смышленого парнишку лет десяти, - и начинал вести с ним поучительные разговоры, точно показывая Кандиху, что у него есть забота поважнее войны с франками. Иногда повторял, что его родичи мирные люди и им не по плечу выступать против ободричей и франков. Или тешил себя надеждой, что обойдет Звонец стороной война, обрушившись всей тяжестью на Стену Варнов.
   Но в тот день утром с юга прискакал молодой гонец.
   - Готовьтесь! - прокричал он, еще поднимаясь по всходу в княжескую горницу. - Немцы идут к Стене по Дунаю!
   Старивой был в это время на поварне, обсуждал, чем кормить гостей на ужин. Зарена, старательно оттирая золой и песком глиняные миски в корыте, ворчала на князя, что слишком уж много у них нахлебников и дармоедов. Крик гонца прервал ее излияния.
   - Много их? - спросил Старивой как-то уж нарочито спокойно, словно его это не касалось никак, входя в горницу.
   - Точно не знаю, но по знаменам судя - более десяти тысяч, - ответил гонец. - Ведет их королевский сын, Пипин.
   - Вот тут и порадуешься, что мы за Стеной, - произнес князь, обращаясь к вошедшему в горницу Кандиху. - Франки идут с той стороны от нее, и вряд ли повернут к нам.
   В душе Кандиха вспыхнула вновь утихшая было борьба: спасти княжну любой ценой - или идти сражаться рядом со своими. Гонец умчался со своей вестью дальше, а молодого варна неудержимо потянуло на юг, взглянуть своими глазами, что творится на Дунае. С другой стороны, раз с юга путь перекрыт, надо идти тем путем, что предложил Старивой, на север, и чем скорее - тем лучше. Кандих хотел было незаметно отправиться на разведку, но Любава была настойчивой и напросилась на прогулку вместе с ним.
   - Вдруг, встретим кого-нибудь, плывущего на Руян? - предположила она игриво, не опасаясь такого исхода: от Руяна до Звонца было десять дней пути по Велатаве и Лабе, не считая морского перехода, и вряд ли кого-то из руян случайно могло занести так далеко.
   Они постояли на берегу. Княжна была совсем близко от него, и голова молодого варна закружилась. Он протер глаза - и заметил на севере, вдалеке, парус ладьи, плывущей вверх по реке. Ладья быстро бежала против течения, подгоняемая и ветром, и дружными ударами весел.
   - Они будут в Звонце раньше нас, - забеспокоился Кандих, схватил княжну за руку и потащил в обратный путь.
   Когда они добрались до пристаней возле города, ладья покачивалась у причала, и на ней скучал одинокий часовой.
   - Откуда прибыли? - обратился к нему Кандих.
   - С Руяна, - отозвался тот, пристально разглядывая варна.
   Любава погрустнела и безропотно позволила Кандиху увести себя к Старивою в хоромы.
   Князь обрадованно позвал их за стол, чтобы познакомить с гостями.
   За столом Старивоя в просторной горнице сидело немало народу. Кроме обычных гостей - старших бояр Старивоя - и юного княжича Гостомысла тут оказалось и много незнакомых лиц.
   На почетном месте неподалеку от княжеского - но по левую руку - оказался молодой человек, которого князь представил как Слободана, сына князя Вилчана - одного из приезжавших в прошлый раз. А вот по правую руку от князя восседал тот, от одного взгляда на которого Кандих почувствовал себя набедокурившим малышом. Там находился жрец - седовласый, седобородый, морщинистый, но казалось, глаза его мечут молнии, седые брови сходятся с громовым ударом, и весь он был воплощением небесного гнева.
   - Волхв Яроок, - назвал гостя Старивой. - Прибыл из Охороны. Вот, думаю, и хорошо - будет кому доставить Любаву под охрану князя Родевида.
   После этих слов Любава жреца невзлюбила, но тот так глянул на нее, словно прочитал ее мысли, и она села за стол, потупившись.
   За столом явно царил Слободан. Румяный, с расчесанными пшеничными волосами, синими глазами, блестящими игривым огоньком, и чисто выбритым на западный манер подбородком, князь ободричей держался уверенно и даже дерзко. Кандих отметил дорогое сукно его лилового кафтана, расшитого белой вязью, наборный пояс, где в сложный рисунок сходились нити золотой и серебряной проволоки. Играя литым браслетом с изумрудными глазками на кисти правой руки, гость с увлечением рассказывал о том, как славно живется тем, кто стал франкам союзником.
   - Только Драговид в Радоре вечно ставит им палки в колеса. Но представьте сами, сколь прекрасна была бы жизнь, если бы на всей Земле был единый правитель! Исчезли бы войны, смуты, люди наслаждались бы покоем и помогали друг другу!
   Князь Слободан был хорош собой, еще молодой, но ощущающий в себе напористую силу человека, уже сполна вкусившего влияния и почета. Подливая в чашу Старивоя италийского вина, кувшин которого он привез в дар князю, он не спускал с Любавы выразительного, пристального взора. Синие глаза, опушенные длинными и мягкими ресницами, настойчиво искали ее взгляд.
   - Что бы делали такие вояки, как ты, если бы остался только один правитель? - проворчал в ответ Старивой. - Куда бы удаль свою молодецкую направили?
   Слободан подмигнул Любаве, поднимая чашу за княжну.
   - Да уж таким молодцам, как мы, везде найдется занятие, верно? Только старцы, привыкшие держаться за свое место да за старый обычай, боятся перемен. А мы и в бою, и в работе кому хочешь пример покажем. Погибнуть, сражаясь с немцами, может, и почетно - если будет кому рассказать о славной гибели. Но куда почетнее стать на одну ступень с ними, и вместе с ними вести свой край к расцвету!
   - Кто же пустит покоренных на одну ступень с собой? - оспорил Старивой устало. - Слыхал я эту байку не раз, да ни разу не видел, чтобы так было. Мало ли знаем мы держав в прошлом, что учиняли то же, что и твой Карл, покоряя все окрестные народы? И чем все заканчивалось? Те, кто успел раньше, оказывались наверху, а те, кто слишком поздно пришел на поклон - внизу, и их грабили да унижали все, кто был выше. И тут уж никакой управы на них не сыщешь, ибо к кому и идти за справедливостью? Не к тем же, кто тебя и грабит!
   - Как же не сыщешь? - возмутился Слободан. - Карл обещает равную защиту всем своим подданным. Он создает единые законы для всех, и любой может обратиться к нему и его слугам за судом и справедливостью! Лишь те, кто привык сам стричь своих подданных, как овец, клевещут на него и сочиняют небылицы. Я сам видел благородного императора Карла и знаю, о чем говорю!
   - Я тоже видел "благородного императора Карла", - внезапно произнес Яроок, и хотя сказал он это негромко, голос его прокатился по горнице и заставил умолкнуть все прочие разговоры. - И тоже знаю, о чем говорю.
   - И что же ты хочешь сказать? - Слободан, однако, не испугался голоса жреца.
   - Издавна славна земля тем, что много народов населяет ее, всякий - со своим обычаем. Не может быть обычая, равно хорошего для всех. Разница меж ними в одном: как в народе относятся к пришлым, что из чужого роду-племени. Где их почитают за таких же людей, только чуть по-иному своих богов славящих - а где-то вовсе держат за нелюдей, рассказывая байки про полулюдей-полузверей. Наши люди всегда к чужеземцам хорошо относились. И проповедников Карла приняли как дорогих гостей. Но Карл и его люди исповедуют иной обычай. Они истребляют чужих богов. А вместе с богами - тех, кто не примет его правды.
   - Правда всегда одна, - возразил Слободан.
   - Ты верно все говорил, - неожиданно согласился Яроок. - Прекрасен край, где не ведут войн, где все трудятся на благо родной земли. Где единый правитель заботится о правде и справедливости для всех своих подданных. Но скажи мне - чем ему помешают те, кто захочет молиться не в храме вашего Бога, а в священной роще?
   - Но ведь это кощунство! - почти вскричал Слободан. - Правда одна, и Бог един!
   - Бог, возможно, един, - вновь согласился Яроок. - Да только храмов у него может быть много. Почему же только те, что строит ваш повелитель, считаются истинными?
   Слободан молчал, придумывая ответ, и потому Яроок продолжил:
   - А я отвечу тебе. Потому что не об истине и не о Боге думают служители его храмов. Те, кто принесли вашему повелителю присягу верности, становятся его слугами - и хозяевами остальных; прочие же, обращенные в рабов, дабы не возмущались и не бунтовали они - должны верить, будто так угодно Богу, будто в том и есть истина и подлинное устройство мира, что одни должны повелевать - а удел других подчиняться. Карл утверждает свою власть мечом - а они крестом. И ты - один из слуг его, несущих рабство именем Распятого Бога!
   По горнице пронесся шепот страха и любопытства.
   - Так что же? - Слободан держался все так же независимо. - Хоть сейчас можем сравнить наши веры и обычаи и решить, какая более истинная! Под моей охраной тут находится служитель моей веры - покажись, священник!
   Поднявшийся на дальнем конце стола священник был полной противоположностью Августину, с которым Кандих познакомился в восточных землях. Если первый был высоким, тощим, жилистым, то этот - полненьким и маленьким. Лицо его источало довольство и словно лучилось теплом к окружающим людям. Было заметно, что он не изнурял плоть постом, а за лишения вознаграждал себя троекратно. Зато глаза его, живые, ясные - казалось, несли умиротворение одним своим взглядом.
   Подобно Августину, священник носил длинную серую рясу, подпоясанную бечевой, а макушка его шаровидной головы была выстрижена - но на этом сходство двух представителей одной церкви заканчивалось.
   Не менее разительно отличался он и от Яроока. Но что-то неуловимое все-таки связывало этих двоих людей.
   - Вот он готов с тобой поспорить и доказать, чья вера правильнее! - запальчиво завершил Слободан.
   - Я так и думал, - Яроок гневно обвел взглядом сидящих за столом. - Жрецы Мертвого бога всегда идут впереди их воинов, своими проповедями лишая силы сопротивляться.
   - Любая война претит нашему Создателю, - неожиданно заявил священник. - Разве убийство людьми друг друга не есть нарушение главнейшей из его заповедей, дарованных нам?
   - Почему же тогда Карл идет на нас войной? - спросил Кандих.
   - Войну затеяли вы, поднявшись против его владычества, - возразил священник. - Ни один христианин не прольет крови брата своего во Христе.
   - Стало быть, владычество Карла дано свыше, и не желать его значит идти против воли божией? - Кандих не унимался.
   - Только разбойники и злодеи, не принявшие слово Божие и власть Карла, могут противиться истинному повелителю, - произнес священник уверенно.
   - И у вас нет разбойников и злодеев? - усомнилась Любава.
   - Милое дитя, они есть везде, но христианин должен являть пример терпения и смирения братьям своим.
   - Ты хочешь сказать, что ваш Создатель заставляет вас безропотно принимать смерть от чужой руки? - удивился Кандих.
   - Он сам пошел на смерть, предав себя в руки палачей, дабы не пролилась людская кровь, - ответил священник. - Не к тому ли должны стремиться и все его последователи?
   Кандих недоверчиво покачал головой.
   - Почему-то после убийств священников, присланных франками - появляется их войско, сносящее деревни и города. Непохоже это на то, о чем ты говоришь!
   - Не мы им указываем так поступить. Их совесть требует наказания злодеев, сотворивших насилие над тем, что было им дорого!
   - Но нам ты в подобном отказываешь? Мы вступиться за то, что дорого нам, права не имеем?
   - Да что же вам дорого? - пренебрежительно отмахнулся священник. - Ваши священные деревья, истуканы, обереги? Это из-за них вы готовы убивать моих собратьев?
   Кандих взглянул краем глаза на Яроока. Тот сидел спокойно и даже как будто улыбаясь про себя, но улыбка эта была снисходительной и отчасти как будто сожалеющей. Однако жрец молчал.
   - Я знаю, в гневе восставшие селяне подчас творят ужасные вещи...- произнес Кандих мрачно.- Но кто доводит их до этого?
   Священник, казалось, даже обрадовался такому вопросу.
   - Кто доводит? Или те, кто "доводит", заставляют ваших людей бунтовать? Всегда легко свалить вину на другого, сказать "он меня заставил". Но каждый сам выбирает, что ему делать. Каждый должен думать о своей душе, а не указывать другим и не прикрываться другими, - заявил священник. - Да, тебя могут убить - но кому будет хуже? Тебе ли, сразу вознесшемуся к престолу Создателя - или твоему убийце, посмертие которого будет ужасно?
   - Ну, что, Слободан? - обратился к княжичу Яроок с насмешкой. - Слышал, чего требует от тебя твой жрец? Так что положи меч и прими со смирением судьбу.
   - Значит ли это, - спросил Кандих, - что когда враги врываются в твой дом, убивают твоих престарелых родителей, забирают твоих детей, издеваются над твоей женой - ты должен стоять и безучастно смотреть? Только возносить мольбы, чтобы убийцам воздалось за свершенное в грядущей жизни?
   Священник смутился.
   - Затрудняюсь сказать, что бы я чувствовал при этом, ибо наш закон запрещает служителям церкви иметь семью. Но я знаю, что нам надлежит молиться даже за врагов своих.
   - Что же, я помолюсь за их души, - усмехнулся Кандих. - Потом. Когда их тела будут лежать у моих ног.
   - Вот это я и называю истинным язычеством! - всплеснул руками священник. - Все язычники готовы молиться за чужие души, уничтожая чужие тела. Все вы готовы приносить в жертву кого угодно - но не себя, не то, что дорого лично вам!
   - А есть ли что-то, что дорого вам? - Яроок нахмурился. - Не потому ли вы легко переносите унижение - что нет для вас ничего истинно ценного, ради защиты которого вы могли бы восстать? Ты сказал, что мы готовы убить за свои рощи и обереги? В таком случае, ты ничего не понял в тех людях, которых собрался просвещать истинной верой. Мы готовы умереть за свою землю - но готовы и убить тех, кто на нее посягает. Что такое оберег? Это знак связи человека - с духом его народа. Ты хочешь, чтобы мы растоптали связь людей меж собой? Да, ты хочешь этого. Одиночек проще покорить. Потому что служители вашего Бога именем бога своего ведут народы к рабству и повиновению вашему господину. Дабы никто не мог оспорить его - и вашу - власть.
   - Попробуй тронуть наши храмы - и ты узнаешь, остался ли в нас дух! - горделиво отозвался Слободан.
   - Так кто же из вас лжет? - строго спросил Яроок, поглядывая то на священника, то на Слободана. - Он говорит, что христианин может лишь молиться, даже когда его оскорбляют и унижают, и даже убивают тех, кто ему дорог. А ты говоришь, что если обидят вас, ваши храмы - вы поднимитесь и накажете обидчика. Как вас понимать?
   - В том и есть разница между истинным христианином и истинным язычником, - поднял голос священник. - Язычник жертвует другими - ради себя. Христианин жертвует собой - ради других. Вы, жрецы своих богов, ради своей власти пошлете на смерть своих последователей - но сами не придете умереть за них! А любой христианин готов умереть сам за то, что ему дорого.
   - Тогда я знаю немало язычников, которых можно считать христианами по твоим меркам, - отозвался Кандих. - И немало людей, полагающих себя христианами, но ведущих себя куда хуже язычников в твоем представлении.
   - А ты готов умереть за своего Бога? - спросил Яроок.
   - Во всяком случае, я не собираюсь его предавать, - отозвался священник, опасаясь, что сейчас его заставят принять мученический венец. Однако Яроок заговорил совсем о другом.
   - Чего же ты тогда требуешь от нас? Почему Слободана ты заставил отречься от своих богов? Почему Карл беспощадно истребляет тех, кто с ним не согласен?
   - Слободана никто не заставлял, просто он увидел истину, - священник был, казалось, несколько смущен. - Что же до Карла - как еще он может оградить тех, кто доверился ему, от бесчинств тех, кто поклоняется ложным богам? Или варны не тревожат без конца Баварскую марку? Или ваш Драговид не совершает каждый год набеги на побережье земель Карла?
   - Но ведь это вы христиане, а не мы, - с усмешкой заметил Старивой. - Это вы должны сложить руки и позволять себя грабить и убивать. А мы такого терпеть не собираемся.
   - Признаю, что в твоих словах есть правда, - вынужденно заметил священник. - Не каждый только словом одним может остановить насилие, царящее в этом мире. Зачастую железу может преградить путь только железо. Увы... В древние времена были праведники, способные одной молитвой предотвратить кровопролитие. Говорят, они выезжали перед армиями, построившимися для битвы, и те расходились, сложив оружие. Но сейчас, конечно, люди не те, - с грустью признал священник.
   - Стало быть, правитель может применять силу против своих врагов? - продолжал Яроок со слабо сдерживаемым гневом. - Дабы сохранить то, что дорого его народу? Почему же ты считаешь, что только ваш правитель имеет право быть повелителем, прочие же обязаны ему подчиняться? Почему, если Творец всемогущ - в мире столько народов, управляемых разным обычаем, разными правителями - и вдруг только один из них оказывается истинным?
   - Истина всегда единственная, - убежденно повторил священник за Слободаном. - Вот отклонений от истины может быть множество. А шаг влево или вправо от истины - будет ложь. Так что лишь один народ может иметь истинный обычай, всякий же, кто отклоняется от него - будет иметь ложный. И лишь один правитель может править по истине, всякий же, кто ему противостоит - отстаивает ложь.
   - Так почему же ты уверен, что это - Карл? По моему скромному разумению, наши правители, что сохранили словенские роды на протяжении многих лет, куда более истинны...
   - Они поклоняются ложным богам! - резко заявил священник. - А молиться идолам истинный правитель не может!
   - Стало быть, вы познали истину, и всякий, кто с ней согласен, тоже служит истине?
   - Именно так, - горделиво кивнул священник.
   - Что же столь истинного в том, что вы проповедуете? Мы говорим - уважай отца и мать своих, а вы - почитайте Бога превыше всего. Не кажется ли тебе, что Богу наше преклонение не нужно? Он создал нас - для чего? Неужто для того, чтобы мы бесконечно кланялись ему? Разве не сказано у вас, - Яроок проявлял хорошее знание веры противника, - что бог создал человека по образу и подобию своему - для чего? Не для того ли, чтобы люди стремились стать равными ему - не по силе, но по духу, дабы бог мог в них найти соратников в творении мира? Что и делаем все мы, не принявшие единую веру - но живущие своим обычаем, ибо каждый из народов творит свой мир, украшая и преображая его.
   - Поразительное богохульство! - воскликнул священник. - Человек, стремящийся стать равным Богу, неминуемо падет на самое дно! Мы - ничтожные пылинки у подножия его трона, а ты говоришь о равенстве с ним?
   - Пылинка, которая способна постичь величие Бога, - заметил Яроок с усмешкой. - Что ж, может, мы и пылинки - но тогда, устраивая свою жизнь, не надо прикрываться волей божьей и именем его! Или ты полагаешь, что правитель, или наместник, поставленный им, не может вести себя, как враг, обирая и притесняя народ? Или же все, что творит наместник, признавший истинного бога - есть справедливо, и народ обязан терпеть и смиренно подчиняться?
   - Да, если его власть от Бога, - отвечал священник.
   - И какие бы он ни творил несправедливости и насилия, все это правильно и справедливо, и служит истине? - продолжал допытываться Яроок. Священник чувствовал подвох в его словах, но вынужден был подтвердить сказанное.
   - Откуда мы можем знать замысел Божий? Если наместник - христианин, он должен утверждать справедливость для всех, - отвечал священник, однако без прежней уверенности.
   - И, значит, признание воли вашего Бога дает отпущение любому злу, творимому его последователям?
   - Да не может истинный христианин творить зло! - вскричал священник в отчаянии.
   - Я тебя не понимаю, - голос Яроока стал угрожающе спокойным. - Что означают твои слова? То ли есть еще и "неистинные христиане". То ли все, что творят именем Христа его последователи, есть обязательно благо. Если все, что они делают, есть благо - почему же нам так горько от их деяний? А если есть неистинные христиане - как же мы поймем, кто перед нами, истинный или нет?
   - "По плодам судите о деяниях их", - отозвался священник. - Если дела твои праведны - значит, божественная искра не угасла в тебе. Но если ты полагаешь свои желания, свои замыслы выше божьих - значит, в душе твоей правит сатана.
   - Так ведь мы-то не знаем, что там в душе считает тот, кто пришел с именем Христа на устах. Мы видим лишь его деяния. Мы слышим его слова. И что вы говорите нам? Святую Природу Мать вы называете проклятой и изгоняете из себя, не желая видеть в ней кормилицу. Мир, полный чудес и премудрости для вас - падший, а сам человек - средоточие пороков.
   - Вовсе нет! - возмущенно вскричал священник. - Господь даровал нам заповедь "плодитесь и размножайтесь", и в такой любви нет ничего дурного... Но нельзя обожествлять то, что изначально лишено души. А вы приносите в жертву своим рощам и кумирам пленных христиан! А ведь ты можешь жертвовать лишь одним - собственной жизнью! Лишь она дана тебе Создателем в полное право. А жертвовать жизнями других...
   - Но если я защищаю своих близких и ради этого убью тех, кто пытается убить их? Разве лучше пожертвовать жизнями своих близких, чтобы их убийцы могли безнаказанно топтать Землю-Мать? Я не понимаю тебя, священник!
   - Ну, и наш повелитель Карл тоже защищает своих подданных от ваших набегов, - пробормотал священник. - Но помните! - голос его вновь стал воодушевленным. - Всякое насилие порождает новое насилие. Подумайте о родичах тех, чью жизнь вы заибраете. Подумайте о разоренных домах, о бедах, о пожарах, о ненависти, носимой в сердцах. Всего этого можно было бы избежать - если бы мы могли простить друг другу обиды и вместе зажить единой семьей! Если бы вы замирились и признали волю единого короля - на что была бы война? А ведь это все ваши князья противятся - считают себя самовластными царьками и заставляют вас гибнуть за свое право и дальше единолично распоряжаться в своих владениях. Смирили бы они свою гордыню, подчинились бы истинному правителю - и не было бы никаких войн. Ведь с кем воевать, если везде - один правитель, одна вера, один язык?
   - Я открою тебе одну тайну, священник, - произнес Яроок, понизив голос и наклонившись к нему через стол. - Возможно, ты не знаешь, но всякая вера ведет людей к божественному началу, если человек истинно верит. И создано множество народов и вер, и богов - ибо у каждого этот путь свой, и тот, в котором он рожден - и есть истинный его путь. А думать иначе - покушаться на волю Творца, в которого вы веруете. И если вера дает человеку силы - она истинна. Если же она силы отнимает - она ложна. Что же творят твои собратья? Всюду, где утверждают свою власть крестопоклонники, они убивают сильных, а прочих заключают в рабские оковы. Они лишают родовой памяти и славы племена и народы, заменяя их письменами, мертвыми для них; истребляют любое отличие, ибо желают превратить всех людей в послушное стадо, которым легко управлять. Отнимая у людей веру, волю и честь, они делают их беспризорными изгоями без прошлого и будущего. Я понимаю, что Карлу нужны рабы - но я не позволю делать рабов из моих людей.
   - Какое кощунство! - возмутился священник. - Да, любой из христиан считает себя рабом Божьим - но это означает, что нет для него никакого господина из живущих на этой земле! Он свою волю подчиняет высшей воле, какая только может быть, а не желаниям своего желудка или большого пальца! Он пытается постичь желания Творца и направить свою волю на их воплощение! О чем мы молимся каждый день, обращаясь к Творцу? "Да будет воля Твоя!". Не короля Карла, не моя, не его советников - Его, того, Творца всему сущему!
   - А как вы узнаете, что это - Его воля, а не воля сатаны? - возразил Яроок с насмешкой. - Откуда ты можешь знать, в ком таится божественное начало, а в ком - нет? Откуда ты знаешь, чей ответ слышишь на свои молитвы? Для чего тогда ваш Создатель создал любовь? Создал привязанность? Разве не должны мы превыше всего любить и уважать тех, кто привел нас в этот мир - наших родителей? Разве не должны любить и уважать ту, что приводит в этот мир наших детей - свою жену? А дети, те, что продлевают эту жизнь через века - разве не заслуживают защиты со стороны своих отцов? Ужели ты думаешь, что все это неверно? Или вы желаете отказаться от самих основ, на которых зиждется человеческая стезя на этой земле? Но я родился на своей отчей земле: в этом роду и в этой семье. Через родичей своих начал познавать мир. Разве не являются для меня первыми богами мои отец и мать, что даруют мне все?
   - Опять вопиющее язычество! - вскричал священник. - Как можно человека почитать за Бога?
   - А ваш Бог разве не стал человеком? - прервал его Яроок.
   Священник умолк, не зная, что возразить.
   - Я верю, что сам ты хороший человек, - продолжал волхв. - Но те, кто послали тебя - знали, зачем ты им нужен. Да, если проповедь твоя имела бы успех - мы бы сложили оружие и покорились Карлу. И пришли бы его люди, утверждая его волю - не божественную, а тех, кто мечтает о собственных рабах, не божьих. Конечно, если все люди хорошие, то и вовсе нет надобности в правителях. Все будут жить в ладу друг с другом, и всегда смогут договориться. Но пока этого нет, пока сила останавливается лишь силой - твоя проповедь ведет к гибели.
   Священник умолк, опустившись на лавку. Яроок помолчал.
   - Ты прав: человеку дано его тело и его душа, и никто не вправе посылать его на смерть. Многие тяготы предстают пред моим взором. Страшная сила идет на землю нашу. И в самом деле - стоит ли гибнуть в напрасных усилиях удержать то, что отболело и отмерло? Может быть, покориться и уцелеть? Могу ли я просить вас беречь богов ваших? Веру вашу? Ведь она была до вас - но может умереть вместе с вами... Не лучше ли хранить ее в сердце - приняв волю победителя? К чему ввергать в разорение край свой безнадежной войной?
   Он вроде бы обращался ко всем - но смотрел только на священника. Тот словно сжался на своем конце скамьи, стараясь стать незаметным.
   - Не могу я просить от вас этого, - говорил Яроок. - Но спросите сами сердце свое - сможете ли жить дальше, забыв все, чем жили предки ваши, чему учили вас отец и мать? А сами вы - чему учить станете детей ваших? Все, кто надеялся втайне хранить доверенное ему сокровище - извращал самую суть его. Все, кто отказывался от него - теряли связь и с предками, и с землей своей, становились изгоями без роду - без племени. Ради чего мы и жили? Неужто чтобы прокормить ненасытность идущих к нам врагов наших?
   Гости князя молчали. Каждое слово жреца поражало их в самое сердце.
   Яроок поднял взгляд на священника.
   - Уходите, - он указал на него и Слободана. - Вы свой выбор сделали и слово свое сказали. Вряд ли Слободан был движим столь высокими помыслами, как ты говорил, но пусть его судит твой Бог. А ты помни, что следом за вами, беззащитными проповедниками - идут люди меча, утверждающие свою власть не речами, но силой. И довольно уже нашим людям слушать чужих богов...
   Слободан поднялся. Казалось, речи, гремевшие за столом, ничуть его не тронули. Он поклонился Любаве, не преминув окинуть ее игривым взглядом, и вышел, а священник поспешил за ним.
   Яроок прикрыл глаза.
   - Тяжкие времена ожидают нас, - произнес он глухо. - Мы спорим об истине - но Слободан лишь первый из многих, кто отвернется от своих предков. Впереди нам предстоят испытания немалые...
   - Что ты видишь, отче? - спросил Кандих, заметив, как изменилось лицо жреца.
   - Вижу великие битвы и груды кровавых тел, - глаза Яроока затуманились, но голос стал звучным и сильным. - Вижу пламя пожарищ, объявших землю нашу. Вижу отвагу и мужество сынов Родовых. Память о них не увянет вовек. Но вижу и то, как отворачиваются от своих богов, как забывают предков и землю свою люди наши.
   - И что? - побледнел Старивой. - Ужели ничего уже не спасти? Где боги наши? Как они допустили такое?
   Жрец помолчал, произнес с грустью:
   - Боги обитают в сердцах людских. Можно порушить чуры, пожечь лики Праотцов наших, запретить устам славить их вкругорядь, а весь мир заполнить бездушными чужеродными истуканами, но только боги отчие все также будут взирать на сынов своих, пока живы сердца человеческие. И мы будем видеть лики их на кромке небес, они будут улыбаться нам первыми солнечными лучами, петь для нас голосами весенних ручьев и наставлять на стезе нашей шелестом древесных ветвей. Даже те малодушные, что в слабости своей отрекутся от них и падут на колени перед чужой верой, все так же останутся нераздельно слиты с родными богами, ибо кровь их плоти и свет их духа проистекают из сердца мира. Нельзя разлучить детей с их родителями. Почитание чужих богов - как комья грязи, облепляющие одежу. Тряхнул - и посыпались пыльным ворохом. Или как мох, коим обрастают святые камни и дерева. Сколь бы ни был густ его покров - не скроет исконной породы. Потому - вековечны, как само Всемирье, боги наши. Не проткнуть стрелой солнца, не разрубить мечом реку, не погасить света дня полотнищами чужих хоругвей. Родные боги - всюду и во всем...
   --

Глава 5. Волин

   Небольшая ладья быстро бежала по темным волнам Волинского озера - так называли широкое устье Одры, разливающейся здесь, чтобы затем тремя протоками устремиться в Варяжское море. Огромный город широко раскинулся как раз в том месте, где Одра разделялась на рукава, каждый из которых был своего цвета: пенно-белый левый, иссиня-черный правый, и средний - нежно- зеленый.
   Издалека, еще на подходе, когда дома посада и крепость на холме едва различались в тумане, над островом взметнулась ввысь острая игла Волинского маяка.
   - Говорят, маяк тут стоял прежде города, - указав на башню, над которой курился легкий дымок, произнес кормчий их ладьи. - Ее поставили венеды, те, что населяли эти края прежде нас. Мореходами они были изрядными...
   - Я слышал, венедами франки называют вас? - уточнил Бови Скальд.
   - Да, это правда, говорят, венеды были нашими предками, - признал кормчий. - Но я не знаток старинных преданий. Вы можете в городе побеседовать с нашим жрецом Богумилом, он вам расскажет больше, чем я.
   Город быстро приближался. На глазах вырастала крепость, занимая весь восточный край неба. Побратимы уже различали пристань.
   - К нам пожаловали руяне, - с некоторым удивлением сообщил кормчий, указывая в сторону берега.
   Там, среди других судов, покачивалась на волне ладья особого вида: крутобокая, высокая, с вычурно выгнутыми носом и кормой. Она была длиннее других, хотя и не такая вместительная, как торговые суда.
   Челн путников медленно проплыл мимо высокой ладьи, направляясь к неширокому горлу протоки, вьющейся в сторону крепости. Тут побратимам предстало неожиданное зрелище: протока сверху и с боков была перекрыта высокой каменной аркой, в которой угадывались открытые сейчас ворота.
   - Куда ты плывешь? - спросил Хумли хозяина.
   - Там, - тот махнул рукой в сторону ладьи руян, - стоят суда, ожидающие проверки посадником Волина. У посадника Громобоя, избираемого десятый год подряд собранием старейшин, под началом пятнадцать сотен стражей, собирающих дань со всех приплывающих в город. Богатству Волина вы еще не раз подивитесь. Мы же не должны платить, ибо проживаем тут.
   Путникам пришлось удивиться уже на первом повороте. Когда кормчий изящно ввел свою лодку под каменный свод, перед ними открылась настоящая пристань Волина, скрытая плотиной и крепостной стеной. Тут рядами у берега стояло несколько десятков судов - все со снятыми мачтами, иначе бы они не прошли в ворота, - прибывшие изо всех концов света. Хирдманны различили и родные драккары, и тихоходные южные купеческие суда, но больше всего было славянских ладей всех видов.
   Когда кормчий ловко причалил к берегу, побратимы, ступив на твердую землю, некоторое время стояли молча. Вокруг простирался богатый город, многоголосый, с огромным торгом, простирающимся от пристаней до Кремника на холме. Торг с разных сторон окружали поселения, именуемые концами - Датский, Саксонский, Свионский, Греческий, Славянский концы - каждый выстроенный в своем роде, согласно обычаям построившего его народа.
   - Может быть, навестим сородичей? - предложил Гудред, указывая на длинные дома Свионского конца.
   - Я бы лучше держался подальше от наших людей, - предложил Энунд. - Кто знает, каких еще знакомых из вашего прошлого мы встретим тут и чем они захотят с вами посчитаться? Лучше направимся прямо к посаднику.
   Не задерживаясь на торге, где крикливые купцы продавали товары со всего света, путники двинулись вверх по склону. Вдоль дороги к крепости высились уютные дома, на каменном основании и с деревянными жилыми ярусами. В нижних ярусах, возле дверей, располагались лавки ремесленников Волина, продающих свои изделия, поражающие своей красотой.
   Люди, попадающиеся им навстречу, сплошь были богато одеты и дружелюбно улыбались. В толпе шли и мужчины, и женщины, и юные девушки не боялись показать свои лица встречным воинам, улыбаясь в ответ на обращенные на них взгляды. И даже на торге путники не видели ни одного нищего попрошайки, обычно наводнявших торговые города.
   Крепость вздымалась все выше над их головами, блестя плотно подогнанными известковыми плитами. Ворота в твердыню, широко распахнутые, открывали вид на высокие хоромы внутри ее стен.
   - Вы видите где-нибудь стражу возле ворот? - вертя головой по сторонам, спросил Гудред.
   - Наверное, живущим в крепости нечего опасаться, ибо никто не приходит сюда с дурными мыслями, - предположил Бови Скальд.
   Дома, распологавшиеся за воротами, выглядели еще роскошнее. Покрытые камнями с резными узорами, украшенные медными изваяниями на вершинах крыш, они устремлялись вверх, достигая высоты крепостных башен. Четыре храма из белого камня окружали главную площадь, а прямо против ворот высились хоромы посадника.
   Поднявшись по ступеням крыльца, путники оказались перед стрельчатыми дверями, распахнутыми настежь. Тут, наконец, они увидели первых стражей - в блестящих позолотой чешуйчатых доспехах, с алыми круглыми щитами и копьями в руках, в шлемах, напомнивших побратимам шлем Одина - крылатый, скрывающий лицо. Никто из них не шелохнулся при приближении путников, и они спокойно вошли внутрь хором.
   В полумраке неярко переливалось радугой пламя светильников.
   - Добро пожаловать в славный град Волин, наследник древней Венеды! - прозвучал гулкий голос из дальнего конца зала.
   Присмотревшись, хирдманны увидели хозяина, сидящего в резном кресле. С ними говорил высокий седеющий мужчина, широкоплечий, в дорогом зеленом опашне и алом корзне через плечо. Подойдя ближе, они рассмотрели, что подлокотники его кресла выполнены в виде черепов, а у ног его застыли два белых волка.
   За правым плечом посадника стоял огромного роста дородный человек в броне, сходной с доспехами ратников на входе, но вместо копья он обе руки свои положил на длинный меч, упирающийся в пол - такие мечи были известны у собратьев Энунда как франкские, а у самих франков - как венедские.
   За левым плечом, почти сливаясь со стеной, стоял седобородый седовласый жрец с крючковатым посохом в руке. Даже он - при обычном пренебрежении волхвов земными богатствами - был наряжен в дорогую сряду из тонкого сукна.
   Энунд, выйдя вперед, поклонился хозяевам.
   - Мы прибыли от Великого Кована варнов с просьбой о помощи, - произнес он.
   - А что Драговид, хозяин Радоры? - спросил посадник. - Вы уже говорили с ним?
   Энунд смутился.
   - Драговид поступил так, как велел ему брат мой Измир, - подал голос жрец. - Радора не выйдет на битву, где будут убивать друг друга ее враги.
   - А что же славный город Волин? - не без насмешки над недавним горделивым обращением посадника спросил Энунд. - Неужто тоже предпочтет умереть в одиночестве, нежели объединиться с врагом старым - против врага нового?
   Громобой усмехнулся.
   - Сейчас у меня часы, когда каждый, будь то житель Волина или гость, может придти и обратиться с просьбой к посаднику. Но вскоре время вечерней трапезы. Я приглашаю вас туда, и мы сможем обо всем поговорить. Пока же - слуги вас проводят туда, где вы сможете отдохнуть.
   По его знаку пятеро слуг появились перед хирдманнами и повели их по лестнице в светелку, где гостей ждали резные ложа с высокими мягкими перинами.
   - Чует мое сердце, зря мы сюда пришли, - Хумли Скала уселся прямо на перину, положив рядом свой топор. - Надо было плыть на Архону. Какие они тут воины? Только позолотой блестят. Уж если Драговид отказался выходить за стены своего города, от этих-то точно пользы не будет.
   - Подождем, что скажет посадник за ужином, - предложил Энунд. - Не суди раньше времени.
   Когда в окнах стало смеркаться, слуги проводили их в просторную княжескую горницу.
   Здесь по всему полу были расстелены цветастые ковры, а столы, возле которых чинно ходили стольники и чашники, расставляя утварь, сдвинуты покоем. От обилия холодной и горячей зверины и дичины на лотках и блюдах рябило в глазах. Слуги же продолжали заполнять столы крынками с сытой, корчагами с медом, глиняными и деревянными плошками с севрюжьей икрой, горшками с кашей. Появились окованные золотом чаши и пивные рога.
   - Эту братчину я устроил в вашу честь! - объявил путникам Громобой, делая приглашающий знак рассаживаться на лавки. Посадник уже успел переодеться в бархатный кафтан с бобровой опушкой. Спутники его, воин и жрец, сели справа и слева от Громобоя, так же, как стояли днем за его креслом. - Здесь нет передних, средних и окольных, только равные среди достойных, имеющие почетное право голоса на пиру-совете!
   Бови Скальд бестрепетно уселся подле жреца, рядом с ним расселись и его спутники. В длинном зале появились гусляры и скоморохи. Громобой кивнул чашникам, и они наполнили рога и кубки игристым вином цвета спелой вишни.
   - Здравы будьте от века до века! - возгласил волинский боярин, поднимая длинный турий рог. - Сладкий хмель пускай по устам течет, всю хмарь прогоняя. Сурья лейся, а благо дейся! Пусть чары полнятся, сердца веселя доброй ярью.
   Он встал и осушил рог, отерев дланью пушистые усы. После того, как гости выпили вина и приложились к яствам под звуки гуслярной игры, Громобой завел речь о нелегких временах, выпавших для Волина. Стольники между тем убирали пустеющие блюда, заменяя их лотками с лебяжьими потрохами и вертелами с жареными рябчиками.
   - Рог свой я поднимаю за гостей нашего города, что ныне пируют рядом с нами, - заговорил посадник. - В тяжкое время прибыли они к нам.
   - Неужели что-то угрожает вашему граду, столь умело укрепленному и хорошо охраняемому? - предположил Бови Скальд.
   - Увы, опасность грозит ему не от внешнего врага, а изнутри его стен, - отвечал Громобой. - Жители его пока пребывают в неведении и ходят по улицам с улыбками на лицах, но вскоре держать в тайне творящееся у нас будет невозможно.
   - Так поведай нам, что заставляет тебя опасаться удара в спину! - попросил Бови Скальд. Энунд хотел было вмешаться - но потом подумал и мысленно предоставил ему, как человеку, у которого язык от рождения хорошо подвешен, вести переговоры с посадником.
   - Вначале я бы хотел услышать о вас, - ответил Громобой. - Я знаю, что вы прибыли посланниками варнов - но сами вы, судя по вашим речам и обличью, из другого народа. По нарядам я принял бы вас за урман, чье подворье расположено за стенами крепости, но нашей речью вы владеете весьма хорошо.
   - Ты верно угадал, - кивнул Бови Скальд. - Мы из свионов.
   - Что же вас заставило стать послами варнов? - удивился посадник.
   - Это длинная повесть, - грустно потупил взор Бови. Не поднимая глаз, он слегка повернулся к Энунду, и тот разрешающе кивнул. - Мы - люди погибшего в восточном походе конунга Олава Медвежья Лапа.
   - Что? - вмешался в разговор воин, сидевший по правую руку от Громобоя. - Вы - из шайки Олава?
   - Тебе известно это имя, Колояр? - обернулся к нему посадник.
   - Олав Медвежья лапа начинал в наших краях, - нахмурился Колояр. - Некогда входил в число моих ротарей, еще когда я был молодым десятным. Потом ушел в Охорону, стал там главой дружины. А потом, говорят, потерял всех своих людей и был спасен из моря правителем свионов, Хальвданом. Заручившись его поддержкой, Олав создал из его людей некое подобие Братства Руяна и начал грабить побережье, нападая даже на нас - бывших своих сотоварищей! А ведь вся его ратная наука получена от нас и от воинов Руяна. И как он ей распорядился? С тех пор прошло много лет, и за это время свионы создали множество таких шаек, а ведь раньше они боялись выйти в море - ибо там царили мы! Свионы нанимались в наши дружины и ходили с нами в походы на франков - а теперь обратили оружие против нас. Так, значит, Олав погиб... - протянул тысяцкий задумчиво.
   - Мне казалось, почтенный Колояр, - попытался возразить Бови Скальд, - что свионы владели ратной наукой задолго до появления здесь ваших ротарей!
   - Мечом вы, конечно, махать умели, - согласился Колояр. - Но истинно ратный строй сюда принесли именно варны.
   - Почему же тогда мы не слыхали этого имени раньше?
   - Потому что ты знаешь искаженное их название. Варнов франки называли варинами, а ромеи - аваринами. Столкнувшиеся с ними свионы переделали это название в более понятное им варинги, а уж потом многие купцы из нашего города превратили его в варяги, под каким именем их и знают в дальних краях на Востоке. Сами-то они себя не объявляют, когда нападают, вот и зовут их именами, которые прилипли к ним у соседей. Но изначально были они выходцами из варнов. Раньше могучие Братства варнов безраздельно господствовали на морях и побережьях. Сами варны объявились на берегу более двух столетий назад, еще до памятной битвы между Сигурдом и Харальдом. Быстро переняв у венедов искусство хождения по морю, они, знатоки самых разных ремесел и искусств, стали бороздить морские просторы, покоряя острова и берега, основывая поселения и новые Братства воинов. Самым сильным из них и по сей день остается Братство рухов, Воителей Свентовита, а после него - ротарей Радогоста. Третье место по праву принадлежит нам, - нагнул голову Колояр. - Все они основаны создателем наших держав и городов, великим Самославом.
   - Да, Самослав был мудрым правителем, - поддержал посадник. - Если варны в своем Кольце - Варе - повиновались трем правителям: Первому Жрецу, Первому Воину и Первому Искусснику, - то Самослав понимал, что править может только один. И потому вместо трех правителей он основал три твердыни, и в каждом собрал лучших представителей всех трех занятий, волхвов, воинов и ремесленников, сделав их опорой своей власти. Потому и устояла его держава долгие годы, даже много спустя его смерти.
   - Однако, и ее постигли раздоры, - возразил Бови Скальд.
   - Увы, ты прав, - кивнул Громобой. - Ведь в каждом городе должен быть свой правитель, и свой жрец. И купцы с ремесленниками тоже не обойдут стороной богатый город. Так и получилось, что все три города, будучи поначалу оплотом единой власти, постепенно обрастали своими собственными "недостающими частями", а обретя возможность жить независимо - отвернулись друг от друга. Но тем не менее, между собой мы пока не воюем, и князья наши не выясняют, кто их них главный. Откололись только ободричи - но зато Охорона, бывшая ранее их первым городом, сохранила верность Драговиду, не признав отделившихся князей.
   - Теперь ты знаешь, кто мы и откуда, - напомнил Бови Скальд. - Поведай нам, что тебе мешает выполнить нашу просьбу.
   - Как полагаешь, Колояр, люди из ватаги Олава заслуживают доверия? - обратился к своему воеводе Громобой.
   - Если он научил их хотя бы трети того, чему учили его самого - то вполне, - ответил тот. - Но если он научил их тому, чему научился сам - я бы подумал. Как он погиб? - обратился Колояр к гостям.
   - Он был убит теми, кому поверил и кому служил, - отвечал Бови Скальд нараспев.
   - Тогда вы должны желать отмщения, не так ли? - предположил Громобой.
   - Жажда мести живет в наших сердцах, - признал Энунд. - Но сейчас мы здесь ради другого.
   - Я бы скорее дал вам людей, чтобы отомстить, - произнес посадник. - Но отправляться на войну с немцами? Когда у нас неподалеку - франкское подворье, половина наших купцов торгует с немцами - никто такую затею не поддержит. Да и смысл нам бросаться в чужую свару? Мы от немцев далеко, постоянной рати у нас всего полторы тысячи - они просто растворятся в тысячах немцев и варнов!
   - Одна капля способна прорвать запруду, - возразил Бови Скальд.
   Громобой внимательно осмотрел их лица, заглядывая в глаза каждому.
   - Что ж, ступайте за мной, - посадник встал и хлопнул в ладоши. Гусляры умолкли, слуги тут же подбежали убирать со стола. - Праздник окончен.
   Следом за посадником побратимы направились в небольшую комнатку в дальнем конце хором. Позади них шел Колояр. Войдя, воевода закрыл дверь и стал возле нее, скрестив на груди руки.
   - Я не хотел говорить при всех, ибо дело очень темное. И имейте в виду - то, что я скажу, не должно уйти дальше вас!
   - Мы немы, почтенный Громобой, - за всех поручился Энунд.
   - У нас в городе никогда не бывало даже крупных драк, не говоря о смертоубийствах. Хотя город богатый и торговый, и приплывают сюда самые разные люди - но всех входящих осматривают люди Колояра, и нечистых на руку, а уж тем более с нечистыми мыслями, просто разворачивают обратно. Конечно, случаются мелкие ссоры, но их разнимают сами жители. И вот третьего дня люди Колояра нашли тело возле пристаней. Сперва даже подумали, что его принесло водой, но нет - убитый был из местных. Родичи его опознали, справили тризну - и потребовали у меня дознания, дабы я нашел убийцу. Но все розыски ничего не дали, а сегодня утром нашли второго - с такой же раной и тоже местного. Враг завелся где-то внутри нашего города. Я не знаю, ни кто это, ни что задумал - это не вор, ибо убитые - люди с состоянием, но ничего, даже их кошелек, не было взято. Зло поселилось у нас, и пока с ним не будет покончено, я не могу ввязываться в войны на стороне, как бы я этого ни хотел.
   - А если мы поймаем злодея? - предложил Энунд.
   - Как же вы его поймаете, если вся моя стража не справилась?
   - Тем не менее - если поймаем, можем рассчитывать на твою помощь?
   - Попробуйте, поймайте, - усмехнулся посадник. - Колояр окажет вам всяческую помощь. Но думаю, это дело не одного дня.
   - Возможно, даже одной ночи, - запальчиво пообещал Энунд.
   За окнами уже совсем стемнело. Повсюду зажглись светильники и факелы, озаряя улицы и стены домов. Над городом ярким костром полыхал маяк.
   Сын Торна Белого повернулся к Колояру.
   - Покажи нам, где нашли тело.
   - Сейчас мне надо совершить обход города и выставить стражу, - ответил Колояр. - Но утром я проведу вас.
   Побратимы устроились на ночлег. В окна врывался холодный ветер с озера, и далекие тени плясали на стенах крепости от огней маяка.
   - Думаю, что сегодня никто не погибнет, - произнес Бови Скальд, прежде, чем уснуть.
   - Почему? - спросил Энунд.
   - Первый погиб третьего дня, второй сегодня. Значит, что-то происходит раз в два дня.
   Утром, после завтрака, проходившего в молчании, глава ратников наконец встал, переглянулся с посадником и посмотрел на побратимов.
   - Ступайте за мной.
   Покинув крепость, путники вновь оказались на берегу возле пристаней. По левую руку, если стоять лицом к озеру, высились искусные постройки из мраморных плит и колонн.
   - А кто обитает в этом месте? - спросил Энунд.
   - Это Греческий конец, - отозвался Колояр. - Тут живут выходцы из ромейских краев. Тело нашли недалеко от его ворот.
   - А второе?
   - С другой стороны от Греческого подворья, - Колояр предложил обойти селение греков, но Энунд воспротивился:
   - Может быть, пройдем через подворье насквозь? Или чужих тут не любят?
   - Отчего же? - Колояр направился к воротам, стоящим сейчас распахнутыми настежь. - У нас везде принимают гостей. Просто каждый народ привык жить своим обычаем, который может показаться странным иному народу; и чтобы не пугать излишне впечатлительных, мы и селим каждый народ отдельно, за оградой. Но и гость, заходя в чужие ворота, должен вести себя уважительно и не показывать, что ему что-то не нравится - как, впрочем, и не выражать слишком бурно свое восхищение, потому что и такое может быть иными не так истолковано.
   Предупрежденные таким образом, побратимы теснее сжались вокруг Колояра, бестрепетно вошедшего в ворота.
   Сразу за входом была еще одна небольшая площадь с каменным фонтаном в центре. Две девушки брали воду; взглянув на вошедших и обменявшись словами на непонятном языке, они степенно удалились.
   Дома тут были высокими, глинобитными, с узкими окнами; храмы, беседки, опирающиеся на изящные колонны, - выполнены из привозного мрамора. Кое-где Энунд с удивлением заметил на домах кресты, или нарисованные над входом, или установленные на крыше, причем, кресты были самого разного вида. На некоторых Бови, имеющий о богах немного большее представление, нежели его спутники, увидел изображение рыбы - тоже, по его словам, знак почитания Христа. При этом во дворе соседнего дома можно было увидеть изваяние древнего бога, явно не христианского, если судить по одежде, точнее, по ее отсутствию.
   - Как тут у вас уживаются выходцы из разных народов с разными верованиями? - спросил Бови Скальд.
   - Про это вы лучше спросите у Богумила, нашего жреца, - отмахнулся Колояр. - Он знаток древних преданий, а также на нем обязанность встречать просящих убежища и защиты, разбираться, кто им друг, кто им враг... Но вот и дальние ворота - тут был найден второй убитый.
   - Могу сказать одно, - Энунд посмотрел сквозь раскрытые ворота внутрь Греческого подворья, - злодей, скорее всего, вышел отсюда. Значит, если устроить засаду у тех и у этих ворот - возможно, его удастся подстеречь.
   - Тогда как стемнеет, отправлю людей, - согласился Колояр.
   - Лучше пойдем мы, - возразил Энунд. - Твои ратники будут вызывать подозрение, а мы - просто гости, прохаживающиеся вокруг и разглядывающие диковинки.
   - Хорошо. До вечера у нас есть время.
   Они вернулись в крепость, в хоромы посадника, как раз к обеду. Хлебосольный Громобой усадил их подле себя, напротив невысокого сухопарого жреца, сидящего в задумчивости по левую руку от посадника.
   - Можете поговорить с волхвом Богумилом, если он соблаговолит ответить на ваши вопросы, - предложил Колояр, сам усаживаясь по правую руку.
   Богумил поднял взгляд на гостей.
   - Я не предаюсь обильным возлияниям и трапезам, - произнес он. - Спрашивайте, о чем хотели узнать.
   - Мы слышали, что сам город основан еще венедами, почему его и иногда называют Венедой. Это так? - обратился к жрецу Бови Скальд.
   - Да, венеды, или венды, или, как их чаще называют сами словене - вяты или веды, - неторопливо начал повествование Богумил, - прибыли сюда, еще когда побережье принадлежало Вепреглавым. Это был народ, почитающий Священного Вепря и носящий на плечах его шкуру, а вместо шлема - его череп с клыками. Они отчаянно сопротивлялись венедам, но те были более искуссными и в ратной науке, и в науке переговоров, и в конце концов венеды победили. Но рассказывают также, что последние Вепреглавые обратились обратно в своих прародителей - Вепрей - и до сих пор живут в своих лесах, охраняя их от чужаков.
   - А что случилось с самими венедами?
   - У них была сложная судьба. Когда с юга на них стали напирать воины Буревиса, они поступили, как поступали часто в таких случаях: многие из них сели на ладьи и отправились в разные стороны: кто на север, кто на запад, а кто на восток - по морю и по рекам. Ушедшие на восток вскоре встретили сколотов, и, говорят, в смешении с ними и породили народ славян, также иногда называемый вятами. Некоторые, далекие от образованности, само название рода словенского, именуемого греками скловенами, связывают с двумя началами - сколо - от сколотов - и вене - от венедов. Но сие от излишних умствований, ибо словенами себя называли и сколоты, и венеды - только на своем языке, что значило - владеющие словом; и лишь когда возник язык словенский, в нем обрело звучание нынешнее имя нашего народа.
   - Скажи, почтенный, - поклонился Бови Скальд, - мы видели сегодня в Греческом конце знаки самых разных верований. Как они уживаются и что они делают здесь?
   - У нас живет очень много беглецов от греков, - объяснил Богумил резким порывистым голосом. - Ромеи в своей земле постоянно выясняют, как правильно поклоняться их богу, и всякий раз, как чье-то мнение проигрывает - его последователи уничтожаются, а не желающие гибнуть - бегут в соседние страны. Потому у нас тут живут и потомки самых первых беглецов, еще когда поклонники Распятого Бога начинали свое шествие по землям Ромеев - тогда еще тут обитали венеды. И беглецы, принадлежащие к различным течениям самого христианства. Мы принимаем всех при одном условии - не проповедовать свою веру открыто и не обращать в нее горожан.
   - Однако, - вмешался посадник, - не так давно у нас объявились новые беглецы, которых ты не очень привечал?
   - Это последователи древнего учения, пришедшего с Востока, - объяснил жрец неохотно. - Там издревле исповедовали равновеличие двух начал, а эти почитатели пророка Мани полагают божественным только мир невидимый, мир духов, весь же видимый мир считают порождением зла, пленившим души.
   - Я бы сказал, это куда хуже крестопоклонников, всего лишь не придающих значения миру вокруг них и жаждущих спасения после смерти! - воскликнул посадник.
   - Вмешиваться в их верования - не наше дело! -волхв поднялся. - Довольно разговоров, - произнес он и, не попрощавшись, прошел мимо гостей - невысокий, выпрямленный, точно его собственный посох.
   - Кажется, он не слишком любезен, - заметил Гудред Ледяной Тролль ему вслед.
   На город наползали медленные осенние сумерки.
   - Смеркается, - Энунд взглянул в окно. - Нам пора.
   Они вооружились и надели кольчуги, и, оглядываясь, крадучись покинули хоромы посадника.
   - Скорее! - Гудред указал на мелькнувшую впереди возле ворот Греческого подворья темную фигуру.
   - Не спугните, - напомнил Энунд. - Надо быть уверенными, что это он.
   - Сюда, сюда! - послышались женские голоса.
   Побратимы замерли за углом частокола. Со стороны рынка шли несколько девушек в пестрых нарядах, и они, радостно щебеча, вели с собой высокого широкоплечего человека, курчавого, черноволосого. Судя по одежде и по большим и тяжелым, словно железные болванки, кистям рук, это был кормчий, причем, судя по его выговору - с Руяна.
   Гуляющие подошли ближе к воротам. На таком расстоянии побратимы смогли рассмотреть лицо кормчего: с близко посаженными глазами и мясистым лицом. Подбородок его рассекал глубокий застарелый шрам - в этом месте борода руянина словно разрывалась пополам, образуя две раздельные пряди со свитыми концами. Загрубевшая от ветра и соли кожа отливала медью. Высокий грудью и широкий в плечах, он был довольно узок в поясе.
   - Смотрите внимательно, - прошептал Энунд.
   - Ты сам не упусти, - проворчал Хумли, держа секиру наготове.
   И все-таки, они едва не упустили свою добычу. В какой-то миг девицы расступились - и к кормчему скользнул человек в темном наряде.
   - Стой! - Энунд выпрямился во весь рост, и меч его блеснул в отсветах факела.
   Убийца замер, не зная, что делать. Девицы заголосили и заверещали, бросаясь в разные стороны.
   - Беги, дурень! - прорычал Хумли.
   Кормчий помедлил, не понимая, что происходит, и убийца почти настиг его - клинок кинжала блеснул возле шеи жертвы. Но Энунд уже оказался рядом, оттолкнув замершего кормчего - и подставив свой меч под удар клинка.
   Оценив, что сила не на его стороне, убийца бросился бежать в раскрытые ворота.
   - За ним! - приказал Энунд, бросаясь во тьму - все светильники в Греческом подворье внезапно погасли.
   Пробегая мимо кормчего, Бови Скальд успел-таки сказать ему:
   - Беги, друг, спрячься и не показывайся до утра!
   Тень убийцы скрылась на плитах древнего храма, опирающегося на высокие колонны. Протопав по мрамору, он вбежал в дверь, и побратимы вбежали следом за ним.
   Дверь позади захлопнулась.
   В зале, открывшемся перед ними, собралось множество народу. Одеты они были в сходные серые накидки, скрывавшие их целиком, и все стоящие смотрели на вошедших.
   Казалось, побратимы попали на собрание тайного братства - одного из тех, о которых сегодня говорил жрец. Энунд различил прямо напротив входа - подобие жертвенника, и рядом с ним - неясные очертания человека. Над ним, под самой крышей смутным белесым сиянием различалось изображение черепа, взирающего пустыми глазницами на собравшихся.
   - Вот они! - произнес резкий голос как будто из пустоты. - Вот те, кто сегодня будут жертвами Темной Богини!
   Собравшиеся огромной сплошной толпой, многорукой и многоглавой, безликой, двинулись на побратимов.
   Энунд попятился, наткнулся на широкую грудь Хумли Скалы - и вдруг почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он взмахнул руками - и рухнул во тьму.
   Падение продолжалось недолго, сменившись безудержным скольжением. Энунд успел услышать звук задвигаемой каменной плиты, потом где-то рядом заструилась вода - и он с разгона влетел в мягкое песчаное дно.
   Рядом со стоном поднимались его товарищи.
   - Что теперь? - проворчал Хумли.
   - Надо понять, куда мы попали, - отозвался Гудред. Он нащупал рукой стену.
   - Мы глубоко в подземельях Волина, - сказал Бови Скальд, и его слова гулко отразились от стен пещеры.
   Некоторое время сидели молча.
   - Идем на звук воды, - предложил Энунд. - Вода течет к морю. Рано или поздно, мы должны выбраться на поверхность.
   Гудред, держась за стену, двинулся первым. За ним, держась за плечо товарища, пошел Энунд, следом - Бови, и замыкал их строй Хумли Скала.
   Глаза понемногу привыкали к темноте. А, может быть, светлее становилось в подземелье? Ручей, торопясь вглубь земли, спокойно журчал вдоль стены, где-то в темноте различалась дальняя стена прохода. Идти было довольно легко, пол ровными плитами шел чуть под уклон, потолок не нависал и не заставлял двигаться ползком. А вскоре стена справа и вовсе ушла вбок, и друзья скорее почувствовали, чем увидели, распахнувшийся перед ними грот.
   - Мне кажется, мы спускаемся в самое царство Хель, - произнес Бови. Несмотря на открывшееся впереди пространство, воздух казался спертым, затхлым, и слова, произнесенные в нем, не разлетались - а падали под ноги мертвым слоем.
   Под ногами смутно забелела тропа.
   - Я начинаю что-то различать! - сообщил Гудред Ледяной Тролль.
   - Предлагаю не держаться стены, а пойти по дороге, - указал Бови на свет тропы.
   Можно было не держаться друг за друга - они различали очертания соседа и пошли увереннее. Темнота продолжала давить, и хотя они спускались под уклон - казалось, что они взбираются на высокую гору.
   - Долго ли будет это продолжаться? - почти простонал Хумли Скала, сильный телом, но непривычный к долгой ходьбе. - Мы идем целую вечность!
   - Что, если мы ходим по кругу? - предположил Гудред. Скальд покачал головой.
   - Нет. Мы все время идем вниз.
   - Тогда над нами теперь должны быть волны Великого Моря! - воскликнул Гудред.
   Энунд поежился. Может быть, правда они затеряны где-то в мрачном теле Земли, в переходах, пронзающих ее кости, оставшиеся от первого великана Имира?
   - Что это? - Бови остановился, предостерегающе подняв руку. - Слышите?
   Из темноты донесся многоголосый писк, верещание, и на путников обрушилась огромная стая летучих мышей. Мыши хватали за волосы, цепляли руки, крутились со всех сторон. Побратимы сжались, присев у обломка скалы, и стая унеслась прочь, вдаль над тропой, теряясь во мраке.
   - Идем? - с опаской спросил Хумли Скала.
   - Посмотрите! - Бови Скальд замер, указывая вперед.
   Пронесшиеся мимо них летучие мыши вдруг застыли, сложив подобие огромной черной фигуры, угадывающейся во тьме.
   - Это Владыка Смерти и Теней, - прошептал Бови Скальд.
   Фигура вздрогнула и распалась на тысячи крылатых тварей, разлетевшихся в разные стороны с мерзкими криками.
   Своды вновь раздвинулись, раздались в стороны, выводя путников к немыслимо огромному залу, в котором не видно было ни стен, ни свода. Только под ногами смутно белела тропа.
   Небеса посветлели, но это был не рассвет - скорее, зарево далекого пожара. Багровые языки пламени затянули половину небосвода. Дорога вела их наверх.
   Путники перевалили через вершину холма, закрывавшего вид - и замерли в изумлении.
   Вдалеке, то теряясь во мраке - то ярко вспыхивая багровыми отсветами - виднелся черный город. К его воротам - каменным, массивным, неподвластным времени - тянулась дорога, отливающая красным. Оттуда, из-за ворот, беря начало в дальнем пламени, медленно и вязко катилась река, протекая мимо холма и сливаясь со свинцовым морем, едва различимым во тьме по другую руку.
   Позади раздался то ли храп, то ли стон. Посторонившись, они обернулись - и увидели ряд темных всадников, едущих по дороге к городу. Побратимы вжались в скалу, пропуская всадников, но те словно не замечали их.
   Длинная черная процессия проследовала мимо них. Молча ступали черные кони, не бряцала сбруя, не звенело оружие. Всадники, закутанные в черные плащи, сидели молча и бездвижно. Путь их лежал к мрачной реке, сверкающей багрово-огненными сполохами внизу.
   Один за другим всадники ступали там на ладью, как две капли воды похожую на сгоревший драккар Дага Угрюмого - и исчезали из глаз.
   Последний всадник задержался и повернул голову в сторону путников. На миг накидка упала с его головы - и побратимы узнали Олава Медвежью Лапу.
   Затем видение скрылось, и ладья, взмахивая черными веслами, поплыла по безбрежному простору в сторону огненных зарниц на дальнем склоне.
   - Он простился с нами, - прошептал Бови Скальд. - Мы у ворот города Мертвых.
   Безнадежное, липкое, обволакивающее спокойствие проникало в самую душу. Оставалось сделать несколько шагов - чтобы навсегда избавиться от страданий, от мук выбора и от сомнений, обрести вечный покой и слиться с самой древней первоосновой мира...
   - Постойте! - голос Бови Скальда прозвучал резко, точно выдергивая из бесконечного сна. - Нам не нужно туда идти.
   Спутники его обернулись с непониманием.
   - Тот, кто познал и жизнь, и смерть, не обязан следовать лишь одной стезе, - произнес Бови. - В его власти выбирать, и он может идти к свету даже во тьме. Мы встретились лицом к лицу с тем, что было прежде мира - и может быть, будет после. Теперь мы можем вернуться.
   Багровые отстветы на небесах внезапно погасли при этих словах.
   Вокруг вновь простирались черные своды пещеры.
   - Я знаю, кто виноват в убийствах в городе Волине, - сообщил Бови спутникам. - И знаю, куда идти.
   Всего несколько шагов сделал он к скале, что окружала их со всех сторон, и толкнул ее. Скала подалась, с грохотом вывалился огромный валун - и в глаза путникам ударил яркий свет. Наступал новый день.
   Они вышли далеко за пределами Волина. На востоке виднелись ряды кораблей у волинской пристани.
   Хумли заявил, что никуда не пойдет, пока не отдохнет, и побратимы долго сидели на песчаном берегу, вдыхая пронзительный воздух осеннего озера.
   - Может быть, ты расскажешь нам, что ты понял в подземелье? - спросил Энунд. Бови покачал головой.
   - Полагаю, каждый из вас понял это. Даже в песне не высказать всего, а простыми словами - я не буду и пытаться. Но того, кто нас отправил туда, я знаю, хотя и не знаю, стоит ли его за это обвинять. Впрочем, он и сам не понимает, какой силой тщится управлять. Она, эта сила, древнее всего, что существует под Солнцем, ибо была еще до Солнца и Луны; и она не потерпит власти - ей можно только служить. Но тех, кто выберет путь служения ей, ждет печальная участь: она поработит их разум, и обратной дороги уже не будет.
   К полудню они добрались до городского Кремника. Посадник сидел все там же, в зале с колоннадой, и рядом с ним стояли Колояр и Богумил.
   Жрец никак не показал своего удивления, когда они вошли.
   - Приветствую вас, рад видеть вас живыми и невредимыми! - произнес Громобой.
   Энунд и его спутники поклонились.
   - Что, Колояр, жив ли тот человек, которому грозила гибель минувшей ночью? - спросил Энунд.
   - Благодаренье Богам, кормчий Людогост из Руяна в добром здравии, - наклонил голову Колояр. - И он передавал вам поклон и пожелания лучших благ!
   - А ты, почтенный Богумил, - заговорил Бови Скальд в свой черед, - успешно ли завершил обряд, какой ты проводишь с людьми, почитающими жизнь - тьмою, пленившей частицы света?
   На Бови Скальда с недоумением воззрились все, кроме жреца. Богумил что-то попытался произнести - но было в голосе Скальда нечто такое, чему трудно было возразить.
   - Дорогу! - визгливо воскликнул жрец, указуя посохом на дверь. И, покинув свое место, сперва пошел - а потом стремительно побежал прочь.
   Громобой сидел неподвижно долгое время.
   - Значит, мой город теперь остался без жреца... - произнес он с грустью. - Ты, Бови Скальд, не желаешь занять его место?
   - О, нет, - отклонил эту честь сказитель. - Я еще слишком юн, чтобы быть жрецом, и слишком глуп, чтобы быть наставником других. Думаю, у тебя найдется немало других желающих занять это место.
   - Клянусь Молотом Тора! - вмешался Хумли. - Уже давно пора обедать. Мы прошли дорогами Преисподней и чуть не познакомились с ее Владыкой, мы разоблачили его служителя - и где праздничный пир в нашу честь?
  
   --

Глава 6. Дозор.

   После отъезда Слободана и священника Яроок заперся с князем Старивоем у того в светелке и долго о чем-то беседовал с ним. Вечером, когда они вышли, вид у князя был усталым и обреченным. Яроок же свою ладью, на которой прибыл с севера, отпускал в обратный путь, а сам в ночь двинулся дальше на юг, в сторону Дуная. Кандих напомнил Любаве о ее словах - если придет ладья с Руяна, отправиться на ней к Родевиду - но внезапно княжна воспротивилась.
   - Пока дороги и водные пути свободны, я должен доставить тебя на остров Руян, - пытался настаивать Кандих.
   - Сколько же можно считать меня какой-то святыней, которую нужно оберегать, но которая не имеет ни своих желаний, ни своего разума? Разве могу я бросить тех, кто дал мне убежище в дни страданий? - с упреком ответила она, глядя ему в глаза. - Пусть я не столь искуссна в бою, как иные воины, но мое знахарское умение, мои знания могут послужить моим новым сородичам - а твоих соплеменников я считаю теперь своими.
   Сказала она это весьма двусмысленно, и сын Раста поторопился сменить тему разговора.
   Жрец при том присутствовал. Странным взором посмотрел он на княжну, на Кандиха: в его взоре, обращенном на Любаву, проглядывало сочувстве и понимание, взгляд же на Кандиха был строгим и скорее печальным.
   - Не гони ее от себя, - сказал жрец. - Нигде сейчас покоя не будет. Быть может, здесь, в земле варнов, твоими трудами создашь ты уголок спокойствия; если же нет - то и на Руяне ее не уберегут. Да и добраться туда будет нелегко - я могу лишь надеяться на удачу своих спутников, доставивших меня сюда, но вас бы я им не советовал брать с собой.
   Услышав такое, Кандих больше не решался просить княжну уехать.
   Они вместе вышли проводить жреца. Тот замер на миг перед воротами, словно вновь увидел что-то в далекой дали.
   - Мы разделены, - произнес медленно Яроок. - Те, кто мечтал о власти, разделил нас, дав множество имен богов там, где были единые. Мало кто сейчас понимает, что за многими именами таится единство. Враги наши поняли это раньше нас, и теперь они едины, и несут Крест нашим народам; мы же видим врагов друг в друге, и друга находим во враге...
   - Что же мешает нам объединиться? - спросил Кандих. - Разве вы, волхвы, не можете призвать весь народ подняться на борьбу за своих богов?
   - Призвать мы можем. А как бы ты хотел, чтобы мы объединились? Как ты видишь наше единство?
   - Ну, - молодой варн задумался, - я вижу единую землю. Она богата лесами и лугами, горами и реками - но везде на ней человек чувствует себя дома. Его везде примут с радостью, и он не будет чувствовать себя одиноким!
   - Франки почти это и сотворили, - негромко, точно разговаривая сам с собой, произнес Яроок. - Повсюду, где власть их императора, говорят на одном языке и молются одному богу в одинаковых храмах, и любой, принявший их веру, может придти туда и помолиться со всеми. Давай придем к франкам - и в их державе будет так, как ты говоришь!
   - А разве мы сами не можем сделать так же? Разве нельзя сохранить свой язык, свой обычай? Мне кажется, ты преувеличиваешь единство франков: они чувствуют себя своими в крепостях и городах, воздвигнутых по завоеванным ими землям, но вряд ли они ощущают себя в лесу или в поле - как дома.
   - Ты прав, - согласился Яроок. - Вместо принятия всей земли в ее разнообразии как своего дома - они решили всю землю переделать в привычные им обиталища. Возможно, и мы могли бы создать свою державу, где бы жили так, как ты говоришь. Но во имя чего нам объединяться?
   - Как это - во имя чего? - удивился Кандих. - Во имя защиты своих богов! Своей земли!
   Яроок посмотрел на юношу с печалью.
   - Боги у каждого народа свои. Видишь ли, мир прекрасен в своем разнообразии, и народы не просто так различаются. Обычай народа лучше всего подходит для его образа жизни, для его земли - и пытаться чужой обычай перенести другому народу в его землю гибелен; хотя в том порой и есть цель - дабы убрать соперника. Кому-то везет, и его обычай позволяет ему плодиться, расширяя пределы своего влияния; кому-то везет меньше - но это не означает, что завтра все не поменяется. Были великие державы Ромеев и Парсов - где они сейчас? А еще сто лет назад о франках никто не слышал.
   - Так почему же мы не можем так же?
   - Можем, отчего же нет? Но я повторюсь - как ты хочешь объединить всех, но при этом сохранить их уклад, их обычай, их язык, их богов?
   Кандих молчал, не зная, что ответить. Яроок продолжал.
   - Отчасти священник, говоривший тут давеча, прав: каждый князь у нас мнит себя полновластным хозяином и делиться своей властью не собирается. Кто подчинится кому? Когда двое спорят, первым уступит тот, кто умнее, ибо понимает гибельность спора. Но он-то обычно и прав! Ведь единство народа - там, где люди смотрят в одну сторону, где делают одно дело, где молятся одним богам. Если же начинается спор, чьи боги сильнее - значит, единения нет в душе, и народ уже разделился, а потому бесполезны уговоры стать заедино. Копятся обиды на соседа; и так хочется не признавать себя глупцом - но поверить, что это твой сосед во всем виноват, и он - злодей, и ежели находится тот, кто нашептывает то же самое тебе в уши - то стены обиды вырастают до небес. А кто может простить, и хотя бы ради собственной жизни - забыть о спорах, тот в единении обретает новую силу. Но куда поведет нас тот, кто готов принудить силой? Разве туда, куда смотрят все остальные? Нет - туда, куда хочет он сам. Вот и выходит, что, объединяясь и теряя свободу - мы ставим над собой худших людей. Те, кто должен нас вести и возглавлять, кто должен являть нам пример - оказываются недостойны своего положения, а лучшие - уходят.
   - А франки? Разве у них не так?
   - Франков у нас зовут немцами за то, что они не понимают человеческого языка, предпочитая язык силы, а сопротивляющихся попросту истребляют. Да, так тоже можно объединиться: когда один, самый сильный или самый коварный, подомнет под себя остальных, так что никто не осмелится уже ему возразить. Но разве мы хотим себе такого будущего? Объединяться - так не по принуждению силой. Как ты думаешь, какая часть тела самая главная? - неожиданно спросил Яроок.
   - Голова, разумеется, - ответил Кандих, не задумываясь.
   - Казалось бы, ты прав, - улыбнулся Яроок. - Без руки и без ноги люди живут, а вот без головы - нет. Но как тело не может без головы, так и голова не живет без тела! Да и без руки, без ноги - проживет, только если другие люди ему помогут; оставленный же в одиночестве, вряд ли долго протянет. Чтобы люди могли объединиться, они должны стать, как части одного тела. Но кто будет головой?
   - Князья, - так же быстро ответил Кандих.
   - Голова - она думает о том, как жить, куда идти, что делать и как делать, - продолжал волхв. - Кто меж людей думает о том же? Князь - вершит суд по принятым меж людьми законам, возглавляет войско в бою, в меру своего разумения. Он уж скорее правая рука. А связь с богами осуществляют жрецы. Жрецы бы и могли объединить людей. Но у нас, видишь ли, правая рука полагает себя главнее головы. Да и среди жрецов согласия нет. Князья заботятся о выживании своего народа; старейшины - о выживании своего рода; а жрецы - каждый о своем боге, не понимая единства этого мира. И мы сражаемся, пытаясь возвысить свой род или своего бога - как будто те, кто победит, спасутся от смерти, или от чумы, или от голода... Нет, победитель в этой схватке так же уходит вслед за побежденным. И только если жрецы понимают, куда вести свой народ, как повелевать стихиями или хотя бы дружить с ними, чему надлежит учить своих людей - а от чего следует удерживать - тогда народ процветает.
   Кандих молчал, глядя на жреца. А тот говорил вроде бы с ним - но в то же время как бы и сам с собой.
   - Посмотри на Старивоя, - Яроок понизил голос, положив руку на плечо Кандиху. - Он печется о своих людях, о будущем своего сына. Можно ли его осуждать? Он признал власть варнов; но одолей немцы - и он так же признает их власть. Он хочет уберечь свой народ, и в том состоит обязанность всякого правителя. Многие думают, что, приняв руку сильнейшего, спасут свой народ, свой обычай, своих богов. Порою так и бывает, но не сейчас. Нынешние проповедники не готовы мириться с присутствием иной веры, лишь свою они почитают истиной. А потому уцелеть не удастся - либо мы принимаем их "истину", либо погибаем, пытаясь противостоять.
   Но как можно требовать идти на смерть - если смерть твоя послужит лишь возвышению какого-то чуждого тебе князя? Если бы наши князья готовы были каждый умереть за свой народ, сами бы шли впереди и вели за собой, как в древние времена - возможно, все было бы по- иному. Но большинство из них заняты совсем иными мыслями, и если и захотят возглавить борьбу - то лишь затем, чтобы самим возвеличиться за счет соседей. Почему Старивой боится войны? Потому что не верит, что ему придут на помощь. И думает, что его используют как щит против удара франков, бросив вас одних. Нет у нас доверия друг другу. Правители наши слишком часто предавали друг друга. А сколько раз князья ободричей отказывались от веры предков, принимая Крест - а потом вновь бросали Распятого Бога, уверяя нас, что поклонились ему лишь для виду! Разве могут им верить после этого их соседи? И как идти в бой, опасаясь удара в спину? Если пока ты будешь проливать кровь в боях с немцами - придут лютичи, или ободричи, или лужичане, или варны - и возьмут твою землю, твой дом, твой хлеб?
   - Но как такое возможно? - вскричал Кандих в отчаянии. - Куда ушла древняя вера людей богам и друг другу? И как ее вернуть?
   - Вернуть ее нелегко, а потерять просто, - вздохнул Яроок. - От рождения человек верит людям, тем, кто его окружает - пока не начнут его обманывать. И должен найтись кто-то, кто, несмотря на обман, несмотря на страх за свой дом, страх за то, что могут ударить в спину - все-таки пойдет вперед. И тогда за таким пойдут другие. Только так. Лишь два пути к единению. Либо силой, уничтожая и принуждая непокорных. Либо собственной смелостью, собственной жизнью, погибая - и воскресая в сердцах живых.
   Когда они вернулись наконец в княжеские хоромы, Кандих выплеснул свой гнев прямо в покоях у Старивоя:
   - Сколько же можно еще слушать тех, кого подсылают франки? Ведь это сейчас они льстивы да угодливы, а придут победителями - и поведут речь по-другому!
   - Ты так говоришь, потому что Слободан на княжну засматривался? - ловко перевел Старивой разговор в другое, менее неприятное для себя направление.
   - За то ему одному стоило бы пересчитать ребра, а не со всеми франками воевать, - возразил Кандих, несколько сбитый с толку.
   - Что же тебя сдерживает? - Старивой дернул плечами.
   Юноша задумался - и ничего не ответил. Только с утра Любава узнала, что Кандиха нет в Звонце.
   Осень расцветила зеленые холмы и перелески всеми красками. Багряные рябины сменялись золотыми березами и осинами, кое-где проступали зеленые ели, трава пожухла, открыв черную землю, и серое небо отражалось в полноводных ручьях. Кандих быстро ехал на север.
   Кандих был молод, под ним играл верный конь, воздух, пронзительно-прохладный на осеннем рассвете, был свеж - и юноша чувствовал себя почти счастливым. Правда, он сам не мог разобраться в своем чувстве к Любаве. Это не походило на ранние его увлечения. Юная княжна зацепила его куда сильнее. Поначалу он думал, что ему просто приятно внимание девушки - а Любава явно обратила на него внимание, - но чем дольше он был рядом с ней, тем сильнее чувствовал, что не сможет без нее жить.
   По правую руку, ближе к Велатаве, Кандих оставил небольшой городок Довгуш - тоже принадлежавший варнам и признающий волю Старивоя. Селения и мелкие хутора теперь попадались редко. Тем удивительнее было встретить у ворот одинокого дома, ютящегося на опушке дубовой рощи, молодую девицу.
   - Скажи, красавица, - обратился к ней Кандих, почтительно наклоняясь с седла, - не проезжал ли тут давеча молодой княжич со спутником?
   Девушка зарделась, а из ворот внезапно появились пятеро парней - как видно, братьев.
   - Эй, ты! А ну, вали отсюда! - весьма внушительно заявил старший из них, поднимая здоровенную оглоблю.
   - Вы что, люди добрые? - Кандих чуть заворотил коня, намереваясь дать ему шпоры, если дело зайдет слишком далеко. - Я ведь только спросил!
   - Вот и нечего спрашивать, - старший из братьев слегка опустил оглоблю, но держал ее наготове. - А то много вас, путников, любящих спрашивать. Всем отвечать - у сестры слов не хватит!
   - Тогда вы ответьте - не видели княжича из ободричей? Одет богато, возраста примерно моего, и с ним еще невысокий толстенький спутник в одежде жреца.
   - Был такой. Тоже с сестрой заигрывал, - нехотя отозвался тот. - Да потом гнал очень быстро!
   Братья расхохотались.
   - А теперь послушайте меня, - голос Кандих резко стал суровым. - Берите сестру, берите родителей, коли живы еще - и ступайте в Довгуш. Скоро сюда явится этот княжич, да не один, а со всей своей ратью; и ваше счастье, коли не вспомнит он, как бежал от вас!
   Оставив парней размышлять над его словами, молодой варн стеганул коня.
   Кандих вдруг отчетливо вспомнил Любаву, захваченную урманами. Представил ее в руках Слободана или кого-то из ободричских князей - и кровь сразу застучала в висках, а руки сжались в кулаки.
   И в тот миг сын Раста мог твердо признаться самому себе: за нее он был готов умереть. И пусть он дал обещание Рогдаю... Но ведь никто не мог запретить ему носить свое чувство в тайниках сердца.
   Кандих скакал, пытаясь изо всех сил нагнать Слободана со священником. Однако те, видимо, ехали всю ночь и значительно его опередили. К вечеру второго дня пути он достиг границ владений Старивоя - небольшой речки, скорее ручья, притока Велатавы, носившего название Малый Ключ. Дальше к северу начинались земли богемов, а к западу, за Большим Ключом - земли лужичан.
   Однако когда за ольховой рощей внезапно обнаружился неприятельский лагерь, Кандих немало удивился. Он полагал найти ободричей - может быть, какие-то разъезды или соглядатаев, - а вместо этого наткнулся на отряд, явно состоявший из чужаков.
   Военный стан был невелик, и притом разбит в чистом поле. По знамени, укрепленному возле одной из палаток, и по разложенным на земле щитам, варн определил, что перед ним франки. Это заставило его задуматься. Либо неприятель не доверял своим союзникам ободричам, либо не счел нужным ставить их в известность о своем походе.
   Навстречу Кандиху неспешно стронулись двое дозорных с пиками в руках. Они не были похожи на обычных пехотинцев. Тяжелые роговые панцири с длинной юбкой и рукавами облегали тела воинов. Варн знал, что сами франки называют такую броню "бруиной" и чтобы получить ее, надо отдать двенадцать коров. Склепанные блестящие шлемы с наносниками, наручи и поножи дополняли облачение дозорных, которые явно были спешенными всадниками.
   - Мне нужен ваш предводитель, - заявил Кандих смело, едва воины приблизились настолько, что смогли слышать его голос. Он обратился к ним на языке франков, который за годы минувшей войны с ними успел хорошо изучить.
   - Сложи оружие и следуй за нами, - был строгий ответ.
   - Как же я буду сражаться в рядах вашего господина, если сложу оружие? - делано удивился Кандих.
   - Оружие! - не слушая возражений, потребовал один из дозорных, черные глаза которого враждебно сверкнули из-под обода шлема. Сын Раста, не споря более, снял с пояса саблю и протянул ему.
   Подступив к варну с двух сторон, франки взяли его коня под уздцы и повели в лагерь. Наметанным оком Кандих насчитал там не больше десятка палаток и пяти стойбищ для лошадей. Это позволило сделать вывод, что вся боевая сила вражеского отряда не превышает сотни человек.
   О госте уже доложили. Из самого высокого шатра с синим флажком навстречу варну выступил шагом тяжелого борова плотно сбитый человек в зеленом плаще, усыпанном белыми розами, золоченые доспехи которого делали еще шире его невысокую фигуру.
   - Я - Гериольд, маркграф короля Карла и префект Баварской Марки, - он отер толстые губы краем рукава, выглянувшего из-под кольчуги. - Я командир этой скары. Назови и ты себя.
   - Я слышал о тебе, маркграф. Говорят, ты человек чести, так что я открою тебе свое имя. Я искатель удачи, по имени Рогдай, из далеких южных земель.
   Кандих и сам не понял, почему решил назваться именем своего друга, ныне странствующего где-то на севере.
   - Для чего ты здесь? - Гериольд пристально смотрел на всадника, застывшего перед ним.
   - Ищу применение для моего клинка. Слышал я, что вы готовитесь воевать? Надеюсь, что смогу вам пригодиться.
   Гериольд несколько раз оглядел Кандиха с головы до ног, словно примериваясь.
   - Думаю, твои услуги мне не потребуются. Я послан сюда моим сюзереном, герцогом Эриком, дабы привести к покорности край непослушных аварнов. Но я вовсе не жду славы от этого похода.
   Кандих рассмеялся.
   - Ты надеешься победить аварнов с этим жалким отрядом? Я проехал их землю из конца в конец и скажу тебе, что тебе не хватит людей даже чтобы просто расставить часовых в каждом их городе, не то чтобы привести их к покорности!
   - Аварны трусливы и глупы, - Гериольд пожал большими плечами. - При виде моих бенефициариев они разбегутся без оглядки, как ягнята при виде волков. А потом сами придут ко мне на поклон. Я не взял с собой весь свой боевой корпус, дабы не покрыть свое имя позором в столь мелком набеге. Чтобы не шептались потом при дворе Карла, будто маркграф Баварии прячется за сотнями копий от крестьянской палки.
   - Чем же занимается остальное твое воинство, пока их предводитель в отъезде? - осведомился Кандих.
   Маркграф усмехнулся.
   - Оно неподалеку. Герцог Эрик со своими людьми - и с оставшимися моими - движется вверх по реке. У него более двух тысяч прекрасно обученных солдат из франков, да еще по две тысячи выставили вассалы нашего короля, что, я думаю, будет достаточной силой для любого врага.
   Кандих нагнул голову, как бы в знак согласия, а на деле чтобы скрыть замешательство. Вместо соседей-ободричей на них шло многотысячное войско Эрика Фриульского.
   - Так ты примешь меня? - на всякий случай, еще раз обратился Кандих к маркграфу. Тот осмотрел его с головы до ног.
   - А что мой новый воин понимает в поэзии? - неожиданно спросил Гериольд.
   - Когда-то я слыл неплохим певцом, - улыбнулся Кандих.
   - Тогда послушай это, - маркграф исчез в шатре и вышел с лютней в руках. Он легко заиграл на ней, перебирая струны, и запел - надо отдать ему должное, весьма неплохим голосом - какую-то балладу на народной латыни. Кандих напряженно пытался вспомнить те основы латыни, что когда-то ему вбивали в голову наставники.
   - Неужели это сочинение маркграфа? - спросил он с деланным восхищением.
   - Нет, я всего лишь переложил на музыку один стих, который услышал когда-то, - признался тот. - Но я и сам в свободное время балуюсь сочинительством. Где бы мы ни были, в замке или в походном лагере, я нахожу время для лютни.
   - Что ж, некогда я тоже держал ее в руках, - Кандих протянул руку, и маркграф, усмехаясь, протянул ему свой инструмент.
   - "Что рассказать тебе, сынок,
   О чем тебе пропеть?
   Что я тебе поведать мог -
   Осталась только треть", - начал Кандих песню, слышанную еще в детстве от отца.
   - "Тебе отдал я треть любви,
   Треть - матери твоей,
   А треть - лесам родной земли,
   Ветрам родных степей", - продолжал он.
   Маркграф не перебивал, слушая пристально звучание незнакомого языка.
   - Отведите его к походному котлу! - неожиданно распорядился он. - Пусть накормят нашего нового воина.
   Бледный слуга в темно-лиловой куртке появился перед маркграфом.
   - И присматривай за ним, - шепнул тот, поворачивая к своему шатру.
   Варн не подал виду, что расслышал последнюю фразу маркграфа. Он и не сомневался, что за новичком будут следить пристально.
   К вечеру Кандих уже точно знал число и состав отряда, приведенного Гериольдом. Это были хорошо вооруженные всадники-баварцы, многие из которых прошли войну с саксами, а также пешие вои из басков. Однако все вели себя так, словно прибыли на охоту, а не на войну - развлекались, отлучались из лагеря когда пожелают, а, главное, совершенно не собирались сворачивать стоянку и не готовились к походу.
   "Сколько же дней вы оставили нам мирных?" - думал Кандих, рассматривая окружающих людей.
   Еще его несколько смущала малочисленность франков. Нужно было непременно выяснить, как далеко следует основная сила за этим головным отрядом. Слова маркграфа были только словами - он мог и преувеличить свои силы, и преуменьшить, смотря по тому, какое впечатление он хотел произвести на новичка.
   Сын Раста направился проверить своего скакуна, что было обычным, не вызывающим подозрения делом. Однако тенью за ним увязался кто-то из людей Гериольда. Пока варн осматривал подковы коня, откуда-то донесся постук лошадиных копыт. Кандих замер и присел. Со стороны холмов, обведенных красным золотом зари, к лагерю приблизились двое новых всадников.
   Одного варн узнал сразу. Это был князь Слободан, о встрече с которым он давно мечтал. Второй наездник оказался ему незнаком. Рослый, смуглый, он был точно облит железом - чешуйчатый доспех укрывал его до самых глаз, пряча шею под бармицей, а ноги - под длинным подолом. На спине его колыхался красный круглый щит. Непривычный облик этого вершника заставлял думать, что он прибыл откуда-то из южных краев.
   - Ободричи выступили, - уведомил Слободан после приветствия маркграфу, которого позвали звуком рога. - Десять сотен будут здесь по первому твоему зову!
   - Я не стану торопить вас, - с пренебрительной ленью отозвался Гериольд. - Ждите от меня вестей. Через три дня я вступлю в земли аварнов и, надеюсь, вернусь с победой. Но если мне понадобится помощь - я дам вам знать, - поспешил он заверить гостя.
   Кандих стоял, не шевелясь. Вот теперь все стало ясно. Ободричи просили прохода не для них одних - на соединение с войском королевского сына шло многотысячное войско герцога Эрика. Чтобы не терять людей, штурмуя горные перевалы и броды рек, Эрик выслал вперед сотню маркграфа - полагая, что тот пройдет незащищенный край из конца в конец и проследит, дабы Старивой выполнил договоренности с ободричами.
   Теперь можно было уходить. Правда, у Кандиха еще руки чесались набить морду Слободану, но он сдержал свои порывы. Дождавшись, пока темнота сгустится, Кандих поднялся с одного из мешков, в изобилии сложенных между палатками, и направился к ближайшим кустам, словно по обычной надобности. Кто-то шевельнулся следом за ним, но не стал забираться в густой ракитник.
   Кандих действовал быстро. Проскочив кустарник насквозь, он обогнул стан с другого края и ринулся к коновязи, пригибая голову. Здесь, уже не скрываясь, отвязал своего коня и повел его к роще. Кто-то окликнул его со спины, в десятке шагов мелькнул одинокий дозор, но варн, запрыгнув в седло, уже гнал скакуна во весь дух, торопясь принести в Звонец добытые сведения.
   Когда Кандих в забрызганном грязью мятеле вступил в горницу, княжна бросилась ему навстречу. Старивой повел взглядом, спрашивая.
   - Чело франков стоит у переправы через Малый Ключ, - быстро поведал варн. - Полста всадников и еще четыре десятка пеших.
   Любава отошла, молча присела на край лавки. Князь, напротив, поднялся.
   - Меньше сотни - это еще не войско, - произнес он, успокаивая то ли себя, то ли Кандиха.
   - Я говорил с их предводителем, - ответил тот. - Он похвалялся, что и этой малой силой сломает нашу рать. Но за спиной его стоит Эрик Фриульский с многотысячным войском.
   - Да, одолеть нас можно, - признал князь. - Но коли дадут светлые боги, обойдет война стороной. Мы живем за пределами Стены Варнов, а франконцы нацелились на сокровища, спрятанные за ней. Нас соседи просили всего лишь не мешать им. Мы уведомили наших повелителей - к чему же нам ввязываться в их раздор?
   - О чем ты говоришь? - вышел из себя Кандих. - Ты что - не слышал Яроока?
   - А что Яроок? - пожал плечами Старивой, хотя и не так уверенно. - Где он - твой Яроок? Он нам сказал держаться - и ушел. Кто его теперь отыщет?
   - Ты полагаешь, после того, как они расправятся с брошенными тобой, они не придут сюда? - глаза Кандиха сверкнули от негодования. - Тогда уже некому будет нас защитить! А что делают враги, пусть самые честные да воспитанные, когда оказываются в чужой земле - сам разве не знаешь?
   - И ты предлагаешь нам погибнуть первыми? - продолжал князь. - Я обещался служить Ковану - но даже от него я еще не слышал призывов к оружию. Ну, если он позовет, то повинуясь данной мною клятве, я буду должен собрать войска ему в помощь. А если нет - зачем же самому накликивать на себя беду?
   - Да потому что она все равно придет, хочешь ты или нет, - отвечал Кандих. - Наши сородичи гибнут в войне на юге. Война угрожает нашей земле. С севера от нее вильцы недавно замирились с франками, а западнее - ободричи давно приняли их руку, а многие и их веру. Чего же ты ждешь - что франки оставят нас в покое в середине своих будущих владений? Или надеешься спастись в северных горах и лесах?
   - Ты еще слишком молод, - негромко сказал Старивой, глядя на него и качая головой. - Для тебя смерть еще пустой звук... Может быть, тебе случалось убивать, и даже быть раненым - но ты не ощущал неизбывность смерти... И вряд ли приходилось тебе терять то, что тебе по-настоящему дорого...
   Кандих слушал князя с непониманием.
   - Да и кто ж у нас воевать-то будет? - голос Старивоя прозвучал совсем вяло и безлико. - Был у меня воевода, с которым вместе пришли в этот край обживаться. Но он давно предпочел заботам ратного головы радость сельского труда. Рыбачит и зверя промышляет. А уж о прочих воях и говорить нечего...
   Так Кандих узнал о воеводе Дюжесиле. Понимая, что одного его Старивой слушать не будет - и из-за молодости варна, и из-за того, что приехал издалека, да и нрав Кандиха был слишком веселым и непоседливым, чтобы он мог кого-то убедить в подлинной глубине своих намерений, - он решил заручиться поддержкой воеводы.
   Когда это имя услышала Любава, она тут же вспомнила, что Дюжесил, сын Лесияра, состоит в дальнем родстве с ее матерью, хотя в каком именно - княжна не вспомнила. Любава заявила, что она просто обязана пойти вместе с ним - вдвоем они непременно уговорят его вернуться. А уж там и Старивой не сможет противиться, и всколыхнется тогда весь народ, встав на защиту своей земли.
   С утра княжна и молодой варн уже шагали по раздольному лугу к рыбацкому селению Седава, располагавшемуся на речном берегу. Осеннее солнце стояло высоко, земля еще удерживала его скромное тепло. Княжна слушала, как ветер шумит в кронах ив, как поет в кустах ракиты скворец. Здесь можно было бы забыть о всякой спешке и по-настоящему отдохнуть душой в кругу своих соплеменников после бесконечных мытарств. Однако война, надвигающаяся с юга и с севера, меняла весь расклад сил.
   - Гляди, вон и поселок! - Кандих первым усмотрел за молодыми порослями осокаря небольшие домишки с кровлями из корья.
   Строений у реки было не больше дюжины - все приземистые, с прорубами-щелками вместо окон. Среди них в каком-то непонятном порядке разметались плетни, на которых сушились снасти, и вбитые колья с надетыми на них вершами, а ближе к берегу высилась тонкая смотровая вышка с лесенкой. В поселке было три сарая, одна житница и покосившаяся баня.
   К Любаве, виляя хвостом, подбежал лохматый пес и ткнулся в ее ладонь мокрым носом. Княжна потрепала рукой его густую шерсть, заглянула в глаза.
   - Где твой хозяин? - спросила ласково.
   Пес взвизгнул и понесся к берегу. Улыбнувшись, Кандих и Любава направились за ним.
   - Похоже, все селяне вышли на промысел, - предположил молодой варн.
   Он не ошибся. Вскоре стали заметны три покачивающиеся на воде донки. Бородатые мужики в кожухах, краснея от натуги, тянули сети. Улов сегодня выдался на славу. Ячейки невода так и блистали от туго набившейся рыбы. Еще двое промысловиков пыхтели на мелководье у далеко заходящей в воду серповидной отмели. Они выуживали большой бредень.
   - Эй ты! - неожиданно крикнул один из них - крепко сбитый человек с толстой шеей, выпуклой грудью и остро выпирающими скулами. Рот его тонул в черной топорщащейся бороде, намокшей от воды. - Что на берегу прохлаждаешься? Не видишь - малец, того гляди, надорвется. Помог бы лучше!
   Кандих не сразу понял, что эти слова обращены к нему. В самом деле, вместе с коренастым селянином в широких холщевых портах, подпоясанных гашником, трудился подросток лет тринадцати. Как видно, это был сын рыбака. Глотая воздух ртом, он упирался ногами, волоча за деревянное крыло-клячу тяжеленную веревочную мотню. От чрезмерных усилий его пошатывало.
   Варн снял меховой плащ, передал его Любаве.
   - Жди здесь, я сейчас, - наказал он ей, поспешая к отмели.
   Холодная вода вмиг промочила сапоги и шерстяные штаны. Не обращая на это внимания, Кандих приблизился к рыбакам и, отстранив в сторону подростка, взялся двумя руками за протемневшее крыло бредня. Ивовый шест глубоко впился в ладони.
   - Дальше растягивай! - грубо прикрикнул на него рыбак.
   Послушно отступив на пару шагов, варн тянул густо заполненную серебристой сельдью сеть к берегу, удивляясь ее пудовой тяге. Наконец, вместе с рыбаком улов сволочили на песчаную отмель.
   - Благодарю тебя, - сказал Кандиху селянин. - Дальше мы сами. Сегодня сельдь просто косяком идет.
   Он взглядом указал сыну собирать рыбу в высокие плетеные верши, которых на берегу стояло целых шесть.
   - Скажи мне, - обратился к рыбаку варн, - где сыскать воеводу Дюжесила? Я слышал, он живет в Седаве.
   Подросток громко расхохотался. На строгом лице промысловика тоже появилось подобие улыбки.
   - Кто ты? - рыбак прищурился. - Я тебя прежде в наших краях не видал.
   - Кандих, сын Раста из Самобатея, - назвался молодой варн.
   - С востока?
   - Да.
   Подросток толкнул отца в локоть.
   - Видишь, батя, про тебя уже и в других землях слыхали!
   - Ты и есть Дюжесил? - Кандих удивился.
   - Отец так назвал, - задумчиво ответил селянин, - да люди так кличут. Почто ты меня искал?
   - Хочу потолковать с тобой. Дело мое важное.
   - Да ну? - поднял брови воевода. - Что ж, потолкуем, коли так. Девица с тобой? - кивнув он в сторону стоящей у воды Любавы.
   - Это княжна из радимичских земель, - молвил Кандих. - Дочь Званимира. Не слыхал?
   Дюжесил вытер усы и губы.
   - Как не слыхать? У деда моего было три сына. Старший уехал в Радору, где нашел себе жену. К его дочери посватался радимичский князь, что обучался тогда у жрецов Радогоста, и забрал в свой род. А младший остался, взяв в жены девушку из хижан, и он, стало быть, моим отцом был. Выходит, княжна моя двоюродная племянница, так, что ли? - он вдруг спохватился. - Прошу вас обоих в мой дом! Там порешаем все дела, да и обсушимся в тепле. А ты, - он посмотрел на сына, - загружай сельдью верши и сноси в погреб на дворе.
   Жилище воеводы оказалось таким же скромным, что и прочие дома Седавы. Глиняная печь, размещенная устьем к оконцам, занимала его большую часть. Шесток и полицы были заставлены горшками и утицами, потолок весь прочернел от копоти. В заднем углу стоял коник, заполненный корзинами, рядом - малая столешница. О воинском призвании хозяина говорили только булава и короткий топор, прикрепленные к одной из стен.
   - А где твоя хозяйка? - поинтересовался Кандих.
   - Белье в бане стирает, - пояснил Дюжесил. - Давай скидывай сапоги.
   Сын Раста послушался, торопясь обогреть у горячей печи промокшие ноги.
   - Так о чем будет твоя речь? - осведомился Дюжесил, глотнув сбитня из берестяного ковша.
   Кандих, бросив взгляд на Любаву, разместившуюся в печном углу с висящими на стене наблюдниками, решил ответить напрямик.
   - О франконских немцах, - выговорил он как мог строже, называя главных врагов привычным здесь именем. - Скоро они вторгнутся в наш край. Их передовой отряд уже стоит на границе, в трех днях пути отсюда.
   Дюжесил так крепко стиснул пальцами края коника, что дубовое дерево затрещало.
   - Немцы, говоришь? - переспросил он, насупившись. - Только здесь этих гостей не хватало...
   Воевода впал в глубокую задумчивость, из которой его вывел Кандих.
   - Но князь не желает воевать с Карлом, - произнес он совсем тихо. - Говорит, нет среди вас достойных воинов, чтобы противустать немцам.
   - Никогда не гнули мы головы перед иноземцами! - воскликнул Дюжесил. - Мы вольный народ и привыкли жить своим обычаем. Да, мы ушли из отчих земель в поисках лучшей доли, но коли пришла пора за эту волю расплатиться, в Сыру Земь костьми лечь - бегать не будем...
   - Непобедимых врагов не бывает, - заметил Кандих. - Сообща что-нибудь да придумаем.
   - Без князя нам победы не видать, - Дюжесил сразу помрачнел. - Чтоб род вести за собой, в голове его должен стоять Старивой.
   - Тогда надо, чтобы ты на князя повлиял! - произнесла Любава горячо. - Тебя он послушает!
   - Откуда ты знаешь? - удивился Дюжесил со скрытым довольством.
   - В нас течет общая кровь, - ответила Любава.
   - Да, насколько я знаю княжну, нрав у нее истинно княжеский, - Кандих улыбнулся. - А если сейчас смириться да переждать - придется вновь уступить, и снова, и снова, и так - пока немцы не придут и не потребуют себе наши земли и наших жен. Сейчас их клинки нацелены на Стену, но кто может знать их планы? Да и их друзья, ободричи, похоже, собираются поживиться за наш счет. Так что к войне надо готовиться. И надо, чтобы ты вернулся в Звонец и возглавил рать.
   Глаза Дюжесила прищурились.
   - Воевать с немцами? - он раздумывал, покачивая головой. - Это тебе не шутка...
   - Я знаю, - тихо промолвил сын Раста. - В минувшее нашествие многие наши сородичи пали в боях с ними.
   В избу, устало отирая лоб, зашла женщина в холщевой запоне с пухлыми губами и чуть вздернутым носом. Увидев Кандиха и Любаву, она замерла на месте и распахнула глаза.
   - Что ж ты не сказал, что к нам гости пожалуют? - с упреком бросила она воеводе. - У меня и на стол собрать толком нечего!
   - Невелика печаль, - отмахнулся Дюжесил. - Мы не за столом сидеть собираемся, а дело обсуждать. Это жена моя, Горинка, - пояснил он. - От нее у меня тайн нет.
   Женщина заохала и поспешно скользнула к печи, чтобы замесить в кадке тесто.
   - Что ты знаешь о беде, грозящей нам? - Дюжесил пытливо воззрился на Кандиха.
   - Несколько дней назад приезжал гонец, говорил, немцы идут к Стене по Дунаю. А я сам побывал в стане тех, что стоят на северной границе.
   Дюжесил с уважением и любопытством посмотрел на гостя.
   - И что же ты узнал?
   - В первом отряде людей не много, но за ним идет второй. Там ободричи, саксы, баварцы и многие другие.
   - Так... - крякнул Дюжесил, становясь воеводой. - Старивой, значит, надеется, что немцы низом пройдут, нас не тронут?
   - Именно.
   - Но северная рать нас миновать не сможет, ей к Стене только через нас дорога.
   - Да. Потому ободричи договариваться и ездят. За минувшую седьмицу дважды приезжали.
   - И Старивой опять же надеется договориться?
   Кандих вместо ответа нагнул голову, точно стыдясь признать правоту Дюжесила.
   - А ты как мыслишь?
   - А я полагаю, что даже коли мы их сейчас пропустим - они вернутся и добьют нас.
   - Ну, может, на сей счет Старивой тоже надеется что-нибудь у немцев выторговать... Хотя все их посулы ничего не стоят. А главное - много народов покорил Карл, разве может за все ответ держать? И, допустим, франки-то нам пообещали нас не трогать, и даже выполнят свое обещание - но что запретит тем же саксам или ободричам поживиться за наш счет? Значит, просто отсидеться не выйдет. Значит, надо готовиться к обороне. И для того собрать все силы.
   - Это что же? - Горинка всплеснула руками, уронив с шестка плошку. - Война?
   - Тихо, жена! - гаркнул на нее воевода. - Не встревай в мужской разговор, не поднимай шум.
   Женщина, словно ком, проглотила накатившие чувства, и отвернулась к печи.
   Дюжесил продолжил спокойно излагать свои соображения.
   - Второе. Можно ли с ободричами договориться. Тут два соображения. Первое - можно ли вообще им верить. Уж больно часто они веру свою меняют. Второе - сейчас-то мы им нужны, чтобы пройти без потерь на встречу с немцами. А когда они соединятся, да разгромят силы варнов - им ведь обратно идти потребуется. И пойдут они уже победителями. А станут ли победители держать слово, данное побежденным?
   - Все ты верно говоришь, - согласился Кандих. - И я Старивою то же говорил. Да он точно в тумане бродит. Ты бы, может, ему все это и высказал?
   - Ладно! - воевода хлопнул ладонями по уже просохшим портам. - Есть у нас люди. Телом крепкие, волей стойкие. Надо только их собрать. Пусть война и не их ремесло, а как прижмет - встанут горой. Родмил, мой товарищ по ратным временам, был сотником, а нынче плотник в Звонце. Всегда умел вести воев на прорыв в самых безнадежных сечах. Найдутся и еще помощники. А мужиков наших только кликни - гурьбой потянутся.
   --

Глава 7. Стена Варнов.

   Снова вокруг тянулись бесконечные крытые переходы и легкие висячие мостики над простершимися внизу садами. Но сегодня пройти по ним казалось неподъемной тяжестью. Кован заставил себя идти - медленно, точно наощупь выбирая место, куда поставить ногу. Но не радовала его сегодня осенняя дымка, тянущаяся над садами, и пестрые краски, расцветившие землю, казались насмешкой.
   В душе давно и прочно поселилась печаль. Кован ждал смерти почти с надеждой, но она не приходила, а он не смел ее торопить. Возможно, что-то он еще не успел сделать на этой земле? Может быть, зря он отпустил от себя юного мерянина, столь стремившегося стать его учеником?
   В Зале совета уже сидели Тудун, спешно вернувшийся из восточных краев, и только что примчавшийся из своего имения Гор. Они поднялись навстречу старейшему своему собрату.
   - Напрасно воздаете вы почести телу, в котором давно умерла душа, - остановил их Кован. - Итак, мы здесь все втроем. Судьбе было угодно, чтобы мы вновь встретились, но на сей раз, как я понимаю, ненадолго, и расстанемся уже навсегда. Что заставило тебя, Тудун, вернуться сюда?
   - То же, что заставило Гора прервать сватовство его сына, - отвечал тот. - Сообщение о начале нового вторжения коваров.
   - На сей раз франки и ковары действуют заодно, - доложил Гор кратко.
   - Да, удары их начались на редкость согласованно, - кивнул Тудун.
   - Многие ли из наших ушли на восток? - спросил Кован.
   Тудун нагнул голову, точно скрывая взгляд.
   - После того, как до людей дошли слухи о случившемся в земле радимичей, многие боятся туда идти, - признался он. - Все ратные люди отозваны к Восточной и Западной стенам, а без охраны отправляться в отныне враждебный край - верная гибель!
   - Значит, спасти никого не удастся, - обреченно произнес Кован. - Прахом пойдут все наши мечты и надежды. Неужели все это из-за какого-то властолюбца, возомнившего себя повелителем лесов?
   - Малые дела изменяют судьбы на ничтожную величину, - ответил Тудун, - но, действуя настойчиво и неуклонно, они способны одолеть любые препятствия. Не князь Сбыслав, не вождь вольных людей Олав, не князь коваров и даже не франконские проповедники одолели нас. Но каждый из них, и многие из наших людей, день за днем, шаг за шагом приближали нас к гибели. Так что теперь, боюсь, нам остается только смириться.
   - Меж стен осталось еще множество людей! - возразил Гор. - Я понимаю, воинов у меня не много - но неужели простые люди не встанут на защиту хотя бы самих себя?
   Тудун покачал головой.
   - Странно было бы, если бы это было не так. Мы столько лет убеждали их, что защищаем от любой беды, так, что они могут спокойно растить своих детей и свой хлеб - что они разучились держать в руках меч, а главное, утратили воинский дух!
   - Мы защищаем их, проливаем свою кровь ради их блага - а они не готовы даже пальцем пошевелить в помощь нам?
   - Так обычно и бывает с теми, кто слишком рвется помогать другим, - пожал плечами Тудун. - Вначале люди воспринимают помощь с благодарностью. Потом - как нечто само собой разумеющееся. А потом начинают требовать и возмущаться, если не получают того, к чему привыкли - забывая, каким трудом дается то, что позволяет им спокойно жить. Но что они потеряют, если покорятся немцам? Они так же будут растить своих детей, только подати с них будем собирать не мы, а франконцы.
   - Только если у нас они были свободными - там они станут рабами!
   - Ну, что ж в том страшного? Раб - только слово, которого вас научили бояться. Франки называют себя рабами божьими, а наши люди, уцелев, станут рабами Карла. В конце концов, жизнь раба спокойнее, чем свободного, - произнес Тудун.
   - О чем ты говоришь? - в гневе вскричал Гор. - Если он обратит тех, кто уцелеет, в рабов - зачем ему столько рабов? Здесь будут властвовать его надсмотрщики, самые лучшие земли будут распаханы - а остальные заброшены, города превращены в пастбища, народ согнан с их земли. Ты знаешь, что все это уже было в истории ромеев. А лишние - либо умрут с голода, либо убегут, либо, если попытаются бунтовать - будут убиты.
   - Все это будет потом, да и неизвестно будет ли, - продолжал настаивать Тудун. - а идти умирать вместо тех, кто обещал - но не смог их защитить, - им придется уже сейчас. Если же ты погонишь их силой - они окажутся такими же рабами, только в твоей власти.
   - Зачем мне нужны воины, боящиеся своего воеводу больше, чем врага? - мрачно усмехнулся Гор. - Они разбегутся при первой опасности! А если бы я мог к каждому приставить часового - мне бы не было нужды обращаться к таким воякам... А что слышно от твоих посланцев на север? - спросил он у Кована.
   Кован поднял на него глаза, точно его только что отвлекли от важных размышлений.
   - Я не думаю, что хоть кто-то на севере выступит в нашу защиту.
   - Почему? Ведь когда придет их черед - они так же останутся в одиночестве!
   - А разве мы помогли им семь лет назад, когда Карл прошел по землям Драговида? Увы, наши сородичи давно от нас отделились и не считают нас более друзьями.
   - Зачем же тогда ты отправил туда этих людей?
   - У них своя судьба, - отрешенно произнес Кован. - Им незачем умирать вместе с нами. - Но слабая надежда все равно сохраняется. Достаточно будет того, чтобы они приняли наших беженцев - пусть на их ратную силу рассчитывать и не приходится.
   - Ну, нет! - решительно произнес Гор. - Я сдаваться не собираюсь.
   - Помнится, ты уже некогда обещал нам чудо, - Тудун махнул рукой.
   - Да, тогда мой порыв пропал втуне, - признал Гор. - Но мы выиграли два мирных года, и не моя вина, что не смогли их использовать! Сейчас же я надеюсь на восстание в тылу франков. Князь хорутанцев - наш человек. Он обещал мне, если через его земли пойдет войско франков, поднять восстание у него в тылу и сделать его дорогу через земли хорутанцев невыносимой.
   Кован поднялся со своего места, неторопливо прошелся по залу, наконец, вернулся, внимательно посмотрев на Гора.
   - Что значит - "наш человек"? Люди - они разные. Есть преданные, которые и правда готовы умереть за своего хозяина. Есть хитрые, которые поддерживают тебя - но смотрят, не пора ли перебежать к новому хозяину, который тебя и лучше накормит, и больше земель подарит. А есть и такие, что вроде бы горой за своего хозяина - но только тот без них сам шагу ступить не может, они за него и все знают, и подскажут, что сказать, что надеть, куда поехать - тут уж вопрос, они "люди хозяина", или же он - "их человек". Так о чем ты говоришь? Любой князь будет прежде всего думать о безопасности своих людей, а не о далеких друзьях, с которыми он связан какими-то обещаниями. Не думаю, что твой замысел заслуживает внимания. Рассчитывать ты можешь только на себя.
   - Мой сын сейчас пытается удержать Восточную стену от коваров, - с трудом выговорил Гор. - Я должен отбиться на западе, чтобы успеть помочь ему на востоке. В прошлый раз франки прорвали все внешние стены, остановившись перед последней. Мы проедем до западных наших краев, соберем весь народ во внутреннем Круге, и тут наладим оборону на последнем рубеже.
   - Я поеду с тобой, - поднялся Тудун. - Мне кажется, ты прав, это единственный выход. А ты, Кован, если мы не вернемся через три недели, и от нас не будет вестей - уезжай к нашим людям на восток, ты можешь их возглавить!
   - Ступайте, - Кован упал обратно в кресло, утомленный своим порывом. - Быть может, вы и сможете что-то изменить. Тот, кто готов сражаться до конца, не всегда побеждает - но если кто-то и может победить, то лишь такой, кто решил идти до конца...
   ...На стене в предрассветный час было холодно. Утренняя сырость проникала во все щели, заставляя спящих поджимать ноги и теснее кутаться в одеяла.
   Рогдай открыл глаза.
   - ...Еще трое убежали сегодня ночью, - мрачно говорил боярин Богдан, обсуждая с Прелютом оборону стены. - Если так пойдет и дальше, когда подойдут ковары, людей у нас не останется.
   Богдан был мрачным черноволосым тысяцким, из приближенных Гора.
   - Что ж вы так... - раздался голос Прелюта. - Плохо своих воинов воспитываете.
   - Да какие они воины! - обреченно произнес Богдан. - Набрали, кого могли. Кто убежать не успел. А теперь они завидуют тем, кто успел - и торопятся присоединиться к сбежавшим товарищам.
   - Но ведь земля у вас многолюдна и богата, - продолжал Прелют. - Странно, что она так плохо охраняется.
   - Да и охранялась она раньше хорошо, - усмехнулся Богдан все с тем же мрачным выражением. - Каждая сотня крестьян выбирала одного воина, или боера, как у нас их называют. Из ста боеров выбирался один князь, а из всех князей - Великий Гор, верховный воевода. Все вместе они составляли воинство варнов, числом более десяти тысяч, и учились вместе с Великим Гором с утра до вечера всем воинским премудростям. А потом решили, что нас защитит Стена, забыв, что стена без людей никого защитить не может. Будь у нас сейчас под рукой те же десять тысяч кованой рати, что могли и из лука стрелять на ходу, и ударом с коня разить копьем - мы бы и козар отбили, и немцев остановили. Но уже в минувший приход немцев Великий Гор набрал всего три тысячи всадников. А остальные превратились в мирных хозяев, пасущих свои стада и не думающих о войне... Вот и приходится теперь гнать на стены тех, кто никогда и не думал заниматься ратным делом.
   - Ну, вот я и говорю, что плохо воинов воспитываете, - подвел итог речи Богдана радимичский сотник. - Разогнать таких воев надо, да новых набрать.
   - Было бы время - так бы и сделали, - согласился Богдан. - А ныне видишь как: я тысячник, а у меня под началом чуть больше сотни. Ты сотник, а тебе дали десяток. А остальных самим надо набирать, да учить. Да козары ждать не будут.
   Рогдай поднялся. Они сейчас и ночевали прямо на стене, прикрытой дощатым навесом. Первую стену, на Днепре, ковары - или козары, как называли они себя сами - захватили, не встретив сопротивления, раньше, чем Горан с наспех собранным ополчением успел подойти. Потому Богдан, удержав юношу от попытки броситься на стену и отбить ее, предложил закрепиться по Роси, где на крутом берегу стояла вторая линия стен.
   Поверх обрывистого берега был насыпан вал, тянущийся далеко на северо-запад в междуречье Роси и Тетерева и упирающийся левым краем в русло Случи. На валу местами стоял обычный частокол - но по большей части были воздвигнуты настоящие крепостные стены из прочных дубовых бревен, сложенных клетьми и засыпанных землей, и башни на расстоянии полверсты одна от другой.
   Больше, конечно, стена нужна была для сообщений и для защиты самой себя - не представляло труда войску обойти ее по краю, хотя она и тянулась на много сотен верст и как правило прерывалась там, где пройти было затруднительно. Но если козары собирались в набег - даже обойдя стену, на обратном пути они могли подвергнуться удару ее защитников, а потому долгое время предпочитали вовсе не ходить в сторону варнов.
   Однако что-то изменилось в последние годы. Теперь ни одной осени не проходило без того, чтобы козары не попытались обойти стену и вторгнуться во владения тиверцев и уличей, живших по восточной границе варнской державы.
   Снизу, со стороны, обращенной к внутренней земле варнов, донеслись приветственные крики. Рогдай поднялся, подошел к поручням.
   К приветствующим присоединились и Прелют с Богданом. Подходило ополчение, собранное молодым боером Валтунком, едущим во главе своих людей на широкогрудом вороном коне в блестящей серебряной сбруе.
   Правда, отряд был невелик - сотни три от силы, - но сейчас защитники радовались любой помощи. По сведениям дозорных, на первой Стене собралось несколько тысяч коваров, которых от нападения удерживала только неизвестность о войсках противника.
   Валтунок остановил коня перед Богданом и лихо спрыгнул на землю, взмахнув плащом.
   - Приветствую тебя, боер Валтунок! - подошел к нему тысяцкий. - Рады мы твоему появлению. А где почтенный Борут?
   - Он отправился дальше на север, туда, где еще есть люди, готовые встать в ополчение, - отвечал Валтунок.
   Рядом с Рогдаем на стене появился заспанный Горан. Его вид Валтунка не обрадовал.
   - Вот ведь, - сын воеводы потупил взор. - Принесло его. Кто бы подумал, что придется сражаться с ним бок о бок!
   - А что случилось?
   - Да в детстве мы с ним из-за Преславы часто дрались.
   - Ну, ее ведь за тебя выдают, не за него, - успокоил друга Рогдай. - Не меряться же сейчас детскими обидами!
   - Ты прав, - Горан сбежал по лестнице на двор. - Привет тебе, Валтунок! Благодарю за помощь. Прелют, определи людям место на постой и распорядись накормить!
   Прелют, усмехнувшись бойкости молодого воеводы, пошел распоряжаться.
   Рогдай вернулся к бойнице, возле которой ночевал. Снаружи тянулась холмистая степь, прорезанная далеко на севере темной полоской леса. Прелют, Богдан и Горан, обсудив положение, пришли к выводу, что ковары скорее всего нападут в этом месте, поскольку тут проходил древний шлях, и в стене даже были устроены ворота - для прохода возов и сбора пошлины. Обходить стену по реке требовало сделать крюк в несколько сот верст, а пытаться преодолеть стену в другом месте заняло бы немало времени, и защитники могли успеть подойти к угрожаемому участку.
   Опасность была в том случае, если ковары пойдут на приступ сразу в нескольких местах. На этот случай решили поделить ополчение на три отряда, один - запасный - должен был оставаться на месте, чтобы оказать помощь при необходимости, а два других в этом случае должны были отправиться влево или вправо по стене, к угрожаемым участкам. Правда, в каждом отряде было не более двух сотен воинов, но, находясь на стене, используя дальность боя варнских луков, можно было продержаться против значительно превосходящих сил.
   Так, скорее успокаивая друг друга, чем готовясь к бою, обсуждали дальнейшие действия Горан, Богдан и Прелют. Валтунок не пошел с ними, поднялся на стену, выглянул в узкую высокую бойницу.
   - Маловат вал, да и стена невысока, - покачал головой парень. - Залезут в два счета.
   - Почему ковары-то на вас взъелись? - с некоторой даже обидой спросил Рогдай. Валтунок помолчал, подумав.
   - Жизнь народов - как задачка на счет: либо ты делимое, либо ты делитель. Найдется племя, решившее, что остальные - его законная добыча, и если они вовремя не объединятся - будут завоеваны.
   - Но почему?
   - Да потому, что всеми завоевателями движет жадность. Не просто так первой державой в этих краях была именно держава Жадных! Они владычествовали более ста лет, пока на смену им не пришла Держава Юных. Но и в ней возобладала жадность, вождь был свергнут, земля погрязла в междоусобицах, пока не пришли Верные, которые в наречиях западных земель стали Варнами, а в наречии восточных народов - аварнами. Но и они, хотя попытались всех своих подданных сделать равными себе, чтобы не овладела ими жадность - не удержались. Собирали сокровища со всех земель - вот на них теперь соседи и нацелились.
   - Ты так говоришь, будто из иного племени.
   - Да, я потомок местного рода. Как раз из тех, кого варны ввели в круг своих знатных людей, чтобы никому обидно не было. Но за двести лет уж давно все перемешались, - Валтунок отвернулся и поспешил прочь, внезапно прервав разговор.
   Рогдай смутился. Ему даже показалось, что прямо в воздухе возник образ Вещего Лося, что когда-то вышел к нему из леса, и попытался вновь о чем-то предупредить. Мерянин взглянул на поле со стены - вдалеке от темной полосы леса отделились черные точки.
   Первой мыслью было поднять тревогу, но что-то удержало его. Он всмотрелся пристальнее: точек было немного, шли они плотной кучкой, держась старого шляха прямо к воротам.
   Вскоре точки приблизились, и Рогдай рассмотрел два груженых воза и нескольких всадников вокруг.
   - Кто будете и откуда? - окликнули гостей со стены.
   - Мы с Полоцка, - поклонился кареглазый купец с рыхлым лицом в шапке с широкой тульей. - Торговую грамоту имеем от князя Сбыслава. Торгуем мед, медвежье сало, меха и кожи. Меня Здебором звать, я купеческий голова.
   - Куда идете? - Рогдай узнал голос Горана.
   - В Самобатей, на торг.
   По окрику сверху ворота заскрипели, пропуская возы. К ним поспешили все воины, не стоявшие в дозоре; да и сторожа тоже норовили заглянуть на гостей.
   - Почет тебе и уважение, боярин! - первым заговорил кривич, глядя на приближающегося человека в дорогом бархатном кафтане с мечом на поясе.
   - Что везете? - спросил Валтунок с любопытством.
   - Меха, кожи, мед - что пожелаешь, - повторил купец.
   По знаку Богдана ратники на всякий случай принялись осматривать возы.
   - Не донимали вас в дороге? - спросил Богдан.
   - Нет, боярин, никого не встретили.
   - Что, даже разъезды козарские не попадались?
   - Да тихо все. Правда, пару раз натыкались на брошеные селения, но ратного люду не встречали.
   Ратники отошли от возов, кивнув тысяцкому, что на возах ничего подозрительного нет.
   - Ну, что ж, можете ехать, - отступил тот.
   К обозу пробился Прелют.
   - Ну, а дома-то у вас как? Как нынче живется? Князь Сбыслав, небось, благоденствует?
   Здебор замялся, ответил не сразу.
   - Удача благоволит нашему князю, - наконец, признал он. - Над двумя племенами встал, дружину большую держит, да еще и наемных кметов. Только...
   - Говори, не робей, - ободрил Богдан.
   - Только не всем такие порядки по душе. Трясут люди Сбыслава нас немилосердно. И со смердов подати дерут, и с купцов...
   - Выходит, недоволен народ? - допытывался Прелют.
   - Да чего уж там. Ладной такую жизнь не назовешь. Еще и попы иноземные зачастили в Полоцк. Толкуют, хочет князь западную веру принять, порядок отцов нарушить. Ближники его - Тороп и Хорол - уже окрестились.
   - Ты сказал, Сбыслав над двумя племенами утвердился? - уточнил Прелют. - Это что же? И на радимичском столе воссел? А как же вече, старейшины и бояре?
   Купец перешел на шепот.
   - Строптивых и несговорчивых старейшин из радимичской земли кметы княжьи удавили по-тихому. А бояре - те его сторону приняли за посулы и подарки.
   На лицо Прелюта упала тень.
   - Теперь вон еще и мерян с чудинами Сбыслав мечтает под себя подмять, - признался Здебор. - Ему и Карл, правитель франконский, помощь обещал, и восточные ковары, что ныне в степях силу забрали. Но только я вам про то не говорил, - поспешил остеречься купец.
   - Езжайте, - невесело усмехнувшись, велел Богдан, и обоз тронулся дальше.
   Возы еще не скрылись за поворотом дороги, как мерянин, переведя взгляд с запада на восток, похолодел: из леса, чуть к востоку от дороги, вновь появились точки, но на сей раз их было много, очень много, и они все прибывали.
   - Ковары! - крикнул Рогдай уже не раздумывая.
   Тревога вспыхнула, как в разворошенном муравейнике. Люди забегали по стенам, по лестницам, торопливо натягивая доспехи, у кого какие были, готовя луки и стрелы. Горан, поднявшийся было наверх, вдруг спохватился и кинулся вниз:
   - Котлы! Смолу! Огня! Быстрее!
   Точки приближались, превращаясь во всадников.
   Впереди шли пешцы, судя по их виду - собранные из самых разных племен. Тут были и лучники, и копейщики, а среди них катился, прикрытый двускатной крышей, остроносый таран.
   Дальше шли наемники - в основном, славянские, из обитателей Полесья. Их было немного и они скорее должны были следить за порядком в первой линии, чем представлять военную силу.
   Наконец, развернулись знаменитые коварнские "пятерни". Сам этот навык боя пришел еще от ясов и долго использовался варнами, но у козар он получил новое развитие. Изначально на сборы войска являлись от каждого рода или стойбища пять всадников: вождь или просто лучше других вооруженный воин, у которого была броня, прикрывающая тело и коня, стрелок из лука, и трое легко вооруженных - со щитами, мечами, копьями и луками, кто во что горазд. В битве такая пятерка строилась клином: впереди - бронный всадник, чье копье было ременными петлями прикреплено к шее и крупу коня. С тех пор как Кован и его ученики изобрели седло с высокой лукой, в таком креплении не было необходимости, однако оно упрощало работу с копьем для всадника, и ковары сохранили его.
   Следом, под прикрытием всадника в доспехах, вставал лучник, обстреливающий врагов издалека - и продолжающий стрелять, даже когда вождь таранным ударом врезался в строй противника, почти в упор посылая стрелы из-за спины первого. И наконец по бокам и сзади их прикрывали трое остальных, держа щиты и отмахиваясь мечами. В бою все пятеро действовали как одно целое, стараясь не терять друг друга - некоторые для надежности даже связывали ремнями своих коней, и тогда первый всадник становился как бы проводником для остальных.
   Такая "пятерня" и при отступлении держала строй, только уже передний всадник становился прикрывающим, сдерживая удары копий и стрел. Десять таких "пятерней" образовывали полусотню, десять полусотен - полутысячу (ним-хазар).
   В войске варнов тоже были "пятерни", но самостоятельно они бой не вели, включаясь в десятки, десятки - в сотни, и сотни - в тысячи; иногда, впрочем, выделялись и полусотни и полутысячи, как у коваров. Но сейчас все силы, противостоящие коварам, не дотягивали и до одной тысячи.
   Горан, убедившись, что на дворе кипятят смолу, вновь взбежал на стену и, поглядев в бойницу рядом с Рогдаем, присвистнул. Он держался спокойно, но лицо его побледнело.
   Богдан и Прелют оценивали положение.
   - Будут ворота выносить, - решил Богдан. - Смолу сюда!
   Втащили чан со смолой на участок стены прямо над воротами. Под ним соорудили из камней очаг, где разложили угли, чтобы смола была горячей.
   - Лучникам приготовиться! - не отставал Прелют.
   Однако внезапно ковары остановились - в отдалении, недосягаемые для стрел, и, судя по перемещениям всадников в богатых доспехах, устроили совещание.
   - Слабовато они подготовились, - с насмешкой заметил Валтунок.
   Защитники замерли на стенах, ожидая, что будет делать враг.
   Совещание завершилось. Ковары отступили на небольшую возвышенность и стали устраивать лагерь.
   - Однако, отступать они не собираются, - покачал головой Прелют.
   - Видимо, будут ждать темноты, - предположил Богдан.
   Дозоры на стенах усилили, но всех остальных отпустили - приближалось время обеда. Бурно обсуждая первую в их жизни стычку с врагом, ополченцы шумно рассаживались вокруг костров.
   То и дело кто-нибудь поднимался на стену, чтобы взглянуть на врагов, но те тоже спокойно варили еду у костров и словно не замечали деревянной преграды на их пути.
   Начало смеркаться. В посиневшем воздухе ярко заблестели огни костров. Никому не спалось - тревога от близости противника перевешивала усталость.
   Высыпали осенние звезды. Сереющая степь далеко на окоеме сливалась с черным небом, и удивительная тишина расстилалась вокруг.
   В стане врагов явно ложились спать. Перекликались часовые, гасли костры, коневоды уводили коней к реке.
   - Кажется, не будет сегодня приступа, - с надеждой заметил Богдан.
   - Так завтра будет, - обреченно возразил Прелют. - Может, подмоги ждут?
   Богдан оглядел белеющие пятна шатров в степи.
   - Да, наверное, с этими мы бы справились. Их вряд ли больше тысячи, а у нас, почитай, шестьсот человек - сунутся в лоб, отобьемся. Объяви, чтобы ложились спать - с утра силы понадобятся.
   Рогдаю не спалось. Вновь и вновь появлялся перед ним образ Вещего Лося, о чем-то предупреждая и на что-то указывая. Поднявшись, мерянин пошел бродить по стене, и вскоре внимание его привлекли голоса, доносящиеся откуда-то снизу, от ворот.
   Первым был голос Валтунка. Он что-то рассказывал, но Рогдай расслышал только последние слова:
   - Если они узнают, мне конец!
   Второй голос был незнакомым.
   - Выход один - открыть ворота раньше, чем они узнают.
   Рогдай замер, не зная, что делать. Рассказать? Но кому? Да и о чем? Доносить пусть на незнакомого, но боевого товарища?
   Решившись, он шагнул к говорившим.
   - В чем дело? - резко поднял голову к нему Валтунок.
   Рядом с ним стоял невысокий человек в накидке всадника, темноволосый, с острыми чертами лица. Мерянину показалось, что он видел его в проехавшем купеческом обозе среди сопровождавших его верховых.
   - О чем вы говорили? - спросил Рогдай осторожно, боясь попасть впросак.
   - Тебя это не касается, - Валтунок переглянулся с гостем.
   - Ты ведь не собираешься открывать ворота коварам? - Рогдай произнес это с надеждой, что ошибся.
   - Он все слышал, - проскрипел второй. - Убей его.
   Валтунок задрожал всем телом.
   - Ну? Что, Борута убил, а этого боишься? - повысил голос незнакомец.
   - Ты убил Борута? - не поверил Рогдай.
   Молодой боер в отчаянии и гневе поглядел на своего спутника.
   - Что ж ты творишь? Теперь мне правда остается только его убить.
   Он потянул кинжал из-за пояса. Рогдай отступил.
   - Тревога! - закричал он.
   Вмиг по рядам дозорных, по шатрам пробежал огонек тревоги. Люди засуетились.
   Оттолкнув Валтунка, всадник бегом бросился бежать.
   - Стой! - Рогдай схватился за лук, но в темноте потерял беглеца из виду.
   Валтунок даже бежать не пытался. На крик примчались несколько ратников, за ними - Богдан.
   - Что случилось?
   Рогдай молча указал на Валтунка.
   - Что?
   - Сам признаешься или мне сказать? - в отчаянии спросил Рогдай.
   Лицо боера даже в темноте посерело, потом вдруг залилось краской.
   - Ведите меня в шатер воеводы, - произнес он. - Я все расскажу.
   В один миг в шатре собрались Горан, Прелют, Богдан, несколько десятников. Все стояли вокруг поникшего Валтунка. Тот молчал, не зная, как самому себя подвести под верную смерть.
   - Рогдай, это ведь ты поднял тревогу? Что там произошло? - наконец, спросил Богдан, решив, что от Валтунка признания они не добьются.
   - Я видел его с человеком, по одежде похожем на коварна, - отвечал Рогдай. - И они говорили, чтобы открыть ворота коварам.
   - Да что ты врешь! - внезапно обретя уверенность, повернулся к нему боер. - Тот человек просто ко мне из дома приехал, мы с ним обсуждали наши домашние дела!
   - Что ж этот твой человек сбежал сразу? - усмехнулся Богдан. - Домашние дела не наказуемы!
   - А еще, - глядя в глаза Валтунку, произнес Рогдай, - тот человек сказал, что боярин убил Борута.
   - Ложь! - взорвался Валтунок.
   - Это легко проверить, - спокойно осадил его тысяцкий. - И мы проверим. Или сам расскажешь?
   Молодой боярин как-то сразу сник, отступил в угол.
   - У меня нет оснований не доверять Рогдаю, - продолжал Богдан, - ибо с чего бы ему тебя чернить? Но и ты всегда был на хорошем счету. Так что отвечай! Или придется провести дознание по всем правилам.
   - А что мне было делать? - воскликнул Валтунок. - Я должен был жениться на его дочери, это для меня было единственное спасение - иначе бы забрали мое имение! - а этот старый дурак отдал ее сыну Гора! Да, не сдержался. Я сам не помню, что на меня нашло!
   В шатре воцарилась тишина.
   - В мирное время ты был бы выдан головой родичам убитого, и они бы решали, что с тобой делать: убить, или взять выкуп - а, может, жениться на вдове убитого. В военное время за такое полагается смерть, - Богдан вытащил меч.
   Валтунок упал на колени.
   - Не надо! Вы все знаете! Теперь мне нечего скрывать! Этот, который со мной был - он видел, он знал, он говорил, что если я им не помогу, они меня выдадут! Что мне оставалось делать?
   Видно было, что Богдан заколебался.
   - Прощение предателю - плохой урок остальным, - пробормотал он. - Но я не могу, слишком хорошо тебя знаю. Однако и на Стене тебе доверия нет. Вот тебе мое поручение. Я отправлю тебя с несколькими воинами - будут тебя и стеречь, и охранять, - в северные земли. Собери там всех, кого сможешь найти, и приводи сюда. Убеждать людей у тебя всегда получалось лучше, чем воевать. Войко! Проследи, чтобы он не удрал. Отправляйтесь немедленно. Видеть тебя больше не желаю!
   Валтунок, осознав, что немедленная гибель ему не грозит, радостно поднялся с колен.
   Люди расходились по палаткам, обсуждая случившееся. Небольшой отряд из пяти всадников собрался на краю лагеря и, напутствуемый тысяцким, исчез в темноте. Опять наступало ночное спокойствие. И все-таки ощущение тревоги не покидало Рогдая. Он подумал было, что именно об этом предательстве предупреждал его Хранитель Леса - но почему тогда на душе его было так тяжко?
   Он бродил по лагерю, окруженному редким строем часовых, слушал замирающие разговоры. Потом наступила тишина. Огромные звезды - такие, как бывают только в степи - смотрели на него с высоты. Он замер, запрокинул голову ввысь, и стоял, завороженный...
   И в следующий миг створки ворот потряс удар.
   Лагерь вновь засуетился, и тут по воротам пришелся второй удар, и третий. Засов лопнул.
   Рогдай успел еще оглянуться и увидеть, как меж распахнутыми створками появляются коварнские "пятерни", ряд за рядом - а дальше началось избиение. Застигнутые врасплох ополченцы метались меж шатров. Те, что были на стене, пытались обстреливать нападающих, но в темноте было не разобрать, где свои, где враги - а на стену уже стремительно врывались пехотинцы коваров, прошедшие в ворота вместе с конницей.
   Уцелевшие начали разбегаться. Рогдай видел, как Богдан и Прелют собрали вокруг себя десятка два еще готовых сражаться, как к ним прорвался Горан - и все вместе отступали, отстреливаясь, в темноту. Сам он рванулся к ним, увернулся от всадника, пронесшегося в темноте в двух шагах от него, и тут же позади него вспыхнул огонь - ворвавшиеся поджигали шатры лагеря.
   Стена Варнов пала.
   --

Глава 8. Сухой Лог.

   Появление Дюжесила и впрямь приободрила Старивоя. Он обрел веру в себя и сам возглавил подготовку к обороне. Тут же нашлись и люди, способные к ратному делу и воеводству. Как и обещал Дюжесил, он разыскал своего товарища Родмила. А тот привел к князю фризона Дедрика.
   Судьба этого человека была необычна. Тяжело раненый в бою с данами, он когда-то попал к ним в плен и провел два года в рабстве на Лоллане. Потом ему удалось бежать, бросившись в море с обрыва перед проходящей поморской кочей. Дедрик унес в спине три стрелы, однако был выловлен поморянами еще в сознании. Его высадили на побережье, близ устья Лабы. Казалось, никто не дал бы и гроша за его жизнь, но фризон выжил, выхоженный рыбаками. Те плыли вверх по Лабе, на большой торг варнов, и Дедрик, приплыв со своими спасителями к варнам, остался среди них, влившись в один из городских родов. Теперь пришел его час послужить людям, которые приняли его, как единокровника. Дедрик руководил конным отрядом на своей прежней родине и потому в совершенстве знал методы конного боя, а также боевые приемы франкских всадников.
   Теперь все они - Дюжесил, Родмил, Дедрик, Кандих и Воемил - собрались у князя в горнице.
   Князь Старивой стоял посреди комнаты, в раздумье уперев руки в бока.
   - И что нам надлежит теперь делать, други?
   - Во-первых, надлежит собирать ополчение, - произнес Дюжесил. - А во-вторых, надо разгромить тех, что уже стоит на нашей земле. Я думаю, сил твоей дружины хватит, чтобы их одолеть.
   - В моей дружине разве что десяток-другой наберется, кто бывал в бою. Ну, за разбойниками гоняться доводилось, это да - но разве это бой в сравнении с тем, когда на тебя катит конница немцев? А следом за первым отрядом придут другие. Сколько, Кандих, ты говорил, сил у Эрика Франконского?
   - Если маркграф не врал - то тысяч шесть-семь.
   - А то и все десять, - добавил Старивой. - Даже коли мы сгоним в ополчение всех мужчин, способных держать оружие - вряд ли наберем столько же. Мало того, что обычно и половина от этого числа не набирается - большинство норовит схорониться в лесах или вовсе сбежать туда, где их не найдут! - так ведь что это будут за воины? А ведь кто-то еще должен и кормить их, и лечить раненых...
   - Лечить и кормить могут женщины, - заметил Дюжесил.
   - Женщины-то, конечно, все могут, - мрачно согласился Старивой. - Иная и рядом с мужчиной сражаться сможет. Да не женское это дело. Их спасать надо, а не заставлять раненых перевязывать. Им - старикам, женщинам, детям, - грозит гибель или неволя при нашествии врага, а помощи нам ждать неоткуда.
   - Потому, нам надо выиграть время, - настаивал Дюжесил. - Разобьем этих - остальные поостерегутся идти.
   - Вспомните обычай франков - выступать двумя дружинами с двух сторон, - напомнил Кандих. - Одна часть их воинства идет южным путем - на Самобатей. Но вторая собирается двинуться берегом Велатавы, и они пройдут по нашей земле.
   - Но что надлежит делать нам? - повторил свой вопрос князь Старивой.
   - Нам осталось надеяться только на свои силы, - произнес Дюжесил. - Мы встретим их дружиной, а вы, - он обвел рукой Родмила, Дедрика и Воемила, - будете готовить людей. Вызнал ли ты, - обратился он к Кандиху, - когда немцы пойдут на нас? Или так и будут стоять на рубеже, ожидая подхода основных сил?
   - При мне маркграф говорил, что через три дня - стало быть, не сегодня - завтра они двинутся. Но я не уверен, что мое бегство не нарушило их планы.
   - Да, он станет осторожнее, - согласился Дюжесил. - Но ждать мы не можем. Если подтянутся остальные, с ним будет уже не совладать. Надо бить врага по частям.
   - А что будем делать, если он разобьет нас? - возразил Старивой. - Встретить немцев в поле - верная гибель: растопчут и не заметят.
   Все опять погрузились в раздумье, близкое к унынию.
   - Есть у меня одна задумка, - произнес, наконец, Дюжесил. - Только нужна мне будет помощь Кандиха.
   - Сделаю, что велишь! - с готовностью выпрямился молодой варн.
   - Куда опять на рожон лезешь? - одернул его Старивой. - Мало из-за тебя Любава поволновалась? Даже сын мой все беспокоился, куда Кандих подевался! Хватит с тебя, набегался.
   - Ты сперва выслушай, княже, - попросил Дюжесил. - В поле против кованой рати немцев мы, понятно, не устоим, ни ополченцы, ни дружина. А вот ежели бы заманить их в лес, да обрушиться с двух сторон - тут сила была бы на нашей стороне.
   - Да как же ты их заманишь?
   - Вот на это мне Кандих и нужен. Парень он смышленый, и с их предводителем знаком - может, подскажет, как выманить врага?
   Кандих задумался.
   - Думаю, можно это сделать.
   - Тогда поутру выступаем!
   Дюжесил сразу после разговора выслал дозоры навстречу немцам, а всей дружине велел ложиться спать.
   Главное было теперь не попасться на глаза Любаве. Уговаривать ее да увещевать юноша был не готов. Кандих выскользнул из покоев князя и тихо удалился на конюшню, где и остался ночевать, окруженный всхрапыванием княжеских лошадей.
   Рассветным утром, когда земля еще нежилась в полусне, а воздух был холоден настолько, что из ртов людей и коней выбивались белые струйки пара, сотня дружинников варнов верхами выступила в поход. Облаченные в шеломы и брони ратники ехали цепью по полевым дорогам и лесным тропам. Тулы были изрядно, с запасом, забиты стрелами с крупным гусиным пером. За спинами брякали щиты, на седлах - сулицы и палицы. Люди ежились, клевали носом, и только окрик воеводы заставил ратников приободриться.
   Почти без отдыха шли рысью наперерез передовому вражескскому отряду, держа направление на Перепелиную Старицу. Оголенные подлески встречали комонников гарканьем воронья, ищущего поживы, где-то в глубине хвойных чащоб дрались голодные волки. А в светлеющей вышине небес таяли косяки удаляющихся птичьих стай.
   - Наконец-то! - оживленно говорил, покачиваясь в седле, десятник Соловей. - А то сколько можно от немцев ныкаться? Покажем им, где раки зимуют!
   Справа и слева от него ехали молодые ратники, слушавшие своего старшего - который был, впрочем, ненамного старше их, - с почтением и некоторым страхом.
   - Да, а вот как пойдет немец всей силой ломить... - протянул молодой ратник, чье свежее румяное лицо еще не успела отметить почетная поросль усов и бороды.
   - Так воевода наш дело знает, - заверил Соловей. - Ты погоди, Тишило, умирать раньше смерти. Мы против него в поле не выйдем, будем бить из засад, как сподручнее.
   - А ну как он в лес не пойдет?
   - Ну - не пойдет, - хмыкнул Соловей, но, как видно, эта мысль его тоже смутила. - Ему же дрова нужны, дичь нужна. Куда он без леса? В чистом поле долго не простоишь. А тут мы его...
   Разговаривали горячо, подбадривая друг друга перед надвигающимся боем. Хотелось верить, что бронные немцы не доберутся до небитых еще - небывальцев, как их называли, - ратников, чтобы не пришлось им проливать свою кровь, но все понимали, что вряд ли одной стрельбой дело обойдется.
   У слободы Пырица спешились, чтобы перевести дух, напоить коней и перемолвиться с местным старостой Вихратом, который повестил Дюжесилу: инородцы в трех верстах на закат. Об этом дымом сообщили с ближней заставы.
   - Поспешайте, - молвил староста, дед с разбитым морщинами лицом, тронутым темными крапинами на щеках. - За Глинным Ручьем их брать всего лучше, пока на поля не выбрались.
   - А что слышно с соседних погостов? - справился воевода.
   - Разное говорят, - уклончиво отвечал староста.
   - Сколько их? Как идут?
   - Пока стоят, - отвечал Вихрат. - Спалили Поранку, встали станом возле пожарища. Там к ним не подобраться - во все стороны поле на перестрел.
   - Ну, не век же они там стоять будут. Скоро сами все узнаем, - Дюжесил обернулся к своему отряду. - На коней!
   Дрогнули ветви рябин и лиственниц - ветерок подкрался незаметно, потревожив покой перелесков и рощ. Но комонники даже не обратили на него внимания, поглощенные предстоящей схваткой, которой жаждали все. Вот и ручей - совсем мелкий, с коричневатой водой между стоптанных бережков, и засохшей ивой в сторонке, накренившейся усталой дугой. Его перелетели одним махом. Дальше немного уняли прыть скакунов, враг был уже где-то рядом.
   - Вон за тем суходолом, - вытянулся в седле Дюжесил, обращаясь к Кандиху и простирая вдаль серую мозолистую длань, - будет старый бор. Деревья там растут так густо, что проехать конному тяжело, да еще по весне навалило сосен, что громоздятся повсюду. Но есть лог - как раз меж больших завалов. Там бы нам немца и встретить.
   - А если он этот бор обогнет? - предположил Кандих.
   Дюжесил покачал головой.
   - Направо бор очень длинный и заводит в зыбуны. Налево - стоят сыпучие отроги, где и пешему нелегко пробраться, переходящие дальше к западу в горы.
   - Он может идти влево вдоль края бора, пока не достигнет перевала, - возразил молодой варн. - И оттуда зайти нам в тыл. А сейчас их стан разбит так, что вокруг него - чистое поле, не подобраться. Маркграф не показался мне блестящим воеводой, и, возможно, ты прав - он захочет выйти к цели прямым путем; но нам наверняка надо знать, что враг в сторону не свернет и не остановится перед входом.
   - Вот затем я тебя и взял. Сумеешь его туда заманить? - спросил Дюжесил.
   - Есть у меня одна задумка, - Кандих хитро покрутил тонкий ус. - Попробуем.
   Варны вновь подстегнули коней. Суходол, присыпанный ломким вереском, источающим прогорклый запах, тянулся шагов на сто. Дальше растопырилась иглица, смешанная с чахлым кизилом, образуя подлесок темного бора. Тут Дюжесил велел своим ратникам спешиться и вести скакунов в поводу. А еще через несколько шагов сделал знак остановиться. Сотня вершников безмолвно ожидала решения своего предводителя.
   - Сколько людей тебе нужно? - спросил воевода негромко, наклонившись к Кандиху. - Бери любых.
   - Я бы взял своих радимичей - они в бою уже побывали, - попросил Кандих.
   Дюжесил кивнул, и Воемил с соратниками подъехали к Кандиху.
   - Но мне нужен хотя бы десяток спутников.
   - А что задумал? - спросил Дюжесил.
   - Подойти к их стану, обстрелять издалека и отступить.
   - Ложное отступление? - уточнил воевода. - Должно сработать. Они врага ищут, вот и найдут. Что ж, бери, сколько надо.
   Сын Раста внимательно изучал лица людей, вытянувшихся перед ним и образовавших стройный ряд. Все они, хоть и числились дружинниками, и порой даже разнимали драки на торгах или ловили разбойников - в боях ни разу не были, и для них предстоящее было таким же испытанием, как для любого новичка. Кандихом уже овладел жар крови от предстоящей опасности, и страха он почти не чувствовал.
   - Мне нужны еще четверо смелых!
   Варны молчали. Нерешительно переглядываясь между собой, они тихо сопели, но не отваживались поднять глаза.
   - Неужто прав был князь Старивой, говоря о вас? - произнес в отчаянии Дюжесил. - Пахари, рыбари, но не воины. Соловей, остаешься за старшего. Привал! Кандих, я сам с тобой поеду.
   - Постой, воевода! - вызвался молодой Тишило.
   - Как тебя зовут?
   - Тишило.
   - Еще трое найдутся?
   Перед вызвавшимся Тишилой отступать было уже стыдно - переглядываясь и подбадривая друг друга, вперед вышло еще с десяток охотников.
   Кандих на миг задумался, переглянулся с Дюжесилом.
   - Всех мне отдашь?
   - Бери. А прочим - спешиться! Боривид, прячь лошадей, как ты умеешь! Соловей, займись краями лога!
   Оставшаяся сотня позади уезжающих засуетилась.
   Покинув дружинников под сводами бора, Кандих со своими спутниками двинулись навстречу немцам. Найти их оказалось не трудно - черные столбы дыма тянулись от дальних холмов, вплетаясь в кружево облаков. Неприятельский отряд снимался с лагеря, сворачивая парусину шатров. В скупых лучах солнца искрились шлемы, латы и ободы щитов.
   Тишило, едущий рядом с Кандихом, изменился в лице, а пальцы его, удерживающие поводья, напряженно сжались. С каждой снятой палаткой все больше открывался вид на сожженную деревню. Среди почерневших опорных столбов, оставшихся от жилищ, разметалось несколько бездвижных тел. Молодой варн почему-то вспомнил встреченных в прошлый свой поход девицу и ее пятерых братьев, подумал - ушли они или тоже лежат где-то там? Он обернулся: на лицах прочих его спутников тоже отразились гнев и страх.
   - Не бойтесь, - ободрил их молодой варн. - Немцы - такие же люди. Так же есть- пить хотят, так же смерти боятся.
   Кандих решительно тронул коня вперед. Тишило неотвязно следовал за ним. Когда всадники достигли серого, с рыжими крапинами выцветшей травы взгорья, закрывшего обзор вражеского становища, Кандих вытащил свой рог, привезенный из Самобатея, и призывно затрубил.
   Ответом на этот звук стал звон железа. Трое всадников в тяжелой кольчатой броне, прикрытой поверху бело-синими накидками, появились перед варнами, гремя снаряжением.
   - Эй, вы! - прокричал им Кандих, подняв вверх клинок сабли. - Передайте своему хозяину, Гериольду, маркграфу Баварии! Я Кандих, сын Раста из Сомбатхея, и я пришел вызвать его на поединок!
   Немцы придержали коней. В глазах их, еще мгновение назад горевших воинственным огнем, отразилось недоумение. Один сразу повернул назад с вестью, остальные замерли на месте, не приближаясь к варнам на перестрел лука.
   - Стойте спокойно, - Кандих положил руку на холку коня Тишило, уже рвавшегося в бой. - Пусть подойдут на выстрел.
   - Что ты задумал? - шепотом осведомился Воемил, остановивший своего коня чуть позади.
   - Увидите. Главное - не зевать. И запомните крепко - не спешиваться и не отставать от меня, когда придет черед ускользнуть из-под носа немцев. Луки к бою!
   Вскоре тяжелый вороной скакун, увешанный позолоченной сбруей, вынес навстречу варнам франка в пластинчатых латах и шеломе-колпаке с широкой тульей и наносником. По зеленому плащу с белыми розами Кандих узнал в нем Гериольда. За спиной маркграфа покачивались в седлах воины его сопровождения, красное поле щитов которых было расчерчено белыми крестами, а железные бляхи панцирей закрывали тела до локтей и колен. Однако Гериольд уверенно держался впереди своих оруженосцев. В черных глазах его плясала насмешка.
   - Я сразу понял, что ты лжешь мне, но не думал, что так отчаянно! - проговорил маркграф. - О каком поединке ты говоришь? Ты покинул расположение лагеря в военное время, и тебя не было три дня. Если ты вернешься с повинной головой, я, поскольку люди мне нужны, быть может, тебя и помилую. А, может, и повешу, - маркграф обернулся к своим людям, и те ответили дружным хохотом.
   - Тогда послушай меня! - Кандих вытащил меч. - Я, Кандих, сын Раста из Самобатея. Я помню ваш поход на мою землю. И ты мне ответишь за него. Выходи! - Кандих указал ему на лужайку, вытоптанную конскими копытами, отделявшую бор от взгорья. - Ты считаешь себя благородным воином, так докажи это! Сразись со мной на равном оружии и пусть нас рассудит железо.
   Гериольд некоторое время смотрел на варна удивленно. Потом его взгляд стал веселым - и, наконец, маркграф громко расхохотался.
   - Ты бросаешь мне вызов, чтобы в одиночку сквитаться за все, что сделало целое королевское войско? Готов отдать должное твоей смелости, но сейчас не время для поединков.
   - Я не ждал от тебя другого ответа, маркграф, - с легким презрением отозвался Кандих. - Ты похвалялся покорить варнов одной сотней франков - но на всякий случай припас тысячу ободричей! Что мне еще сказать тебе перед лицом твоего воинства? Ты трус, маркграф!
   Гериольд в ярости оглянулся и сделал знак своим воинам. Те засуетились, вперед выдвинулись стрелки.
   - Будьте готовы, - по-варнски произнес Кандих.
   Стрелять с седла большинству его спутников было несподручно, кони загарцевали под седоками, когда хозяева подняли луки. Несколько стрел ушло в землю перед копытами коней, но полтора десятка все-таки взмыли вверх - и обрушились на стоящих в отдалении стрелков франков. Поднявшийся ветер, дунувший варнам в спину, небольшой уклон земли в сторону франков, высота сидящих на конях - все это дало стрелкам преимущество, и их стрелы достигли цели раньше, чем франки подошли на рубеж выстрела. Кто-то вдалеке вскрикнул, задетый стрелой.
   - Назад! - скомандовал Кандих, поворачивая коня.
   Нестройной гурьбой варны откатились ближе к лесу и остановились в недосягаемости для франков, наблюдая, что те предпримут.
   После недолгого замешательства немцы, как видно, приняли решение: из их рядов вынеслось десятка полтора тяжело вооруженных всадников. Гулко затрепетала земля от ударов копыт; по ветру развевались плащи, копья угрожающе нацелились на врага.
   - Скачи! - по-варнски крикнул Кандих, хлестнув коня.
   Спутники его без промедления выполнили приказ, а молодой воевода вдруг изменил движение, стремительно направив своего скакуна на приближающихся вражеских всадников. В середине их строя Кандих различил самого маркграфа.
   Кандих зашел сбоку, так, что враг не сумел перестроиться. От неожиданности кони ближайших всадников испуганно шарахнулись в стороны, прижав уши. Гериольд едва уклонился от удара плети, просвистевшей в ладони от его лица.
   - Я расскажу всем, какой ты трус! - прокричал ему Кандих, резко проносясь мимо и поворачиваясь к нему спиной.
   Он не был уверен, что маркграф услышал и понял его, но это было уже не важно. Как не важно в тот миг было ему и то, сумеет ли он уйти от тяжелой поступи всадников, устремившихся ему вослед. Суета, вспыхнувшая в неприятельском лагере, показала варну, что он раздразнил франков всерьез. За спиной, точно ползущая лавина, катился дробный гул многочисленных копыт.
   Кандих летел во всю прыть, и только оторвавшись от немцев на несколько перелетов стрелы, пустил коня шагом. Спутники ждали его на опушке.
   - Ну, что там? - Кандих, наконец, остановил коня и спрыгнул на землю.
   - Ну, ты даешь, воевода, - выдавил из себя Воемил. - Сдается мне, ты тут и один бы справился, без нас. Почто опять на рожон лезешь?
   - Ты же знаешь наши обычаи, - дружелюбно улыбнулся Кандих. - В дозоры по одиночке не ходят. Кто-то должен прикрывать спину, а случись что - отвезти весть своим. И Дюжесилу не говорите об этом. На самом деле, это во мне ребячество взыграло. Не гоже так себя опасности подвергать, по-зряшному. Они бы и без моей выходки за нами пошли. А сейчас как - идут?
   Тишило приложил ладонь козырьком ко лбу.
   - Все идут. Даже обоз позади движется.
   Кандих облегченно вздохнул.
   - Значит, задумка наша удалась и предстоит хорошо потрудиться в железном деле. Теперь можно и к Дюжесилу идти.
   За время их отсутствия Дюжесил времени даром не терял. Он распорядился перегородить южный выход из лога палыми стволами, соорудив завал выше человеческого роста. Коней привязали в ближнем подлеске, надев им на головы мешки с овсом, чтобы не выдали засадников своим ржанием. По верхнему краю лога устроили валы, за которыми и засели ратники.
   - Идут! - Кандих первым влетел в подлесок, подняв на ноги дозорных и едва остановившись перед завалом. - Сейчас будут здесь!
   Ратники обступили его с явным облегчением.
   - Много их? - спросил Дюжесил.
   - Числом примерно как нас. Все, кто был, выступили. Надо, чтобы ни один не ушел. Если промешкаем - придется иметь дело с десятью сотнями ободричей. Они у немцев за спиной.
   Соловей, стоя рядом с Дюжесилом, негромко присвистнул:
   - Эти нас поломают, как щенят, попавших под медвежью лапу.
   Дюжесил строго обвел глазами всех воев, вверенных его подчинению.
   - Поглядим еще, какие мы щенята.
   Воевода быстро пресек легкий ропот в рядах людей.
   - Что делать надо, старшой? - осведомился у него неугомонный Тишило.
   - В строй вставай! - Дюжесил покачал головой. - Если лог - горло бора, то мы его пережмем. Бейте его стрелами, чтобы смешался строй. Стрелы метайте до тех пор, покуда тулы не опустеют. Дальше пойдем грудь на грудь и сдавим с двух сторон.
   - Будь спокоен, - пообещал десятник Соловей, - испятнаем железом, как ежа.
   - Помните, - добавил Дюжесил. - Пока мы в укрытии - нам ничего не грозит. Но потом - все будет зависеть от вашей доблести. Если строй немцев не проредить стрелами - в ближнем бою взять их будет нелегко. Каждый выстрел должен лечь в цель.
   Ратники послушно кивнули.
   - Да мы почитай все охотники, - заметил Соловей. - На ловы ходим всю жизнь, стрелой давно навострились бить зверя даже в темноте. Так что все будет, как надо.
   Вои ждали, умеряя стук сердца и гул дыхания. Большие луки из склеенных рыбьим клеем планок, усиленных слоем сухожилий на спинке, замерли в прощелах ветвей. Затишье людей скоро передалось и лесу. Перестал долбить кору дятел на дальнем взгорке, угомонились беспокойные белки, шнырявшие вдоль сосновых стволов, а вереск, неуемно вздрагивавший вокруг глубоких земляных нор, точно примерз к земле.
   Умолк бор, будто и не осталось в нем жизни. Однако Кандиха это не порадовало. Варн по опыту помнил, как настораживает подчас хорошего воина глубокая тишина. Не отпугнет ли недруга молчание дедушки-бора? Не оповестит ли об опасности? Не заставит ли остановиться и искать другой дороги? Все эти мысли волчком завертелись в голове. Но вот уже писк продавливаемого копытами мха и скрежет бурелома где-то поблизости заставили все позабыть. Немцы были рядом.
   Словно громадный валун скатился с плеч Кандиха. Конники шли, бренча оружием и гомоня между собой. Они торопились. Сын Раста кожей почувствовал, как сразу напряглись стрелки, рассредоточенные вокруг западни. Он внимательно следил за Дюжесилом, ожидая приказа.
   Но дружинники не теряли самообладания. Хоть в бою никто из них до сих пор не был, но времени даром не терял. Матерым промысловикам не впервой было часами дожидаться добычи, не ерзая на месте и не выдавая до поры своего присутствия. Так же бесшумно стрелы легли на тетивы, свитые из сыромятной кожи.
   Стуком железа заполнился бор. Тяжеловооруженные франки, под весом которых словно охала сама земля, текли громоздкой колонной-ручейком через лог. Сучья и ветки жалобно стонали и хрустели. Наконец, яркий блеск лат разогнал темень хвойных деревьев. Показались куполовидные шлемы всадников с поперечными ребрами, а высоко над ними - покачивающийся боевой штандарт - синее знамя с пятью золотыми розами. Не так давно этот символ Каролингов сменил белое знамя прежней династии, украшенное тремя жабами.
   Большинство варнов видели франков впервые. Они с изумлением рассматривали добротную броню, овальные щиты, разделенные на четыре поля, и кольчужные чулки со скрещенными ремешками на ногах воинов. Один из всадников на крупном вороном коне особенно привлек их внимание. Лицо его скрывал высокий шлем с длинным наносником и тульей, усеянный заклепками; поверх пластин доспеха, доходящего почти до самых колен, был наброшен зеленый плащ, обшитый белыми розами. Облачение воина дополняли железные наручи и тяжелый меч на фиолетовой перевязи. Еще не зная, что перед ними маркграф Баварии, ополченцы не могли оторвать взгляда от этой уверенной, горделивой фигуры.
   Варны не торопились. Они позволили неприятельскому отряду глубоко войти в жерло лога. Немцы ехали по три человека в ряд. Железная змея уверенно ворочала искрящейся на солнце чешуей. Когда в горло лога втянулся и обоз, загородив выход, а основная масса врагов оказалась прямо под засадниками, Дюжесил приложил ладонь к губам и заухал совой.
   Сухо хлопнули жилы луков, пропищали первые стрелы. Охи и вскрики франков рассыпались, как пригоршни сорванных листьев. Бронные вои начали падать с увешанных сбруей коней, а варны продолжали бить их ивовыми, в локоть длиной, стрелами, повисавшими в воздухе длинным роем. Они с силой входили в открытые части лица и шеи вражеских конников, протыкали кольчуги на груди и боках, порой попадали в скакунов, норовящих взвиться на дыбы. Трубач франков попытался подать сигнал тревоги, но белый гусиный хвост уже торчал из его горла. Цепляясь за древко стрелы двумя руками, воин боролся с болью и ужасом подступающей смерти.
   Переполошенные кольчужники суетливо прикрывались щитами и втягивали головы в плечи. Стрелки варнов, охваченные пылом охоты, как одержимые терзали тетивы своих луков, некоторые из которых, не выдерживая этого запала, рвались с сухим треском. Тогда варны доставали сулицы и метали поверх своего укрытия, множа сумятицу и потери в рядах немцев.
   Вначале от неожиданности франки подались назад, но там им мешались телеги обоза. Лошади в повозках вставали на дыбы, вываливались из оглобель, рвали постромки. Маркграф, казалось, растерялся; тогда всадник рядом с ним, в золоченых доспехах и с красным щитом, что-то скомандовал, и отряд наметом полетел к южному выходу из лога. По пути был убит знаменосец - сразу две стрелы продырявили его кольчатый подшлемник чуть ниже затылка. Падающий синий штандарт с розами вовремя успел подхватить ехавший за ним воин. Луков у всадников не было, и это давало нападающим решающее, беспощадное преимущество. Сознавая это, франки спешили вырваться из западни.
   Однако когда предводитель отряда первым увидел глухой завал, отрезавший дорогу к полю, он даже застонал от досады. Кони, в стременах которых пудовым грузом застряли опрокинутые тела убитых и раненных, жалобно кричали и вертелись волчком. Такой обузы с каждым мигом становилось у них все больше.
   Но, вопреки ожиданиям, полного смятения в рядах немцев не случилось. Прозвучал новый приказ человека с красным щитом, без усилий уворачивавшегося от каленого железа, свистящего со всех сторон. Воины сразу спешились и отпустили коней. Вслед за тем, они выполнили защитное построение, встав на колено и сомкнувшись единой растянутой боевой фигурой. Четырехполые, синие и белые, щиты загородили людей сверху и с боков. Внутрь четырехугольника втянулись уцелевшие стрелки, начавшие отвечать нападающим. Теперь гвоздить их стрелами и сулицами стало бесполезно - все они либо застревали в толстой древесине, либо крошились об умбоны и скобы.
   Дюжесил первым поднялся на ноги, вытаскивая меч.
   - Ну что, братья, померяемся силой с ворогом в честном бою? В пешей сече немец не так страшен, как на коне.
   Варны загудели, как пчелиный улей. Дюжесил издал боевой клич, и сотня дружинников подхватила его, подбадривая друг друга. Ратники посыпались по склонам вниз, перескакивая завалы. Перебросив щиты со спины на руки, и откинув прочь ненужные теперь луки, они устремились в схватку с копьями, мечами, топорами и палицами.
   Строй франков не шелохнулся. Когда до него оставалось менее десятка шагов, варны перешли на бег, предвкушая сладкий миг пролома неприятельских рядов. Однако врезаться в щитоносный порядок и разметать его ратники не смогли. В самый последний момент он сам раскрылся, словно цветок, и множество длинных пик встретило тела наступающих. Пронзенные насквозь четкими выпадами, многие из напавших так и зависли над головами немцев.
   С силой выдернув копья, франки вновь выбросили их навстречу ратникам. Голодный порыв дружинников, натолкнувшихся на эту смертоносную преграду, быстро остывал. Глядя на гибнущих слева и справа товарищей, варны попятились.
   Кандих, чувствуя, что еще немного - и дружинники начнут отступать, бросился в гущу вражеских рядов. Следом, после недолгих колебаний, устремился Соловей, крутя в запястье шипастой булавой. Сын Раста мало думал сейчас о защите. Он наскакивал на франков, сбивая щитом лезвия пик или перерубая их мечом, чтобы сталью прокопать себе коридор в сердцевину неприятельского строя. Едва только выдавался случай и противник хоть слегка приоткрывался, - меч Кандиха тут же нырял под край щита или нижний обод шлема, прорывая всхлюпывающую плоть.
   Сделалось совсем тесно меж неприятельских тел. Теперь варн больше колол, чем рубил. Что-то сильно прижгло в правом подреберье, потом болью опалило щеку, но он не обращал внимания на раны.
   Соловей, ободренный его примером, тоже постарался протиснуться через вражеский строй, однако ему повезло меньше. Сделав два-три маха булавой, он упал лицом вниз и уже не поднялся. Зато остальные ратники, увидев пример Кандиха, грудой повалили на немцев с двух сторон. Своим сердитым напором они расслаивали ряды противника, словно печеный каравай. Загудели, застучали топоры и палицы. Будто ватага лесорубов валила под корень деревья.
   Казалось, устыдились люди Старивоя мимолетной робости и теперь хотели отплатить врагу за мгновенья пережитого позорного страха. Больше дисциплина и лучшая выучка воинов Гериольда не имела значения. Варны бились со злобой волка, с силой медведя, с непримиримостью ястреба. Распадался на куски строй недруга. Там, где недавно искрились ровные шеренги кольчужников, сейчас копошились на коленях оглушенные и искромсанные железом люди. А натиск варнов нарастал, точно каждый вздох в их груди наполнял силой мечи и копья, точно вся душа вкладывалась в удар.
   Длинные франкские копья потеряли свою опасную силу. Их уже разломали, порубили или выдернули на себя вместе с хозяевами, которых потом топтали ногами. В ближней сече перевес оказался на стороне варнов. Мощь тяжелых взмахов рук, способных убить зверя с одного броска или перерубить пополам самую толстую жердь, не шла в сравнение с силой иноземцев. Потому разлетались на части сине-белые щиты, рассыпались кольца кольчуг двойного плетения, проминались шлемы, а за ними хрустели кости, лопались жилы и связки, булькала кровь.
   - Ломи крыжаков! - голосили ратники.
   Казалось, было недругов много, но внезапно они закончились. Истрепанными и увечными подранками оседали они на грязную листву. Зажимали бока, сочащиеся черным, закрывали руками головы со съехавшими на бок куполами шеломов. Смятая с двух концов немецкая сила доживала последние мгновения.
   И все же, под синим знаменем еще размахивали крепкими каролингскими клинками те, кого смерть пока не спешила прибрать. Был здесь и загорелый лицом воин в клепанном шлеме с шишаком и длинной бармицей, которого Кандих сразу отметил в лагере франков. Он бился, держа в руке красный щит с острой бляхой, обвитый вязью орнамента, сильно выделявший его среди остальных. Переливаясь чешуей доспеха, ратник сжимал железной рукавицей тонкий меч и отбивал натиск раззадоренных сопротивлением варнов. Рядом сражался и сам Гериольд, марграф Баварской марки.
   - Подналяжем, други! - Кандих узнал голос Дюжесила. - Укоротим ворога, чтоб надолго нас запомнил!
   Однако, разметав и раскрошив весь отряд франков, ополченцы необъяснимо остановились, силясь сломить последнее препятствие. Семеро уцелевших воинов не спешили умирать или сдаваться. Они сплотились, встав спинами друг к другу, и бились, стиснув зубы. Под неуловимо быстрыми выпадами бойца с красным щитом пали уже трое варнов. Пару раз остановив на нем взгляд, Кандих успел отметить, что сражается он не так, как другие немцы. Воин вертелся, обтекая топоры и мечи ополченцев, а оружие его полоскало воздух совсем неслышно, зато убийственно точно.
   Гериольд тоже еще держался, хоть кровь била из него мелкими фонтанами. Лишившись щита, он вращал меч двумя руками. По лицу его пробегали гримасы боли, он слабел. Пора было со всем этим заканчивать. Кандих начал пробиваться к своему главному врагу, мельком тронув щеку - оказался сорван клок кожи, потому так обильно и горячо текло по всей шее. Пустяковая рана, понял он. Зато в боку кололо почти невмочь. Пока сын Раста протискивался к маркграфу, взвизгнули хрящи перерубленной шеи одного из воев возле него, заверещал другой, оперевшись на руки с пропоротой брюшниной.
   - Полон берите! - зычно напомнил Дюжесил, бившийся в гуще боя.
   Этот возглас, похоже, окончательно внес сметение в еще сопротивлявшихся немцев, и варн, наконец, сумел добраться до вожака неприятельского отряда. Взгляды их пересеклись.
   - Ну, что, аварн, ты дождался своего! - маркграф выставил меч перед собой.
   Однако Кандих только покачал головой и кинулся в бой безо всяких правил. Не собираясь ввязываться в долгий поединок, он принялся колотить Гериольда щитом, раз за разом отбрасывая его назад и гася сопротивление. Молотил до тех пор, пока тяжелый меч не вывалился из рук франка. Один легкий удар клинком по бедру - и недруг распластался на земле.
   - Пощады! - заголосил маркграф с внезапным отчаянием.
   Кандих наставил на него острие своего меча, и тот затих.
   Сдались и оставшиеся трое франков, еще каким-то чудом державшиеся на ногах. И только ратник с красным щитом, воспользовавшись заминкой с Гериольдом, невероятным образом расшвырял вокруг себя варнов, повергнув двоих из них с глубокими зияющими ранами. Кандих бегом рванулся к нему и рубанул широкой дугой, однако клинок его нашел только воздух. Воин уже карабкался по завалам из сосен наверх.
   - Копья в него! - закричал Дюжесил.
   Было слишком поздно. Четыре-пять брошенных впопыхах пик не достали сноровистого франка. Похоже, гибкостью и текучестью этот человек мог поспорить с ужом.
   - Юркий, зараза, - с тоской отметил кто-то из ополченцев, проводив взглядом скрывшегося из виду беглеца.
   И все же, несмотря на это маленькое упущение, победа варнов была полной. Мертвые - с темными лицами, приоткрытыми ртами и выпученными глазами - заполнили дно лога. Большей частью это были франки, хотя потери еще никто не считал и не разбирал нагромождения остывающих тел. Ополченцы просто упивались успехом и сознанием сделанной ратной работы. Пленников надежно связали ремнями.
   - Кто был тот воин? - вопросил Дюжесил, подходя к лежащему на спине маркграфу.
   - Я не знаю его, - ответил Гериольд, прикусывая губу от боли. - Он приставлен ко мне Эриком, герцогом Фриульским, войско которого идет за нами. Мне он не подчиняется.
   Сын Раста со стоном стянул с себя кольчугу. Пока Воемил помогал ему перевязать бок обрывками франкского плаща, он оглядывал разбредшихся в беспорядке воинов. Почти каждый из них был ранен. Несмотря на засаду, на внезапный удар, победа далась варнам дорогой ценой.
   Постепенно разобрали скопления тел. Убитых немцев оттащили в лес. Своих уносили с собой, грузя на захваченные телеги. Увы, многие ратники были посечены и покалечены. Кто лишился глаза, кто кисти или ступни в безоглядной рубке. Кости конечностей некоторых оказались столь сильно раздроблены, что знахарям предстояло удалять их из тела, чтобы сохранилась жизнь. Раненых - и своих, и немцев - положили на плащи и отнесли в обоз.
   - Отступаем к Велатаве, - велел Дюжесил, когда его сильно сократившийся отряд собрал лошадей и начал выбираться из бора.
   Не все смогли залезть в седла. Кого-то вели под руки товарищи, кого-то - несли на связанных пиках. Среди раненых, перемещаемых подобным образом, был и немецкий маркграф. Кандих, поравнявшийся с ним, осмотрел побелевшее лицо Гериольда, раны которого также перевязали, чтобы он не истек кровью. Его важно было донести живым.
   На лугу перед Звонцом виднелись ряды копий и стяг с изображением барса и ястреба. Князь Старивой вышел к берегу, дожидаясь вестей. В буром плаще с горностаевой опушкой, он сидел на кауром скакуне, искрясь квадратными бляхами юшмана. Слева от него замер Дедрик, справа - Родмил.
   - Что скажешь? - еще издали спросил Старивой воеводу, бросив взгляд на перевязанный бок Кандиха. Варн ехал подле Дюжесила без брони, в одной подкольчужной рубахе, морщась от колючей боли в подреберье.
   - Прости, княже, - Дюжесил спешился и поклонился. - Передовой отряд недруга побили, но много наших полегло. Не уберег, стало быть...
   - Сколько? - прищурился Старивой.
   - Девятнадцать убитых, да столько же тяжелых. А зацепило почти каждого. Немцы дрались яро.
   - Полонян везете?
   - Да. Троих ратных людей и их главаря - маркграфа.
   Старивой пригладил бороду.
   - Что ж, хвала богам, что послали нам победу.
   Кандих оглянулся назад. Воины его отряда, утомленные и потрепанные, со вздохами сползали с коней. Прямо на траве разложили раненных, чуть поодаль - убитых.
   - Тебе нужно потолковать с главным полонянином, - добавил Дюжесил. - Пока жизнь еще теплится в его в теле.
   Маркраф Гериольд и правда уже несколько раз терял сознание, глаза его застилал туман. Когда его сгрузили с носилок из копий перед Старивоем, он что-то забормотал, выпуская изо рта красные пузыри.
   - Где Челак? - справился князь, обращаясь к своим ратникам. - Зовите сюда!
   Пока искали знахаря, Старивой ловко, совсем по-молодому соскочил с коня и нагнулся над франком.
   - Чего хочет ваш герцог? - спросил князь громко, беспокоясь, как бы ледяная Мара-Морена не забрала пленника раньше нужного ему срока.
   - Он выполняет приказ короля, - шепнули сухие губы. - Только Эрик, как и сам Карл, не желает разорять ваши земли и подчинять их мечом. Ему нужен лишь проход через них на Варнов; от вас же ему нужен только мир.
   - Вот как? - Старивой недоверчиво усмехнулся.
   - Именно так! - горячо произнес маркграф, приподнявшись. - Зачем вам выступать на стороне гордецов варнов, дружба с которыми ввергнет вас в войну и разорение? Мы пришли в ваши владения, чтобы просить пропустить нас к Дунаю. Тогда мы смогли бы с севера прижать варнов, схватившихся с Пипином на юге.
   Гериольд умолк, сразу обессилев после этой вспышки вдохновения, а князь в раздумье почесал бровь.
   - В прошлую нашу встречу я слышал от тебя иное, - нахмурился Кандих, угадавший сомнения, вновь возкнишие в душе князя. - Ты похвалялся, что с одной сотней возьмешь на меч всю нашу землю!
   Гериольд грустно усмехнулся.
   - Неужели ты мог поверить, - хрипло произнес он, собираясь с духом, - что это возможно? Как предводитель войска и верноподданный великого короля, я обязан был сохранить лицо перед человеком, пришедшим ко мне на службу. На деле же, я рассчитывал на успех в переговорах...
   - Сейчас это уже не важно, - прервал его Старивой. - Пролитая кровь между нами не даст нам более жить в мире. Но мы поговорим об этом позже, - Старивой указал на пленника старому знахарю Челаку.
   Князь повернулся к все еще стоящим перед ним в строю ратникам.
   - Братья мои! Сегодня вы обрели победу не только над врагом. Вы сумели устоять в схватке, выжить - и победить свой страх. Теперь вы знаете, что немцев можно бить, и даже знаете, как. И от вас теперь зависит, сумеете ли вы эту веру свою передать ополченцам, ждущим вашего слова.
  
   --

Глава 9.Великий Кован.

   Внутреннее кольцо стен, защищающее Самобатей и Главный Чертог Совета, охранялось теперь редкой цепью ратников. Все остальные - либо разбежались, либо были уведены Гором.
   Великий Кован сидел в одиночестве посреди пустого зала. Верховный воевода давно не присылал вестей о ходе войны. В последнем своем донесении он сообщал, что Тудун бежал к немцам, а сам он собрал все силы на линии Третьей Стены. Его небольшая дружина сражалась с франками, метаясь с северного на южное направление и тревожа войско противника то с одного, то с другого боку - но без толку.
   Надо было поднимать народ, говорить о защите родной земли - но было уже слишком поздно. Люди привыкли, что за них решают, за них сражаются и за них погибают, и даже чтобы защитить нажитое - они не поднимут оружия. Они предпочтут покориться новым хозяевам, в надежде, что те сохранят их добро. Что же, их нельзя за это осуждать. Мы сами к этому стремились. Мы пытались создать державу, где каждый занимается своим делом. И ремесленник или селянин не должны беспокоиться, куда деть плоды своего труда или как сберечь заработанное - на то есть их князья, воеводы, жрецы-тудуны и прочие облеченные властью люди. Все реже собиралось вече в городах, все реже менялись князья, и только люди Кована еще разыскивали умельцев, дабы передать им опыт и мастерство предков...
   Быть может, Великий Тудун был прав, когда отказался от борьбы и бежал к франкам. Пусть под чужим игом, но он сохранит накопленные знания, убережет своих учеников...
   Война развернулась на огромном протяжении. По Дунаю шли войска франков. На востоке, прорвав Стену, ковары с союзными им лесными племенами совершали набеги на приграничные варнские поселения. С юга опять наступали стакнувшиеся с ромеями белогорцы. И Кован понимал, что дело не в том, что варны делали что-то не так, что всем досадили или кому-то не угодили - просто они стали слишком слабы, а когда-то были сильны - и теперь каждый, кто дрожал перед поступью варнских коней, норвит пнуть падающего врага.
   Кован порывисто встал с кресла, в котором собирался принять смерть. Навстречу ему входил, сияя белоснежным одеянием, Яроок.
   - Приветствую тебя, Великий Кован, - жрец Охороны приложил к сердцу руку, склонившись в неглубоком поклоне. - Вижу я, ты остался в одиночестве?
   Перед жрецом рядом с креслом стоял усталый старый человек, слегка огрузневший, расплывшийся в длинном неброском одеянии. Седые длинные волосы Кована были убраны под кожаный обруч на голове, короткие усы и борода, тоже седые, казались всклокоченными и давно не ухоженными. Он посмотрел на вошедшего с неприязнью.
   - А ты пришел бередить мои раны или насмехаться над поверженным врагом? Два века минуло с тех пор, как вы вняли посулам франков и увели наших людей к морю. С тех пор и начались и наши, и ваши беды.
   Однако взгляд Кована, которым он сопроводил свои слова, был взглядом вовсе не усталого человека. Казалось, эти глаза вобрали в себя все силы его жизни, все, что когда-то повидали и даже то, что проносилось лишь перед мысленным взором их хозяина. Острый блеск, легкий прищур, и какая-то почти небесная глубина были в них, вспыхнувших на миг былым гневом.
   - Ты продолжаешь винить в своих бедах франконских немцев? - удивился Яроок, без приглашения усаживаясь в кресло, где когда-то сидел Великий Тудун. - Нет, почтенный недруг мой, кроме нас самих, в них, увы, никто не виноват. Первый Великий Кован слишком гордился своим происхождением от Влиды, и те, что окружали его, были слишком заносчивы, чтобы наши люди, привыкшие за годы вашего отсутствия жить своим умом, легко бы все забыли и подчинились пришельцам. Да, нашлись те, кто нашептал в нужные уши нужные слова, но в нашей вражде виноваты мы сами. Вы - что настаивали на своем праве, давно ушедшем в минувшие века. Мы - что забыли о древнем родстве и о прошлой единой судьбе.
   Яроок усмехнулся воспоминаниям и продолжал:
   - Вы так торопились отделиться от нас, что протянули стены везде, где наши с вами пути пересекались, вдоль северной своей границы - благо, с южной за вас некогда постарались ромеи. И возле Заглава на западе, и возле Кована на востоке лежат разделительные рубежи, выстроенные твоими предшественниками. Но сейчас судьба у нас опять общая. К несчастью, потомки Самослава уже и сами передрались между собой - а ведь это он когда-то строил ваш Самобатей, и считался лучшим учеником Крута! Но счел, что вы поступили с ним несправедливо, и послушал наветы франков. Однако, благодаря его бунту возродилась Охорона. Так что и неблагое дело можно попытаться направить на благо.
   - На благо кому? - горестно вопросил Кован. - В чем оно, это благо? Разве мы не пытались нести благо нашим людям? И вот чем все закончилось. Дикари из франков грабят наши города и уничтожают наши сокровища, а ковары разоряют поля и селения...
   - Благо человека и благо его земли может быть разным, - заметил Яроок. - Вряд ли благом для человека и его близких будет то, что он погибнет - но воины гибнут во славу родной земли. Женщина, в муках рожая детей, порой и умирает при родах - но благодаря ее жертве род человеческий не прекращается. Голодный человек мечтает только наесться - но тот, кто приучен переносить голод, способен поделиться последней краюхой с тем, кто и правда умирает от голода. Вы дали людям жизнь сытую и спокойную - и потому земля ваша была обречена. Потому что благо свое каждый из них ставит выше блага земли. И не согласен умирать за нее - полагая, что будет умирать только за ваше благо, ее правителей, а не за свою землю, от судьбы которой вы его отделили.
   - Твои слова жестоки, но справедливы, - признал Кован. - Видимо, потому нам и придется самим умирать за нее.
   - Да, я забыл сообщить тебе горестную весть - воевода Великий Гор пал, и с ним погибла его дружина. Перед франконскими немцами открытая дорога вглубь ваших владений, и они идут сюда. Я обогнал их всего на три дневных перехода. Но я пришел не злорадствовать. Увы, наши судьбы слишком тесно связаны. После падения вашей державы придет и наш черед. Ободричи уже под франками, вильцы признали власть Карла, пусть и на словах - но потом придется признать и на деле. Охорона не выстоит одна, отрезанная от всех, и я надеялся на твою великую мудрость...
   - Я так и думал, - скорее отвечая своим мыслям, нежели гостю, кивнул Кован. - Я давно ожидал этого. Все, что можно, мы попытались вывезти на восток, в лесные владения. Но увы, и туда уже простирается рука франков, и ковары им помогут добить нас. А моя "великая мудрость" за всю мою жизнь сказала мне только одно: сколь же я глуп. Да, это я виноват в том, что случилось. Я слишком поздно понял, куда мы идем. Я слишком поздно понял, что, привыкшие к спокойной жизни, наши люди покорятся любому новому хозяину, лишь бы не лишиться ее. И никто не встанет на пути врага - а враг наш жаден и жесток, и он не остановится перед преградами, пока не победит или не погибнет. Я пытался облегчить жизнь людей - но забыл, что то, что легко достается, легко и теряется. Наши люди выросли в благоденствии и спокойствии, пока мы охраняли их границы. И теперь лишь малая горстка их готова была сражаться рядом с нами, и лишь малая горстка теперь готова не покориться франкам - а уйти и попытаться основать там, на востоке, вновь все то, что мы утратили на западе.
   - Напрасно некогда Крут принял предложение шаха вернуться сюда, - с сожалением произнес Яроок. - Все могло быть иначе. Но прошлого не вернешь. И Круту надо было это понимать, и нам с тобой о том забывать не стоит. Крут пытался вернуть славные годы Влиды. Мы переживаем о давно минувшей вражде. А наши земли меж тем жгут франконские немцы. Так, говоришь, ты хотел увезти на восток то, что можно спасти?
   - Да. Но есть одно, что спасти мне не удалось. Бесценные знания, принесенные горсткой беглецов - знания о прошлом.
   - Я знаю об этом. Ради них я и пришел сюда, - признался Яроок. - Быть может, я смогу их спасти?
   - Ты найдешь их у сына Великого Гора, - сообщил Кован. - Надеюсь, туда немцы еще не добрались. Но все это теперь напрасно. Ты прав - все, во что я верил, было ложно.
   - Смотря во что ты верил, - отозвался Яроок. - Власть франков тоже тут недолго удержится. Если людям все равно, кому служить и во что верить, на их место придут греки, или белогорцы, или волохи, или кто угодно еще - хозяева будут меняться, а людям будет все равно, кому платить, лишь бы их не тревожили. Такие люди были всегда - но от властителей зависит, много ли будет тех, кому все равно - и тех, кому не все равно. Потому что, убедившись, что его потуги никому не нужны, почти каждый опустит руки. И смирится. И примет то, что есть. Да, всегда найдутся безумцы, которые будут сражаться до конца - и всегда будут те, кого не вдохновят никакие слова и ничьи примеры. Но множество людей, если видят, как храбро сражаются их предводители - останутся в строю и не побегут, и сделают то, что должны. Вот в чем дело: когда человеку приходится выбирать - многие ли выберут то же, что и он? Мало кто готов остаться один воином в поле.
   - Но такой один может поменять все! - Кован прошелся по зале с необычной решимостью. - Если ты отправишься туда - возьми Рогдая, друга Горана, сына Гора, в ученики. Он хотел быть моим учеником, я это видел - но выбрал иной путь. Помоги мне исправить эту ошибку.
   - А сам Горан?
   - Он вряд ли пойдет за тобой, но если ты возьмешься учить и его - я буду тебе благодарен. Когда-нибудь придет и его черед возглавить тех, кто уцелеет в нашей борьбе. А я бы хотел, чтобы тот, кто сменит меня - а я уже слишком стар, чтобы вести людей за собой! - был не только воином или мудрецом. Он должен понимать души людей, понимать их заботы и беды. В воинах слишком сильна гордыня, без которой они не выстоят в смертном бою - но которая отталкивает от них мирных селян. Мудрецы увлечены тонкими силами и рассуждениями о высших мирах. Но и те, кто копается в земле, часто забывают о дальнем и о высоком, видя лишь то, что у них перед носом. Они могут вершить свои нехитрые дела - пока есть те, кто думает за них, к чему они приведут. Кто понимает, что хорошо, а что дурно, и как правильно учить этому детей - так, чтобы дети, когда придет время, не сомневались, что выбрать. Да, когда люди стремятся к чему-то - редко движет ими великая цель. Как правило, они ждут богатства, славы, любви, уважения начальства или соседей. Но за что уважают и за что презирают? За что достается слава и богатство? Кого любят женщины? А ведь женщины знают сердцем, кого любить...
   Яроок усмехнулся.
   - Я не знаток женских сердец, но за долгую жизнь я понял, что женщины чувствуют, кто из мужчин достоин любви, а кто - нет. И они становятся такими, чтобы их любили те, кто ее достоин. Но кого ценят, а кого нет - зависит от того, как устроена наша земля. Уважают ли здесь только воинов, несущих смерть? Тогда да, девушки мечтают о встрече с князем или хотя бы с дружинником, и в девичьих грезах представляют себя женой вождя. Или ценятся купцы, привозящие дорогие шелка? Тогда девицы становятся теми, кого выберут купцы, а порой - как случалось у коваров или у греков - стами становятся товаром, ибо для купцов все товар.
   - Вновь ты говоришь совершенно справедливо, - кивнул Кован. - И в том немалая задача правителя, сделать так, чтобы ценились все, кто делает добро для людей. Чтобы за добро была справедливая награда. Ибо и селянин, и купец, и воин, и искусный ремесленник - все они созидают процветание родного края, и все они достойны любви - если, конечно, стремятся к этому процветанию. Объясни это Горану, когда встретишь его.
   Гость поднялся.
   - Попытаюсь объяснить. Равно как и многое другое, нужное не только правителю, но и любому живущему на этом свете. А что собираешься делать ты?
   Кован помолчал, тяжело опустился в кресло.
   - У всего на свете есть свой жизненный предел. Он есть и у цветка, и у дерева, и даже у камня. Так же обстоит дело с княжествами и державами. Держава Верных простояла больше двух веков, сумев подняться к вершинам своего могущества, подобно красавцу дубу, встретившему столетний рубеж, не поврежденным стихией, зверем или червем. Нам есть чем гордиться. Многое, созданное в то время, останется в памяти народной и сохранится в веках.
   Однако вечное существует лишь за гранью постижимого нами в Яви. Исчерпав свой жизненный срок, земля наша движется к неуклонной гибели. Думаю, ее не спасти даже богам. Сейчас, после твоих слов, я это ясно понимаю, хотя в тот день, когда Кандих уезжал на восток со своим поручением, я еще питал надежды на возрождение. Тогда я не мог постичь всей сложности мироздания, в котором одно перетекает в другое, меняя вид, меняя имя - но продолжаясь в новом обличье. Так русло жизни никогда не оскудевает. Расщепленное или подгнившее древо не воскресить. Оно отжило свой век. Зато на его месте могут появиться свежие молодые поросли. Жизнь человеческая неизмеримо длиннее жизни цветка, но она ничтожна по сравнению с жизнью народа. Но и жизнь народа ничтожно коротка по сравнению с вечностью.
   Земля наша падет, но уцелеет главное - ее душа. Наши знания, заключенные в письменах, науки, ремесла и воинские умения сохранятся трудами тех странников, что ныне разбредаются по бесчисленным весям Всемирья. Обогащая другие рода, они не дадут угаснуть уголькам от костра нашего величия. Потому теперь я спокоен. Предки наши жили не напрасно, и плоды их деяний не пропадут без следа. Это подобно семенам большого дерева, которые ветер разносит по разным сторонам света. Падая на плодородную почву, они дают обильные всходы. На скудной почве пробиться им будет труднее, но спустя время, ростки сумеют подняться. Упав на камень или в воду, семена погибнут. Но таков удел всего живого под солнцем и луной. Нити Живы будут вить себя через слои веков, и пусть порвутся многие - хоть одна уцелеет, дав начало новому витку существования. Вот с этой надеждой я не расстанусь до последнего вздоха, и тут я буду ждать свою судьбу, ибо все, что можно - сделано для грядущего. Ты же ступай, в тебе еще много силы и желаний.
   Яроок поклонился Ковану, на сей раз поясным поклоном:
   - Что ж, я рад был беседе с тобой, хоть встреча наша и произошла не в лучшие времена для нас обоих...
   Кован снова остался один. Он подошел к открытой галерее, опоясывающей зал совета по венчику башни. У подножия ее расстилался сад, выращенный его учениками. Сейчас сад был пуст и весь усеян опавшими листьями.
   Наверх поднялся начальник его личной охраны, поклонился с почтением.
   - Лошади готовы, можем ехать, - объявил он.
   Медленным шагом Кован вернулся с галереи в зал. Точно не замечая склонившегося перед ним воина, прошел мимо него к выходу на лестницу, и замер в одном шаге от двери. Так же медленно повернулся и неторопливо направился обратно на галерею.
   Пустынный и увядший сад у подножия по весне опять оденется листвой, если его не срубят на дрова новые хозяева этой земли. Все это было уже где-то далеко и не здесь. И не было смысла куда-то уезжать.
   - Ступай, - отпустил он стражника. - Распряги лошадей. Ты свободен от своей службы. Я никуда не поеду.
   ... Поздно вечером, по осени, когда снег уже лежит на северных и западных склонах, а леса стоят пустыми и холодными, немногие домашние во главе с женой Великого Гора сидели за столом. Тут были и Горан, и Рогдай, но не было Прелюта и Богдана. Тысяцкий с радимичским сотником и уцелевшими ратниками остались в горном лесу, решив тревожить коваров везде, где будет можно, а Горана и Рогдая отправили собирать пополнение, вслед за Валтунком - может быть, не слишком доверяя этому посланцу, а скорее - как много позже понял Рогдай - чтобы не губить молодых парней понапрасну. Когда до молодого мерянина дошло понимание этого, он стал рваться вернуться - но с пустыми руками, без помощи, возвращаться было стыдно.
   Они вдвоем добрались до хором Гора, ожидая тут услышать хоть какие-то вести с западной границы. Но вестей не было.
   Потрескивали лучины в поставцах, домашние в тревожном ожидании ужинали, когда в ворота постучал одинокий путник.
   - Мне нужен молодой Горан, - объявил высокий седовласый человек с огненным взором. - Меня зовут Яроок. Ныне я здесь, чтобы предупредить - немцы прорвались с юга и с севера, идут сюда и никому не дают пощады.
   - А что мой муж? - со страхом спросила мать.
   Яроок посмотрел на нее.
   - Ты, должно быть, супруга хозяина дома? Тогда нерадостную весть я принес тебе. Муж твой, Великий Гор, пал в сражении. Самобатей разрушен, остатки войск разбежались. Я оторвался от немцев, но они идут по пятам.
   Женщина вскрикнула, прижав руку ко рту, и пошатнулась, но Горан успел вскочить и подхватил мать.
   - Отец погиб? - держа мать в объятиях, Горан ошеломленно посмотрел на вестника беды. - Ты только за этим прибыл?
   - Нет, у меня также дело к хранителю Бьорну, чье жилище неподалеку от вашего. Ты не проводишь меня?
   Горан вопросительно взглянул на мать, и та разрешающе кивнула.
   - А ты, я так понимаю, Рогдай? - обратился жрец к молодому мерянину. Тот поднялся и поклонился Ярооку.
   - Тогда у меня будет дело и к тебе, о котором перед смертью просил меня Великий Кован. Пойдемте, я все объясню по дороге. Ты же, почтенная хозяйка, прикажи собираться - скоро сюда придут немцы.
   Они вышли втроем и стали подниматься к перевалу, мимо Священного леса.
   - Так что случилось? Мы разбиты? Отец погиб? - засыпал гостя вопросами Горан.
   - Я не был там, - отвечал Яроок. - Я прибыл с севера, с Охороны, узнав, что нашим южным сородичам грозит гибель, но прибыл слишком поздно. Враг вбил клин меж нашими землями, и ваши люди погибли по одиночке. Теперь я собираю уцелевших - тех, кто готов идти на восток.
   - На восток? Мы сами только что с востока. Там властвуют ковары, и последние уцелевшие скрываются в лесах Что там делать на востоке? - с горечью произнес молодой Горан.
   - В свое время ты все узнаешь, - остановил его Яроок.
   Они поднимались в горы узкой тропой, извивающейся вдоль склона. Вскоре обнаружилась пещера, в глубине которой трепыхался огонь костра.
   Молодой послушник в длинном наряде поднялся к ним навстречу.
   - Где то, что тебе поручено хранить? - обратился к нему Яроок.
   - Там же, где и всегда, - Бьорн неопределенно качнул головой куда-то вглубь пещеры.
   Яроок подошел к каменной плите, где, как на полке, были выстроены ряды золотых дощечек. Медленным шагом жрец шел вдоль них, точно пытался вобрать в себя все, написанное на них - или прощаясь с ними. Затем он вернулся ко входу.
   - Все это невозможно увезти и за десять дней, да и некуда нынче везти накопленные знания, - скорбно произнес жрец. - Ныне золото ценится лишь как дорогой товар. Мы должны завалить пещеру, так, чтобы никто не смог найти в нее вход - никто, кроме посвященных. Помогите мне.
   Вчетвером они стали собирать камни ко входу в пещеру.
   - Подождите немного, - Бьорн в один миг собрал свои невеликие пожитки в узелок и оставил его у входа, после чего загасил костер.
   Гора камней у входа становилась все больше, скрывая отверстие. Бьорн заткнул оставшиеся дыры камнями со мхом, чтобы придать вид давно покинутого места, и с удовлетворением осмотрел свою работу.
   - Если никто не предаст, письмена сохранятся тут на века, - сказал он. - Если же нам повезет, и мы сможем вернуться - мы найдем это место. А вы должны отправиться вместе со мной.
   - Почему ни Кован, ни Тудун не смогли предугадать то, что случилось теперь? - с внезапной резкостью сказал Горан. - Почему земля наша гибнет? За что погиб мой отец? - на миг голос его дрогнул, но он тут же взял себя в руки.
   - И на этот вопрос, возможно, я смогу тебе ответить, - успокоил его Яроок.
   Когда они вернулись, весь двор был охвачен предотъездной суетой. Казалось, все бестолково мечутся, хватаясь то за одно, то за другое - но как разворошенный муравейник, при кажущемся бестолковым копошении муравьев, постепенно восстанавливается ими, так и в результате казалось бы бессмысленных действий слуг, охраны, соседей, самих хозяев - у ворот выстраивалось несколько телег с самым необходимым, прочее было убрано в погреба и закопано, и решали только, стоит ли сжечь пустые хоромы - или есть надежда в них вернуться.
   Узнав, в чем проблема, Горан решительно схватил факел.
   - Даже если мы вернемся сюда - неужели мы будем жить в оскверненных хоромах? Радимичи предают своих покойных очистительному огню, а дом без обитателей - что душа без тела; дух же родного дома останется с нами!
   И он ткнул огнем в угол кровли.
   Повозки выехали на дорогу, и, остановившись, население усадьбы Великого Гора со страхом и грустью смотрело, как обращается в дым их прошлая жизнь.
   Горан первым тронулся в путь, даже не спрашивая Яроока, куда ехать. Долгое время сын Гора горько молчал, то и дело оглядываясь на пожар. Наконец, заговорил со злобой и обидой.
   - Где же были все те, что клялись защищать свою землю? Кто кричал, что они не допустят франков даже до первой Стены? Что никогда франки не сравнятся с нами по силе и доблести?
   Яроок усмехнулся в бороду.
   - Истинные дела делаются не теми, кто говорит громкие слова. В конце концов, людьми движут не великие цели, а самые обыкновенные. Они хотят жить, есть, спать, растить детей. А кто дает слишком великие обещания, часто даже не представляет, что за ними стоит. Чтобы удержать свою землю, вам надо было бы положить половину своего народа. Великий Гор, твой отец, пытался сопротивляться - но люди его в душе своей уже смирились.
   Горан покачал головой.
   - Когда кормчий ведет ладью, он не думает ежечасно о том, куда он должен приплыть. И уж тем более не кричит о своей цели постоянно. Но каждый поворот кормового весла, каждый его приказ гребцам - ведет к тому, что ладья приближается к его цели. Эта цель должна жить в душе - и тогда, казалось бы, непонятные действия все равно приведут тебя к ней. Да, те, кто громко кричит о защите родной земли, могут иметь цели совсем не те, что они объявляют. Но те, кто не кричит об этом, кто вроде бы заботится о своей семье, об урожае, о приплоде коней или о сватовстве дочери - в глубине души они знают, что хорошо, а что дурно, они чувствуют, что следует делать - а чего делать ни в коем случае нельзя. Что такое наша совесть, в конце концов?
   - Многие ухитряются договориться и с ней, - покачал головой Яроок. - Да, ты прав, ваши кормчие забыли о той цели, к которой они вас вели. А главное, забыли и вы сами. Ведь не только кормчий должен знать, куда они плывут - каждый гребец, чтобы лучше работать веслом, должен понимать, что его ждут там, в конце пути.
   - Так куда же мы должны теперь плыть? - спросил Горан со слезами в голосе.
   - Это вам придется теперь выбирать самим. Я лишь предлагаю вам два пути, о которых мне говорил Великий Кован перед смертью. Кто-то из вас может отправиться со мной, на Охорону, и там стать учеником наших волхвов, постигать воинскую науку. Иные могут уйти в леса, куда еще не дотянулись ни козары, ни немцы, и там попытаться начать новую жизнь.
   - Стать бродягами и скитальцами? - чуть не плача, произнес Горан. - Уж лучше погибнуть в бою рядом с Богданом и Прелютом.
   - У тебя будет такая возможность, - признал Яроок. - Это от тебя не уйдет. Но куда важнее в дни бедствий возглавить свой народ и повести его туда, где бы он мог возродиться вновь - пусть через тяготы и страдания, но обрести утраченное. Хотя, насколько я знаю, у вас принято устраивать состязания, дабы определить нового Великого Гора из лучших всадников, но уже несколько поколений новым Великим Гором становится сын предыдущего. Стало быть, тебе и вести ладью варнов по неверным тропам будущего.
   - Я обещал вернуться к своему тысяцкому, - упрямо произнес Горан.
   - Он сам найдет тебя, если будет жив, - произнес Яроок. - Если только это тебя удерживает от первого пути - пусть судьба Богдана и Прелюта тебя не волнует. Но ты можешь отправиться со мной, и постичь законы ратной науки и науки правления там, в тишине Охороны. Многие князья славянских земель проходили этот путь перед своим посвящением.
   - А как же те, кто ждет моего решения? - вновь возразил Горан. - Как я могу бросить их?
   - Я вижу, ты будешь достойным кормчим, - одобрительно улыбнулся Яроок. - Но помни о том, что если уж ты взялся заменить старого кормчего - где ты возьмешь его умения, его знания вод и погоды, его знание корабля? Ты можешь как угодно относиться к Ковану и считать его виновным в смерти твоего отца, но ты должен использовать его знания и умения - иначе ты просто заведешь ладью на мели или скалы.
   - Да, - кивнул Гор. - Я помню об этом. И я выбрал свой путь. Но где мне взять эти знания сейчас, здесь?
   - Тебе поможет и Бьорн - правда, Бьорн? - и я, как только смогу, вернусь к тебе. Долг волхва - заботиться обо всем народе, а не только о том племени, где он волею Богов появился на свет.
   Он повернулся к мерянину.
   - Ну, а ты, Рогдай? Кован говорил мне, что ты хотел быть его учеником. Это правда?
   - Да, - наклонил голову Рогдай.
   - Тогда твой путь - следом за мной, в Охорону.
   - Смотрите! - раздался крик Бьорна.
   Повозки остановились, люди стали оглядываться назад. Далеко внизу - дорога медленно поднималась по склону - в свете догорающего пожара блестели кольчуги и мечи: десяток всадников приближался к тому, что осталось от усадьбы Великого Гора.
   - Немцы, - прошептал Горан с ненавистью, берясь за меч.
   - Остановись, - удержал его Яроок. - Тебя ждет иная судьба. Тут ты просто погибнешь, на радость врагам, и они останутся торжествующими победителями.
   Лицо Горана перекосилось вслед за борьбой, происходившей в его душе, но он вдвинул меч обратно в ножны и, более не оборачиваясь, поскакал вперед.
   Однако посланные захватить семью Великого Гора всадники не собирались отставать. Многолюдный обоз двигался медленно, дорога ползла в гору, и появившиеся вдалеке всадники скоро стали нагонять беглецов.
   - Не уйти, - покачал головой Рогдай, оценивая расстояние до стремительно скачущих верховых.
   - Только бы перейти через перевал, - указал Горан на седловину хребта меж двух гор. - Там не догонят.
   Он пропустил обоз мимо себя и, собрав всех, способных носить оружие, решил прикрывать отступающих с тыла.
   - Матушка, ведите остальных, - крикнул он вдове Великого Гора, находившейся в первой повозке. "А ты?" - прошептала мать неслышно для остальных; но, тут же словно забыв о сыне, приказала двигаться вперед.
   - У нас преимущество, - сообщил Горан. - Если мы нападем на них сами, то у нас будет сила удара больше - мы выше их.
   - Нет, - возразил Яроок, удерживая узду коня сына Гора. - Ступайте прочь. Они не пойдут за вами.
   За поворотом горы он остановился и стал ждать. Горан, Рогдай и прочие, однако, не собирались покидать жреца.
   Слышался приближающийся топот копыт, звон стали и неразборчивые голоса, как вдруг с вершины горы донесся странный звук, точно шорох.
   Стук копыт замолк, голоса на непонятном языке стали оживленнее и тревожнее. А потом раздался возглас ужаса, и копыта отчаянно застучали, удаляясь. Вослед же им несся, все нарастая, грохот горного обвала.
   Камни рухнули позади беглецов, перекрыв тропу намертво.
   - Теперь можно идти, - Яроок повернулся, как ни в чем не бывало.
   - Велика сила твоя! - в почтении произнес Горан.
   - Просто не надо так сильно шуметь в горах, - с некоторым раздражением отозвался жрец. - Франконцам тоже неплохо было бы это знать.
   Некоторое время все шли молча
   - Но как же так... - прошептал Горан после раздумий. - Как же тогда случилось, что мы проиграли?
   - Как сказал мне на прощание Великий Кован, всему в этом мире приходит свой срок, - отозвался Яроок раздумчиво. - Дерево засыхает, моря обмелевают... Я долго думал над его словами, и полагаю, что он немного не прав. Не срок нам отмерян. Да, человек смертен - но род его продолжается в его детях. Пресекается род - но иные рода продолжают хранить знания и обычаи народа. Передается из рук в руки, из уст в уста то, что не имеет телесного выражения - но постигается душой. И если причина гибели людей - в вечном обновлении, то причина гибели стран и народов иная. Просто правят ими тоже люди. Невозможно жить - и не совершить ошибок; а одна ошибка может привести к очень далеким последствиям. Да и наперед знать мы ничего точно не можем. Будущее неведомо нам. Порой захиревшие ростки оживают, а семя, брошенное в песок и пролежавшее десятки лет, вдруг дает всходы. Народ может умереть - но может возродиться вновь. И мы, родившийся каждый в своем народе, до конца должны пытаться его сохранить, пусть даже в безнадежной борьбе... И хранить то, что создано предками нашими, дабы и их жизнь не оказалась напрасной.
   Он повернулся к Бьорну.
   - Я говорил с Великим Кованом. Он хотел, Бьорн, дабы ты наставлял нашего молодого друга в тех науках, которые постиг сам, как в землях радимичей и варнов - так и в землях христианских. Ибо наставник твой, Августин, тоже имел великую мудрость, и если знания его применить во благо - от того может быть много добра будущему правителю. Но прежде, чем ты станешь правителем, - охладил пыл Горана, у которого радостно заблестели глаза, Великий Кован, - мы отправимся втроем на восток, дабы найти места, предназначенные нам стать новой родиной. Ведите своих людей туда, в горы - там я найду вас, и мы посмотрим, что можно сохранить.
   - Прощай, Горан, - обнял друга Рогдай.
   Горан тронул поводья коня и поскакал в голову обоза, за ним поспешил Бьорн. Яроок и его спутник постояли, глядя им вслед, а потом быстрым шагом двинулись в горы, на север.
   --

Глава 10. Переговоры.

   Город заполнялся людьми, прибывавшими с разных городцов, весей и огнищ. Кузни дымили день и ночь - умельцы ковали мечи и секиры, наконечья пик и стрел для ополченцев. Переплавляли даже серпы и косы. Железа не хватало, особенно на брони. Те, кто не мог обеспечить себя кольчатой защитой, обзаводились стеганными рубахами или кожаными куртками, на грудь которых сами нашивали кругляши блях. То же было и со щитами. Варны, которым не досталось щитов с железными скобами и умбонами, обтягивали деревянные рамы войлоком.
   Приготовления к войне захлестнули Звонец, хоть Старивой велел не поднимать излишнего шума, чтобы не предупредить врага раньше времени. Вокруг всего венца тына обильно и вразнобой набили острых кольев, чтобы недругу негде было даже поставить ногу, если начнется приступ крепостных стен. В город стягивали припасы на случай осады, запасали дрова, вырубая ближайшие рощи; в самые дальние концы земли варнов были высланы дозорные, готовые зажечь сигнальные костры при появлении неприятеля. Туда же отправлялись и люди князя, созывать народ в ополчение.
   Дедрик занялся подготовкой всадников, Родмил - пешцев; Воемил взялся обучать ополченцев всем навыкам, которыми владел сам. Нужно было продумать и устроение войска - кого в какой полк назначить, кому поручить руководство, кому - обучение, - и снабжение каждого полка, и его размещение и вооружение, чтобы не было одной рогатины на троих или три стрелы в туле... А главное, конечно - надо было научить людей, чье воинское искусство обычно ограничивалось охотой на куропаток, - держать строй, выполнять приказы, чувствовать локоть своего товарища и не бояться летящего клинка.
   В напряженном ожидании медленно тянулось время. Каждый день приближал холода - когда остынут и замерзнут реки, а дороги сначала превратятся в жидкую кашу из грязи, а потом укроются под слоем снега, заставив немцев, не привычных к войне в зимнюю пору, отступить. Но и стар и млад понимали умом, что решающий час близок, что после битвы в Сухом Логе враг не уйдет просто так - а значит, в любой миг можно ждать вторжения.
   Гериольд долго болтался между жизнью и смертью, то ныряя в черную яму беспамятства, то выбираясь на поверхность с криком и стоном. Порой бормотал что-то и с кем-то разговаривал, а иногда исходил мелкой дрожью на лавке, застеленной медвежьей шкурой. Челак вел упорную борьбу, не позволяя Маре, уже положившей свою ладонь на чело пленника, увлечь его в свои сумеречные чертоги.
   Его искусство сделало свое дело. С помощью порошков из толченого гриба- дождевика, настоев из березовых почек и кислицы, отваров из коровяка, а главное - заветного слова знахарь удержал в Яви уже тускнеющий дух немецкого маркграфа. Погасил горячку ума, изгнал жар из тела.
   Через несколько дней Гериольд уже пошел на поправку. Запертый в светелке и тщательно охраняемый, он целыми днями теперь лежал молча и то ли спал, то ли делал вид, что никого не узнает, несмотря на ежедневные посещения его князем, Дюжесилом и Кандихом.
   Однажды, когда Кандих битый час простоял над его лежаком, не надеясь уже дождаться отклика, маркграф вдруг открыл глаза.
   - Это ты? - бледные губы его исказила презрительная улыбка. - Пришел злорадствовать над поверженным врагом? Мало чести в такой победе...
   - Какой приказ получил Слободан? - Кандих сделал вид, что не заметил нападок пленника. - Что будут делать ободричи?
   Гериольд отвернулся от него.
   - Что будет со мной? - вопросил он через некоторое время. - Если ты надеешься на хороший выкуп, то тебя ждет разочарование. Я не так богат, как ты думаешь. Всего, что у меня есть, я добился своим копьем и мечом. Мои отец и мать происходили из саксонского рода, но были взяты в плен франками, и я вырос при дворе Карла. Я участвовал во всех его походах: бился с маврами на западе и лангобардами на востоке. Я одолел на поле брани твоих сородичей, за что и получил свой титул.
   - Твой отец - сакс? - удивился Кандих. - Как его имя?
   Гериольд повернулся к своему победителю и посмотрел на него очень пристально. Ненависть сверкнула в его еще туманных глазах ярким огоньком, но так же быстро померкла.
   - Я не помню его имени. Я отказался от своего отца. Наш повелитель Карл заменил мне отца. К чему помнить имя невежественного язычника, врага всего разумного и прекрасного, что создано просвещенными правителями из дома Каролингов?
   Кандих вздрогнул.
   - Ты глуп, Гериольд. И разбили мы тебя в честном бою, когда ты, забыв об осторожности в погоне за славой, и не заботясь о собственных людях, погнал их в засаду, словно стадо баранов. Ты забыл узы родства, предпочтя им почести своего повелителя. Что ты сам оставишь своим детям? Чему сумеешь научить их?
   - Они поймут меня, - маркграф закрыл глаза. - Они уже знают сейчас, к чему должен стремиться человек. Они знают, что если не стать повелителем для других, то можно легко превратиться в раба, которым повелевают. Они умеют находить лучшее и добиваться своего. Они не пропадут в этой жизни.
   - И ты бы хотел, чтобы они так же отказались от тебя, если это потребуется ради их корысти?
   Маркграф неожиданно поднялся и сел, приблизив лицо свое к лицу Кандиха.
   - Нет, язычник, это ты глуп. Что значат узы крови - по сравнению с братством духа? Мои родичи - не те, кто произвел меня на свет или чьей причиной появления был я. Мои родичи - те, кто разделяет мои убеждения. Кто верит в то же, во что верю я. И неважно, откажутся они от меня или нет - важно, что они не откажутся от того, что дорого мне! А чего добиваешься ты? Я видел тебя в бою. Если бы ты признал власть короля франков, при твоих способностях, твоем умении ты мог бы занять у него при дворе высокое положение, соответствующее твоим достоинствам. А здесь, сопротивляясь нам - ты просто погибнешь, защищая женщину, которая тебе все равно не будет принадлежать! Зачем тебе это надо?
   Кандих молчал, смущенный его словами, а раненый отвернулся от него к стене и лежал, утомленный своей горячностью.
   - Я не уверен, что ты сможешь меня понять, - наконец, подавленно произнес молодой варн. - Но я попытаюсь объяснить. Вы, христиане, как я знаю, верите, что в будущем ваш бог будет судить вас по делам в этой жизни. Мы же, варны, верим, что в будущем, после смерти, мы возродимся - возродимся там, в том народе, в том краю, где мы сами создали для себя место своими делами в этой жизни. И я бы не хотел вновь родиться в лачуге раба, которого будут унижать и пинать твои сыновья!
   - Что ты донимаешь меня! - вспылил Гериольд, оборачиваясь к нему. - Я не желаю с тобой разговаривать. Мне худо, пусть мне пришлют нашего священника! Я хочу исповедаться перед смертью. Ваш жрец травит меня своими снадобьями!
   - Я же сказал - ты глуп, - Кандих покачал головой. - Если бы я желал твоей смерти, я бы оставил тебя умирать на поле брани. Или добил своей рукой.
   - Просто вы ждете, чтобы я раскрыл тебе наши замыслы. До той поры я нужен вам живым, - резко выговорил маркграф. - А потом на смену целебных снадобий придет яд. Или я не прав?
   - Нет, - невесело усмехнулся Кандих. - Ты не прав. Священника я тебе не достану, но могу принести твою лютню - мы захватили ее в обозе.
   - Оставь ее себе. Я требую священника, - Гериольд вновь улегся на лавку, отвернулся к стене и более не произнес ни слова.
   Кандих передал его требование князю.
   - Где же мы возьмем ему священника? - пожал плечами Старивой. - Без охраны они вряд ли осмелятся зайти в наши границы. Пусть бы захватил с собой священника Слободана, самая была бы подходящая ему беседа. Обычно они за версту обходят границы наших земель, памятуя, что случилось с иными из них в былую пору...
   - А что с ними случилось? - удивился сын Раста.
   - Дело в том, - вместо князя ответил Дюжесил, - что еще до нашего появления в этих краях западное побережье, где сейчас живут хижане, посетил один проповедник. Его приняли тепло и радостно, как у нас принято принимать путников. Он же начал рассказывать о том, как его Бог пострадал за людей, а также о том, как многие и многие его единоверцы погибли из любви к Богу. Он рассказывал об этом с таким увлечением, с такой страстью, что народ просто-таки заслушался. Проповедника спросили, в чем состоит его самое горячее желание? И тот поведал людям, что мечтает умереть за веру, как умирали мученики минувших дней. Хижане посовещались меж собой и решили, что нельзя отказать такому хорошему человеку в его просьбе...
   - И что же? - спросил Кандих.
   - О чем он мечтал, то он и получил, - скорбно закончил Дюжесил свою повесть. - И ныне почитается как мученик в своей церкви.
   Кандих помолчал, не зная, смеяться или плакать.
   Воевода, сидевший на длинной скамье в княжеской горнице, поднялся на ноги.
   - Довольно нам возиться с полонянником, - голос его стал жестким. - Ежели не заговорит, переведем его из светелки в поруб, и пусть там исповедуется крысам. А нам пора заниматься с ополченцами.
   - Хорошо, урожай успели убрать, - произнес Старивой, глядя в окно. - Совсем бы без хлеба остались, начнись война раньше. Да и сейчас чем кормить собравшихся ратников, в ум не возьму, коли затянется война.
   - Вели объявить, княже, пусть каждый, кто приезжает на торг, отдает десятую часть в складчину, - предложил Дюжесил.
   - Да какой сейчас торг, - махнул рукой Старивой. Вид у него стал и вовсе понурый. - Тут и так народ отдает все, что есть и что в скрыню не спрятал - мол, все одно пропадет, так уж лучше своим отдать, чем немцам достанется. Собралось в ополчение народу уже немало - так ведь всех их надо учить ратному делу. А у нас людей, умеющих держать меч - почитай, все здесь, - он обвел рукой собравшихся.
   Князь вышел. Кандих хотел было пойти за ним следом, но воевода его остановил.
   - Ты мне объясни, - Дюжесил взял его за ворот. - Я смотрю, княжна с тебя глаз не сводит, а ты вокруг нее вьешься - да все что-то темнишь. Что у тебя с ней? Любишь княжну?
   - Да, - просто ответил Кандих. - Да дело не только во мне.
   - Так и она к тебе не ровно дышит, - усмехнулся воевода. - За чем же дело стало?
   - Затем, что не одним чувством человек живет, - Кандих мучительно повернул к нему лицо, спрятав было взгляд поначалу. - Есть еще и долг, и слово, и много чего еще. Как я в глаза другу посмотрю, если за его спиной, пока он далеко - начну с девицей, что ему люба, заигрывать?
   Воевода посмотрел в глаза Кандиху и махнул рукой.
   - Ну, посмотрим. Жизнь по своим местам все расставит.
   - Жизнь сама не расставит, коли мы ей не поможем, - возразил Каних.
   В трех верстах к закату от Звонца размещалось древнее капище Яровида. Еще в те времена, когда земля эта была совсем юна и не знала говора словенских родов, на поляне перед ним собирались для воинской молитвы жрецы и ротари народов, имена которых ныне были позабыты в веках.
   Теперь почерневший от дождей бог-воитель, вытесанный из высокого бука, взирал суровыми очами на упражнения многочисленных родовичей Старивоя, что сходились из окрестных городов и сел. Городских ратников нетрудно было отличить по начищенным броням и шеломам; многие из них хвастались и вооружением, добытым в бою с франками. Огнищане и ополченцы с хуторов оснащены были похуже: многие и вовсе не имели нательной защиты, а из оружия преобладали топоры, дубины и короткие пики. Староста починка Синегорка Винедар звенел тяжелой цепью, раскручивая ее со свистом под разными углами, и удивлял наблюдателей сокрушительной мощью ударов, которыми он ломал вбиваемые в землю жерди.
   На пожелтевшей поляне было не протолкнуться. Здесь мелькали убеленные сединами бывалые мужи, вои, только достигшие зрелой силы и довольные возможностью проявить себя, а также безусые отроки, еще только примерявшиеся к тяжести мечей и щитов. Девятилетний сын Старивоя Гостомысл прыгал среди взрослых, размахивая деревянным мечом. Княжич был счастлив. Отец впервые взял его с собой в святилище рода, а вокруг него сверкали настоящими клинками могучие грозные воины.
   Кандих и радимичи, разойдясь по широкому полю, обучали остальных, собравшихся вокруг них небольшими группками. Сын Раста показывал ратникам сложные выпады и защиты, которые постиг у наставников в Самобатее, - не столько ради того, чтобы научить, сколько для того, чтобы не пугались клинка, да могли бы от ударов уберечься, вовремя выставив щит или копье. Самых опытных всадников Дедрика он пытался научить стрельбе из лука с седла, напускному бою; селян учил держать строй и дружно работать копьями.
   Княжна хотела вспомнить уроки матушки Рыси, но Кандих остановил ее. Объяснил, как мог мягче, что навыки Берестяного Мольбища хороши для собственной защиты, но не для сечи, где все решает слаженность ратных людей.
   - Не дело княжне мечом махать, - подошел Старивой. - В бою важна сила, умение держать строй. Тут с вашими прыжками да присядками не разгуляешься. Ты лучше ступай, подбодри женщин, да подумай, чем раненых лечить. Война уже не за горами.
   И Любава послушно ушла к знахаркам, собирающимся в княжеских хоромах.
   Порою, отирая разгоряченное лицо краем плаща, Кандих вступал в короткие беседы со Старивоем и Дюжесилом, когда они втроем присаживались под одинокой березой на выпуклые щиты.
   - Наши вожди никогда не имели большого войска, - говорил князь, - однако они быстро научились побеждать умением, а не числом. Но кто сейчас помнит корни нашей силы в лучшие годы?
   - Нас обучали многим приемам, доставшимся от предков, - возразил Кандих. - Сила наша была тогда в стремительных наскоках и своевременных отходах, в точных ударах конников и дальнобойных луках. Со времен Бояна сородичи наши применяли тактику далеких наших предков сколотов - притворные отходы с заманиванием в ловушку. Застрельщики боя выводили врага прямо под удар тяжелой бронной конницы, которая разрезала его, как острый нож разрезает пирог. Чтобы удар копий и мечей с седла стал еще страшнее и неотвратимей, наши умельцы придумали стремена. Сейчас их переняли многие - и франки, и ромеи, некогда бежавшие от поступи наших скакунов, как зайцы.
   - Можешь ли ты помочь Дедрику создать конные отряды, умеющие действовать подобным образом? - спросил воевода.
   Кандих на мгновение призадумался, покачал головой.
   - Не успеем. Против плотного строя хороши мелкие наскоки да отходы, - объяснил он. - А для того надо иметь выучку многолетнюю, много хороших воевод и дружинников, дабы не замешкались да не попали под удар вражеской стены. Чтобы каждый небольшой отряд мог нанести стремительный удар и отскочить, а потом другой и третий, да не мешались друг другу, да не испугались... Нет, ныне против немцев такие способы не годятся. Франки на нас ведут охочих людей, что всю жизнь воюют. Ощутив силу наших ударов, они сами создали кованую рать наподобие варнской. Стрелки их тоже бьют далеко, ибо их набирают в наем из лучших иноземных племен. Другое дело, что конные лучники у них пока редкость, но этому умению - стрелять с седла, да действовать в строю - надо учиться много лет... Боюсь, все, чему мы успеем научить - это держать плотный строй, выставив копья, да не бежать при ударе врага. Если применить приемы наших предков, мы попусту потеряем людей.
   И все-таки иногда Кандих оставлял подготовку ратников на Дюжесила, Старивоя и Дедрика, а сам уходил в дальние прогулки. Уходил не ради забавы - повсюду он искал и примечал места для засад, засек или, напротив, переправ для нападения с тыла. Если в открытом бою было не выстоять - надлежало навязать немцам войну, какую всегда вели слабейшие против сильнейших. Однако у сколотов, что первыми применили такой способ, не было городов и крепостей, которым грозила бы осада; теперь же Кандиху надлежало подумать и о том, как охранить жителей - и как нанести удар вторгающемуся врагу. И он высматривал - откуда может враг появиться, и где может оказаться у него неприметная ему самому щель...
   Любава частенько уговаривала Кандиха взять ее на прогулку с собой, где она любовалась пестрыми красками угасающей природы. Сын Раста не мог ей отказать, да и, в глубине души, сам был рад тому, что она идет рядом.
   Начинавшие осыпаться своды ясеней, осин, кленов и лип теперь не создавали тени даже в самых тесных кущах. Сквозь многочисленные просветы сочились солнечные лучи и проглядывали зарумянившиеся облака. Земля, скользившая под ногами от обильной влаги осенних дождей, то здесь, то там была покрыта островками палых листьев. А в низинах, под березами и осинами, можно было заметить шляпки крепышей-грибов - природа в этом году не поскупилась на свои дары.
   - Лес всегда спокоен и невозмутим, какие бы грозы ни сотрясали мир людских племен, - задумчиво заговорила Любава.
   Она подобрала большой желто-красный ворох листов в сухих прожилках и смотрела через них на солнце, еще слепившее глаза своим золотым блеском.
   Кандих, на переносице которого все чаще проступала складка от постоянных забот, широко улыбнулся и потянул плечи, сгоняя скопившееся напряжение.
   В самом деле, сколь бы сильно ни свирепствовали волны невзгод и испытаний среди человеческих родов, а здесь, в чертогах мудрой природы они были не властны оставить свой отпечаток. Скорби, горести и тревоги людей рассыпались в пыль на лесных тропах, подобно скрученным сухим листкам.
   - Я помню осень в родных краях, - задумчиво улыбнулся молодой варн, глядя через прищуренные ресницы на солнечный свет. - Как раз по осени те, кто отправлялся пасти коней на горные пастбища, возвращались домой, принося дары гор. К их приходу собирали урожай, пекли лепешки с медом. Запах медовых лепешек до сих пор вызывает у меня тоску по дому...
   Кандих смотрел на кустарники черемухи и боярышника, на ракитник и смородину. Некоторые из них, придавленные осколками упавших древесных сучьев или сломленные лапой крупного зверя, смогли широко и густо разрастись. Молодые поросли торчали голыми беспомощными прутиками - они не успели за минувший год сполна насытиться соком земли и светом солнца, не вступили в зрелый возраст и не окрепли перед приходом осенних ветров. В перелеске появилось множество канавок и ям. Некоторые были протоптаны оленьими копытами, другие - осели под давлением скопившейся влаги и теперь пахли жухлым перегноем. Однако повсюду, особенно над пожелтевшими стеблями травы, продолжали виться разморенные теплом мухи и жуки.
   Кандих знал, что Любава сильно тоскует по родине - милым ее сердцу лесам, рощам и дубравам. Гористая страна варнов с ее отрогами, поросшими редкими соснами, пустующими ущельями и долинами, где преобладали ельники и можжевеловые кустоши, вызвала у княжны лишь отчуждение. Зато здесь, в узком лесном углу меж горами, все было так похоже на край, который она помнила с детства.
   - А ты? - вдруг спросила Любава, сердцем угадав мысли варна. - Скучаешь по дому?
   Кандих ненадолго задумался, но ответил уверенно.
   - Образ его я храню в своем сердце, и он останется со мной навсегда. Где бы я ни был, что бы ни делал на этом свете - я делаю ради него. Ради счастья тех, кто дорог мне. Ради спасения тех, кто мне близок...
   Он произнес последние слова совсем тихо, так что Любава, завороженная голосом молодого варна, в котором было столько искренности, с трудом смогла вздохнуть. В этот миг совсем рядом захрустели ветки.
   - Что там такое? - встрепенулась княжна. - Медведь?
   Кандих осмотрелся.
   - Нет, - почти шепотом ответил он. - Это человек. Один или несколько - сейчас мы это узнаем.
   Он сделал знак девушке укрыться за широким стволом ясеня, а сам тенью скользнул за две сросшиеся ивы, облепленные колючей порослью. До слуха долетели слова разговора.
   - Две гривны на двоих - слишком малая цена за то, чтобы так рисковать своим животом, - ворчал кто-то сиплым голосом. - Збинек не в меру скуп. А если нас поймают люди Старивоя? Шкуру спустят...
   - Наше дело - перечесть, сколь живой силы нагнал варинский князь ко Звонцу, - откликнулся другой голос, растягивавший слова, - да присмотреть, откуда сподручнее подступиться к тыну. Тебя ж не заставляют пробраться в покои Старивоя и перерезать ему горло!
   - За это я не взялся бы и за мешок золота, - испуганно выдохнул первый. - Пусть ищет других охотчиков.
   - Еще велено вызнать, кто нынче воеводой у варинов, - напомнил второй. Он собирался что-то добавить, но не смог.
   Бесшумно прошмыгнувший за кустами Кандих уже был рядом. С разбегу напрыгнув на обоих незнакомцев со спины, он сшиб их на землю. Один кубарем покатился по траве и ударился о ствол березы. Другой шустро вскочил на ноги, однако получил точный удар кулаком в висок и повалился, подмяв под себя ногу. Несколькими мгновениями спустя варн обездвижил и его товарища.
   - Иди сюда! - позвал он Любаву, снимая пояс, чтобы крепко связать одного из лазутчиков. Второму Кандих стянул руки его же собственным гашником.
   Княжна показалась из-за деревьев. На лице ее не было испуга, только легкая растерянность. Молодой варн столь быстро все сделал, что она даже не успела за него поволноваться.
   - Погляди на них, - кивнул Кандих на своих пленников. - Соглядатаи ободричей!
   - Их нужно доставить к Старивою? - неуверенно спросила Любава, уже понимая, что такая долгожданная прогулка должна завершиться, едва начавшись.
   - Да, - подтвердил Кандих. - Пусть князь и воевода сами их допросят. Быть может, узнаем что важное о планах наших хитроумных соседей.
   Молодой варн, между тем, рассматривал лежащих на земле людей. Один был довольно грузный, чернявый, с очень рыхлым лицом, торчащей верхней губой и мелкими глазками. Второй - жилистый, с покатыми плечами, копной свалявшихся рыжих волос и шершавой кожей, тронутой оспинами.
   - Эй, вы! - обратился к ним Кандих, заметив, что они очнулись. - Подымайтесь, отдохнули уже!
   Пленники с ненавистью посмотрели на него, сверкнув глазами.
   - Мы кожемяки из Прахи, - резко, с гонором заговорил рыжеволосый. - Шли проведать своих знакомцев в Звонце. Почто чинишь произвол? Будем жаловаться на тебя князю Старивою.
   - Это сколько угодно, - усмехнулся Кандих. - Давайте топайте в город, пока рожи ваши снова не пострадали.
   Угроза варна подействовала. Пленники неуклюже зашевелились, однако встать на ноги без помощи рук, связанных за спиной, не смогли, замычав, точно два рассерженных телка. Кандиху пришлось приподнять обоих и как следует тряхнуть.
   - Вперед! - велел он. - Дорогу в Звонец вы знаете. И смотрите у меня - баловать не советую.
   Сопя и бормоча что-то себе под нос, пленники заковыляли по лесной тропе. Ноги с трудом слушали их. Было видно, что движениям их мешает страх, бьющий тела мелкой дрожью.
   - Не придется нам, как видно, больше гулять вдали от крепости, - то ли с сожалением, то ли с облегчением произнес Кандих.
   От захваченных им видоков варны узнали, что князья ободричского союза во главе с Вилчаном, владетелем Старограда, обещали Эрику Фриульскому помощь в подчинении варнов. Во все земли до Стены и за ней были засланы лазутчики, собирающие сведения о войсках, крепостях и дорогах перед грядущим наступлением немцев. Чаще всего соглядатаями выступали ободричи - их облик, одежда и язык были сходны с варнскими, - но иногда попадались и сами варны, подкупленные франками.
   Война очевидно приближалась к Звонцу, но хотя каждый день приносил новые знаки близости войны, враг все не появлялся. Старивой, измаявшись неизвестностью, вновь пал духом. То мыслил, как отвести беду от своего края, то начинал строить невероятные замыслы по поиску союзников. Он не мог даже понять, откуда ждать удара, с севера или с юга, и это заставляло князя подолгу закрываться в своей горнице и тяжелой поступью ходить из угла в угол, скрипя половицами.
   И совсем неожиданным стало новое появление в их землях Слободана. Уже утром следующего дня дозорные из отряда, следившего за границей по наказу Кандиха, приехали в Звонец, сопровождая Слободана, требующего встречи с князем, и его священника, настоятельно желающего поговорить с маркграфом.
   Когда молодой варн заглянул в светлицу, он застал Гериольда все в той же безучастной позе. Маркграф лежал на шкуре, уставившись взглядом в потолок.
   - Тебе повезло, - сообщил ему Кандих. - Мы нашли священника твоей веры, который прибыл в наш край и готов тебя увидеть.
   - Приведите его скорее! - Гериольд рывком поднялся на лежаке и даже попытался встать, однако пошатнулся от слабости.
   Пока молодой княжич ободричей встречался со Старивоем, Кандих привел знакомого священника к маркграфу.
   - Говорить будете при мне, - объявил Кандих сразу.
   Священник посмотрел на него недовольно.
   - Тайна исповеди должна остаться тайной, - назидательно произнес он. - Никто не должен становиться между исповедующимся и Богом!
   - А маркграф пока и не торопится на встречу с ним, - молодой варн усмехнулся. - Но вот если он сболтнет лишнее - может предстать перед ним куда быстрее, чем рассчитывает.
   - И тем не менее, - настаивал священник, - я прошу тебя, воин, оставь нас наедине. Не позволяй душе этого человека погибнуть во грехе.
   Кандих пожал плечами, глянул на маркграфа - и вышел, затворив дверь. По правде говоря, ему было куда любопытнее услышать, о чем говорит Слободан с князем, чем выслушивать стенания своего пленника.
   Слободана принимали в той же горнице, только на сей раз там не было длинных накрытых столов - время обеда еще не наступило. Да и вообще в последнее время обедать старались скромно.
   - Что тебя вновь занесло в наши края? - спросил Старивой настолько гостеприимно, насколько смог себя заставить.
   - Мой отец, князь Вилчан, не желает крови братьев и предлагает вам пропустить войска наши через ваши земли. Мы же обещаем не чинить никакого разорения вашей земле.
   Старивой покачнулся и отступил на шаг. Глаза его закатились, казалось, он сейчас лишится чувств.
   - И куда ваши рати думают направиться? - Дюжесил, подхватив князя, удержал его и помог выпрямиться.
   - Мы движемся на общих врагов наших, варнов, забывших о своих клятвах и заверениях и поддержавших наших врагов в последней войне. Вам же предоставляется выбор, остаться в стороне от столкновения - или испытать на себе все тяготы войны.
   - Мне кажется, ты немного опоздал со своим предложением, - заметил Дюжесил. - Ваш передовой отряд уже вторгся в нашу землю и был нами разбит. Война началась, и вам должно быть понятно, на чьей мы стороне.
   - Мы можем забыть об этом досадном происшествии, - усмехнулся Слободан, - тем более что кровь сородичей при этом не пролилась. Я думаю, и император Карл будет достаточно милостив, чтобы не придавать значения случившемуся. Мало ли сколько охотников до чужого добра бродит в приграничье в военное время! Если вы готовы принять наше предложение, наши послы будут ждать вас на берегу Малого Ключа, там, где он вливается в Великий Ключ, через три дня от того мгновения, как я покину ваши земли.
   - Мир всегда лучше войны, - отозвался Старивой. - Мы встретимся с вашими посланниками и посмотрим, какие условия мира они предложат. Ступай. Тебя накормят, и ты со своим спутником беспрепятственно покинете наши земли.
   - В знак мирных намерений мы можем также заключить брак между твоей воспитаницей, княжной Любавой, дочерью князя Званимира, и мною, сыном Вилчана, - поклонился напоследок Слободан. Старивой усмехнулся, догадавшись, что, вероятно, это предложение и было истинной причиной приезда княжича.
   - Я не опекун Любаве, у нее другие защитники, - князь указал на Кандиха. - Да и саму княжну не мешало бы спросить.
   - Если речь пойдет о мире, вряд ли она будет противиться, - заметил Слободан.
   Кандих сжал кулаки.
   - Если речь идет о том, чтобы выдать Любаву замуж за тебя, - произнес он, сдерживая гнев, - то тебе придется добыть ее собственной доблестью, и не ранее, чем я испущу дух.
   - Как скажешь, - зловеще произнес Слободан и, поклонившись еще раз, вышел. Кандих поспешил подняться в светелку к маркграфу.
   Исповедь длилась довольно долго. Кандих измаялся от ожидания под дверью, когда, наконец, священник вышел, перекрестив напоследок раненого широким знамением.
   - Ну, вот, - удовлетворенно произнес он, - теперь раб божий Гериольд готов предстать перед Создателем, когда бы ни ждала его кончина. Добрый человек, - обратился он к Кандиху, - ты оказал и душе этого человека, и самому Господу нашему большую услугу, и я хотел бы отплатить тебе тем же.
   - Чем же ты можешь мне отплатить? - удивился Кандих.
   - Предупредить тебя об угрозе. На самой границе ваших земель собирается большое войско. Я видел его собственными глазами. Там есть и фризы, и саксы, и князья ободритов. И там отборная королевская рать. Думаю, твоим сородичам было бы разумнее замириться с подобной силой, нежели пытаться противостоять ей.
   - Благодарю тебя за совет, - отозвался Кандих. - Ты видел большое войско, и ты знаешь рода, из которых оно состоит. Так может тебе ведомо и имя человека, возглавляющего его?
   Священник покачал головой.
   - Увы, я с ним не знаком. Но я хочу дать тебе и еще один совет. Вы надеетесь противостоять силе, с которой ничто не может сравниться в нашем мире. Она раздавит вас, если вы не признаете ее власть.
   - Ты говоришь о короле Карле?
   - Нет, - священник улыбнулся даже несколько снисходительно. - Я говорю о силе, которую он несет и чьим проповедником являюсь я, ее скромный служитель. Я говорю об истинной вере, о поклонении единственному истинному Богу, несущему единую силу в этом мире!
   - Мне кажется, вы уже обсуждали это с Ярооком, - Кандих скрестил на груди руки. - Разве для вас и для нас светит разное солнце? Разве деревья вокруг нас не одни и те же? Мы можем называть их разными словами - но разве творения божии для нас отличаются? Почему же ваши имена для этого лучше, чем наши? Какой истине ты предлагаешь нам покориться?
   - Ну, что же, мне жаль тебя, - лицо священника стало грустным. - Я тебя предупредил.
   Старивой уже собрал совет в горнице, на котором сына Раста ждали с нетерпением.
   - Слободан говорил правду, - поведал Кандих. - Во всяком случае, священник, прибывший с ним, сказал то же самое. Берегом Велатавы движется на нас большое войско. По его словам, там и ободричи, и саксы, и франки.
   - Мы пока не знаем замыслов недруга, - медленно заговорил Старивой, потирая щеку. - Нужно ли тревожиться раньше времени? Быть может, Слободан прав, и вражья рать идет на Самобатей?
   - Ты все-таки хочешь пропустить их? - гневный голос Дюжесила прогремел на всю горницу.
   - Видят боги, нам не сдержать их по эту сторону гор, - князь качнул головой. - Там нет ни тынов, ни засек. Лишь рыбацкие веси. Коли немцы сами не повернут копья против нас - зачем их гневить?
   - Значит, нужно заманить их вглубь страны! - предложил Кандих.
   Левый глаз Старивоя дернулся, а брови поднялись в страхе и изумлении.
   - О чем ты говоришь? Своими руками приблизить гибель родного края? Привести сюда смерть и разорение?
   - Даже если бы мы попытались, - сдержанно рассуждал Родмил, - ничего у нас не выйдет. Ежели умысел немцев - идти на Самобатей, они пойдут туда, не отвлекаясь на наши хитрости.
   - Но после того как Самобатей падет - а он не выстоит против двух ратей, с заката и с полудня! - немцы явятся сюда, - стиснул кулаки Кандих. - Неужели это не понятно? Да, сейчас мы с ними замиримся, предадим своих, чтобы уцелеть самим - но это всего лишь отсрочит их удар! И тогда нас уже ничто не спасет. Покуда недруги не соединили силы, надо бить их по частям.
   - Толково речешь, - согласился Родмил. - Только как это сделать? Проворен немец и сноровист. Он отмахнется от нас, как от комариных укусов, и проломит себе дорогу дальше.
   - Я все же надеюсь на помощь кована, - произнес Дюжесил. - А если она не поспеет вовремя - надо развернуться против врага всей нашей мощью, угрожая ему с тыла. Пусть идет берегом - мы двинемся ему навстречу и прижмем к горам!
   - Ежели немцев шибко много - выходить на брань с ними в чистом поле и сечься лоб в лоб без толку, - возразил Родмил. - Не устоим. Спешка в таком деле не на руку. Но там, где лес подходит близко к реке - можно ударить из леса и не дать развернуть им боевой порядок.
   - Нужно неустанно тревожить его мелкими силами, - поддержал Дюжесил. - Немец без строя - стадо овец. Мы же можем биться и в лесу, и в болоте. У нас с Родмилом давно наказ готов, где кому стоять и куда идти, да только прежде надо разгадать, что на уме у Франконца.
   - Было бы, кого ставить, - мрачно заметил Старивой, покачав головой.
   Дюжесил повел соратников на самую вершину башенки княжеского терема. Тут свистел ветер, закладывая уши, и они с трудом разместились на узкой площадке. Однако с высоты был ясно виден окоем на много верст вокруг. Леса, перелески, луга, реки и холмы лежали, как на ладони.
   - Вот оттуда, - Кандих махнул на полночь, - они идут, если верить священнику.
   - В той стороне у нас из крепостей только Довгуш, - произнес Дюжесил. - Немцы могут обойти его и ударить на Звонец.
   - Стало быть, ты предлагаешь сидеть в Звонце?
   Дюжесил помолчал, тщательно взвешивая свои слова.
   - Нам надо вывести дружину и ополчение и встать так, чтобы за один день суметь перехватить недруга и на северной, и на южной дороге. Успеть отступить к Звонцу или выдвинуться в Довгуш, коли на то будет надобность. А оттуда разослать разъезды, чтобы точно вызнать, куда следует вражья сила.
   - Сперва нам надо встретиться с их послами и обговорить, - прервал их споры князь. - Посмотрим, что они могут предложить.
   - Кажется, мы уже слышали их требования и предложения? - возразил Кандих. - Они требуют проход по нашей земле и Любаву.
   - Но у нас есть заложник, маркграф Гериольд, - напомнил Старивой.
   - Судя по тому, что сказал Слободан, немцы готовы на него наплевать, - покачал головой Дюжесил. - Помнишь, он сказал, что "король Карл может закрыть глаза на это мелкое недоразумение"? Вот настолько им и нужен заложник. Мы можем хоть четвертовать его, они и глазом не поведут.
   - И все-таки, мы встретимся с послами, - настойчиво повторил князь. - Я уверен, что они будут говорить, как пойдут только самым краем наших земель, как не будут трогать наши дома и земли...
   - В знак добрых намерений пусть тогда предоставят нам таких заложников, которые им дороги, и которыми они не станут жертвовать! - настаивал Дюжесил. - И на переговоры не стоит идти малой силой. Двинем всех, кого собрали. Если это ловушка - у нас будет возможность отступить и действовать так, как обговорили. Но по крайней мере, в заложниках не окажемся мы сами.
   - Что ж, други, так тому и быть, - согласился князь, вздохнув.
   На всех реках разрушали мосты, жителей побережья уводили под защиту Звонца, делали запасы провизии в городах, а скот с хуторов и весей перегоняли за стены. От соседей и с севера, и с юга отгородились заставами, где несли службу дозорные, устраивали мудреные засеки и иные ловушки в балках и логах.
   Собранное ополчение выдвигали ближе к побережью, чтобы пресечь оба пути, которыми могли следовать немцы: на юг, к Радоре, и на восток, к Охороне. Стали станом на берегу Великого Ключа, где он крутым изгибом поворачивал в сторону Велатавы, и разослали дозорных.
   - Эх, зря не обыскали священника, что говорил с Гериольдом, - вдруг озаботился Дюжесил. - Не передал ли с ним наш пленник какой вести своим?
   - Ежели только на словах, - ответил Кандих. - Ни писала, ни бересты в светлице не было. Коли что и шепнул маркграф - так лишь то, что еще жив. Более он ничего не видел, как и священник. А осматривать жрецов, пусть и чужих богов - занятие, на мой взгляд, недостойное.
   - Этим наши враги и пользуются, - глухо проворчал Дюжесил.
   Старивой, Дюжесил, Родмил, Дедрик и Кандих выехали на закатную окраину лагеря, чтобы оглядеться на случай возможной битвы. Тут мнения разделились. Родмил предложил главную рать укрыть в глухом сосновнике, а чело ее выдвинуть для завязки боя. Дюжесил же советовал встретить немцев на переправе всей силой.
   - Чтобы они повели к переправе все войско, им нужно отрезать другие пути, - заметил Родмил. - А как это сделать, ежели у них есть лодьи? На них перевезут своих воев, куда угодно. Лучше нам отступить.
   Пока Старивой думал, скрестив на груди руки, где-то очень близко запела боевая труба.
   - Что это? - вскинулся князь.
   Дюжесил присмотрелся.
   - Никак, ободричи?
   - Все-таки пришли, - князь поник головой, точно до сих пор надеялся, что это лишь слова.
   На противоположном берегу гарцевали трое всадников. Двое из них были облачены в длиннорукавные кольчуги, округлые шлемы с ободом, склепанные из двух половин, наручи и поножи, и прикрыты сверху алыми плащами. На третьем же вовсе не было доспехов, тело его облегала сиреневая куртка с подковой, вышитой на груди золотыми нитями, а темный загар выдавал выходца из южных земель.
   - Посланники герцога Фриульского Эрика, вассала наихристианнейшего короля Карла, желают говорить с князем аварнов! - громко прокричал последний, сложив руки лодочкой перед ртом. Горбоносый и глазастый, с короткой челкой над высоким лбом, он больше напоминал коршуна, чем человека.
   Старивой переглянулся с Дюжесилом.
   - Мы безоружны, - вновь обратился посланник, - и вашему князю ничто не угрожает. Пусть он приблизится к нам с двумя сопровождающими, без мечей и секир. Мы покажем грамоту императора Карла, которую привезли с собой, и обговорим условия мира.
   - Кажись, не брешат, - проговорил воевода, буравя взглядом неприятельских всадников.
   Ни щитов, ни копий, ни мечей у посланников франков действительно не было. Кандих узнал ободричей, сопровождавших смуглого франка - то были князья Безмер и Сбинок, что гостили у Старивоя в день, когда Кандих и Любава прибыли в Звонец. Это слегка его успокоило.
   Человек в сиреневой куртке с гербом на груди достал и поднял над головой большой свернутый свиток.
   - Останься здесь, - наказал Старивой Дюжесилу, - и будь наготове. Доверять немцам опасно. Со мной поедут Дедрик и Родмил.
   - Лучше бы поехать мне, князь, - склонил голову Кандих.
   Старивой осмотрел его с головы до ног.
   - Хорошо. Ты поедешь вместо Дедрика.
   - А я поеду вместо Родмила, - выступил Дюжесил.
   - Так мы можем войско без головы оставить, коли франки задумали какое коварство! - возразил Старивой.
   - Не задумают, - уверенно возразил Дюжесил. - Наши стрелки взяли их на прицел, уж с десяти шагов не промахнутся. А вот услышать, что они скажут, я должен.
   - Что ж, поедем втроем. Тогда, Родмил и Дедрик, вы остаетесь во главе наших людей. Ты, воевода, побереги мой меч, - протянул князь свое оружие Дедрику.
   Дедрик с поклоном принял княжеский меч. Дюжесил отдал свой меч Родмилу, а Кандих просто оставил на траве.
   Разоружившись, Старивой, Кандих и Дюжесил направились к речному берегу. Казалось, опасаться трех безоружных людей, стоящих посередине реки на виду многочисленной дружины, не было причин, но Кандих все равно чувствовал необъяснимую тревогу. Не старая рана в боку жгла и терзала его плоть, а подспудное волнение, занозой застрявшее в сердце. Никто из ратников не спускал глаз с переговорщиков, медленно съезжавшихся на середине брода.
   - Приветствуем тебя, князь, - прижав руку к груди, поклонился Безмер Старивою. - В этот раз мы и впрямь выступаем от имени нашего повелителя, и пришли к тебе с предложениями.
   - Мы готовы выслушать вас, - благосклонно кивнул Старивой.
   - Наш повелитель, - широко махнул рукой куда-то вверх Безмер, - приветствует тебя и назначает главой всех земель от Рудных гор до Шумавы. В твоем подчинении будут находиться города Заглав, Довгуш, Десен, Вышеград, Будеч, Войнар. Ты получаешь полную волю собирать в этих городах торговые, подорожные, мостовые и прочие пошлины, и в течение десяти лет никто из людей нашего императора тебя не потревожит.
   - Десять лет я могу и не прожить, - усмехнулся Старивой.
   - Это распространяется и на твоего сына, который становится твоим законным наследником. В отличие от дикого обычая варнов, где не всегда сын может наследовать отцу - только если проявит такую же доблесть и на то дадут согласие его подданные, - франки придерживаются куда более мудрого обычая, когда отец может полностью обеспечить будущее своим сыновьям.
   Старивой задумчиво почесал кончик носа.
   - Это вы предлагаете мне. Но за это ваш повелитель желает и что-то потребовать от меня?
   - Мы уже говорили тебе: нам всего лишь нужен беспрепятственный проход по твоей земле.
   - И ради этого вы готовы сделать меня главой самостоятельной державы, которой позавидовали бы иные князья?
   - Это немало. И в подтверждение наших слов мы вручаем тебе грамоту от нашего повелителя, - Безмер оглянулся на третьего их спутника.
   Человек с золотой подковой на груди выдвинулся вперед. Его примеру последовал и Старивой.
   - Прими, почтенный правитель аварнов, послание от моего императора! - возвысил голос горбоносый франк, протягивая князю свиток.
   Кандих отер с лица выступивший пот. Сердце заныло еще сильнее. Что-то знакомое почудилось ему в повадках франка, в его высоко поднятой голове, в голосе...
   Чуть помедлив, Старивой взялся за королевскую грамоту, потянув ее на себя.
   - Стой, князь! - вскричал Кандих. Он узнал этого человека. И хотя сейчас франк не был закован в золоченые доспехи и укрыт шлемом, не имел красного щита и плаща, его выдавали движения, которые сын Раста запомнил на всю жизнь.
   Однако крик его прозвучал слишком поздно. Белым сполохом блеснула сталь - то был тонкий кинжал, спрятанный в пергамент. Когда Старивой взял свиток - клинок остался в руке посланника. Князь успел лишь на волос отстранится, но франк так резко подался к нему, привстав в стременах, что пронзил незащищенное юшманом горло Старивоя.
   - Князь! - заголосили ратники. - Князь!
   Ошеломленные случившимся, они даже не сразу догадались приладить стрелы к тетивам луков. Кандих подскочил к опрокинувшемуся на спину князю и успел подхватить его на руки. Следом подоспел Дюжесил. Однако франк, поразивший князя, вместо того, чтобы развернуться и попытаться спастись, двинул коня прямо на них. Воевода, загородивший своим телом Старивоя, нашел мгновенную смерть от удара кинжалом.
   Безмер и Сбинок, кажется, были ошеломлены произошедшим не меньше, чем варны. Они попятили своих коней, поднимая руки и взывая к милосердию, но их никто не слышал. Варны опомнились, и целый поток стрел изрешетил князей прежде, чем они ступили на дальний берег. Понесшиеся прочь кони волочили по сухой траве застрявшие в стременах тела своих хозяев.
   Смуглолицый франк же, однако, вновь сумел избежать гибели. Соскользнув с седла в воду, он укрылся от стрел за крупом своего скакуна. Увлекая его за поводья одной рукой и гребя другой, он добрался вплавь до противоположного берега. Истыканный железом конь так и остался в реке, бессильно повалившись на бок. Зато беглец ловко подхватил уздцы одного из скакунов ободричей. В один миг взлетев на его холку, он умчался прочь под несмолкаемый свист стрел.
   Старивой уже не дышал. Рана, нанесенная франкским кинжалом, была смертельна. Нагрудные бляхи юшмана и плащ запятнали густые потеки крови, все еще льющей из распоротой шеи.
   Кандих молча застыл, удерживая на руках тело князя. Потом кто-то бережно высвободил его, разжав стиснутые руки молодого воина. И Старивоя, и Дюжесила ратники подняли и понесли к берегу.
   - Постойте! - остановил их Кандих.
   В руке Старивоя так и осталась крепко зажатой грамота Карла Франконца. Варн осторожно вытащил ее из онемевшей кисти и развернул. С края свитка свисала объемистая печать, но на пустом пергаменте вместо букв рассыпались только свежие кровяные брызги, выложив багряный узор.
  
   --

Глава 11. Северные склоны

   На склонах гор, обращенных к северу, осень напоминала Рогдаю ту, что была в его родных краях. Желтели осины и березы, ютясь возле долин рек; ближе к вершинам густо теснились разлапистые елки; на светлых перевалах росли смолистые сосны, наполняя воздух терпким дыханием. Только встающие из леса холмы и обрывистые перевалы были незнакомыми, чужими.
   - Жаль, ты не видел эти горы весной, когда оголенные склоны покрыты нежно- зеленой молодой травой, а на закате вершины полыхают огнем, - медленно говорил Яроок, и Рогдаю казалось, что он воочию видит эту радостную новую весну в горах. - Но быть может, тебе еще доведется побывать здесь весной.
   Юноша шел рядом с волхвом, примериваясь к его шагам.
   - Каждый клочок земли хранит прах наших предков, - продолжал Яроок. - Сотни поколений жили и умирали тут, чтобы теперь мы могли идти по их следам. Так и мы должны сохранить нашу землю - для тех, кто придет на нее после нас...
   Их путь лежал в речную долину, где на дне крутого ущелья бурно шумел горный поток. Кое-где в ложбинах, укрытых от ветров, попадались небольшие деревеньки, стоящие без оград, среди облетевших садов и редких клочков росчистей под пашни.
   Они входили в земли дуличей, или дулебов - народа, возводившего свое происхождение к князю Дулу, одному из предводителей белогорцев. Правда, злые языки иногда связывали имя этого князя со словом "дуля", якобы, полученной им при разделе отцовских владений.
   В дороге Яроок говорил мало, больше слушал - прислушивался к шуму ветра, к скрипу деревьев, к журчанию воды. Рогдай не осмеливался тревожить волхва разговорами, как-то сразу поверив ему и доверившись во всем. Только один раз на ночлеге Яроок спросил юношу, что случилось в тот день, когда пала Стена Варнов - и Рогдай рассказал ему, со всеми подробностями, какие смог вспомнить, о приходе коваров, о случае с Валтунком, о суде Богдана и о взятии ворот. Яроок внимательно выслушал, но ничего не сказал.
   Заблудиться было сложно - горная река служила путеводителем, снабжая их рыбой на ужин и напоминая о дороге неумолчным шумом. Однако люди казались тут какими-то чуждыми, редкими путниками, нарушающими первозданное молчание природы.
   И уж совсем странным было увидеть сразу много народу сразу. Навстречу путникам вверх по каменистому склону двигался плотным строем отряд - человек тридцать. Позади них катилось три телеги с добром и мешками с мукой. А во главе его ехал на своем вороном коне старый знакомый Рогдая, Валтунок.
   - Надо же, - усмехнулся Рогдай, негромко обращаясь к Ярооку. - Валтунок все- таки выполнил поручение Богдана.
   Валтунок тоже узнал Рогдая. Он натянул поводья и, замерев на месте, смотрел на путников, и видно было, как отчаянно боролись в нем два желания.
   Глядя на предводителя, замерли и его воины.
   Наконец, лицо его передернулось.
   - Что ж, вот где, выходит, встретились мы с тобой! Есть справедливость в этом мире! Ну-ка, - он указал на Рогдая своим людям, - взять его!
   - За что ты собираешься схватить этого юношу? - спокойно спросил Яроок.
   - Ступай, старец, не мешай, - махнул ему Валтунок. - Я чту седины и уважаю волхвов, но это наше давнее дело. Этот парень выдал меня моим врагам.
   - Ты хочешь, чтобы я всем твоим людям рассказал, почему я это сделал? - спросил Рогдай, глядя в глаза Валтунку.
   - А мне-то какая разница, почему? - вскричал Валтунок. - Ты стоял хоть раз вот так, как я тогда, с мечом у горла, не зная, прирежут меня или поведут вешать? А унижаться перед этим козарином? Ты считаешь, я так хотел? Да и какая теперь разница? Какой прок был от твоей верности - если все равно Стена пала? Кому ты помог?
   Рогдай смутился.
   - Не можешь ответить, - Валтунок слез с коня. - В том-то и дело, что никому. А что до того, расскажешь ты или нет - так тут со мной так и ходят те четверо, что отправил Богдан стеречь меня. Они все знают; и, думаю, успели рассказать. Так что болтай, не болтай - шила в мешке не утаишь. И мне скрывать нечего! Да, я бываю гневлив, тогда могу себя не сдержать. И не вправе был Борут с Гором договариваться, когда мне обещался!
   - А где сейчас жена и дочь Борута? - спросил Яроок. - Мы прошли через их имение, там пусто и заброшено.
   - Не знаю, - отозвался Валтунок. - Да теперь это и не важно. Стена пала и на востоке, и на западе.
   - Зачем же ты продолжаешь собирать людей? - удивился Рогдай.
   - Я обещал Богдану, - усмехнулся Валтунок. - Но и потом, с охраной нынче спокойнее.
   - Значит, ты отправишься к Богдану и Горану? - неторопливо спросил Яроок. - Они собирают всех уцелевших варнов.
   - На что мне нужны эти два жалких бродяги, лишившиеся милости богов? - пожал плечами Валтунок. - Нет, у них мне делать нечего.
   - Тогда распусти по домам свое воинство. У них наверняка у всех есть семьи, которые скоро, быть может, придется спасать!
   - Распустить? Ну, нет, - Валтунок присвистнул. - Что, хлопцы, по домам - или пощекочем немцам подреберье?
   В нестройном хоре ответных голосов можно было разобрать, что большинство все- таки за то, чтобы немцам-таки "показать, где раки зимуют".
   - А вот покажем им, чего мы стоим - там и поторговаться можно, что они мне дадут, если я их тревожить не буду, - размечтался Валтунок.
   - Или просто голову с тебя снимут, и на том твои мечты закончатся, - резко оборвал его Яроок. - Немцы не любят тех, кто им ставит условия.
   - Ну, так можно сразу к ним податься. Ободричи же договорились - чем мы хуже? Я кое-что знаю о порядках этой земли, могу пригодиться. Как полагаете?
   - Ты об этом у своих людей спроси, - предложил Яроок.
   Молодой боярин оглянулся на идущих за ним - и как-то задумался.
   - Ты их собирал, верно, призывая на борьбу за свои дома и семьи? А теперь вот так поведешь их к врагам, к тем, от кого они защищать своих и собирались?
   - Так ведь лучше всего свои дома сохранить, если с врагом договориться, - пожав плечами, заметил Валтунок.
   - Если он захочет договариваться. Немцы не ради прихоти на вас идут. Земли ваши они отдадут своим людям; а вы им на что сдались?
   Рогдай наблюдал, как Валтунок меняется в лице, понимая, что надо что-то сказать, найти какой-то выход - и не знал, что ему делать. А Яроок молчал, наблюдая за внутренней борьбой боярина.
   - Так что же нам делать? - наконец, вскричал Валтунок в отчаянии.
   - Я подскажу тебе. Есть одна земля, где еще ведут борьбу с немцами. Туда еще не дотянулись их руки, и тамошний князь собирает всех, способных носить оружие. Ты пройдешь берегом Сияни до Висцелы, и оттуда двинешься к истоку реки, на запад. Дальше твой путь будет лежать краем гор, и там, где они понижаются к западу, а сквозь них прорывает путь Велатава - там ты найдешь князя, к которому сможешь присоединиться.
   Рогдай замер - Яроок явно описывал путь в те края, куда Кандих увез Любаву.
   - Скажи, ты что-то знаешь о той земле? - спросил Рогдай с надеждой, негромко, пока Валтунок размышлял.
   - Да, я был там. Молодой воевода варнов собирался готовиться к войне.
   - Но ведь они должны были уплыть на Охорону! - воскликнул Рогдай.
   - Я шел с Охороны тем путем, что предстоял им, и могу сказать, что вряд ли бы они прошли по враждебным землям. Потому и сейчас мы с тобой отправимся иным путем.
   - А сами-то вы куда направляетесь? - спросил Валтунок, так ни на что еще и не решившись.
   - На север, - не очень дружелюбно отозвался Рогдай, все еще недоверчиво посматривая на сопровождение боярина.
   - Ладно, волхв, я подумаю над твоими словами. И, наверное, сделаю, как ты советуешь. Но сперва зайду в деревню у подножия гор. Надо подкрепиться; да и народу у меня маловато, уж коли идти на выручку нашим. Вы идете со мной?
   - Спасибо, но у нас свой путь, - Яроок.
   - Так счастливого пути! Ну-ка, стройся! - приказал Валтунок, обращаясь уже к ратникам, и те нехотя встали обратно в строй и, развернувшись, зашагали вперед, спускаясь обратно.
   Яроок смотрел, как те бредут в сторону леса у подножия.
   - Зря его Богдан тогда пожалел, - произнес Рогдай расстроено. - Нехороший он все-таки человек, как оказалось. Тысяцкий надеялся, он одумается, раскается - а он только и ищет, кому бы подороже продаться...
   - Какой человек хороший, какой - нет? - покачал головой Яроок. - Каждый из нас есть переплетение множества сил, соединяемых вместе душой человека. И каждый миг то одна, то другая сила в нас пытается возобладать, и мы вынуждены то удерживать ее, то давать волю другим - но только мы сами решаем, зачем, и куда мы направляем наши силы. Иногда они борются в нас и теряют силы в бесплодной борьбе, не давая нам идти ни туда, ни сюда. Иногда мы даем волю одной стороне, живущей в нас - и она овладевает нами, и мы уже не можем с нею совладать. Но эта сила не может быть доброй или злой - как ветер, как вода, она может нести спасение или гибель. Только человек понимает, куда он идет, и до тех пор, пока он сам выбирает, как поступить - о нем и можно судить, как о человеке. Можешь ошибиться. Можешь, наоборот, долго заблуждаться - и вдруг понять, как надо поступить. Даже последний раб, привыкший во всем и всегда слушать хозяина, способен восстать.
   А можно выбрать один раз и навсегда, и отказаться от выбора, и отдать себя во власть одной силе. И не важно, какой - жажды мести, жажды любви, алчности, гордыни... Она может, иногда, заставить тебя подвигнуть на благое - но только это уже будет не твоя заслуга, а, скорее, мудрость направляющих нас Творцов. Твой знакомый, как видно, уже отдал право вести себя одной своей страсти - и уже не может ей противиться. Вот тогда человек и становится подлинным рабом...
   - Наверное, не только в душе человека борются разные силы? Так же и между людьми. Разве не проще выжить одному человеку, если два знатных схватятся за власть наверху, а он сможет выбирать, кого поддержать? - предположил Рогдай.
   Яроок покачал головой с грустной улыбкой.
   - А вот между людьми уже совсем другое. Тот, кто долго выбирает, кого поддержать - того как правило бьют и те, и другие. Люди не просто так объединяются в рода, в племена, в державы - в державе есть "своя голова", которая уже и должна решать, какой силе дать волю, какую окоротить, чтобы все "тело" - вся держава - росла и процветала. Но если то же будет делать каждый селянин - это все равно как если в твоем теле нога будет решать, за какой из двух рук ей следовать. Нет, вилять меж разными дерущимися - значит, погибнуть. Но если знать начала меж собой драться - это уже дурной знак для "головы". Значит, ближники его сами собираются "головой" стать, сами решают, что им делать - а не голову спрашивают. Так что селянину надо в таком случае к "голове" обращаться, а не выбирать, кого из дерущихся поддерживать. Потому что в единой державе все друг друга поддерживать должны, тогда и держава стоять будет.
   - А если разные державы между собой дерутся?
   - Тогда да, тогда "маленькая держава с умной головой" может уцелеть - если только дерущиеся не сговорятся и не поделят ее. Если она продержится, пока две воюющие стороны не поубивают друг друга - то может и подняться на их обломках. Но тут не угадаешь. Лучше честно поддерживать "свою голову", а не пытаться выгадать, на чью сторону стать.
   Яроок говорил негромко, боясь вспугнуть лесную тишину, вернувшуюся после ухода Валтунка. Но Рогдай знал, что голос волхва умеет быть и громоподобным, перекрывающим шум битвы.
   В тишине они неторопливо шли вниз по склону. Совсем не боясь людей, на поваленный ствол дерева перед ними выскочила лесная рысь, рассматривая путников внимательными желтыми глазами.
   - Никуда от своей природы не денешься, - прошептал Яроок. - Ты родился в народе охотников, и звери чувствуют в тебе родство. Но по любой тропе можно идти в обе стороны...
   Рогдаю вспомнилась Матушка-Рысь, что погибла год назад, защищая Золотую Ладью. Кто знает, быть может, это ее дух пришел проследить за тем, кто хоть ненадолго, но прикоснулся к ее судьбе?
   Так же внезапно, как появилась, рысь исчезла одним изящным прыжком в кусты.
   Жрец, помолчав, произнес все таким же полушепотом:
   - Каждый лес хранит в себе свои особые знаки, которые только предстоит прочитать...
   Они вышли к небольшой деревне, притулившейся у склона горы, внизу, там, где последние отроги понемногу переходили в серую равнину. Уютные бревенчатые дома, разбросанные как попало вокруг главной площади селения, сейчас почти сливались с опустелой землей. Но из деревни доносились столь громкие крики и шум, что милый образ тихой жизни немедленно исчез.
   - Кажется, мы опять нагнали твоего знакомого, - заметил Яроок. - Посмотрим, что там происходит.
   Впрочем, в шуме на главной площади виноват был не только Валтунок со своим отрядом.
   С самого начала войны довольно многие обитатели долин к югу от гор, спасаясь от разорения, переваливали хребет и искали спасения у своих родичей на севере. Очень многие останавливались в первом найденном селении. И пока это были одна-две семьи, жители села радушно их привечали и селили у себя. Но когда прибывших набралось почти столько же, сколько и местных, народ начал возмущаться. И прибытие отряда Валтунка вызвало бурный всплеск гнева.
   Валтунок, не долго думая, тут же позвал всех беглецов присоединиться к своему отряду и пойти "бить немцев".
   Но те почему-то не торопились принимать его предложение, с опаской поглядывая на хозяев домов.
   - Какие из них вояки? - с презрением заметил старейшина деревни. - Хотели б воевать - еще там, у себя, отстаивать свое добро пошли. А сейчас их совсем не заманишь.
   Пришлые, возмущенные подобным оскорблением - которое, однако, имело под собой основания - зашумели, возмущаясь.
   Вперед выдвинулся молодой мужчина, скорее, еще парень - с соломенными волосами, недавно пробившейся бородой, в суконном простом наряде.
   - Наш Бог запрещает нам проливать кровь, даже если это кровь врагов, - ответил он.
   - А, тут еще и крестопоклонники, - с пониманием произнес боярин. - Стало быть, мы за вас должны проливать кровь, а вы будете за нашими спинами отсиживаться?
   - Мы вас не заставляли воевать, - отозвался парень. - Это ваше дело. Мы вас кормим, поим, одеваем - не грех и вам для нас что-то полезное сделать. Но думаю я, что и сейчас вы не о нас печетесь - а о том, что некому будет вас одевать да кормить. Сами не справились, не устояли - теперь прибежали нас просить, чтобы мы за вас сделали то, что вы не смогли?
   Товарищи говорившего по несчастью вновь зашумели, на сей раз одобрительно, и даже местные задумались.
   Валтунок понял, что стремительно теряет поддержку, и начал заводиться.
   - Болтать все знатоки, - произнес он с плохо сдерживаемым гневом. - Да только вы-то и себя прокормить не можете. Вон, прибежали спасаться у соседей - а тем самим есть нечего! Живете приживальщиками на чужом горбу - а нас попрекаете?
   - Кабы не зима была на носу, не стали бы мы тут жить, - гордо отозвался парень. - Да только сейчас ни хату себе не выстроишь, ни поле не вспашешь. Придет весна - уйдем, не будем своих благодетелей мучать. А сейчас что ж - нам с женами да детьми в холода идти?
   - Жен и детей ваших не зову, - ухмыльнулся Валтунок. - А вот кто способен держать оружие - может пойти и отвоевать обратно свое добро, чем убегать от опасности. Или что - придут немцы сюда, вы и отсюда побежите?
   На площади разгорелся спор, причем, спорили уже и местные - о таком развитии событий никто не помышлял до сих пор.
   - У тебя тридцать здоровых мужиков, - заметил старейшина. - Ты бы помог нам, правда, построить хоть один общинный дом, мы бы туда пришлых поселили, они бы зиму пережили - а там и решили бы, что делать.
   - Пока мы строить будем, немцы там верх возьмут, поздно станет помогать, да и некому! - отмахнулся боярин.
   - Ну, мы уйдем - а что тут без нас с нашими семьями будет? - горестно спросил второй мужик, постарше первого говорившего, из пришлых. - Надумают их забрать - кто защитит?
   - Хорошо же ты о нас думаешь! - возмутился один из местных. - Сам прибежал помощи просить - а про себя полагаешь, мы только и ждем, как на ваших родных покуситься?
   - Да, может, и не ждете - да только всякое бывает! - ворчливо отозвался тот.
   Спор нарастал, кое-где уже начались тычки и пихания, вот-вот могла вспыхнуть драка. Рогдай в тоске оглянулся, надеясь на помощь Яроока - но тот как раз подошел к старейшине, и они, что-то обсуждая, направились прочь от толпы.
   - А ну, хватит болтать! - рявкнул Валтунок. - Последний раз спрашиваю - пойдете со мной?
   Мужчины стояли, набычившись, с безнадежной упертостью в глазах.
   - Стало быть, не пойдете? - Валтунок яростно стиснул кулаки. - Ну, так поглядим, кого вы больше любите, бога своего - или семьи свои! Немцев не боитесь - меня убоитесь! Запрягай! - велел он ратнику, указывая на стоящую пустую телегу.
   Тот вывел со двора коня и подвел к повозке.
   - Да нет, не скотину запрягай. Вон, жену его тащи и впрягай! А потом его! И его! А мы поглядим, побегут они за своими женами или нет!
   Трое из людей Валтунка кинулись выполнять приказание. Все прочие на миг замерли. Местные, недавно горой стоявшие за Валтунка, почуяв, что творится что-то совершенно непотребное, заворчали, переговариваясь, а пришлые решительно шагнули вперед, загораживая своих жен.
   - Ах ты ж, сволочь! - кинулся к боярину первый, молодой селянин - именно его жену схватил за руки услужливый ратник.
   - Назад! - отчаянно закричал Валтунок. - Зарублю!
   - Бей, гад! - мужик голыми руками кинулся на боера. Словно пытаясь загородиться от нестерпимо хлещущего на него гнева, тот торопливо, испуганно махнул клинком - и мужик упал, заливая кровью пожухлую траву.
   - Андрий! - выкликнула жена его, вырываясь.
   Рогдай не выдержал. Сняв лук с плеча, натянул до самых глаз, наложил стрелу и навел на Валтунка.
   - Прикажи отпустить, - произнес он, но голос не слушался, и вышло как-то тихо.
   Жена убитого вдруг замерла, перестала вырываться - и неотрывно смотрела на Рогдая. И за ее взглядом обернулись к мерянину и ратники, и все селяне, и сам боярин.
   - Отпусти женщин, и проваливай, - выговорил Рогдай уже увереннее, и теперь - в наступившей тишине - его услышали.
   - Ты сдурел? - Валтунок поднял меч. - Ты кому грозишь? Ребята, вяжите его!
   Кто-то шагнул было в сторону Рогдая - и он отпустил тетиву.
   Стрела вошла в лоб боярина, как раз меж бровей, под шапку. Он ухватился за край повозки, пытаясь устоять, уронил меч - и медленно, цепляясь за жизнь из последних сил, повалился на землю.
   Молчавшие до того селяне вдруг ринулись на ратников. Те не успели схватиться за оружие, их повалили и принялись избивать.
   - Стойте! Прекратите! - Рогдай пытался остановить издевательства, но мужики вымещали на обидчиках все, накопившееся до сего дня.
   Только появление Яроока и старейшины смогло остановить избиение. Ратники с трудом поднимались, кто-то зажимал разбитый нос, кто-то прикрывал губу. Одного едва поставили на ноги товарищи - сам он подняться не мог.
   Рогдай стоял, неотрывно глядя на убитого им Валтунка.
   - Похороните убитого, - попросил Яроок. - Не ушел он от своей участи.
   - Выходит, я исполнил приговор, который вынес Богдан? - смог, наконец, выдавить Рогдай.
   Жрец ничего не ответил. Взяв Рогдая под руку, отвел его в дом старейшины - там было все чисто, светло, хоть и просто.
   Рогдай с наслаждением напился воды из кадки у входа и посмотрел на Яроока. Тот усадил его на лавку, и лишь тогда ответил.
   - Не собираюсь тебя утешать или оправдывать. Ты сделал то, что счел правильным. Валтунок действительно встретил бы свою судьбу, рано или поздно - слишком уж нравом был вздорный да своевольный. Но сейчас судьбой для него выступил ты.
   - А что бы иначе стали говорить о варнах? Что они жен да детей на войну за себя гонят? - пытаясь оправдаться, сказал Рогдай.
   - И ложка дегтя может испортить бочку меда, - заметил Яроок. - А тут была даже не ложка - ушат грязи. И сколько бы Великий Кован ни собирал мудрости минувших дней, запомнят все вот это - как какой-то из его людей пытался запрячь в повозку женщин вместо лошадей. И будут рассказывать детям. И не будет того, кто мог бы выступить в их защиту...
   В итоге Яроок договорился с местными, пришлыми и людьми Валтунка, что они все вместе построят общинный дом, пока еще не ударили холода, где насельники и переждут зиму. Хотя обиды еще пробивались кое-где, но смерть Валтунка и его погребальная тризна примирила недавних спорщиков.
   Одиноко догорал костер, превращающий в прах останки погибшего боярина. Отблески пламени плясали на лицах собравшихся.
   - А как ваш бог предписывает хоронить умерших? - спросил Рогдай у одного из пришлых.
   - Я не христианин, - отозвался тот - звали его, кажется, Марек.
   - В кого же ты веришь? - с любопытством спросил Яроок, стоявший рядом.
   - Думаю, что уже ни в кого. Ни от кого и никогда я не получал помощи. И сейчас остался совсем один.
   - Ты полагаешь, в том, что ты остался один, кто-то виноват?
   - Я долго думал об этом, и понял. Всем миром правят жрецы, - понизив голос, сообщил Марек.
   - Я думал, всем миром правят боги, - так же понизив голос, поправил его Яроок.
   - Нет. Богов придумали жрецы. Они насылают на нас болезни, если мы им не подчиняемся. На самом деле, все жрецы всех богов - едины, они каждый год собираются в Священной Роще и обсуждают, как им дальше править миром! Они внушают нам, что мы должны воевать и сражаться друг с другом, чтобы проще было нами управлять. Это все придумали еще Ромеи, сказав - "разделяй и властвуй!"
   - Чего же ты их слушаешь? - все так же негромко спросил Яроок.
   - Я не слушаю, но кто послушает меня? Все закричат, что я предатель старой веры, не уважаю богов, или что я трус и не хочу сражаться!
   - Ты знаешь, - Яроок вновь заговорил обычным своим голосом, - отчасти ты прав. Жрецы частенько понимают больше других, и там, где простые люди что-то делят, жрецы видят, что делить там нечего. Но увы, наслать болезни, вызвать засуху или ураган для жрецов не под силу. И ты опять прав - мы много ерунды вбиваем в ваши головы, чтобы вы хоть немного жили не только ради своего живота - но и ради других! Есть те, кто сам это понимает, что жизнь его в этом мире коротка, но и этот мир дальше будет существовать без него, и сам он без этого мира. И жрецы понимают это лучше других. Так что странно было бы жрецам стремиться к тому, что неизмеримо ничтожнее вечности.
   Но есть те, кого приходится и запугивать карой богов - хотя, конечно, не нам за богов решать, на кого эту кару послать. Увы, если бы жрецы могли правда править миром, миру бы не было так тяжко... Хотя порой и появляется такое сборище, пытающееся обмануть других уже не ради того, чтобы народ их не погиб - но ради собственного блага; вряд ли их можно назвать истинными жрецами, ибо забывают они свое предназначение, но должен тебе сказать, что появляются они лишь тогда, когда их предшественники положили свои жизни ради того, чтобы хоть немного эту самую кару богов от своего народа отодвинуть, и люди уже привыкли к беспечности и изобилию. Вот тогда и впрямь приходят такие пастыри, от которых спасения почти нет.
   Марек, осознав, что перед ним один из тех жрецов, о которых он только что говорил, со страхом взирал на светлую фигуру Яроока. А тот улыбнулся и протянул ему руку.
   - Не бойся, Марек. Жрецы тоже люди, и тоже могут ошибаться. Но они наделены мудростью предшествующих поколений, и иногда могут заглянуть дальше других. Потому и кажется многим, что они способны влиять на судьбы мира, а потому, раз в мире цветет разбой, злоба и ложь - им это и надо. К несчастью, устроить мир так, чтобы в нем было всем хорошо, до сих пор никому не удавалось. И даже когда какой-нибудь мудрый правитель объединит свой народ - в его державе тут же появляются многие знатные люди, домогающиеся верховной власти, или стремящиеся стать равными владыке, считающие себя слишком гордыми, чтобы смирить хоть на волос стремления своего разума - и держава распадается. А вздумает правитель задавить таких гордецов - и внезапно оказывается, что гибнуть за такую державу никто не готов, и случись пусть не война - предположим, что войны завершились, все соседи усмирены - но потоп, пожар, чума - кто пойдет к зачумленным? Кто бросится в огонь? Невозможно быть смелым из-под палки, это наши предки давно поняли. Но и полную волю давать тоже нельзя. Вот так и существуют державы и народы, с трудом удерживаясь на узкой дороге меж войной всех со всеми - и упадком, нищетой и обездоленностью. Впрочем, за войной как правило приходит и нищета. Войны начинают те, чью волю уже некому укротить; но пусть даже на вас напали великие, доблестные и просвещенные - нельзя им покоряться, ибо только верность себе, только борьба до конца может образумить и остановить их, а не образумишь - и они в своей гордыне сами натворят бед еще больше, чем может принести война. Как ни странно, ваша борьба с немцами нужна не только вам - прежде всего, она нужна им, хотя они-то полагают, что вы им мешаете. Да, жизнь наша держится на воле сотен людей - но только тогда, когда одна воля удерживается другой волей и направляется разумом. Кто же пытается навязать свою волю другим - какими бы благими ни были его намерения, он разрушает хрупкое равновесие, и его надлежит сначала остановить... Потому - наверное, отчасти ты прав: часто жрецы толкают людей к войне, чтобы остановить того, кого сами они остановить уже не в силах. И порой к безнадежной. Ты можешь обвинить жрецов в черствости: они знают ничтожность человеческой жизни и не заботятся о ней. Кто-то пытается сохранить свой народ. Кто-то отворачивается от обычной жизни, устремляясь помыслами к вечности. Но это удел князей - играть в победителей и побежденных, искать себе славы и почестей или добывать процветание своему народу. Тот, кому эти игры дороги, не может быть жрецом.
   - Тогда что должен ценить тот, кто может? - промолвил Марек со страхом.
   - Боюсь, это тоже трудно объяснить, - покачал головой Яроок. - Пожалуй, и впрямь нам не важна даже наша собственная жизнь - ведь она так коротка. Да, не было еще человека, который бы прожил вечность... Жизнь народа длиннее, но и народы сходят в небытие, если верить преданиям о прошлом. Но если переделать свою природу человек не может - да и к чему существовать, вечно привязанным к этой земле? - то попытаться изменить существование народа можно. По крайней мере, сделать все, чтобы он не погиб, не распался, не разбежались люди по другим племенам. Никто не ведает будущего, кроме предвечных Творцов. Но как знать? Наверное, вечным сделать бытие своего народа не удастся - но можно попытаться, ибо тут предначертанных законов нет, все зависит только от воли самих людей...
  
   --

Глава 12. Испытание войной.

   Буря смятения, охватившая войско, не утихала. Кандих чувствовал охватившее его глубокое безразличье, но несмотря на это, все-таки нашел в себе силы подъехать к Родмилу и Дедрику.
   - Надо отступать без промедления, - сказал он угрюмо. - Враг может нагрянуть в любой миг, и наша дружина, лишившаяся предводителя и утратившая порядок, неминуемо будет разбита.
   Дедрик кинул злой взгляд в сторону дальнего берега.
   - Правда твоя, - признал он. - Боя нам сейчас не выдержать.
   - Будем отходить, - согласился Родмил.
   Воевода отдал распоряжения сотникам. Тело князя положили на щит и перенесли в лагерь. Потом унесли Дюжесила. Подавленные люди, как будто сразу потерявшие всю свою волю и боевой дух, с безразличием повиновались приказам. Убитых положили в середине походной колонны, погрузив на телегу из тех, что были в распоряжении дружины. По бокам от походного строя двигалась конница Дедрика. Отход прикрывали стрелки.
   Кандих чуть задержался в оставленном лагере, успев заметить, как над валом дальнего берега выросли стяги немцев и ободричей. Неприятель шел в наступление. Все было продумано умело: на утративших предводителей варнов сразу должен был обрушиться главный удар. Промедли они хоть долю часа - ловушка бы захлопнулась. Первые конные разъезды появились уже и на ближнем берегу.
   Варнское воинство отошло к Довгушу - небольшому городку, удачно возвышающемуся над окрестными лугами на двух сросшихся земляных кручах. Это был, скорее, даже не городок - крепость для укрытия окрестных жителей на случай нашествия. Сейчас этот случай настал.
   В городке не было ни князя, ни воеводы, только большие общинные дома, площадь для собраний и торга и места для склада оружия и припасов. Стены его тына недавно были подновлены свежими сосновыми бревнами, вокруг холмов прокопан ров в пять саженей глубиной, кровли вершей обмазаны глиной, чтобы недруг не мог подпалить стрелами-розжигами.
   Едва успели стать на постой, выставив дозоры, как дальние хутора и сельца, оставленные жителями, уже заполыхали огнем. По криво тянущимся столбам дыма на окоеме стало легко понять, куда успел дойти враг. На брошенных домах немцы вымещали свою злобу.
   Кандих собрал у ворот всех начальственных людей - Дедрика, Родмила, Венидара, Тишилу и прочих, возглавлявших сотни и мелкие отряды - решать, что делать дальше. После гибели князя и Дюжесила как-то так получилось, что все стали считать Кандиха за старшего. Родмил относился к молодому варну как к преемнику Дюжесила. Даже Дедрик безропотно ушел в сторону, пожелав остаться головным лишь над вершими людьми. Потому сейчас все ждали его решения.
   Тын и вал города сделаны были добротно, но не рассчитаны на такое множество народа, что ныне собралось в его стенах. Восемь рубленых башен охраняли углы, вдоль всего тына тянулись стрельницы, и две небольшие башенки дополнительно защищали ворота и мост через ров. Все это ограждало пространство на перелет стены в любом направлении - городок был почти круглым. И тут собралось несколько тысяч женщин и детей - и меньше двух тысяч воинов, способных держать оружие.
   Мольбы беглых селян теперь обращены были к молодому воеводе, но тот мог ответить лишь скупым обещанием защищать родной край.
   - Что будем делать? - напрямую обратился к Кандиху Родмил.
   Сын Раста, еще не оправившийся от потрясения, хмурил брови. Теперь на щеке его выделялся треугольный багровый шрам, неожиданно сильно изменивший лицо.
   - По крайней мере, сейчас мы знаем точно, что Эрик Фриульский идет на нас, а не пытается обойти по дороге к Стене.
   Лодарь, старейшина, на котором лежала обязанность поддерживать укрепления Довгуша в надлежащем порядке и следить за запасами в хранилищах - менять прошлогоднее зерно на новое, раздавать старые запасы, - протянул Кандиху список того, что ныне хранилось в запасниках крепости. Воевода бегло оглядел список.
   - Пятьсот мешков муки? На семь тысяч человек?
   - Считая по десять пудов на человека в год, да по пять пудов в мешке, стало быть, по два мешка на человека на год, должно было хватить на две сотни с полста человек, - оправдывался тот. - Больше тут никогда не собиралось. На две тысячи воев этого хватит, значит, почти на два месяца. Мы не думали, что соберется так много беженцев, почти все отправили в Звонец. А есть еще и вяленое и соленое мясо, и яблоки моченые в бочках, и сыр...
   - Мы долго не продержимся, - пробормотал Родмил так, что его услышал только Кандих.
   - Пока не поздно, надо отправить всех, не способных сражаться, в Звонец, - решительно отозвался молодой варн. - Тогда оставшиеся могут протянуть хотя бы до морозов, если ужать довольствие.
   - Просто так людей не отправишь, - покачал головой Венидар. - Повсюду немецкие разъезды - надо будет отрядить сопровождение.
   - Кого выделим - могут назад уже не вернуться, если враг подойдет раньше, - возразил Дедрик.
   - Может быть, это и к лучшему, - размышлял Кандих. - Все зерно и скот из закатных весей уже переправлены в Звонец. Рано или поздно, в рядах немцев начнется голод, ведь на дворе конец осени. Стены и валы крепостей обледенеют, так что осаждать их будет трудно. Нам надо только продержаться до зимы. Это мы сможем сделать, если отправим и все лишние рты в Звонец.
   - А если немец оставит тут заслон и сам на Звонец двинется? - предположил Венидар.
   - Значит, надо его тут удержать. Будем поступать, как поступали наши предки - тревожить врага из засад, нападать внезапно. Потому хорошо отправить отряд с обозом в Звонец, чтобы на обратном пути он остался вне стен крепости.
   - Ему нужен толковый воевода, - заметил Родмил. - Таким летучим отрядом руководить, да не попасться в сети немцев?
   - Толковый - не попадется, - заверил Кандих. - Но есть у нас сейчас и более спешные дела. Надлежит отправить князя и Дюжесила в последний путь. Где будем хоронить их?
   - Я полагаю - по обычаю, в Звонце. Там остался сын князя, семья Дюжесила. Там сердце нашего края. Прах положим под насыпью, как принято в княжеских погребениях... - голос Родмила дрогнул на миг и тут же вновь стал суровым. - Проститься с ними придут многие.
   - Ныне наш главный рубеж будет здесь, - произнес Кандих тяжело. - Отсюда ближе и к восточной, и к южной дороге. Но пускать врага дальше Довгуша тоже нельзя. Так что людей отвлекать не будем даже ради скорбной тризны.
   - Тогда и погребальной краде место здесь, - молвил Дедрик. - Надо будет привезти сына Старивоя сюда. Пусть приучается к княжеской доле.
   - Княжича везти к самому логову врага? - возразил Родмил. - Мы отсюда хотим всех слабых да малых отправить - а княжича опасности подвергать? Да и у Дюжесила семья осталась - ее тоже сюда везти не стоит.
   Кандих согласно наклонил голову.
   - Тогда, я полагаю, следует поступить вот как... Дюжесила мы отправим в Звонец, к семье. Княжича я привезу сюда, и Любаву, и прочих, кто захочет проститься с князем. Тут нынче все наше воинство, и опасаться им нечего, покуда жив хоть один ратник. А потом отправим всех негодных к войне - обратно, в Звонец. Под надежной охраной.
   - Дорогу на Звонец нам тоже надо удержать во что бы то ни стало, - добавил Родмил. - Туда собираются пополнения и свозится весь запас, там у нас кузни и погреба. Если франки запрут нас в Довгуше, Звонец останется беззащитным, а мы - без еды.
   - А что будем делать с пленным маркграфом? - задал вопрос Кандих.
   - Я бы такого врага не отпускал, - заметил Дедрик.
   - Еще кормить его, стеречь - хлопотно. А если сбежит вдруг? - возразил Родмил.
   - Так голову ему отделить от плеч, и не было бы заботы, - предложил фризон.
   - Ну, нет, - решительно воспротивился Кандих. - Он хоть и враг, но и к врагу надлежит уважение иметь.
   - Не вышло бы нам боком такое уважение, - покачал головой Дедрик. - Но поступай, как знаешь.
   Сто раз уже проклинал Кандих и свой совет Рогдаю уехать, и свое решение остаться, и свой долг, и свою дружбу. Он хватался за любую возможность уехать - и в то же время всякий миг рвался обратно, еще раз увидеть Любаву. К счастью, в ратных делах он хоть на время забывал о своих чувствах - а порой и мечтал погибнуть со славою, чтобы наконец избавиться от разрывающей его борьбы, но опять же мысли о ней, о том, что будет с княжной, если его не станет, заставляли его удерживаться от отчаянных поступков.
   Кандих с телегой, везшей в последний путь тело воеводы, выехал с рассветом и добрался до Звонца еще засветло. Судьба Дюжесила и его семьи волновала молодого варна, но не столь сильно, как судьба Любавы, и он поспешил к ней.
   Грусть по князю Старивою, столь тепло, по-отечески, приютившему у себя беглецов, оказалась неожиданно сильной. Казалось бы, постигнув горькую судьбу родителя, она должна была смириться с присутствием в окружающем ее мире людского коварства и вероломства. Однако от нового удара Любава едва оправилась.
   Желая хоть как-то утешить княжну, Кандих ласково провел по ее волосам, когда она, зарывшись лицом в ладони, горько рыдала, отвернувшись к стене.
   - Собирайся в дорогу. Мы еще успеем проститься с ним.
   Пока княжна укладывала свои немногочисленные пожитки, Кандих отдал распоряжения насчет тела Дюжесила, потом нашел дядьку княжича, велев и ему собирать своего подопечного, и только после всех дел навестил в светелке Гериольда.
   - Надеюсь, раны твои уже не беспокоят тебя, - уверенно произнес молодой варн.
   - Ты предлагаешь мне поединок? - с вызовом осведомился маркграф. - Я бы принял его, если бы у меня были мои доспехи и мой конь.
   - Мы еще успеем встретиться с тобой в бою, - пообещал Кандих. - Там наш спор разрешит железо. Доспехи твои останутся мне, как победителю, а твой конь стоит в княжеской конюшне, я наказал его оседлать. Ступай на все четыре стороны. Можешь всем рассказать, как ты думал с одной своей сотней истоптать дружину варнов - а в итоге достался им полонянником.
   Гериольд дернул было подбородком, но вовремя сдержал негодующий порыв и промолчал.
   - Я окажу тебе еще одну услугу, - продолжал Кандих. - Подскажу, где искать твоих сородичей. Они перешли Велатаву выше устья Небыля и движутся к Довгушу. Надеюсь, там я тебя встречу.
   - Меня задержит первый же ваш дозор, - наконец, вымолвил Гериольд. - Так что скоро я снова окажусь у тебя в плену. Нет, твоя милость мне не нужна. Ты пришел издеваться над поверженным врагом - так заверши свою месть!
   - Хорошо, - кивнул Кандих, сдержав горькую усмешку. - Месть моя будет тяжкой. Я сам провожу тебя. Завтра с утра мы едем на похороны князя - ты слышал, он погиб, подло убитый твоими друзьями? За это многие требовали твоей головы в отместку, но я не воюю с ранеными и пленными. Ты отправишься с нами.
   Ни слова не проронив в ответ, Гериольд повернулся к нему спиной. Не дождавшись ответа, Кандих вернулся к Любаве.
   Они сидели на лавке в истопке, где когда-то их принимала Зарена. В печи с черными от сажи воронцами лениво потрескивали дрова, тянуло пахучим смоляным дымком. Княжна уже не плакала, но сидела отрешенно.
   - Выходит, такова доля, выпавшая на наше время, - задумчиво промолвила Любава. - Ваша судьба - не зная покоя, биться с охотниками до чужих земель, с детьми войны. А наша - ждать вас, надеяться - и терять надежду... Быть может, когда-нибудь все изменится, и люди смогут, отложив в сторону меч, безмятежно радоваться солнцу над головой и траве под ногами. А пока - где найти уголок, где не гремела бы сталь, не лилась кровь?
   - Помнишь, франкский священник приезжал к маркграфу? Он и вовсе сказал, что близятся последние дни... - Кандих посмотрел куда-то вдаль.
   - Говорят, - продолжала Любава осторожно, - что некогда пращуры наши жили в тиши безбрежных лесов, не зная горя. Пахали землю, пасли стада и славили родных богов. Мужи и парубки состязались удалью в честной борьбе да в охоте на хищного зверя, а жены и девицы водили хороводы и плели венки из полевых трав. Не было и в помине путей-дорожек, по которым могли бы добраться до них пришлые и лихие люди, живущие алчбой. Да и зависти не было меж родов, жили единым почином. Злато-серебро и дорогие ткани не ценили, а о дальних странах, где правят торговцы и за богатство да власть идет нескончаемая борьба - слышали краем уха.
   - Да, - согласился Кандих, - но было это очень давно. Много веков минуло с той поры. С тех пор мир сильно переменился. Лесов стало меньше, а племен и родов - больше. И каждый род норовил отличить себя от других непохожими обычаями, обособить своим урядом. Стали искать места поудобнее, чтобы не тратить силы на корчевание деревьев, выбирать пастбища посочнее, да прокладывать дороги, чтоб торговать было прибыльнее. Если добром не удавалось взять приглянувшееся, отбирали силой у более слабых соседей. И тогда и до нас добралась алчность, и получило власть золото. И начали мы так же делить землю, как вершилось это в иных краях...
   Без малого тысячу весен назад многие из предков наших, привлеченные красотой и мощью полуденных держав и позарившись на богатую добычу, вмешались в их вековечный раздор. Тогда сражались за власть над миром далекий Рим и могучая морская держава Пути - Понт, - охватившая все берега нашего моря. Под стягами той державы собрались витязи многих племен. Они научились войне и ее премудростям. Но вместе с тем научились они зависти и злобе. А когда держава пала, не выдержав соперничества с Римом, судьба наших предков оказалась различной. Иные продолжили борьбу с западной ратью, иные вернулись домой. Но куда больше было тех, кто уже почувствовал вкус власти и сам отправился покорять тех, кто был слабее их.
   - Я ничего не слышала об этом, - удивилась Любава.
   - Слышала, - возразил Кандих. - Только у вас о той стародавней были складывают сказки, пугая детей страшными набегами южных всадников-змееносцев. Вырвавшись из-под власти могучего Понта, они растеклись, как потоп, по безбрежным равнинам. Говорят, в былые дни многие из них доходили и до этих краев... Явившись в здешние земли, они покорили тех, кто жил тут испокон веку, создав множество мелких княжеств. Ослепленные призрачным величием ромейского мира, открывшимся пред их взором, бывшие дети степи, как могли, подражали южным властителям. Каждый князек малого племени, каждый сельский голова, в подчинении которого едва ли было полсотни сородичей, стремился стать императором.
   Всадники поработили немало племен, и те наши предки, кто не желал им подчиняться, ушли -- кто на восток, кто на запад, глубоко в леса, дабы вернуться спустя много лет. Те же, кто покорился и пошел за ними, впечатленный сиянием богатства - получили имя Жадные, годяки ваших преданий.
   Конечно, и прежде праотцы наши, сколоты и ясы - соперничали меж собой, но то было состязание в славе воинов, а не в богатстве и власти над покоренными людьми. Они тоже порой служили грекам и ромеям, да только не спешили поменять вековой уклад своих пращуров на иноземные законы. Всему блеску беломраморных городов они до самого своего конца предпочитали просторные леса и степи. Годяки пошли другим путем. Их королевства стали бледным подобием угасающего Рима, цепляющегося за жизнь - и плодящего тлен и смерть. Люди стремились насытить свои желания - и ради этого готовы были предавать и продавать близких своих, и державы их затмились, и люди утратили веру друг другу...
   Кандих со вздохом опустил взгляд в пол.
   - На самом краю, куда не дотянулись руки Жадных, собрались те, кто не желал их власти, кто не хотел становиться рабом своих желаний и своей алчности. Кто верил в людей, а не в золото. Так возникли Уные, - Юные, новый народ, объединивший людей, презревших могущество золота. Уные хотели возродить прежний родовой уклад свободных людей, и на какое-то время им это удалось. Неугомонные самодержцы Жадных, видевшие себя северным Цезарем или Траяном, были низвергнуты, с покоренных ими племен снято ярмо невольников. На краткий миг Уным удалось то, о чем напрасно мечтали и до, и после них: соединить все племена и народы в братском союзе, где жили бы рядом дулебы и белогорцы, рухи и седоны, вяты и асы, помогая друг другу и в войне, и в мире. Сообща они сокрушили могучий Рим, считавшийся нетленным и вековечным. Вот только Рим уже поселился в сердцах тех вождей, что попирали ногами его обломки. Победители не пожелали возвратиться на родину после победы. Они забрали себе римские владения и поселились на них, как хозяева - но поверженный Рим победил их. Подражая побежденным, они переняли их обычаи, их законы, их роскошь и чванливость...
   Кандих немного помолчал, глядя в огонь.
   - Знаешь, у нынешних северных урман - дальних потомков тех воителей - есть сказание о Змее, стерегущем сокровища мира. В нем говорится, что тот, кто убьет Змея, сам займет его место и превратится в такое же жадное чудовище. Так случилось и в этот раз, как случалось уже прежде. Мира и согласия среди собратьев больше не было. Началась борьба за лучшую долю, истощившая их былую силу. Главный же удар нанесла ромейская роскошь и нравы, от которых могучие воины быстро растеряли свою силу. И тогда выросли новые охотники до чужой добычи - франки и лангобарды, которые без большого труда отобрали земли у своих предшественников. Они стали строить свой Рим.
   - И что было дальше? - спросила Любава, видя, что Кандих замолчал.
   - Больше всего в этом деле преуспели франки, правители которых называют себя новыми императорами, - нехотя промолвил молодой варн. - Говорят, что Карл Франконец, наш главный враг, перед каждым посещением римского первосвященника облачается в белоснежную тогу с пурпурной каймой вместо своего привычного наряда. А потомки горделивых ромеев славят его, как своего августа, давно позабыв обидное слово "варвар". И глядя на величие и славу его, многие вожди наших родов стремятся уподобиться ему - или служить ему, подбирая крохи с его стола...
   - Владения франков и правда так велики, как толкуют люди?
   - Да, держава Карла протянулась широко, подмяв под себя множество разных земель. И она все продолжает расти, не ведая меры. Остановить захватчиков не смогли ни фризы, ни саксы, ни вяты. Да и нам это вряд ли по плечу. Ведь даже остановив его в бою - мы не остановим мысли людей. Тяжко жить своим трудом, тяжко пахать землю, тяжко самому растить детей. Проще кормиться из чужой руки. И они покоряют нас не мечами - они покоряют нас блеском славы и могущества. Многие сами с радостью спешат помогать им, ибо верят - и им достанется хоть малая толика власти, славы и богатства. И эта страсть ставит на место погибших в ряды франкских дружин - новых и новых сторонников...
   Любава положила свою ладонь на руку Кандиха. Он не отстранился, занятый своими мыслями.
   - Варны - верные, - продолжив дело Уных, пытались возродить древние обычаи, но по-иному. Наши предводители собирали мудрость по всему свету, смотрели, как живут люди, и за стенами, укрывшими нашу державу, растили людей сообразно своим представлениям. Мы были свободны от власти золота, и хотя оно хранилось во дворцах, люди спокойно переносили его блеск. Именно потому мой народ и бежит теперь со своей полоненной родины, куда глаза глядят, как бежали когда- то давным-давно от римлян. Мы не желаем вновь попасть под власть собственного добра. Мы - свободные люди, нам должны служить вещи, созданные нами, а не мы - им. Мы строим города и пашем поля, чтобы жить - но не живем ради них. Мы готовы отказаться от всего, чем владеем - лишь бы сохранить то едва уловимое, что соединяет нас друг с другом. Тот дух братства, что связывал нас многие годы...
   Скрипнула дверь и в избу заглянул Воемил.
   - Ты-то мне и нужен, - обрадовался Кандих, приподнимаясь с лавки.
   - Мне сказали, ты меня зачем-то звал, - произнес парень.
   - Да. Созывай всех своих, завтра с утра выступаем на Довгуш.
   Утром на княжеском дворе собралось довольно внушительное воинство - десятка два конных дружинников: шестеро радимичей во главе с Воемилом, дюжина охоронцев молодого княжича и Кандих с Любавой, одетой ради дальней поездки в мужской наряд. Был здесь и Гериольд. Его никто не охранял, он не был связан - но все держались в стороне от него, точно чурались.
   Княжич в сопровождении Зарены и дядьки Нетаря как раз спускался из своей светелки. Зарена открыто утирала слезы, и даже у Нетаря глаза блестели.
   Кандих глянул в лицо мальчику - он выглядел спокойным, но края губ его дрожали. Подойдя к сыну Раста, он посмотрел ему прямо в глаза.
   - Ты был там? Ты видел, как погиб мой отец?
   - Смерть его была славной, - выговорил Кандих с трудом. - Тебе надлежит ныне быть достойным своего отца.
   Потеря родителя разом придавила неокрепшие плечи княжича Гостомысла. Из малого отрока он превратился в юношу со строгим взглядом и холодным лицом, приложив все старания, чтобы никто не догадался о той буре переживаний, что терзала его сердце. И окружающие уловили эту перемену. Они уже смотрели на Гостомысла, как на своего нового князя.
   - Едем! - отдал приказ княжич, забравшись в седло.
   Чем ближе приближался отряд к Довгушу, тем мрачнее становились лица людей. Вдалеке стелился дым от пожаров - немцы и их союзники, не найдя поживы, в ярости жгли пустые селения и не убранные скирды в поле.
   Кандих задержал коня.
   - Ну, вот, - он указал на поднимающийся дым Гериольду. - Теперь ты точно не ошибешься, где искать твоих сородичей. Но я выполню твою просьбу до конца.
   - Что ты задумал? - Любава сразу напряглась, как струна, зная по опыту, что ничего хорошего ждать от очередного замысла Кандиха не приходится - по крайней мере, для него самого.
   - Ничего особенного, - Кандих как мог спокойнее улыбнулся. - Провожу старого знакомого до последнего рубежа. Вы езжайте дальше - Нетарь дорогу знает, не заблудитесь, - он махнул рукой.
   - Можно мне с тобой? - без особой надежды спросил княжич. - Я хочу видеть тех, кто убил моего отца!
   Кандих строго на него посмотрел.
   - Ты теперь князь. Тебе надо остаться с твоими людьми и возглавить их. Мы скоро вернемся, - пообещал варн, разворачивая коня.
   - Я так и думал, - прошипел Гериольд, пока они ехали по покрытой ухабами дороге. - Я знал, что ты просто не осмелишься убить меня на глазах у всех, а теперь заманиваешь подальше.
   - Я должен тебе сказать, маркграф, - не выдержал Кандих, - что за последние два месяца, что мне довелось с тобой общаться, ты все время вызывал у меня желание от тебя избавиться. Своим нытьем, подозрительностью, притворными страданиями. Я понимаю, что жизнь у тебя была тяжелой, тебе от многого пришлось отказаться - вернее, ты сам себя заставил отказаться. И люди, окружавшие тебя, были, видно, не заслуживающими доверия, раз ты теперь ото всех ожидаешь предательства. Но ты ошибся в нас - во всех нас, не только во мне. У нас не принято бить в спину и предавать. А теперь можешь отправляться и рассказывать любые байки, какие пожелаешь.
   Маркграф тряхнул поводьями коня и поскакал, не оглядываясь. Поначалу, судя по его сгорбленной спине, казалось, он все еще ожидал удара сзади, но потом распрямился и, отъехав так, чтобы его уже не могла достать стрела, дал волю коню, полетевшему по полю, не чуя под собой ног.
   Конь молодого варна перебирал ногами, с трудом стоя на месте. Кандих смотрел то в одну сторону - как скрывается в лесу Гериольд, - то в другую, куда уехали княжич, Любава и их спутники. На душе его было тяжко. Он понимал справедливость слов Дедрика о том, что нельзя отпускать врага - но вспоминал и слова Великого Кована: "Милосердие - высшая мудрость, ибо никто не знает, как пересекутся ваши пути".
   Дождавшись, когда маркграф скроется в лесу, Кандих поехал за ним следом. По словам дозорных, прикрывавших отход, франки стояли в трех верстах отсюда, между Медвежьей Заимкой и Черной Гатью, трех часов пешей ходьбы не дойдя до Довгуша, и воевода решил сам посмотреть, с кем придется иметь дело.
   Он ехал глубоким следом, оставленным копытами Гериольдова коня. Бесцветное поле с пожухшими стеблями высокой травы быстро сменилось липняками, через которые проскочили по притоптанной, грязной тропе, стяжком тянущейся к Старому Погостью, где раньше жили сельцом в пять дворов бортники со своим хозяйством, а сейчас стояли пустые избы. Потом проехал Заячий Пустырь, потом перелесок Синие Мхи, и дальше, умерив бег скакунов, на полночь безлюдными дубравами и околками.
   Здесь земля стала плотнее и суше. На траве почти не оставалось следов.
   На опушке, где лес вновь стал редеть, воевода спешился и привязал коня к молодому деревцу под пригорком. Дальше следовало идти осторожно, чтобы не нарваться на дозоры или, еще хуже, на сторожевых псов, которые, по слухам, были в войске франков.
   На опушке Кандих замер и прислушался. Без сомнения, откуда-то из-за холмов, прикрытых ольховником, тянулся гул множества голосов. Вскоре через просветы берез стала видна холмистая равнина, тающая на севере в свинцовой тяжелой дымке и заполненная многочисленным людом, палатками и повозками. В нескольких местах торчали знамена и щиты на тонких шестах. На всех мало-мальски заметных вершинах, окружающих стан, насколько мог разглядеть Кандих, застыли дозорные - копьеносцы с широкими щитами.
   "Они умнее, чем я думал, - с некоторой досадой признал про себя молодой варн. - В лес не сунулись, а встали в поле, где незаметно к ним не подберешься".
   За крайними рядками многоствольных дерев раскидалась жидкая поросль лещины и кусты бересклета. Частично они уже облетели, однако все еще создавали пусть робкое, но прикрытие.
   Немецкий стан растянулся широко. Меж туго натянутых парусиновых палаток вольно разбрелись люди и кони. У костров жарили мясо на вертелах, варили что-то в прочерневших котлах. Кандих внимательно изучал расположение противника. Там, за чертой повозок, сидели на бочках воины с пиками в мешковидных кольчугах и куртках, сплетенных из кожаных ремней. А позади них бегали собаки, бродили бездоспешные люди в желтых рубахах и суконных плащах, блеяли овцы, кричали мулы и горланили женщины. Боевое охранение стана было слабым, и внезапный налет мог бы иметь успех, отметил он для себя. Вот только франки были слишком далеко от леса.
   Скользя глазами по лицам воинов, Кандих настойчиво выискивал Эрика. Внезапно на ближайший холм поднялись несколько человек. Варн поспешил вжаться в траву.
   - Я ожидал, что ободриты выставят нам тысячу копий, а вас, я вижу, намного больше?
   Кандих узнал голос Гериольда. Разговор шел на ободричском наречии.
   - Узнав о гибели своих вождей, и вагры, и глиняне все, как один, пожелали присоединиться к нашему походу, - отвечал молодой голос. - Они горят жаждой отмщения.
   Кандих приподнял голову. Его отделяло от говоривших не более двух десятков шагов, и он смог отчетливо разглядеть их лица. Тут был и Гериольд, и молодой князь Слободан, и смуглый человек в пластинчатом панцире с красным щитом, заброшенным сейчас за плечи, что так ловко ускользнул от него после боя в логе у Глинного Ручья, а потом убил князя Старивоя. Молодого воеводу сильно мучил вопрос, кто же это такой? Даже чертами лица ратник не походил на франка.
   - Прекрасно, князь Слободан, - похвалил Гериольд. - Но и тебя ждет награда в этом походе. Я знаю, ты думаешь о прекрасной княжне?
   Кандих ощутил, как у него непроизвольно сжимаются кулаки.
   Князь ободричей усмехнулся.
   - Княжна, бесспорно, прекрасна, но не единственная награда, которую я жду.
   - Конечно, ты получишь и земли Старивоя, - заверил маркграф. - Ведь в твоем роду тебе не удастся развернуться, там слишком хорошо тебя знают, каждый может припомнить, что знал тебя в детстве. А тут, в чужой земле, ты будешь волен делать все, что пожелаешь - а при поддержке нашего повелителя ты сможешь сделать все. Ему нужна покорность этой земли, кто лучше тебя обеспечит эту покорность?
   Кандих был уверен, что знает маркграфа как свои пять пальцев, изучил его повадки и вряд ли тот представляет из себя опасного противника, - однако, как видно, юный варн здорово ошибался. Судя по его речам, Гериольд был приближен к престолу Карла и не зря. Неужели он так ловко прикидывался простаком, живя в плену?
   Мысли эти вскоре нарушило приближение еще трех человек. Плотнотелый франк в желто-малиновом кафтане с вышивкой на груди, одетом поверх брони, поднялся на холм в сопровождении двух мечников, на фиолетовых щитах которых выделялось изображение крылатого пса. Гериольд поклонился подошедшему, и даже Слободан, приложив руку к груди, слегка пригнулся, изображая поклон. Видимо, это и был герцог фриульский.
   Эрик, между тем, завел разговор с Гериольдом. Они говорили по-немецки, и герцог довольно потирал короткими пальцами мясистый подбородок и выпуклые губы.
   - Добрые вести принес нам этот день, - расслышал Кандих. - Стало быть, даже если аварны соберут всех мужчин, способных носить оружие, они не сравнятся с нами числом. И поскольку Господь на нашей стороне, удача неминуемо будет с нами.
   Кандих протер глаза. От долгого всматривания перед ними плясала пестрая рябь. Гериольд действительно не зря сидел у них в плену, а вот Кандих зря его отпустил...
   Сознание своей ошибки мучало его все сильнее, и он уже потянулся к луку за спиной, чтобы покончить с маркграфом - но тут говорившие повернулись в его сторону. То ли неудачно хрустнула ветка, то ли сам Кандих неудачно приподнялся - но тут же Слободан поднял крик, и в сторону варна устремились и двое стражников герцога, и - следом за ними - множество народу, несущегося из лагеря.
   Лазутчик ринулся к березнякам со всех ног. На коня он успел вскочить прежде, чем повсюду залились раскатистым лаем псы и затрещали ветки под копытами всадников, разыскивающих неведомого врага. Прямиком через чащу Кандих помчался к Довгушу.
   Погоня осталась где-то позади. Франки не осмелились преследовать неведомо кого, опасаясь засады.
   Беглец пустил коня шагом. Приближаясь к тыну, он заметил собравшихся у ворот ратников, и поднимающиеся к небу огненные струи от погребального костра Старивоя.
   --

Глава 13. Охорона.

   И снова тяжелые, темные волны Варяжского Моря бурлили и пенились, заливая высокие борта ладьи.
   Хумли, Энунд и Бови Скальд стояли на носу судна, украшенного покрытой позолотой головой коня с янтарными глазами, и вглядывались вдаль. Гудред расположился у борта возле кормового весла, где опытный Людогост направлял ладью легким движением рук.
   - Чайки уже не летают, - заметил Людогост. - Скоро надо ждать шторма.
   - Мы вовремя вышли из гавани, - согласился Раздвоенная Секира. - Я слышал разговоры кормчих. Дня три море будет клокотать.
   - Напрасно мы потеряли время в Волине, - покачал головой Хумли. - Ну, спасли мы их город от братства Темной Богини - и что, разве кто-то из них собрался на помощь варнам?
   - Так оно и понятно, - проронил Гудред рассудительно. - Уж если Драговид не выступил, с чего бы им махать веслом быстрее направляющего? Кто им варны?
   - Никакое время зря не потеряно, - возразил Бови Скальд. - Не все меряется десятками да сотнями. То, что нам открылось в Волине, поистине дороже иной помощи...
   Хумли несогласно проворчал что-то себе под нос.
   - Вам, конечно, виднее, да только, если бы не вы, мое время было бы потеряно навсегда, - заметил Людогост. - Как-никак, а вы мне жизнь спасли. А не заверни вы в Волин - остался бы я там в подземном склепе, жертвой Темной Богине.
   - Но и мы тебе благодарны, - отозвался Энунд. - Без тебя мы бы долго искали того, кто согласился бы отвезти нас в Охорону.
   - Долг платежом красен, - отозвался кормчий, внимательно следя за носом корабля.
   На окоеме уже проявилась белесая полоска.
   - А вон и остров Руян, - задумчиво промолвил Людогост. - Священная земля Святовида, почитаемая среди разных народов и племен.
   - Мне доводилось слышать, жрецы-прорицатели Архоны предсказывают судьбы и вождям, и целым странам, - сказал Бови Скальд. - Подобно дельфийским оракулам, что были когда-то у греков. Потому со всех концов Мидгарда к ним прибывают посланцы с дарами, желающие узнать свое будущее.
   - Так и есть, - согласился кормчий. - Охоронские жрецы хранят мудрость наших Пращуров. Им ведомо все во всем белом свете. Жаль, мы не поспели на Овсень. После уборки хлебов на острове проходят большие торжества на главной площади возле святилища Святовида. Там раз в год любой может обратиться к Светоносному Богу с вопросом через его служителей.
   Оперевшись на доски поручней, побратимы с волнением взирали на увеличивающуюся черту берега, чуть размытую сиреневой дымкой, но уже начинавшую приобретать более отчетливые очертания. Вдоль всего мыса, бывшего самой северной точкой полуострова Витов, единым монолитным строем протянулись белые утесы.
   - Меловые Скалы, - сообщил Людогост. - Говорят, что прежде на вершине самой высокой из них стоял княжий престол, и тот, кто собирался стать правителем, был обязан забраться на него по отвесным склонам со стороны моря, доказав народу право возглавлять его.
   - А сейчас руяне придерживаются этого обычая? - спросил Энунд. Кормчий пожал плечами.
   - На моем веку смены князей еще не было. Но жрецы Охороны бдительно следят за соблюдением заветов предков.
   Мощные потоки воздуха наполняли белоснежный парус ладьи с алым ликом Хорса. Ветер бил в лица людей, скрипел корабельными снастями и закручивал плащи путников в сложные узлы.
   - Мыс всегда открыт сильным ветрам, - сказал Людогост. - С каждым годом они сглаживают верхушки меловых скал, а морские волны точат их основание. Но и сейчас это природное укрепление делает город неприступным для любого врага сразу с трех сторон. С четвертой же - полуденной - город защищают ров и прочный тын высотой в пятьдесят локтей. Там - главные врата, ведущие к Колодезной Площади. Мы высадимся в гавани, которая соединяется с городом мощеной дорогой.
   Кормчий искусно маневрировал среди нарастающих волн и порывистого ветра, который пытался сбивать судно в сторону. Он велел уменьшить размер паруса, подтянув узлы. Море становилось все более сердитым и буйным, заливало людей потоками брызг, так что путники сочли за лучшее уйти с носа ладьи.
   Пристань стольного града руян, помещавшаяся в заливе между двух изгибающихся скалистых берегов, показалась гостям острова скромной для столь значимого центра, лежащего на пересечении всех торговых путей. В ней уместилось бы не более сотни больших судов. Сейчас же тут стояли на котвах всего лишь девять тяжелых кнорров. Быть может, приближающиеся шторма заставили мореходов из Хедебю и Сконе остаться в своих портах.
   Путники уже видели дощатый настил с брусьями и кольцами для крепления швартовочных канатов, высоко поднятый над водой тяжелыми сосновыми сваями. У сходней собрались люди в ярко-лиловых плащах, отчаянно бьющихся на ветру, словно птичьи крылья.
   Людогост пригляделся, приложив руку к бровям.
   - Громы Перуна! Да это же сам князь Родевид со своими витязями-золотопоясниками встречают нас на мостках! С чего бы такая честь? Или слава о наших похождениях уже дошли до Охороны?
   Путники вновь сгрудились на носу, во все глаза рассматривая ладных широкоплечих воев в круглых шлемах с навершиями в виде соколов и блистающих колонтарях из прямоугольных пластин с кольчатыми набедренниками. Ротари, числом в два десятка, были налегке - без копий и щитов, но на золотых поясах их свисали длинные мечи в ножнах, испещренных рунными знаками. Среди этих воев лишь один человек стоял без брони - в червленом кафтане из бязи, поверх которого была надета такая же лиловая, как у остальных, вотола с капюшоном, и в пестрядевых ногавицах. Кисти его белого пояса были обшиты агатом, на широкой шейной гривне выбит скачущий конь. Широтой грудной клетки и размахом плеч он не уступал воителям, но ростом казался ниже. Крупная голова со смолистыми волосами и тонко подстриженной бородой сидела на короткой массивной шее. С этой плотной телесной статью и волевым, выступающим подбородком совсем не вязались задумчивые глаза с длинными рестницами, выдававшие любителя сосредоточенных размышлений. Таким был князь Охороны Родевид, которому совсем недавно перевалило за тридцать.
   Когда ладья причалила к берегу, а вестовой со своим помощником спрыгнули на мостки, чтобы закрепить причальные концы, Родевид, улыбнувшись во весь рот, сделал шаг вперед.
   - Благодарение богам! - проговорил князь. - Вы, наконец, добрались до моего острова.
   - Море неспокойно, - отозвался Людогост. - Потому и задержались. Знали бы, что сам князь выйдет нам навстречу - поспешили бы.
   - Дело у меня не к вам, а к люду Охороны, что позвал меня на празднество. Но твой корабль я издалека в море приметил. Миронег о тебе спрашивал, как видно, ты ему вновь понадобился.
   Выгрузившись на доски причала, путники осмотрелись. Вокруг пристани, огороженной скальными выступами, стояли выточенные из камня столбы, увенчанные шарами и конскими головами, плоские плиты с начертаниями и изваяния сложивших крылья соколов, а чуть дальше - по сторонам ведущей к городу дороги - чуры долгобородых богов в округлых головных уборах. Наверху, за дорогой, прорисовывались на фоне сероватого облачного неба стены укреплений, составленные из брусьев, балок и досок. Верши казались особенно внушительными - кряжистыми и плотными.
   Хирдманны, следуя за князем, щурились под порывами пронизывающего ветра, дующего прямо в глаза. Золотопоясники шагали вокруг - четко ставили ноги в высоких сапогах, лязгали дорогой броней. Лица их были обветренными, холодными, лишенными всякого выражения. Здесь, над бурным и гудящим морем, где заливались песнями Стрибожьи Внуки, воздух сделался кристально чистым, прозрачным. Он наполнял легкие и пьянил, словно хмель. Среди скальных уступов округи вздымались высокие гордые сосны, а местами взгляд выхватывал непривычные сооружения - отвесные каменные плиты, сложенные в круг и накрытые валунами. В сердцевине плит чернели глубокие отверстия.
   - Что это? - Энунд повернулся к Людогосту.
   - Толком не знает никто, - отвечал кормчий. - Не то алтари Древних, не то склепы. На Руяне они остались от Людей Севера. Но вам о них могут рассказать местные волхвы, - добавил он.
   Приоткрытые ворота Охороны между двумя смотрильнями были большими, дубовыми, щедро обитыми медными скобами, в которых узнавались летящие соколы, бегущие олени и притаившиеся барсы. За воротами начинались улицы, ведущие к главной площади, к храму. Двускатные драночные и бочковые тесаные крыши не могли заслонить собой внешнюю резную стену и красную кровлю святилища Святовида. Вдоль узких улиц и тут, и там вздымались витые столбы с турьими рогатыми и петушиными гребнистыми головами.
   - На торге в Овсень было много народу, - поведал Родевид. - Отовсюду съехались, чтоб товар продать и Святовиду дары поднести. Из Клучова, Либушина и Богницы купчин и гостей было - как никогда прежде. Харальд Данский прислал одних золотых монет целый сундук в оправе из китовой кости.
   Из пояснений Людогоста гости Охороны знали, что треть со всей военной добычи руян, сборов с торгов и знаменитого сельдяного рынка, а также по одной монете в год с каждого жителя града отходила жрецам святилища на изготовление культовых украшений, обустройство храма и содержание конюшни Святовида. Жертвовали храму долю с добычи и поморские варяги.
   Следуя по сосновым доскам настила, воины приблизились к раскрытым воротам. За чертой города их почти сразу оглушил стук молотов в кузнях, примыкавших к внутренним накатам стен, в нос ударил запах свежедубленых шкур и кож из стоящих на едином помосте нескольких мастерских. Охорона была застроена плотно, жилые дома соседствовали с ремесленными подворьями. Была и торговая площадь, которая по праздникам заполнялась несметной оравой местного и пришлого люда. Вот и сегодня гудящая толпа плотно сковала самое сердце града, не позволяя протиснуться к дальним гридницам и храму.
   - Так что сегодня за праздник? - спросил у князя Энунд.
   - Состязание певцов, - сообщил Родевид. - Они собираются здесь со всего острова и из соседских краев, чтобы порадовать люд своими байками. Победитель получает золотую чашу.
   Путники прислушались. Они действительно различили переливы струн и высокие, чистые напевы. Глаза Бови Скальда на миг блеснули, но тотчас погасли.
   - Не желаешь принять участие? - подмигнул ему Хумли Скала. - Здешние скальды поют о делах давно минувших дней. Ты же можешь подивить народ историей о Золотой Ладье. Клянусь камнем Твити, к которому привязан Фенрир, она любому глупцу способна вправить разум.
   Однако Бови только покачал головой. Путники приблизились к группе горожан, одетых в пестрые суконные и сермяжные зипуны, поверх которых были накинуты плащи из бобровых или куньих шкур. Сказитель между тем повествовал жителям Охороны о вислянском князе Балбоше, что умел оборачиваться вороном и долгие годы успешно воевал против своих многочисленных соседей зличан и мораван, пока не пал от коварной стрелы, пущенной ему в спину. И тогда облачная дева Магура в золотых доспехах спустилась к нему с небес на поле брани. Коснувшись губами его остывших губ, она оживила его и вознесла на своих крылах в лучистый Ирий.
   Настал черед скальда с Аланских Островов, затянувшего хорошо известный четырем хирдманнам сказ о чудесном мече Тюрфинг, который выковали конунгу Сигрлами карлики Двалин и Дулин. Меч этот убивал врага всякий раз, как извлекался из ножен, но в итоге погубил своего владельца, как и было предсказано цвергами. Сигрлами пал от руки своего воеводы Арнгрима из Больма, захватившего удивительный клинок.
   Потом к народу вышел уже немолодой человек в потертом жупане из овечьей шерсти, волосы которого были собраны в длинные косы. Он завел песнь о Бусе Белояре. Голос певца оказался особенно высок и полон внутренней силы. Он будто взлетал к небесам соколом, а опускался к земле белой лебедью, плыл среди волн стругом с тугим парусом, а потом расходился грозной снежной вьюгой.
   ...Как взошла в ночи да Чигирь-Звезда,
   Облака понеслись по Ниве Сварога,
   Ясен, ликом чист, да багрян и свеж,
   Появился на свет витязь праведный...
   Сказитель, под одобрительный шелест толпы, повествовал о мудром князя-волхве, чья мудрость и справедливость со всех концов привлекала под его руку племена и народы. Так сложилась держава Даждьбожьих внуков, чьим стольным градом стал блистательный Светлый Град.
   ...Велики хоромы в Светлом Граде том,
   В них сидит князь Бус, людям суд вершит.
   Боронит закон Правды-Истины,
   Бережет наказ Рода-батюшки...
   Немало великих подвигов совершил Белояр-князь, укрепляя рубежи Рухолани. Долгие года на земле его царили мир и процветание. Князь даровал сородичам знание о небесных и земных циклах, ходе светил и ведах Сварога-Отца. Однако вещий правитель знал, что уже грядет поворот колеса времен - Сварожья Зима, остановить которую никому не по силам. И вот тучи ворогов вторглись в Бусов край, чиня разор и смертоубийство. Начались жестокие сечи и многие бедствия для земли внуков Даждьбоговых. Несметное числом воинство рассеяло рати князя. Вожди недругов пленили Белояра, и он принял смерть от их рук, не дрогнув.
   ...Посредь бела дня воцарилась ночь,
   Как затмилось солнышко ясное,
   Да земля тряслась, горы рушились,
   Предвещая погибель грядущую...
   Бус был живым воплощеньем Даждьбога Трисветлого, а потому - должен был пасть, дабы не мешать приходу новой эпохи - лютоверти Кощной Поры, чья власть на земле продлится не одну тысячу лет. Однако после того, как великого князя-волхва сняли с креста и погребли, насыпав курган, он явился сородичам и врагам на Белой Горе воскресшим и сияющим золотыми лучами. Там он взошел на кромку небес, отправляясь в Ирийские чертоги...
   Песнь певуна вызвала горячий восторг жителей Охороны.
   - Назови свое имя, сказитель! - крикнули из толпы.
   - Велимудр из Любицы, - тот поклонился, приложив руку к сердцу.
   - Велимудр достоин награды! - с разных сторон посыпались голоса. - Его голос - в самое сердце проникает, а слова - волнуют душу. Честь и хвала Велимудру! Напомнил о доблести пращуров наших и мудрости наших вождей...
   - Да будет так! - провозгласил Родевид, утирая слезу, выкатившуюся из края глаза. - Воистину, славно спел. Да, поведал нам о минувшей доблести. Правда, не было средь вас моего певца, он бы, я думаю, не уступил вашим сказителям! Но коли вы решили, что достоин награды Велимудр из Любицы - пусть получает!
   После вручения победителю обещанной награды народ стал расходиться.
   - Прошу пожаловать в мои хоромы! - князь вытянул руку, показывая на двускатную кровлю с гнетами и огнивами, проглянувшую по правую руку из-за расписанных солнечными знаками заметов. - Днесь у меня погостите, а поутру - нас ждет Миронег, верховный жрец Святовида.
   Дом князя не блистал особой роскошью, но имел горище, две подклетицы и малую задворную избу помимо основной повалуши. Не успел Родевид со своими гостями и витязями войти во двор и приблизиться к сеннику, как их уже встретили расторопные слуги в алых рубахах с синими поясами.
   - Вели собирать на стол, Сбитко, - бросил князь.
   В жилище он вступил, отпустив часть своего охранения.
   - Хоть лад и благость царят в нашем граде, а положение вождя обязывает держать под рукою оружных мужей, - пояснил Родевид, воссев за дубовый стол и усадив путников рядом с собой.
   - А как же лихие люди? - невольно усомнился Энунд. - Не беспокоят торговый люд? Столько купцов со всего света приплывают в Архону!
   - Отколь здесь взяться лихому люду? - князь горделиво улыбнулся. - Град Святовидов под защитой бога пребывает. Тут нет налетчиков - потому купцы и не нуждаются в кметах. Тут нет воров - потому в наших дворах и домах нет ни засовов, ни сторожевых псов.
   Хирдманны с уважением посмотрели на Родевида.
   - Не думал, что на земле существует тихое место, - качнул густой гривой волос Хумли Скала.
   - Но уж коли приведется - воинство Святовидово постоит за живот и честь народа руянского, - заверил кован.
   - Наслышаны мы много о подвигах твоих витязей, - пожелал польстить его самолюбию Бови Скальд. - Триста Дваждырожденных стоят любой дружины.
   - Златопоясники набираются из самых именитых семей, - доверительно сообщил Родевид. - У жрецов Охороны они проходят особое обучение, становясь "священными ратаями". Наши ротари бьются вершими - на белоснежных конях, как две капли воды похожих на коня Святовида. Священная дружина есть и у наших союзников поморян в Щецине. Там триста Несгибаемых выезжает на рать впереди дружины на черных конях, подобных коню Триглава. И они тоже немало стоят в деле. Всегда идут они впереди войска, и ни разу еще не отступили перед врагом.
   Энунд переглянулся со своими спутниками.
   - Вот о том поговорить и прибыли мы нынче, - начал он. - Слышно ль у вас о Карле Франконском?
   - Как не слыхать, - нахмурился Родевид. - Не так давно говорили мы о том с Драговидом, князем Радоры. Давно уже немцы-крестопоклонники точат клык на просторы словенского мира. Не дает им покоя вольность наша и жизнь по Родовому искону. Корни наши мечтают вырвать, веру отцов отнять, а земли прибрать под свою пяту.
   - Так не пора ли выступить всем вместе? - спросил Энунд. - Пока варны удерживают рати франконцев - не объединить ли тебе и Драговиду ваши рати, да не ударить на врага с тыла?
   Родевид внезапно помрачнел.
   - Вот что я тебе скажу, юноша, - князь слегка приподнялся на своем кресле, оперевшись на стол кулаками. - Конечно, лучше всем вместе стоять. Да только потом, кто победит - что он сделает? Драговид же сам мечтает быть вроде Карла! Он давно мыслит покорить все славянские рода, только сил пока мало, да силен в нас дух вольности. Но коли мы поступимся волей своей, да покоримся ему - ради победы над врагом! - то уж потом он с нас не слезет. Вы, я вижу, пришли из дальних земель - мне ли вам рассказывать, что за беда может случиться? Слыхали, как князь Сбыслав убил Званимира, и ныне радимичи утратили былые вольности? Что же вы мне нынче советуете? Покориться, как ваши люди покорились Сбыславу?
   - Но Драговид - потомок доблестного Самослава, что некогда бил немцев! - внезапно напомнил Людогост. - Кому, как не ему, объединять дружины наши?
   - Да, немцы его боятся, - признал Родевид. - Но не ему суждено объединить силы наши. Худые знаки были нам посланы.
   - О чем ты речь ведешь? - удивился Людогост.
   - Тебя в ту пору не было в нашем граде, - отозвлася князь. - Мы, как вам, должно быть, известно, отсчет году с вересеня ведем, с Овсеня-Радогоща, когда осеннее солнце землю светом своим полнит. В сей день празднества большие и в городе, и в храме. Наш верховный жрец Миронег, что один во всем роде может садиться на Святовидова священного коня, прилюдно вынимает рог со старым вином из длани Отца Светоносного, и молвит родянам, какого ждать урожая в новом году. С этого все и пошло. Вместо вина в роге оказалась болотная тина.
   Гости Охороны удивленно оторвались от своих блюд и кубков.
   - Видит небо, зеленая болотная тина, - подтвердил Родевид. - Миронег вылил ее на пол храма, омыл рог водой и наполнил свежим вином, кое по обычаю должен был выпить, испросив благоденствия для Руяна. Однако ж едва не умер - вино обратилось в яд. Так два худых знамения и выпали нам, омрачив торжества и взбаламутив народ. Миронег знахарь и ведун знатный - исцелился быстро, однако много печального поведал мне о грядущих временах для Охороны и всего словенского мира.
   - Что же он поведал? - тихо спросил Бови Скальд, когда Родевид вновь замолчал.
   - А про то он сам вам расскажет, коли пожелает, - завершил свою речь кован. - А мне так не пристало идти против велений жрецов. Испокон веков жрецы говорили с богами, да нам, людям, их волю сообщали. Я же лишь скажу, что истолковал он это так, что не следует нам нынче объединяться с Драговидом и покидать наш хранимый град. Беды грядут и на нашу землю. Драговид же сам, сказал мне Миронег, не пожелает выступить.
   Родевид умолк, и путники, опасаясь новой вспышки княжьего гнева, предпочли налегать на белужью икру с луком и перцем, густо сдобренную маслом.
   - Да и руки мои связаны, - продолжал Родевид спокойнее. - Харальд Данский в глаза мед разливает, а тайком великую свару готовит. Желает, видно, на старости лет посостязаться в славе с Иваром Широкие Объятия. Донесли мне, будто стакнулся Харальд с Карлом Франконцем, обещая ему помощь кораблями - а тот поможет ему людьми. И ныне грозит нам с моря не только буря. Но коли милость Святовидова пребудет с нами - еще дадим укорот крыжакам.
   - Помнится, именно твой предок Ратбор сломал шею Ивару, раздавив его непобедимое воинство в морском бою, - заметил Бови Скальд.
   - Харальд мыслит передел всех береговых владений, стычки с его судами в море происходят все чаще. Дружина его разрастается с каждым днем. Помяните мое слово - не за горами большая война, в которую будут втянуты все: и даны, и свеи, и поморяне, и вильцы, и ободричи...
   - Стало быть, справедливости нам тут не найти, - шепнул Хумли Скала Энунду.
   - Как чувствуют себя гости на нашем острове? - вновь заговорил Родевид, помолчав и не желая более обсуждать больной для него вопрос.
   - Благодарю тебя, князь, - ответил Бови Скальд. - И впрямь сила от земли твоей идет богатырская. От нее и кровь в теле бурлит, и дух вольным кречетом к небу стремиться. Не зря молва воспевает вотчину Святовидову.
   - Край сей - богами отмечен издревле, - Родевид горделиво откинулся на спинку стольца. - Вещие люди сказывают, что именно здесь Мировая Уточка выронила из клюва Бел Горюч Камень Алатырский, и он, упав в морскую пучину, всплыл на поверхность вод островом Буяном. Таковы старые предания.
   Кован хлопнул в ладоши.
   - Кликните сюда Вакулу! - велел он слугам.
   Вскоре перед путниками возник застенчивый отрок лет тринадцами с копной пушистых русых волос и голубыми очами, одетый в короткую однорядку с зеленым ожерелком. Из-под локтя его выглядывали девятиструнные гусли шлемовидной формы.
   - То боян мой дивногласый, - поведал Родевид, вновь умильно пуская слезу. - Соловушка мой заливистый. Сможете вы нынче оценить его умение, да сравнить, кто более достоин награды.
   Отрок замер перед столом, опустив глаза.
   - Поди ближе, Вакулушка! - позвал кован ласково. - Присядь на лавку, да тронь гусли свои златострунные. Порадуй наш слух сказами древними.
   Отрок бесшумно прошел по разноцветным коврам, которыми был застелен весь пол покоев, и тихонько примостился на краю лавки. Положив гусли на колени, он коснулся их тонкими белыми пальцами и затянул напев высоким, чистым голосом:
   - ... Гудят ветра, а бури кудели небесья заплетают - то птица вещая Стратим крылами бьет! Крылами бьет, над земью гордо реет, ко дому возвращаясь. Неблизок путь ее к родимому порогу - за тридевять земель, за горы, долы и поля ко Морю-Океану, ко Острову Буяну, где под Дубом Мокрецким Заря Мерцана песнь поет, Белобога-Батюшку восславляя. И вторят той деве пречистой Берегини Янтарных Ручьев, а звери и птицы бойко пляшут под Солнечной Березой. Рекут они, венками Свети-Цвета увитые: "Ты ряди нас, Князь-Батюшка, внукам на благо, роду во славу! Яри яро, согрей сердце жаром. Лучи твои - стрелы, что темь поражают, искрозарыми огнями руду-живушку вливают..."
   Напев и переливы струн текли плавно, лаская душу, словно сладкий мед. Гости внимали Вакуле, с охотой пробуя уху из окуней и горячую лосину. В кубках заплескалось игривое заморское вино. И далекими и странными казались военные заботы, словно из другого мира. Разве могла где-то царить жестокость, когда столь прекрасны песни этого мира?
   Внезапно дверь распахнулась. Певец испуганно умолк, прижав струны.
   На пороге стоял высокий статный жрец с огненным взором, а за ним Энунд с удивлением узрел Рогдая.
   - Приветствую тебя, князь Охороны! - поклонился Яроок хозяину. - Дурные вести я принес тебе. Держава Варнов пала.
   - А что немцы?
   - Занимаются приведением к покорности завоеванный край. Правда, в одной земле еще противятся их воле, но время ее сочтено.
   - Ну, что же, - мрачно просопел князь. - Жаль варнов, да уж больно горделивы стали они. Не думал я, что так быстро их немцы обломают.
   - Неужто ты не понимаешь, что теперь их рати придут сюда? - не выдержал Энунд.
   - До нас им добраться будет нелегко, а коли и доберутся - полягут под стенами, как не раз бывало с иными врагами, - отозвался Родевид. - Сами видите: как всегда, прав был наш верховный жрец, что удержал меня. Напрасно бы только погубили людей. Поздно вы пришли ко мне помощи просить!
   - Тогда позволь нам немедленно отправиться, - склонил голову Энунд. - Наш долг, коли уж не смогли помочь - хотя бы погибнуть вместе с нашими товарищами!
   - Прежде чем вы примете решение, - удержал их Яроок, - я бы хотел переговорить с вами.
   - И помните, что завтра поутру вас ждет в покях храма Миронег! - напомнил князь, отпуская гостей.
   Хотя у Энунда было к Рогдаю сотни вопросов, он удержался, дожидаясь, пока Яроок объявит, ради чего позвал их.
   - С Миронегом мы имели долгую беседу, и сейчас я знаю, что он хочет вам предложить, но не стану упреждать его слова, - начал жрец. - Хочу только сказать, что прежде, чем торопиться погибнуть рядом со своими друзьями - подумайте, ради чего будет ваша гибель.
   - По крайней мере, гибель наша будет славной, - заявил Энунд с достоинством.
   - Но быть может, не стоит торопиться гибнуть?
   - Но там бьются наши друзья! - напомнил Энунд.
   - Я уже говорил Рогдаю, и вам повторю: друг ваш пока еще держится сам, вы же сейчас не сможете ему помочь. Пробудите силу свою, окрепните, тогда, быть может, и стоит вновь поговорить об этом. Я знаю, почему вы рветесь туда, ты и Рогдай; но девица ваша пока под надежной защитой, вам же надлежит подготовить безопасное пристанище, коим даже Охорона сейчас не сможет ей стать. А потому мы хотим предложить вам иное.
   Хирдманны застыли в почтительном внимании.
   - Все народы рождаются, растут и умирают, какие-то раньше, какие-то позже, - с печалью заговорил Яроок. - Сейчас пришел черед варнов; быть может, скоро придет и наш черед. Мы попытаемся удержать наш народ от этого как можно дольше, но вечного на Земле ничего не бывает. В свой черед пала Птичья земля, и сколоты больше не трубят в рог степи... А потому я предлагаю вам стать воинами - хранителями, здесь, на Охороне. Дабы оберегать то, что еще можно сберечь из накопленной мудрости предков.
   Побратимы переглянулись.
   - А как быть, если он не продержится? - спросил Рогдай несколько наивно.
   - Никто из нас не ведает своей судьбы. Но Миронег обладает умением видеть далекое; быть может, он сумеет вас упредить, когда помощь ваша будет нужна. Завтра, после разговора с Миронегом, я вновь встречусь с вами, - простился Яроок. - Ты, Рогдай, можешь пока остаться с друзьями.
   Гостям отвели просторные покои в верхнем ярусе хором, где они, утомленные дорогой, обессиленно развалились на лежанках. Но уснули они глубоко за полночь, обсуждая все то, что случилось с ними за минувшее время - с той поры как они расстались.
   - Ушлый этот князь Родевид, - покачал головой Гудред, собираясь засыпать. - Все бы ему с певцами да стольничими веселиться, а как дело настоящее - так сразу "не мое это!"
   - Его нельзя обвинить в трусости, - возразил Бови Скальд. - Сколько я о нем слышал, он всегда доблестно водил свои рати в походы.
   - Значит, им движет что-то иное, - заметил Энунд. - Думаю, завтра мы от верховного жреца это все и узнаем.
   Святилище Святовида вблизи оказалось еще больше, чем думали путники. Внешняя стена сплошь состояла из глубокой вязи резного орнамента. Если в Волине камень был основным строительным материалом для крепостей, домов и храмов, то на Руяне предпочтение отдавалось дереву. В узорах угадывались крылатые кони, воинственные боги в плащах и шлемах, беркуты и орлы. Вступив в единственный проход арочной формы, путники увидели внутреннюю стену из четырех резных столбов в три обхвата шириной. Она представляла собой толстые черемные завесы, свисающие до самого пола, и соединялась с наружной стеной лишь длинными балками. Черемных полотниц было много и в главном храмовом покое. На их фоне выступали вертикальные жерди с насаженными на них звериными черепами, окованные железом сундуки, многочисленное оружие, сложенное на требище, где впереди Станицы - знамени Святовида - высилось четырехглавое изваяние божества. Князь поведал гостям, что Светоносный бог-воитель надзирает за всеми четырьмя сторонами света, четырьмя ветрами и четырьмя сезонами. С рогом из драгоценных металлов в деснице, он встретил гостей острова пристальным взглядом из-под свода длинных бровей. Позади Святовида путники углядели седло и узду, которые одевали на его Яр-коня в дни праздненств, а также громоздкие щит и меч бога.
   - Солнце уже всю землю червленым златом одело, а вы только очи протерли, - послышался чуть насмешливый старческий голос.
   - Приветствуем тебя, благомудрый Миронег! - молвил князь еще до того, как увидел жреца. - Утренний сон самый сладкий.
   Перед гостями святилища возник старец в долгорукавной серой одежде, скрывающей его кисти рук. Вся она была расшита зелеными, синими и красными символами, соединенными в фигуры квадратной, круглой и прямоугольной формы. На шее старца поблескивал золотой науз с изображением солнца, на поясе - кинжал в инкрустированных ясписом ножнах, похожих на крупночешуйчатую рыбу.
   Следуя примеру Родевида, путники сначала поклонились изваянию Святовида, а потом жрецу. Глаза у Миронега казались совсем бесцветными, прозрачными, но порой в них проскальзывали отражения всех семерых гостей храма. Седые брови, связанные тонкой складкой на переносице, почти упирались в тулью черной шапки с тремя перьями орла - птицы Святовида.
   - Море, - приглушенно вымолвил старец.
   - Что, отче? - удивленно переспросил жреца Родевид.
   - Море уже бушует, - на миг путникам показалось, что Миронег о них позабыл. - Бьется о скалы, кипит и клокочет. Нет покоя бездонной пучине...
   Он прикрыл глаза и стоял так некоторое время.
   - Мир - как море, - проговорил совсем тихо. - Не ведает покоя и никогда не останавливается. Долго может пребывать в затишье, но оно всегда сменяется новой бурей. Не довольствуется своим простором, а захватывает беспечные берега, губит неосторожных людей и стирает былые границы земель.
   - Но разве не все свершается по воле богов? - вопросил Бови Скальд.
   - Да, - подтвердил Миронег. - Всерод Отец из безначалия своего естества произвел Богомирье сил и стихий, которые неустанно кружат в Коловерти, испытуя сынов Родовых. Но иногда узоры этой Коловерти пугающе суровы, а исток высшего промысла - скрыт в незнаемой мгле. Все мы - Родовы дети, в коих стучит кровь отчих богов. И все же, пути небес, отражающие себя в пляске вещей на земле - часто удивляют нас. Мы следуем за переменами сущего и меняемся вместе с ним. Обычно корни происходящего можно узнать в своем сердце, однако бывает и так, что самый зоркий взгляд не может достать до дна причин, искажающих лик мира.
   - Молви, отче, какие времена ждут нашу землю, - попросил Родевид.
   - Все мы живем по закону Рода, - продолжал жрец, не глядя на князя. - Соблюдаем заветы пращуров и длим свои верви от самих богов. В душах наших горит светоч Святовида-Даждьбога. Знание Сокровенного мы получаем от Велеса, Силу - от Громового Воителя, Любовь и дольный Лад от Лады. Однако близится час, когда небокрай Прави Истой застелет пелена Черной Кривды...
   Миронег приблизился к изваянию Святовида шаркающими шагами и глубоко вздохнул.
   - Здесь, на высоких белых скалах, отгороженных морем от чужой скверны и пагубы воздух всегда безупречно свеж. Он ласкает душу, питает сердце. Так было из поколения в поколение и из века в век. Но теперь даже тут, на требище Алатырском, витает зловонный запах гниения, смрад мертвечины...
   Миронег повернулся к путникам.
   - Многие грозы ждут нас впереди, - произнес он, и кован опустил глаза, затаив дыхание. - Весь край наш сневолит это окаянное племя, истребив свободных людей, а тех, кто выживет -- закует в оковы рабские. Всю Землю-Матушку опутает цепями, ложью отравив просторы Родовы. И закатится солнце над словенским краем... Чуры богов-пращуров предадут поруганию, священные рощи вырубят, обычаи порушат. Наступит кромешная мгла безвремения...
   Потрясенные услышанным, путники, казалось, онемели. Никто не мог вымолвить и слова.
   - Знаки близости черных времен всюду. Уже братья наши, ободричи, покорились немцам и с ними вместе обратили мечи на сородичей. Хорутане приняли веру чуждую, продав свободу за награбленные богатства, - глаза Миронега полыхнули гневным огнем. - Варны покорились немецкой силе. И только у вас еще есть надежда остановить надвигающееся лихо.
   - Но что мы можем сделать? - вопросил вдруг Хумли Скала. - Пойти войной на франков и ромеев?
   Жрец обратился к князю:
   - Дозволь, княже, наедине с путниками мне побеседовать. Не терпят отлагательств заботы княжеские.
   Родевид поклонился и оставил путников одних с Миронегом.
   - Князь Охороны, - заговорил Миронег, когда шаги князя затихли, - поставлен не просто главой над окрестными землями. Он и люди его хранят большее. Всякое знание, всякая вера без людей мертва. И только здесь, в хранимых стенах, собираются люди, что почитают истинный свет Прави Небесной, берегут исконные наши знания, умения и письмена. Из дальних краев приходят сюда люди, коих мы отбираем, уговариваем и приводим на службу - не князю, нет, но самой Истине! И не сделает Родевид ни шагу из Охороны, дабы не погубить оставшееся без оберега истинное сокровище. Не в храмах оно, не в крепостях и даже не в земле, хотя земля эта свята изначально - но в людях, что живут и преумножают все это. Вот о чем забота моя - как сберечь дух и веру нашу, а для того надлежит уберечь и людей - носителей духа.
   Верховный жрец оглядел слушающих его пристальным взглядом.
   - Яроок поведал мне, что варны, дабы уберечь то, что сумели собрать их предки, отправились на восток, в глухие леса. Твердыни словенские, Радора, Венеда, Охорона и Щецин, крепки стенами и мощью воинской, но они не вечны. Рано или поздно они падут. Не объединятся более рода словенские, Родевид, Драговид, ободричские князья, варны - все погибнут по одиночке. А потому, надлежит и нам отправиться в странствие, дабы отыскать земли, где в сохранности пребудут дух и вера наши. Наши лучшие мастера-корабельщики построят Великую Ладью - самую большую и прочную из всех, что видел мир. Самый умелый кормчий поведет ее на Север, по следам Праотца Яра и его народа, исход которого из страны Даария произошел много столетий назад. На этой ладье в северные земли Ледяного Моря поплывут самые лучшие, избранные жрецами воители и мореходы. Они будут искать край, откуда некогда вышел наш народ - и куда теперь вернутся те, кто будет хранить заветы наших отцов.
   - И ты хочешь, чтобы мы присоединились к этому плаванию? - уточнил Энунд.
   -Да, - отвечал Миронег. - Вы лишились своего Братства - но взамен вы получите Братство новое. Братство людей истинного духа. Тогда по-иному вам откроется эта жизнь. Войны начинаются и угасают, города строятся и разрушаются - но дабы не было это бессмысленным, необходимо, чтобы кто-то по крупицам сохранял выращенное и накопленное предками нашими. Соседи наши южные, варны, тщились создать целую державу, где бы росло и сберегалось достояние предков - но увы, не может целый народ быть святым. А потому умения, знания и дух должны сохранить избранные - и вы можете стать ими.
   Путники переглянулись.
   - Слово мое к вам будет таким, - продолжал жрец. - Покуда черный ветер лиха не поглотил славу и лад нашего мира - потребно позаботиться об отпрысках наших, сыскав на дальних, неведомых просторах новую отчизну, где смогли бы возродиться люди наших родов, живущие исконным урядом. Там, на севере, где когда-то горел очаг Сынов Яра-Солнца, раскинуты необозримые пространства земель, в которых никогда не бывал ни один смертный. Леса там гуще, моря глубже, звери неисчислимы.
   - Утгард темен и опасен, - нерешительно пробормотал Бови Скальд. - Никто и никогда еще не плавал туда, и уж точно никто не возвращался.
   - Тебя пугает неизвестность? - спросил жрец с пониманием. - Но что вы знаете о Северной Стране?
   - Это страна магии, - нараспев отвечал Бови Скальд, - мир Хаоса, Первозданной Силы и Мудрости Посвященных. Говорят, что там властвуют страшные чудовища, демоны и великаны, и человек не может там выжить. Сам могучий Тор едва сумел унести оттуда ноги, так как законы нашего мира в тех краях не действуют. Где-то там находится колодец Мимира, в котором Один оставил свой глаз в обмен на знание. Там, за гранью Мидгарда, господствует стихия минни - мировой памяти обо всем сущем от самого зарождения жизни в безликой пустоте. Некоторые жрецы считают, что человеку по плечу освоить эту страну, но он должен быть Избранным.
   - Время у вас будет научиться всему, что нужно для выживания в том дальнем краю, - ободрил Миронег. - Впереди зима, а плавание нужно начинать в середине весны, когда море освободится из плена льдов. Хоть корабельщики наши и задумали оковать нос Великой Ладьи несточимым железом, режущим лед, как масло, но лучше дождаться свободного плавания по живой воде. Вас посвятят в сокровенные таинства потворы, ведания, окруты и особого воинского мастерства, о котором простой смертный не может даже мечтать. Ваши возможности и силы в десятки раз превзойдут возможности и силы обычных смертных.
   - Я немного слышал о Крае Вепсов, что находится за Страной Финов, и о Биармаланде, который лежит еще дальше, за Гандвиком, - заметил Хумли Скала. - Живут там дикие охотники, не знающие железа, одеждой которым служат шкуры. Правят ими черные колдуны. Но за ними - простираются и вовсе безлюдные владения, где много чудовищ, оборотней и смертоносных духов. Говорят, что над берегами Ледяного Моря редко восходит солнце и царит там беспроглядная ночь.
   - Для умелых мореходов и воителей, крепких духом, преодолеть все эти преграды не составит большого труда, - заверил Миронег. - Дело то правое, и боги будут сопутствовать вам в каждом вашем шаге. Вы найдете следы Хозяев Северного Ветра, что двигались далее на восход из Светлоградья и разделились на несколько родов. Быть может, вам даже удастся встретить потомков этих Бессмертных.
   Жрец выжидательно изучал лица гостей святилища.
   - Каково будет ваше решение? - осведомился он.
   - Думаю, мы отважимся на подобное предприятие, - сказал Энунд Раздвоенная Секира, бросив беглый взгляд на товарищей. - Речи твои, отче, нас убедили.
   Бови Скальд и Гудред наклонили головы в знак согласия.
   - Что скажешь ты, Хумли? - вопросил друга Ледяной Тролль.
   - А что сказать? - Скала пожал плечами. - Я готов забраться в замок Локи- Утгарда, чтобы прославить свое имя и повторить подвиг Тора Триждырожденного. Север так Север.
   - Славно, - Миронег пригладил длинную бороду. - До середины весны вы останетесь на Руяне и будете готовиться к плаванию, пока корабельщики строят чудо-ладью "Скакун Солнца". С завтрашнего дня я и мои собратья, вящие жрецы Святовида, начнем посвящать вас в сокровенные таинства знаний, кои необходимы в вашем нелегком странствии. В храмовом нашем Уделе Яроок - потворник Огня, Острад - потворник Нави, Ситоврат - жрец-ратай, я же - жрец Рода и хранитель вед. Все мы на этот срок станем вашими наставниками на пути стяжания мудрости, здравы и могуты. На поиски Детей Яра из Даарии и мест для новых поселений отправятся еще несколько человек, отмеченных даром богов. Они будут учиться вместе вами. Все - самые достойные мужи из родов поморян, вислян и лужичей. Все вместе вы станете новым Братством. А теперь - ступайте! Время почтить Святовида-Отца доброй требой и вознести ему колославы от всех наших родовичей.
   Гости святилища поклонились Миронегу, после чего покинули пределы храма Святовида.
   --

Глава 14. Оборона Довгуша.

  
   Над Довгушем еще догорал отблеск погребального костра Старивоя, а вокруг него вновь заполыхали хутора и веси. Неприятель двинул свои дружины прямо на Довгуш. Следовало ждать подхода врагов в любой миг.
   - Немедленно надо собираться и выступать, если хотим вывести женщин и детей живыми, - Кандих, едва бросив уздечку коня в руки парню с конюшни, поспешил к Родмилу и Дедрику.
   - Ты только вернулся, куда вновь спешишь? - осадил его Родмил.
   - Нельзя медлить. Немцы идут. Я видел их своими глазами.
   - Но если ты выйдешь - обратно можешь не вернуться!
   - Тем лучше, - кивнул Кандих. - Пока они будут стоять здесь, надеясь взять Довгуш, мы начнем тревожить их со стороны поля, незаметно выйдя из города.
   Дедрик внимательным взглядом оглядел Кандиха.
   - У тебя, я так понимаю, с самого начала был такой замысел? Ты и не думал назад возвращаться?
   - Но это же верная гибель! - заметил Родмил. - Ты что же, смерти себе ищешь?
   - Ну уж нет, - решительно возразил Кандих. - Мне умирать рано. Город мы должны удержать.
   Молодой варн взял в свой отряд тех, с кем судьба уже сводила его в битве в Сухом Логе. За старшего в той части дружины был Тишило - молодой еще ратник, на которого ныне даже старые ратники поглядывали с уважением: как-никак, побывал в настоящей сече. Взял радимичей во главе с Воемилом и два десятка самых метких стрелков из тех, кто казался поопытнее и понадежнее, самых искусных скрытников, следопытов и лесознатцев под началом Боривида - искушенного в засадном деле воя-старожила. Всего у сына Раста набралось более сотни бойцов, которая должна была охранять уходивший обоз с женами и детьми остающихся в городе ратников.
   В Звонец отправляли и молодого княжича, несмотря на отчаянные возражения отрока - тот считал, что должен сам возглавить дружину. Его убедил Кандих, объяснив, что юный князь будет не отсиживаться в стольном граде, но вооружать и обучать народ для ополчения. Довгушу были необходимы подкрепления. Скрепя сердце, Гостомысл согласился.
   С Любавой, однако, все оказалось сложнее.
   - Ты хочешь, чтобы я сидела в Звонце и мучилась в неизвестности и ожидании, когда тут будут гибнуть мои защитники? Я не думала, что ты так жесток! - заявила княжна и отвернулась в обиде.
   Кандих попытался объяснить, что если она останется тут, у него будут связаны руки, он не сможет ничего предпринять, все силы придется направить на ее охрану, но, кажется, Любаву это вполне устраивало - значит, сам Кандих не будет ввязываться ни в какие опасные затеи.
   - Ну, тогда выбирай: ты остаешься здесь, а я еду в Звонец - сопровождать княжича - или мы едем вместе, - не выдержал Кандих.
   Любава повернулась к нему.
   - Ты уезжаешь?
   - Да.
   - Когда?
   - Немедленно.
   Кандих видел, что она готова была ехать с ним, но чувствовала, что в дороге и впрямь скорее будет помехой, а, попав в Звонец, может оттуда уже и не вырваться - ради ее же блага, Кандих мог ее там оставить даже силой.
   - Я буду ждать тебя здесь. Возвращайся быстрее, - пожелала княжна.
   Едва отбыл княжич с отрядом Кандиха и сотней повозок, найденных в крепости - далеко не все семьи беглецов согласились покинуть крепость, движимые мыслями, сходными с мыслями Любавы, желая быть ближе к своим отцам, мужьям, братьям и возлюбленным, - как разноцветные знамена заколыхались у самого городца. Враги встали под Довгушем. Тут были и франки, и фризы, и саксы, но больше всего варны насчитали дружин ободричей и лужичан, составлявших главную ударную мощь вторгшегося воинства.
   Теперь все горожане и жители соседних весей, собравшиеся за стенами, могли видеть неприятельскую рать совсем близко. От города недруг отгородился повозками, выстроив их выгнутым наружу серпом, а потом возвел вокруг насыпной вал, где разместились стрелометы и камнеметы.
   Сердце Любавы замерло при виде подошедшего войска. Кандих был отрезан врагами и вернуться назад теперь не мог.
   Наблюдая за приготовлениями немцев, Родмил и Дедрик старались понять их намерения. Вражеские ратники срубили целую дубраву для сооружения навесов стенобитных машин, которые дополнительно обшивали сверху щитами, и многочисленных штурмовых лестниц из оструганных жердей, поперечины к которым вязали лыком. Однако идти на приступ осаждающие не спешили. Даже разведывательные отряды, изучавшие окрестности, ни разу не приблизились к стенам тына на длину полета стрелы. Казалось, что первое поражение научило немцев осторожности и заставило беречь людей - надолго запомнили они страшную цепкость варнских стрел.
   - Немцы явно намерены держать нас в осаде, - уныло признал Родмил.
   - Хорошо бы спалить им лодки да потрепать обоз, - заметил Дедрик. - Франки сильны в полевом бою, а вот брать сходу надежные крепости так и не научились. На это у них уходят месяцы. Так и у нас было, и у саксов. А тын здесь прочный: Лодарь - старейшина говорил, дважды в прежнюю пору ободричские князья об него клыки обламывали, но не взяли на щит. Так что есть у нас надежда продержаться.
   - Кандих вскоре вернется со своим отрядом, - заметил Родмил. - Я останусь в городе, а ты бери людей, сколь надобно, и выступай ему навстречу.
   Той же ночью Дедрик сделал вылазку с шестью десятками всадников прямо на стан противника. Он попытался обогнуть расположение франков справа от липняков, где обрывались защитные кольца из земли и обозов. Однако застать немцев врасплох не получилось. Разогнавшихся варнов, ринувшихся на палатки спящих воинов, встретила подъемная стена из заостренных кольев, которую вытянули на тросах дозорные. Вслед за тем ошеломленных и пораненных дубовыми остряками вершников накрыл ливень стрел и брошенных копий - факелы вспыхнули по всему лагерю, сделав людей и коней Дедрика легкой мишенью. Всего лишь с дюжиной воев вернулся фризон в город, едва оторвавшись от преследования. Его чуть было не настигла легкая конница лужичей, союзников Франконца.
   - Франки словно ждали нас, - Дедрик сердито ударял себя ладонями по бедрам, когда все стояли на поминальной страве сородичей, чьи тела удалось вынести из боя. - Кое-как ушли... А я еще надеялся, что спалим их тараны и камнеметы.
   - Теперь не выйдет, - убежденно сказал Родмил. - Враг стережет свой стан и днем, и ночью. К нему уже не подобраться. Ушлыми стали немцы...
   - Таким ловушкам они от данов научились, - заметил Дедрик. - Я слышал, как целый конный отряд Теодорика, родича короля Карла, пытался ночью захватить стоянку одного из данских хирдов, вторгшихся во Франконию. Напоролся на колья и стрелы, как мы нынче. Мало кто спасся. Видно, франки учли тот горький опыт, а прежде в походах никогда не заботились о защите лагерей.
   - Это почему? - спросил Родмил.
   - Их воинский обычай - непрестанное наступление. Редко кому удавалось навязать им войну в обороне и заставить защищаться. Вот если бы собрались все наши народы вместе да напали бы на них, а так...
   Старейшина Лодарь сокрушенно вздохнул.
   - Эх, не вовремя все это...
   - А когда война была вовремя? - грустно спросил Родмил.
   - Да я не о том. Был у нас прежде кудесник Велизар, возле Черной Гати жил. Так он мог и на людей любую хворь наслать, и на скот. Жаль, помер в прошлом лете. Он бы нынче сильно нам пособил...
   - Ну, горевать о том, что было бы да кабы - поздно теперь, - отозвался Дедрик. - Будем отбиваться своими силами и разумением.
   Отряд, провожавший беглецов в Звонец, вернулся к вечеру следующего дня, но между ним и городом уже стояли немецкие разъезды.
   - Не успели, - обреченно вздохнул Тишило.
   - Нам туда и не надо, - отозвался Кандих. - Подождем ночи. А надо будет - попадем и через стены.
   Замысел молодого воеводы был прост. Огромной рати, что разбила стан под Довгушем, требовалась уйма дров. Тем более, что ночи стали совсем холодными. Небольшие ватаги дровосеков каждый день наведывались в лес - об этом Кандих знал от своих доглядников. Отправлять крупный отряд значило для франков ослабить подходы к крепости. Малый же непременно должен был стать добычей его сотни. Так, нападая на дровосеков, заготовщиков продуктов и другие мелкие отряды, Кандих думал ослабить врага и по крайней мере выведать его планы.
   - Помните! - строго наказал он, когда в самую темную пору ночи его воинство собралось на опушке, в равном расстоянии от ворот города и от вражеского стана. - Ждать никого не сможем. Коли увяжется погоня - пусть каждый уходит сам, а ежели не может - так стоит насмерть, прикрывает отход. Знайте, что коли в отряде каждый мечтает спастись - погибнут все. Но ежели каждый готов умереть - отряд уцелеет, пусть и ценой больших потерь. Рано или поздно смерть всем суждена, а жизнь наша - один лишь стежок великих Прях на лике вечности, и уж как тот стежок ляжет - зависит от нас...
   Вышли пешими, пригибаясь, в полной темноте, дабы не увидели от стана неприятеля. Некогда деревья вокруг города были вырублены на постройку стен и для того, чтобы дать широкий обзор со смотрилен. Потому по округе рассыпались лишь кучки кустарников и редкие молодые березки. Перебегая меж ними и прижимаясь к ложбинам, варны достигли леса, черневшего на закате от Довгуша. Тут была опасность встречи с немецким дозором. Кандих не боялся этого, понимая, что в ночной сумятице может нанести немалый урон недругу, но постарался избежать преждевременной схватки, чтобы воплотить свою затею.
   Выбрав удобное место в перелеске, с которого был виден и лагерь немцев, и городской тын, Кандих выставил дозоры, велев отдыхать остальным.
   - А дальше что? - удивился Тишило.
   - Утром увидим.
   В напряженном ожидании дождались зари. С рассветом прилетел ветер, так что и без того холодное утро стало еще свежее. Но это только радовало засадников. Вместе с ветром и прохладой пришла бодрость, вернулась надежда.
   Cуставы людей задервенели, однако разводить огонь было нельзя. Кандих велел варнам растирать руки и ноги, а сильно замерзших отправил вглубь леса - разминаться.
   Понемногу лагерь Эрика просыпался, ночные дозорные возвращались, новые выходили им на смену. Укрывшись за густым подлеском, люди Кандиха завтракали захваченными из города припасами, не прекращая свое наблюдение. Наконец, на одной из окраин стана возникло легкое шевеление. Два десятка ободричей, подхватив секиры, тронулись в сторону опушки, что шагов на полтораста отлегала к закату от притаившихся варнов.
   - Надо успеть их перехватить, - указал на них Кандих. - Бегом!
   Стена поредевшей, но еще густой листвы скрывала от чужих взоров. Бежали без устали, всю свою волю вложив в единственную цель: настичь недругов до того, как они повернут обратно к расположению войска. Деревья мелькали часто, мешаясь с ямами, пригорками, муравейниками и ложбинами. Кандих ориентировался теперь на слух - стук топоров доносился слева.
   - Кажется, успели, - выдохнул Тишило.
   Переводя дух, молодой воевода поднял руку, приказывая отряду остановиться. Дальше нужно было красться неслышно, словно лесные кошки.
   Поверх кожаных панцирей набросили заготовленные холщовые плащи, густо обшитые осенним листом. Засадники стали одним целым с пестрящим покровом рощ. Крались меж лип и осин, кожа некоторых из которых была содрана зверьем, обнажая желтую заболонь. В низинах встречались грязевые промоины, которые обходили стороной, чтоб не оставить след, перескакивали колоды- гнилушки и испятнанные мокрицами коряги.
   Чуть отстранив тяжелую ветвь перед лицом, Кандих увидел дровосеков.
   Однако немцы опять оказались более предусмотрительными, чем полагал Кандих. В стороне от лесорубов, возле ложбины в сажень шириной, проросшей сучковатыми ракитами, он увидел шестерых ратников в панцирях ременного плетения. Чужаки, по виду и облачению которых было трудно судить об их роде, жестикулировали руками и переговаривались меж собой, бросая взгляды на лес и на стены Довгуша.
   Они уже нарубили больших березовых сучьев и, подхватив их в охапку, готовились возвращаться в лагерь. Тишило вопросительно посмотрел на своего воеводу, спрашивая, что делать. Кандих достал кинжал, зажав его в зубах по примеру свеонов, и показал глазами на лук.
   Из-за завесы листвы выпорхнуло два десятка стрел. Один ободрич упал с простреленным горлом, не успев даже удивиться. Второй нашел смерть от брошенного кинжала, пропоровшего кожаную куртку возле сердца. Еще несколько лесорубов повалились тряпичными кулями, прошитыми стрелами в нескольких местах сразу. Прочие побросали свою ношу и схватились за топоры, но луки продолжали бить метко. Шестеро охранников залегли, обнажив мечи и озираясь в поисках незримых противников.
   Дровосеки бросились наутек, преследуемые стрелами. Добежал лишь один. Заметив это, еще двое из залегших ратников попытались бежать, но были также сражены меткими выстрелами.
   Четверо уцелевших побросали оружие, поднялись на колени, моля о пощаде.
   - Сдаемся! - кричали по-словенски.
   - Кем будете? - спросил с угрозой Венидар, старшина из Синегорки.
   - Саксы с Везера. Энгерны по роду.
   Кандих переглянулся со старшиной.
   - Вяжите их и уходим.
   Стан немцев бурлил.
   - Что теперь, старшой? - глаза Воемила, устремленные на Кандиха, бешено сверкали.
   - Надеюсь, они вышлют отряд прочесать лес, - сын Раста напряженно разглядывал шатры, раскинувшиеся в полутора перелетах стрелы, вокруг которых блистало железо и мельтешили разноцветные плащи. - Отступаем. Пусть войдут под своды деревьев.
   Боривид - охотник из Довгуша - предложил оставить доглядников, чтобы заманить погоню, как птиц в петлю. Кандих молча кивнул, доверив ему самому выбрать людей. Остальные, укрывшись вновь в чаще леса, принялись ждать.
   Скоро на южной стороне рощиц и перелесков, что расстелились ближе к Довгушу, загудело и забухало. Теперь уже без всяких знаков вестников, оставшихся подле стана, стало ясно, где идут немцы. Едва увели пленных в чащу леса, как загудела земля - это бронная конница франков летела на выручку своим.
   Пришла пора выдвигаться навстречу. Кандих и его вои четко держали направление, подсказываемое им сигналами скрытников, изображавших переклички соловьев, перепелок и горлиц. Боривид без труда читал каждый звук этого птичьего разноголосья, словно резы, просеченные на бересте. Не говоря ни слова, показывал жестами, куда повернуть и на что не наступать - целые подстилки ломкого вереска теперь копились среди кочкарника. Среди прутняков заметили останки околевшей куницы, уже раскуроченной падальщиками. Много нор стало в лесу, много палых стволов, берестяных обрывков.
   У большого, в четыре охвата, но совсем мертвого и потемневшего до черноты вяза Боривид велел остановиться. Кивнул на множественные низинки, хлипкие от грязевой жижи и прелой листвы. Сам указал, кому и где залечь. Получилась живая цепь стрелков, укрытая кустошью, пеньками и земляными наростами. Тут предстояло встретить погоню, ждать которой оставалось совсем недолго. Кандих с улыбкой вспомнил Рогдая - уж здесь бы этот мерянский парень не оплошал.
   Но вот все мысли оборвались. Шум дробимых конскими копытами сучьев приближался. Варны изготовились.
   Сначала появились бегущие со всех ног доглядники. Прямо на ходу они нырнули в кустарник молодой лещины, уловив знак - тетеревиный крик Боривида. Почти сразу за ними над небольшим овражком всплыли три кругляша-шелома, а затем все три головных комонника показали себя в полный рост. Закутанные в коричневые плащи с железными воротами, они неслись с небольшим отрывом от остальных. Следом же мелькал целый ряд шлемоносных и непокрытых голов немецкого отряда, увлеченного погоней.
   Вои рядом с Кандихом затихли. Сердца словно перестали биться в их груди, а тела замерли в предвкушении. Едва вражеские комонники выдвинулись из-за частых стволов и оказались шагах в сорока - хлестанули жильные тетивы, словно распоров ножом натянутую ткань. Не меньше двух десятков жал гулко ударили в щиты и панцири.
   Преследователи не ждали этого. Тут почти сплошь были франки - в дорогой броне и на породистых скакунах. Впереди их Кандих опознал своего старого знакомца: смуглого воина в золоченых доспехах с красным щитом, лишившего жизни князя Старивоя. Кажется, он и был здесь главным.
   Неуловимо качнувшись в сторону, смуглолицый ратник ушел от первой россыпи стрел. Вслед за тем он выкрикнул что-то, и толпа немцев глыбой сгрудилась вокруг своего вожака. Этот живой заслон продержался недолго - под градом железа, которым беспрерывно садили варны, многие полетели с коней, нашпигованные острыми иглами. Франки медленно покатились назад. Четверо, замыкавшие отход, свалились, пораженные в спины. Они пополнили счет убитых, еще девять из которых остались раскиданными среди деревьев.
   Среди засадников потерь не было. Самые рьяные продолжали кидать стрелы, выцепляя отступающих конников в прорехи между деревьями. Кандих же мог только мрачно усмехаться в усы, в очередной раз гадая о личности неуязвимого человека с красным щитом. Уже в третий раз он выбрался из жестокой переделки без единой царапины.
   Поднявшись с грязной земли и бегло глянув на избитые стрелами тела франков, засадники поспешили отступить вглубь леса.
   Венидар со своими спутниками дожидался Кандиха с основным отрядом на большой поляне в лесу, вокруг костров, припорошенных золой. Опутанных хомутами полонян сверлили пытливым взглядом.
   Кандих оглядел каждого из понурых обезоруженных воинов, преклонивших перед ним головы. С неостриженными бородами, разметавшимися по плечам космами спутанных волос, они мало походили на франков.
   - Итак, кто вы? - спросил Кандих не слишком дружелюбно.
   - Саксы-энгерны, - ответил один, гордо вскинув взгляд. Это был рослый ратник с пегими волосами, чуть набрякшими веками и плотными губами, которые пересекал алый кровоподтек. - Просим тебя о милости, вождь. Не по своей воле пошли мы против тебя и твоих соплеменников.
   - Кто же вас заставил? - в голосе Кандиха прозвучала насмешка.
   - У нас не было выбора. Ты сам знаешь, что рода наши всегда жили в мире, без раздоров. Такой порядок еще наши прадеды установили.
   - Что же изменилось теперь? Почему вы присягнули франкам?
   - Король Карл сломил нашу силу и волю. Мы воевали с ним долгие годы, но не смогли устоять. Потому - земля наша обескровлена, отцы и дети наши - стали кормом для воронья. Посмотри на нас - каждый из стоящих перед тобой бился при горе Зинтель под началом Видукинда. Это был наш последний успех. После того, как мы разгромили сразу трех франкских вождей, король Карл окривел душой. Он растоптал наши дружины, выжег наши города. Только у реки Аллер его люди умертвили пять тысяч наших собратьев, срубив им головы. Река до сих пор там красна от крови. Карл уничтожил наши святыни и отнял наши семьи, а остальных окрестил под угрозой мучительной смерти. Мы уже не могли больше сопротивляться, ибо судьба была против нас.
   - Настоящий мужчина всегда может пасть с мечом в руке, но не покориться, - пробурчал кто-то из варнских ратников.
   - Наш предводитель, король Видукинд, первым отступился от нас, признав крест, - продолжал сакс. - У нас не осталось вождей. Народ утратил веру в богов, ибо они нас не защитили. Молнии не ударили с неба ни в день, когда франки рубили священный Ирминсуль и жгли Рощу Завета, ни в день, когда под пытками испускали дух, призывая их, наши жрецы.
   - Что же вы хотите теперь? - спросил Кандих. - Чтобы я отпустил вас к вашим нынешним хозяевам?
   - Нет, вождь, - сакс покачал головой. - Мы хотим служить под твоей рукой. Каждый из нас мечтает только о мести. Подари нам жизнь, и ты увидишь, с какой яростью мы будем убивать франков, пока досыта не напьемся их крови. Спроси своих людей - и они подтвердят: мы только ждали случая, чтобы перейти к вам от франков!
   - Ну, хорошо, - кивнул Кандих, хотя сомнения не покидали еще его. - Как твое имя?
   - У себя на родине меня знали под именем герцога Готвульфа, сына Фритувальда, - степенно выпрямился тот. - Но я давно лишился своих земель и своих подданных.
   - Итак, Готвульф, сын Фритувальда, - Кандих наклонился вперед, к самому лицу пленного, - что ты можешь поведать нам о замыслах франков? Когда они собираются идти на приступ города, или, быть может, думают чинить осаду и ждать, пока защитники его сдадутся сами?
   Готвульф покачал головой.
   - Нет, вождь. Франки готовят приступ, ибо близится зима, и холодно стоять под стенами. Но если приступ будет неудачным, они уйдут - так говорили их предводители.
   - Кто же у них нынче за старшего?
   - Всем руководит Эрик, герцог Фриульский. В помощниках у него вождь ободричей Слободан и маркграф Баварии Гериольд. В свое время он отличился при Эресбурге, и воины его уважают, - отвечал Готвульф.
   - Какие у них силы? - Кандих не подал виду, насколько важны были эти сведения.
   - Воины скары маркграфа - баварцы и баски - их пять сотен. Почти все они прошли войну с нами под знаменем Карла. Ландверов наберется не меньше.
   - Кто это? - уточнил Кандих.
   - Пехота из разных областей. Еще фризоны - их не больше трех сотен, энгерны и вестфалы - этих почти полторы тысячи. Также тысяча лужичан, но больше всего - ободричей, две с лишним тысячи, - перечислял Готвульф, припоминая. - Поверь мне, я знаю толк в военном деле, и знаю, как распознать силу врага. Главная надежда Эрика сейчас и его ударный кулак - пять сотен кованой рати, всадники-бенефициарии, что растоптали нашу землю... - лицо бывшего герцога болезненно исказилось.
   - А собственные люди герцога?
   - Фриульцев с ним немного, не более двух сотен, - охотно отвечал герцог. - Как я слышал, основные свои силы он отправил в помощь сыну Карла, идущему с юга.
   - Много ли припасов у войска? - продолжал допытываться молодой воевода.
   - Достаточно. Из Сигебурга пригнали пять гуртов овец, много обозов. Карл всегда заботится, чтобы припасов хватило не меньше чем на четыре месяца войны.
   - А какая осадная техника? Камнеметы и самострелы мы уже видели, а что есть еще?
   - Мангонель - большая праща на подставке. Но вы до нее не доберетесь, - покачал головой Готвульф.
   - Посмотрим, - хмыкнул Кандих себе в усы. - Знаком ли тебе некий воин, что обычно выходит на бой с красным щитом, в золоченых доспехах и в зеленом плаще? Он был сегодня среди преследовавших нас.
   - Да, я видел его, - охотно отозвался Готвульф. - Говорят, это какой-то личный посланец короля Карла, его доверенное лицо.
   - Кто он такой?
   - Разное о нем рассказывают, - уклончиво отвечал саксонец. - Некоторые говорят, что он из мавров, захваченных Карлом в западном походе. Другие утверждают, что он и вправду прибыл с юга, но своей волей, а до того обучался чуть ли не у жрецов Охороны. В бою он действительно силен, как я мог наблюдать, но ни имени его, ни происхождения точно не знаю - он не любит разговаривать, тем более с пленниками, - в улыбке герцога появилась горечь.
   - Хорошо, - Кандих махнул рукой в сторону костра. - Вас накормят и дадут отдохнуть, а вечером отправитесь вместе с нами.
   - Я могу вам сказать, что с юга к франкам идет крупный обоз. Если вы его перехватите, им придется голодать, - доверительно сообщил герцог.
   - Это ценные сведения, - Кандих благожелательно осмотрел пленника. - Воемил, Тишило, Венидар - слышали? Выступаем на запад, потом свернем к югу.
   Все случилось, как и обещал Готвульф. Обоз с припасами они перехватили, и сын Раста решил отправить его в Довгуш, однако оказалось, что все подходы к тыну перекрыты. Немцы не теряли времени даром. По всему кольцу стен они успели возвести вал, установить двойной частокол и окружить его рвом, соединяющимся с укреплениями лагеря. Теперь под защитой оструганных бревен сновали неусыпные дозоры.
   - Пропали мы, старшой! - покачал головой Боривид, оценив положение, в которое попал маленький отряд.
   Кандих мучительно размышлял, как быть. Прорубаться напролом нечего было и думать - отряд расстреляли бы уже на подходе из самострелов и луков. С нахрапа частокол не преодолеть...
   - Надо сделать мостки, - предложил Тишило. - Чтобы до верха доставали. Наскочить, перекинуть через ров, потом стену, а там уже и внутрь их перебросим.
   - Парень дело говорит, - признал Боривид. - Видно, другого выхода у нас нет.
   Кандих с Боривидом некоторое время размышляли. Они прикинули высоту частокола, ширину рва, после чего отрядили ратников мастерить перекидные мостки в глубине чащи.
   - Главное, чтобы нас свои же в темноте не перестреляли, - остерегся Воемил. - Им бы знак какой подать, что мы возвращаемся. А то - почти на виду, а сказать ничего не можем.
   Кандих задумался над словами радимича.
   - Ты собрался ломать частокол? - с легкой улыбкой поинтересовался Готвульф.
   - Нет, мы думаем, как перебраться через него вместе с припасами, - отвечал Кандих.
   - У меня есть задумка получше. Я знаю место, где защитная стена франков едва держится, и покажу его тебе. Достаточно слабого толчка, чтобы бревна, наспех вкопанные лужичанами, вывалились и образовали там брешь.
   - Это важные сведения, - сразу оживился Кандих. - Вечером ты поведешь наш отряд.
   - Ага, прямо в руки к немцам, - ухмыльнулся Воемил за спиной у воеводы.
   - Ну-ка, давай отойдем, - махнул радимичу Кандих.
   Отведя Воемила в сторону, молодой воевода зашептал ему на ухо.
   - Не стоит показывать недоверие так явно. Доверять саксам у меня тоже оснований нет, но пока то, что они говорили, оправдывалось. Мы проверим их и сегодня ночью, но чтобы немцы нам не помешали - надо сделать, чтобы они были заняты другим, пока мы будем переходить через частокол.
   - Чем же их занять? - удивился Воемил.
   - А вот поехали к их стану, там и поглядим.
   Вдвоем они выбрались на опушку, откуда немецкий лагерь был как на ладони. Тут они уже стояли, когда ждали лесорубов. Опушка сейчас была вырублена подчистую, даже все кусты и молодые деревца пущены на дрова.
   - Может, подпалить их стан в темноте? - предложил Воемил, оглядывая повозки, окружающие шатры.
   Кандих размышлял над предложением спутника, когда на окраине лагеря - как раз с их стороны - появились трое, уже известные Кандиху: сам герцог, Гериольд и Слободан, в окружении нескольких охранников. Они что-то обсуждали, указывая на крепость.
   - Ну-ка, оставь тут коней. Подползем поближе, - сказал Кандих.
   Радимич привязал скакунов к уцелевшей березе и вскоре ползком нагнал молодого варна.
   Что обсуждают предводители немцев, слышно не было, но Кандих не сомневался, что речь идет о приступе, о котором упоминали саксы. Только бы не сегодня, попросил Кандих богов. Сегодня им надо пробраться в город.
   - Этот жирный боров наверняка и есть Эрик? - внезапно зашептал в ухо варну Воемил. - Ежели его убить - войне конец.
   Кандих недоуменно глянул на радимича. Такая мысль не приходила ему в голову. Но расстояние велико, а взять точный прицел лежа почти невозможно...
   Изучавшие крепость и ее окрестности предводители франкского войска уже повернулись, чтобы удалиться в лагерь - когда прямо над ухом Кандиха пропела тугая тетива. Герцог Эрик качнулся назад и ухватился за плечи своих спутников. Белый хвост стрелы торчал у него между лопаток. А позади варна стоял Воемил, выпрямившийся во весь рост, с луком в руке.
   - Бежим! - вскочив, Кандих резко толкнул Воемила, обомлевшего от собственной смелости, и они, не разбирая дороги, кинулись к оставленным в лесу лошадям.
   Напуганные предыдущими вылазками отряда Кандиха, немцы даже не пытались преследовать беглецов. Но стан их забурлил, забегали дозорные, застучали медные била.
   - Думаю, ночью у них будет забота, так что нам они не помешают, - заметил Кандих, когда они вдвоем возвращались к своим.
   Герцог и его люди не обманули. Они действительно вывели варнов к низине, не заметной со стороны немецкого стана, где их встретил шаткий неохраняемый частокол. Ратники разобрали его без больших усилий. Кандих отправил Тишилу вперед - окликнуть дозорных Довгуша, чтобы открыли задние ворота. Узким ручейком, оглядываясь и опасаясь часовых немцев - которых почему-то видно не было, - участники вылазки вернулись в город, неся раненых и захваченные припасы.
   Любава, Родмил и Дедрик встречали их на единственной площади городца, окруженной складскими дворами и клетями. При виде Кандиха глаза княжны зажглись огнем. Она едва не бросилась к молодому варну, удержавшись перед взглядом стольких зрителей, и застыла чуть в стороне, заглядывая ему в лицо.
   Кандих боялся ее взгляда. Отведя глаза, он подступил ближе к обоим воеводам, поведал о том, что сделали при вылазке, скольких потеряли, как удалось вернуться, расспросил, что тут случилось без него. Нахлынувшие со всех концов горожане с восторгом слушали об успехах сородичей. Рассказы внушали надежду.
   Постепенно в Довгуше восстановилось спокойствие, нарушенное возвращением отряда. Однако немецкий лагерь по-прежнему был тих, делая ожидание мучительным. Кандих надеялся, что после потери предводителя они уйдут или что-то предпримут, однако немцы словно сами ожидали чего-то.
   На недолгое время войско немцев, приведенное в замешательство ранением своего предводителя, замерло. Но стрела Воемила не добралась до сердца Фриульского герцога. Жизнь ему спасла добротная кольчуга тройного плетения, не позволившая острию войти глубоко. Эрик выжил, хоть и не мог пока руководить войском. Судя по поднятым знаменам над палатками предводителей, возглавили немецкую рать Гериольд и Слободан, но они пока не предпринимали никаких шагов, как видно, вникая в обстановку.
   Чтобы чем-то занять томящихся в бездействии ратников, Кандих научил их вязать соломенные чучела воинов, прикрепляя к ним деревянные щиты. Подхватив его задумку, быстро взялась плести основу из соломы и княжна. Она все надеялась поговорить с Кандихом, но тот старательно избегал разговора.
   За этим занятием и застали их Дедрик с Родмилом.
   - Это еще почто? - удивился фризон, указывая на чучела.
   - Как знать? - Кандих пожал плечами с хитрой улыбкой. - Вдруг пригодится?
   - Да к чему все это? - неожиданно спросил Родмил с проглядывающим в голосе отчаянием. - Сейчас мы доблестно погибнем, защищая своих богов - а немцы все равно пойдут дальше, и уцелевшие станут их рабами или пополнят ряды их воинов.
   - Почему же уцелевшие обязательно станут рабами или будут служить им? - удивилась Любава, выпустив из рук прутья.
   - Потому что те, кто выживет - не собирались умирать. И им все равно, каким богам молиться и под чьей властью жить. Наши волхвы их учат нашей вере - и они слушают их. Но придут чужие проповедники - и они так же примут их веру, и будут жить под чужим господством - но выживут. Так на что нам умирать за них?
   - А ты смог бы так жить? - спросил Кандих. - Ты смог бы поклониться тому, что считаешь ложью? Те, кто выживет - это их право, жить или умирать. У них свои святыни, и они так же с легкостью отрекутся и от новой веры, как отреклись бы от старой. Есть люди, живущие, чтобы жить. А есть люди, живущие, дабы сохранить то, что досталось им от предков. Первые - выживут всегда, но только что они оставят? Если бы не было вторых - как бы они жили? Как дикие звери, вырывая друг у друга добычу? А вторые - да, вторые гибнут - но глядя на них, вырастают дети, и стремятся походить на них, и учатся у них. Я бы хотел, чтобы мой сын мечтал походить на меня. И пусть даже не мой - так сын безвестного селянина, слушая рассказы о моей жизни и смерти, поднимал бы голову и учился жить, как незнакомый ему Кандих, погибший, защищая неведомого своего потомка...
   Любава заворожено слушала его, но Родмил печально склонил голову.
   - Ты вроде бы все верно говоришь. Да только - за что же мы погибаем? Что толку умирать - зная, что этим лишь отсрочишь неизбежную гибель?
   - А что толку жить, зная, что поругано все, во что ты вкладывал свою душу? - тихо спросил Кандих.
   - Живой может возродить то, что казалось утраченным, мертвому это не дано, - так же тихо отозвался Родмил.
   - Кто же мешал немцам, ободричам, лужичам жить своим обычаем - зачем они пришли на нашу землю умирать и убивать? - произнесла Любава. Она уже говорила "наша земля", точно чувствовала себя здешней. - Ведь их ждут дома - родные, любимые, кто-то оставил детей, кто-то жену. Почему мы должны воевать, если могли жить в мире?
   Родмил задумался.
   - Что такое моя душа без народа моего? - произнес он, точно вспоминая слова древнего сказания. - Разве не отсвет она мировой души? Разве смерть тела ведет к гибели ее? Но живое тело, отрезанное от света мировой души - разве оно живет? Душа мировая перенесет гибель малой частицы своей. Утрату целой части своей - души народной - она переживет больнее. Но пусть погибнем мы - вы сохраните ее в детях наших...
   Они медленно брели по гребню стены, не забывая осматривать укрепления и немецкие дозоры.
   Возле поруба, где поместили саксов, они встретили старшину Венидара.
   - Тихо сегодня, - поделился он. - Жди беды.
   - Радуйся, что пока тихо, - произнес Кандих. - Как бы скоро не стало слишком шумно.
   - В этих краях, - охотно стал рассказывать Венидар, - мне каждый куст известен. Говорят, и земля, и деревья своим помогать должны. Однако ж земля как-то носит врагов, и не торопится их покарать...
   - Так ведь на то и дана людям сила, чтобы самим вершить справедливость, - заметил Кандих.
   - А немало удивительного раньше таилось в наших краях, - продолжал Венидар мечтательно. - Вон там, за лощиной, к югу от дороги на Звонец, будет Красная Дубрава, на взгорье перед хутором Поочье. В ней можно затеряться так, что вовек не сыщут.
   - Ты знаешь это место?
   - Бывал не раз, - ответил Венидар. - Там круглый год держится листва и вся она имеет красноватый отлив. В Красной Дубраве преследовать трудно - пути сами собой запутываются. Можно седмицу петлять, прежде чем выйдешь к Поочью, можно сразу проскочить, а можно вообще сгинуть без следа. Но славится дубрава не этим.
   - Чем же тогда? - спросил Кандих.
   - В ней есть свой хутор, на котором живет чудной народ... - старшина хмыкнул в бороду. - Да только не каждый его там встретит. Я мог бы, конечно, сказать, что все это бабьи сплетни и детские россказни, коли б сам на том хуторе однажды не заночевал. Местные его так и кличут - Красный Хутор. Появляется и исчезает по своей воле. А живут там Пучеглазые.
   - Пучеглазые? -Любава с оживлением включилась в разговор. - Я о них слышала еще от своей матери. Они никогда не подчинялись никаким князьям, стояли своим урядом. И никто не ведает толком, что они такое на самом деле. Одни говорят, что дети Нави, морочные чада. Другие - что существа, уцелевшие от давних времен.
   - Да, на нас они мало похожи, - согласился Венидар.
   - Ты их видел? - полюбопытствовал Кандих.
   - Было однажды в юности, когда еще не слыхал про Красный Хутор. Шел к свояку Драгану в Поочье, заблудился, а к вечеру выбрел к их жилищам. Как глянул, так сразу и оторопел. Вроде люди - две руки, две ноги. Но глазища большие, как у жаб болотных выпучены, а кожа - точно корка заскорузлая.
   - Такими их и описывают, - подтвердила княжна.
   - Они меня у себя приютили, не оставили коротать ночь под деревьями, - продолжал старшина. - Потчевали своей снедью, только, ясное дело, я от нее отказался. Смекнул, что народец сей, видно, не из нашей Яви. Поутру - ни свет ни заря - поспешил оттуда уйти. Мы через день с Драганом и еще тремя мужиками из Поочья на то место ходили - опушку возле двух сросшихся дубов со сквозным дуплом я запомнил. Да только хутор Пучеглазых как сквозь землю провалился. Одни желуди нашли.
   - Чем же этот чудной народ занимается? - спросил Кандих, обращаясь не то к Венидару, не то к Любаве. Ответила княжна.
   - Живут они, как и мы - пашут, охотничают. Но еще говорят, что Пучеглазые - избранный народ, служащий Яровиду. Будто бы они хранят у себя гранитные камни, впитавшие в себя кровь древних Волотов, богатырей минувших веков. В той крови закаляют они свое оружие. Клинки, ножи и наконечники стрел, вымоченные в руде Волотов, обретают такую мощь, что разносят любые преграды. Еще рассказывают, что кровь ту Пучеглазые втирают в тело, и не надо им никакой брони. Становится их кожа неуязвимой, так что не берет ее ни железо, ни кость, ни дерево.
   Молодой воевода задумался, опустив голову на грудь.
   - Что опечалился? - спросила Любава.
   - Да вот мыслю, сказки то или быль, - признался Кандих.
   - С чего бы и не быть тому былью? - Любава пожала плечами. - Разве сам не знаешь, что в разных концах земли живут особые хранители отдельными родами и законами?
   - Но сберегать кровь Волотов, Велесовых детей, и применять ее чудотворные свойства? Сколько веков от тех Волотов минуло... Я слыхал от Тудуна, нашего мудреца, что немногие исполины, выжившие в боях с чудищами Дивия, ушли на север - на побережье велетской земли, и там закончили свой земной срок. Получается, Красная Дубрава вполне могла быть местом последнего приюта отпрысков Святогора. Но почему именно Пучеглазые стали хранителями места их успокоения?
   - Вижу я, ты к ним собрался? - одернула его Любава. - И думать не смей! Ты в городе нужен!
   - Нужен, - согласился Кандих. - Но сидеть и ждать, что немцы учинят, много ума не надо. Я бы опять их поворошил. Венидар, пойдешь со мной?
   - А я? - у Любавы упало сердце.
   - А ты под надежной охраной, - Кандих указал на Родмила и Дедрика, оживленно что-то обсуждающих, стоя на крепостной стене. - Я скоро вернусь.
   --

Глава 15. Пращуры и потомки

   Яблони в роще у Жемчужного Ручья, куда привел шестерых путников жрец Яроок, шелестели на ветру длинными ветвями, сбрасывая последние остатки сухих красных листьев. Голос жреца звучал созвучно с плеском водяных струй, ударявшихся о круглые валуны и гальку. Разместившись среди деревьев на своих дорожных плащах, гости Охороны внимали ему со всем сосредоточением. Этот высокий сухощавый человек с оберегом на груди в виде солнечного круга и огненным взором синих глаз имел поразительную власть над слушателями, завораживая звучанием своего голоса и умением передавать зримые, волнующие образы.
   - В года дальние, позабытые, от коих только пыль осталась на седых камнях, - начал он пространно, - во дни, когда Время только начинало свой ход - стоял под Небесным Ковшом стольный град князя Яра. Сей князь - повелитель обширной северной страны и сын Даждьбога Солнцеликого - был премудр и могуч. Умелой рукой правил он Людьми Млечной Стези. Блистающие, как Ясный Месяц, крепкие, как вековые древа, мудрые, как Земля - Матушка, жили они в раздольном краю без войн, смут и хворей, без страха, ненависти и боли. Страна же их, не знающая ни жара, ни холода, была покрыта хлебодарными нивами, полноводными реками и неувядающими садами.
   Яроок исподволь оглядел слушателей. Рогдай внимал сосредоточенно, боясь пропустить хоть слово учителя. Энунд прикрыл глаза, уносясь мыслью в открываемые речью жреца края. Бови Скальд слушал чутко, и на лице его порой возникало выражение, точно он хочет возразить или спросить. Хумли и Гудред, зато, ни о чем не задумывались, скорее, завороженные голосом жреца, чем смыслом его слов.
   - Град Светич, искусно вырубленный в скалах, высился у самого оста Белого Света, соединяющего воедино Небоземь. Говорят, сам Даждьбог-Солнцеликий приложил руку к его созданию. В том граде бил Родник Жизни и стоял Храм Истины, выложенный из ограненных самоцветов. Тот храм открывал входящим в него миры, чье совершенство не мыслимо даже представить ныне, унося радарей к началу времен или к подножию престола Творцов.
   - Это же Льюсальфхейм, страна Светлых Альвов и обитель Фрейра! - не выдержал, наконец, Бови Скальд.
   - Под многими именами известна она у разных народов, ибо сказания о древней прародине разнеслись ее потомками по всей Земле, превратившись ныне в затейливые сказания, - согласился Яроок. - Северная Страна, в сердце коей высился Светич, делилась реками и протоками на четыре удела, омываемых морем. Она походила на крест, заключенный в коло. Недаром Святовид - носитель Изначального Света - имеет четыре лика, обращенные на разные концы земли. Рог же в руке Святовидовой - знак Благоденствия древнего народа Млечной Стези.
   Храмы в ту пору строили дивными, с кровлями, увенчанными огромными самоцветами. Родовичи Яра владели искусством сооружать гороподобные башни из ступеней, что вбирали в себя живу Златой Сварги, а в каменной тверди лучами яри солнечной они прожигали ходы и хранилища. Северная Страна Света и стольный град ее процветали.
   Отсюда, от подножия стольного града, с радостью и отвагой шли пращуры наши, сыны богов Златой Сварги, во все края, неся свет Правды Небесной. Пребывая в ладу с Непреходящим, Люди Млечной Стези полнили своим сиянием все дальние окраины Богомирья...
   Голос жреца приумолк на мгновение, и перед взором слушателей поплыли, как наяву, древние походы далеких предков, идущих во все концы земли...
   - Во многих землях поднялись города народа Святовидова, стремящиеся уподобиться Светичу. И многие Сыновья Богов, что черпали свои силы в единении с миром, все глубже проникали в его тайны. И тогда на другом конце Земли, в одном из воздвигнутых народом Млечной Стези городов, появились те, кто добился великого знания - и счел себя равным богам. Так поднялись на далеком Юге, сокрытом от взгляда Яра многими верстами, Исполины Страны Срединного Моря.
   То были могучие чародеи, воины и мореплаватели, воздвигшие прекрасные, но мертвые города, ибо все в них было построено по Разуму и по Воле строителей - но в упрек Творцам истинных потоков Жизни. Выходцы из того же рода, что и наши предки, они стали непохожими на своих сородичей. Так же, как северяне из рода Яра, они были велики ростом, но палящее солнце сделало их кожу темной, а волосы -- угольными. И если наши пращуры из Светича были мудры, то южане Блистательной Земли овладели знаниями - но не мудростью.
   Земля их обильно давала плоды, не требуя больших трудов, а потому знания свои они пустили на укрепление своей власти. Люди Юга тоже были сынами богов, однако от родителей своих отреклись, мечтая занять их место. Они постигли законы мира - но поставили их на службу своим желаниям, не понимая, что с владеющего великим знанием и больший спрос; и великие беды могут придти от них, если не усмирять знания - мудрым пониманием грядущего, что проистекает от каждого шага твоего. Их пращуры, боги, несли на себе бремя забот о мироздании. Они же не желали смирять своих желаний, а потому разоряли и опустошали окрестные земли, высасывая из них соки и грозя весь мир обратить в пустыню. Этого не могли допустить люди Млечной Стези...
   Яроок помолчал, чтобы до каждого из слушателей дошел смысл его слов.
   - При князе Колебателе Земли Южане основали Город Золотых Врат, наполнив его дворцами, храмами и рукотворными каналами, - после продолжительной тишины вновь зазвучал голос жреца. - Величие детей Блистательной Земли все возрастало. Захватив множество островов и земель, они достигли невиданной мощи. Вот тогда они и задумали отказаться от богов Золотой Сварги - своих отцов, ибо решили, что сами стали богами этого мира. Знаком их безграничной власти сделался Золотой Огонь в виде сверкающего круга. Ему они посвящали свои храмы - но не молились в них сами, а принуждали к тому дикие покоренные народы. Подчиняя себе все новые владения, Южане настойчиво шли к господству над Богомирьем. Теперь только Люди Севера стояли заградой на их пути...
   Горящий взор Яроока обвел слушателей точно огненным лучом.
   - И была долгая война родян Яра против Людей Срединного Моря, война Естества и Первородного Лада против тщеславного Разума и неукротимой Страсти. Бились на суше, на море и в воздухе. Южане пустили в ход все свои умения, и создали изощренные устройства: летающие лодьи, ползучие башни, камни, излучавшие марь - отравляющее кощное дыхание. За собой они вели духов глубин и силы Моря. Еще они создали породы злобных созданий, способных лишь убивать и разрушать, потомки коих до сей поры гнездятся в разных уголках земли, соорудили каменных и деревянных воинов, наделив их умением двигаться. Но сородичи Яра отражали натиск с помощью Северных Ветров, Волотов-Ратаев, волков и медведей. И все звери и птицы, что не подпали под руку Южан, сражались на их стороне. И Южане тогда отступили, потерпев неудачу. Злоба и алчность не одолели спокойствия и упорства.
   Однако вожди исполинов Блистающей Земли не пожелали смириться с поражением. Неудача лишь раздразнила их. Они продолжали идти к своим целям. Не одолев Северян в противоборстве телесном, они взялись за их души. Проповедники Южан, приезжая, как братья - и в Светич, и в иные племена, что широко разбрелись по Земле, - тонкой ложью и клеветой вселяли неверие людей к богам и друг к другу, чернили своих врагов, яркими чудесами и блеском богатств вербовали себе сторонников. Своими соблазнами сумели они заронить сомнения в душах иных наших пращуров...
   Жрец посмотрел вдаль поверх голов своих слушателей.
   - Посеянные семена дали всходы. Немало сородичей Яра покинула Светич и нарекла прежних врагов из Блистающей Земли побратимами. Но северная твердыня стояла незыблемо. Из нее к многочисленным племенам и родам Всемирья исходили учителя и волхвы, вещая о мудрости Богов и Стезе Высшей Правды. Люди Срединного Моря убивали их и преследовали, однако не могли погасить свет Истины, источаемый Севером. Тогда, стремясь к непреложной власти, Южане пошли на немыслимое. Их жрецы, собрав всю свою магическую мощь, подняли в море огромную волну, дабы смыть Светич с лица Земли...
   Рогдай вздрогнул, точно его самого накрыла эта волна. Вновь падали слова Яроока:
   - Никогда еще не случалось прежде столь страшного разгула водной пучины. Она сдвинула тяжелые льды на севере, но и поглотила саму землю Исполинов, блистательную Атлантиду на юге. Так в небытие оказались погребены обе державы.
   - Но почему? - вскричал Энунд почти с отчаянием.
   - Быть может, о том тебе сможет ответить твой друг Рогдай? - предположил Яроок. - Некогда мы уже беседовали с ним о том.
   Пересилив обычное свое смущение, мерянин заговорил.
   - Мир наш покоится на хрупком равновесии между множеством сил. И если кто-то нарушает его, давая волю одной силе - удержать ее можно, только выпустив иную силу; и равновесие восстанавливается, порой уничтожив тех, кто разбудил эти силы.
   - Да, - подтвердил Яроок. - Долго вожди Севера поддерживали это равновесие, но когда южане, возомнив себя подобными богам, нарушили его, северянам пришлось для восстановления равновесия выпустить силы столь могучие, что уничтожили и тех, и других. Как мог бы тебе рассказать твой друг скальд, - Яроок указал на поклонившегося ему Бови, - по представлениям его народа наш мир возник там, где смешались искры огненного Муспельхейма со льдом холодного Нифльхейма. И лед, и огонь равно гибельны для мира - но на их грани наш мир и существует. Пока южане и северяне жили порознь и не покушались ни на богов, ни друг на друга, они были как два конца одной палки, два пути, к которым стремились остальные живущие на земле. Они были разными - но поддерживали порядок в этом мире, сохраняя равновесие сил всего Белого Света. Такой естественный Ряд утвердили сами Боги. Затяжное противоборство сей Ряд сломало. Потому силы природы и вышли из повиновения жрецов и вождей. Сама Природа повергла Детей Богов в прах.
   Пораженные слушатели молчали.
   - Дозволь спросить тебя, почтенный волхв, - обратился к Ярооку Бови Скальд.
   Жрец благосклонно кивнул.
   - Я слышал немало старых преданий, - неторопливо начал скальд. - Преданий разных народов, в том числе, и эллинских. Есть среди них и сказы о противоборстве Ераклия и Антея-исполина, Ераклия и Атланта. Нет ли в них сходства, или, быть может, далекого напоминания о том, про что ты нам вещаешь?
   - Так и есть, - кивнул Яроок. - Греки сохранили немало преданий о тех давних годах, только сами порой утратили понимание их смысла. Ераклий, Яро-Коло, Пресветлое Солнце - предок сколотов, о чем говорят и греческие сказания. Антей же - из рода Исполинов, иным именем Атлант.
   - Что же было потом? - спросил Энунд, когда Яроок погрузился в хмурые думы. - Ведь не могло же все кануть без следа?
   - Родяне Яра-Солнца, сумевшие спастись, двинулись на поиски новых земель, ибо прежняя их отчизна стала царством вечного льда. Самая многочисленная ветвь Северян достигла Семиречья в жарких лесных землях, куда принесла Веды - знания жрецов Светича из Храма Истины. Потомки от колен Яра-Солнца оставили в Семиречье хранителей вед, а сами тронулись в новые странствия, меря вдоль и поперек неведомые земли. Вещали Правь людям, повергали чудищ, сотворенных южанами, приручали существ иной природы, коих еще немало водилось в те незапамятные времена. Трудно было сохранить в странствиях те знания, что были у потомков Яра. Все больше дробился народ на племена и общины, и уже не было над ним единого князя. В ту пору наследники Людей Млечной Стези расселились на обширных просторах степей, долин и рек, что вытянулись от Благодатного Моря до самой Обители Снегов, а полуночным своим пределом имели Медные Горы. Эти владения нарекли Великой землей Солнца - Соколией, или Рарожьем, а сынов их - вольных и бесстрашных воителей - сколотами, Детьми Солнца, или Рарогами. От них и тянут верви все наши сегодняшние рода.
   - Некогда мы уже слышали про сколотов, - склонил голову Энунд. - Отважные были люди.
   - Истинно так, - согласился жрец. - Однако, расколовшись на племена и роды, они утратили единый язык, а знания рассеяли по дальним окраинам земель. Вы сталкивались с их наследием в княжествах велетов и на нашем острове. Быть может, кто-то из сколотов даже сумел добраться до своей покинутой отчизны. Об этом есть туманные предания. Утверждают, что льды и хлад отступили, позволив вновь поселиться в краю предков. Следы их затерялись во времени. Быть может, вам посчастливится отыскать их...
   - А люди Атлантиды? - спросил Бови.
   - Их пристанищем стала Черная Земля в долине Разливающейся Реки. Там последние из Исполинов Юга осели и смешались с местными дикими племенами, почитавшими их богами. В Черной Земле они воздвигли роскошные храмы и громадные склепы, дабы сберечь память о своем величии и заставить дрожать соседей. Потомки Людей Срединного Моря еще очень долго хранили знания и умения своих жрецов.
   - И что же - на том противоборство завершилось? - справился Энунд, когда Яроок умолк.
   - Увы, нет, - вздохнул жрец, и взор его заскользил по кронам яблонь, по дальним выступам белых скал и лазоревым облакам. - Все только начиналось... Уцелевшие исполины Юга, ступив на пески Черной Земли, быстро подмяли ее под себя. Было их немного, но разрозненные племена Разливающейся Реки не могли отразить их напор. Покорившись, они назвали их богами. Со временем Южане и жители пустынь смешались, породив Птичью Страну.
   - Почему Птичью? - удивился Энунд.
   - Правители ее, владея тайнами волшбы жрецов Атлантиды, устрашали своих подданных, принимая облик зверовидных созданий. Чаще других они являлись им птицеглавыми людьми. Недаром стольный град в Черной Земле получил название Дом Души Птаха по имени первого князя, железной рукой сплотившего народ. Князь Птах был грозен и могуч. Он создал большое войско и Совет Жрецов, воздвиг каменные храмы, приручил непокорную реку, заливавшую посевные поля. А еще - построил гороподобные склепы-святилища непомерной высоты - по примеру тех, что были в Светиче. Они могли собирать в себя ярь Солнца и питать дух вождей в земле песков. После Птаха были другие князья: Солнечный Сокол Ра, Златошерстный Баран Амон, Лунный Ибис Тот и другие. Они много сделали для укрепления Птичьей Страны, что в лучшие свои года почти сравнялась в славе с Землей Срединного Моря. Казалось, времена сменились, без возврата перекатив песок и пепел былого. Но это было не так. Исконная вражда Севера и Юга не угасла...
   Яроок немного посидел молча, рассматривая пальцы своей десницы. Никто не решался потревожить его покой. Когда же вновь заговорил, в словах его не было минувшей силы, и перед глазами путников образы далеких событий вставали словно в туманной дымке.
   - Тщеславие и жажда власти праотцов-Южан проявилась в вождях Птичьей Страны с новой силой. Развязав кровавые войны, они несли свою волю племенам с побережья Срединного Моря, людям пустынь и рек. Эти завоевания за несколько поколений пошатнули могущество страны. Однако самолюбивые правители Черной Земли продолжали именовать себя Первейшими среди всех созданий меж Небом и Землей, Великими Богами, коим дано повелевать Белым Светом. Жрецы их сложили новые предания, объявив бессчетным народам песков, долин, гор и степей, что все они порождены волей Птицеглавых, а нити их судеб - в руках всемогущих князей с берегов Разливающейся Реки. Отныне красно-коричневые люди Птичьей Страны величали себя Отпрысками Красного Солнца, присвоив себе чужую славу...
   Ветер усилился, сбросив несколько багровых листьев прямо к ногам слушателей жреца.
   - В разных уголках - и в горных долинах, и в песках пустынь, и на бесчисленных морских островах - сколоты и южане сталкивались снова и снова. Так родилось множество новых народов и языков. Иные признавали власть Птичьей Страны, иные -- желали идти своим путем, хотя на деле мечтали сравниться с ней в мощи и богатстве и тайно чтили ее богов. Были однако и такие земли, где принимали жрецов Севера, постигая их премудрость. Сколоты и их ученики помнили главный завет Пращуров: единение со Всемирьем. Потому жили они в простоте, дабы вбирать духом и плотью силу Земли, Ветра, Солнца и Воды. Кроме немногих священных твердынь далеко на севере, они не строили каменных градов, подобно соседям, состязавшихся в громоздкости и изощренности сооружений. Лишь нехитрые изваяния да редкие валуны служили им памятью о далеких предках. Иные из них и сейчас еще можно встретить у Южного Моря или в дальних степях Восхода. Сама природа была их храмом, и каждый зверь, каждая птица служили им верой и правдой... Жрецы сколотские поучали князей, что, не имея городов, их невозможно потерять. Если нет крепостей - их не разбить ворогу осадными машинами, если нет домов - их не разрушить ни человеку, ни времени. Долго еще жила в сердцах людских память о погибели великой Страны Севера, равной которой не было на всей земле.
   - Значит, жрецы сколотов сберегли знания Людей Млечной Стези? - спросил Бови Скальд.
   - Многое сберегли, - признал Яроок. - Знания, умения, искусства. После гибели своей земли они сохранили главное: Великий закон богов, что сейчас называют Справедливостью, а для горних высей зовется Равновесием. Где бы ни творилась несправедливость, ни нарушался закон богов - туда устремлялись дружины сколотов. Разобщенные племена и общины Великой земли Скитальцев постепенно возвращали силу своих отцов Северян. Множество пальцев уже складывались в один кулак. Появилось новое войско, перед коим не могли выстоять ни пешцы в бронзовых бронях, ни колесничные бойцы. То были вершие дружины умелых стрелков, что били стрелами без промаха и пощады. Сколоты налетали, как ветер, и топтали любых противников, словно траву. И копьем, и мечом, и булавой в ближней сече бились степные вои так, что бежали враги без оглядки, спасая свои животы. При князе Аз-покое сколоты возродили славу Северной Земли, создав обширное княжество.
   Слова Яроока вновь потекли, завораживая, рождая перед глазами образы давно забытой жизни.
   - Так, меж потомками Яра и потомками южан появилось множество иных народов и держав, впитавших в себя обычаи и той, и другой ветви. О них вы слышали - ибо, занятые прославлением себя, но удерживаемые сохранившейся в них искрой Истинной мудрости, они оставили немало творений. Тут и греки, и волохи, и ромеи, и иные - средь которых когда-то широко ходила слава о мудрецах Севера, вроде Варна, помогавшего грекам врачевать болезни и изводить зловредных чудищ. Жрецы сколотские проницали время, усмиряли разгулы стихий, вещали о грядущем. Многое, что кажется нам ныне привычным, оставлено в наследство от них; но еще больше утрачено...
   Яроок вновь прервался, скорбно вспоминая минувшее.
   - Однако им было ясно, что грядет новое столкновение с южанами. Властители Страны Ванов, ашуры, мидяне и князья Земли Божественных Врат напитались от властителей Юга их алчностью и злобой, и все больше склонялись весы в пользу южан. Немало коварства пришлось познать от них нашим предкам, ибо всеми способами стремились инородцы умалить силу северян, разобщить их мощь, со времени князя Мадия прослывшую неодолимой. Так вождь мидян Киаксар заманил князей сколотских в свои чертоги, опоил хмельным на пиру и лишил жизни, разом обезглавив все боевые дружины. Тяжко потом возрождали внуки Яровидовы былое величие. А потому, дабы решить давний спор, раз за разом сколотские дружины направляли к полудню бег своих коней. Перевалив хребет Каменных Гор, они громили ванов, маннеев и мидян, устрашили непобедимых прежде ашуров, князь коих Саргон пал в сече с ними. В самом сердце их владений, в Земле Коней, как называли эту страну северные соседи, установилось господство вольных потомков Яра-князя. Собирая силы, они продолжали стремиться на юг, в Птичью Страну.
   Жрец тяжело вздохнул, переводя дух.
   - И что там случилось? - глаза Энунда впились в удлиненное лицо Яроока, расписанное длинными и короткими морщинами.
   Голос жреца загудел раскатисто, точно из медной трубы.
   - В ту годину на берегах Разливающейся Реки правил князь Псаметик, что на языке красно-коричневых людей означало Сын Солнца. Такое громкое имя вождь Черной Земли взял себе не случайно. Стремясь возродить пошатнувшееся могущество края, он громогласно нарек себя наследком Яр-Солнца Севера, потомком богов Млечной Стези. Он строил богатые храмы, восславляя лучезарное светило. На берегах Разливающейся Реки установилось невиданное процветание. Псаметик навел порядок в стране и укрепил рубежи. Блеск и богатство Черной Земли в ту пору поражали соседей. Однако в жаркий песчаный край уже мчались неудержимые конники северных степей...
   Яроок отер лоб.
   - Вершники князя Таная летели как вихрь, и ничто не могло сдержать их напор. Они повергали всех, кто вставал поперек их дороги. Оставив позади Эблу и Кенаан, сколоты приближались к границам Птичьей Страны.
   Слушатели, разгоряченные рассказом жреца, с нетерпением ждали продолжения, но Яроок внезапно замолчал.
   - Поведай, отче, чем же закончился поход наших предков? - попросил Энунд.
   - А разве сами вы не можете этого узреть? - с легкой улыбкой спросил жрец.
   - Ты потешаешься над нами, старец? - брови Хумли Скалы негодующе изогнулись.
   - Вовсе нет, - беспечно отозвался Яроок. - Пришел срок начать ваше обучение. Нынче вам предстоит постигнуть суть мирового Времени.
   Он обвел дланью округ себя и заговорил нараспев, однообразно и заунывно.
   - Время есть поток, что катится без передышки. Сей поток образует кольцо, водоем Всемирья. Каждая новая волна в нем стирает предыдущую, но не может утаить ее тонкий след и ее запах. Ничто не теряется, не исчезает в бездне небытия. Чрево Всемирья хранит все звуки, звучавшие когда-либо под Солнцем и Луной, все образы, что проявлялись на земных дорогах. Зрящему и Слышащему нет нужды испрашивать о событиях у других. Он созерцает их воочию, переживая былое в каждой доле мгновения.
   Гудред и Хумли слушали с непониманием, однако Яроок ободрил их взглядом.
   - Познавая естество Времени, помните, что каждый из вас своей плотью, душой и разумом тесно вторгнут в его русло. Мы можем уплотнять время, и мы можем его растягивать. Можем течь в его водовороте, не помня себя, и можем, вплетаясь в его разноцветное кружево, сознательно следовать за направлением любой из его нитей, образующих узоры Веков.
   Когда дыхание путников выровнялось, а лица поменяли свое выражение, Яроок продолжил.
   - Прошедшее зреть проще, ибо оно связано с Землей и коренится в том плотном и вязком веществе, что составляет наше каждодневное бытие. Из него надобно вычленить то, что отжило свое, но осталось в Оттиске Знаков пространства. О былом вам поведают камни, древа, вода и земля, если верно вы их призовете. Грядущее, напротив, есть Воздух. Чтобы читать его знаки, надо иметь текучий дух, легкий, как лебяжье перо, уметь паром взмывать в Междумирье и клубиться там бесплотной дымкой. Внимайте же гласу Земли! Все ее духи-хранители минувшего помогут вам. Обратитесь к замшелым сизым валунам. В гудении их вы услышите цокот лошадиных копыт. Призовите к себе древесные тени. Они прошепчут вам о словах, что звучали много поколений назад. Бросьте клич водяным струям ручья, что грядут с высоты взгорья, дабы в музыке их распознать пение Разливающейся Реки, мутные воды которой и сейчас ползут вдоль песчаных берегов с редкими островками зелени.
   Слышите ли вы клекот вольных орлов над Охороной? В их перекличке слышится боевой возглас всадников, несущих погибель врагам на острие каленых стрел. Преславный князь Танай уже начал свой поход, и дружина его неудержимых воев потрясает клинками, отражающими алые лучи солнца...
   Смежив веки, пятеро путников провалились куда-то глубоко, словно обширная утроба затянула их в непроглядные сумрачные недра. Однако уже совсем скоро, после затмения и забытья, перед духовзором людей вновь народились звуки и образы. Задули сухие ветра, перемещающие глыбы ярко-рыжих барханов, зазвенели бронзовые бляшки фаларов, заалели бунчуки коротких копий, притороченных к войлочным седлам...
   ...От зноя, казалось, не будет спасения взмыленным скакунам, отчаянно кусающим удила. Неоглядные пески - белые, желтые, лиловые - дыбились и наползали, затягивая в себя копыта коней. Всадники в войлочных и кожаных колпаках проклинали синайскую пустыню, кашляя и сплевывая, чтобы освободить горло от оседающей пыли. Не чувствуя под собой плотной земли, скакуны беспокойно ржали, прикладывая уши. Они вязли в глубоких песках. Однако наездники упорно влекли их вперед, погоняя ударами пяток по бокам. Длинной цепью протянулась колонна людей в коричневых кожаных панцирях и синих рубахах с алой войлочной подкладкой, обшитых бронзовыми чешуйками. За спинами воинов покачивались щиты - круглые ивовые и плоские деревянные, похожие на закругленые рамы. Кое-где вздымались боевые знамена с медными головами орлов на длинных шестах.
   По обе стороны от движущегося конного потока выросли холмы - настоящие кручи оранжевого цвета, поросшие лишайниками, верблюжей колючкой и тамариксами. Кони все сильнее вязли в песках, хоть по правую руку от войска стали чаще встречаться деревья с шатроподобной кроной и кусты акаций. Попадались и ручьи, но вода в них была мутной.
   - Здесь прежде были зерновые поля, на которых крестьяне выращивали ячмень и пшеницу, - припомнил Иорам, проводник из моавитян. - Росли фруктовые деревья и сахарный тростник, стояли хижины и колодцы. Но потом пески пожрали все. Пустыня - безжалостный зверь, от которого нет спасения.
   - А цветы тут цветут? - спросил Танай.
   - Только зимой, - промолвил моавитянин.
   Продолжая продвигаться вперед среди многочисленных ложбин и пригорков, воины Таная отирали лица, по которым бежали ручьи соленого пота. Сколоты, казалось, уже сполна познали пекло долины Двух Рек, называемой моавитянами Нахарикой, но здесь, в этом удушливом краю безжизненной Черной Земли, солнце было по-настоящему враждебно к ним. Такого лютого зноя встречать сынам Севера еще не приходилось.
   Иорам вытянул руку вперед, указав на островок курчавящейся зелени.
   - Уаха, роща плодовых деревьев. У меднотелых там прорыт канал, а по берегам его растут оливы и инжир. Пройдем его, и до города останется всего половина парсы.
   Весть эта обрадовала воинов сколотского князя. Даже кони, покрытые испариной, сделались проворнее.
   - Канал связан с Озером Грифов богини Нехбет, - продолжал Иорам. - Из него поливают поля, принадлежащие городу Джару, и орошают пастбища. Озеро Грифов - самое большое во всем номе.
   Зеленый остров, приняв в себя людей, сразу обласкал тенистой прохладой. Здесь князь сколотов велел сделать привал. Утомленные воины, соскочив с огненно горячих скакунов, жадно пили из водоема, зачерпывая прохладную голубоватую влагу жизни ладонями, чашами и колпаками. Пили и кони, довольно всхрапывая и тряся гривами. Потом сколоты, сняв с плеч щиты, сидели под деревьями, наслаждались сочной мякотью смокв и терпким вкусом винограда. И только Олтак, жрец сколотов, оставался сосредоточенным и хмурым. Он неслышно ступал между деревьями, заглядываясь на кроны, слушал землю, неподвижно стоял у воды, сложив на груди руки и созерцая искристую гладь.
   - Наш поход пока не закончен, и мы еще не вступили во врата страны Птичьеглавых, что находятся в дельте Разливающейся Реки, - заметил Олтак.
   - Что же нас ждет, мудрейший? - спросил Танай.
   Жрец сколотов на миг прикрыл глаза.
   - Сеча под стенами Джару, - убежденно проговорил он. - Псаметик возжелает сам испытать остроту наших стрел и твердь наших клинков.
   Привал вернул бодрость людям и коням. Князь Танай, омывшись водой, которую набрали в бурдюки из канала, вновь облачился в тяжелое снаряжение. Он надел свой чешуйчатый панцирь из квадратных пластин, связанных дублеными жилами, и зашнуровал на боках кожаные ремни. Оплечья в виде фигурных бронзовых блях уже успели опять накалиться от знойного солнца. Оруженосец подал князю кованый пояс с пристегнутым мечом и литой шлем с нащечниками и длинным назатыльником.
   - Кровь Ария бурлит в наших венах, - молвил Танай, ободряя сородичей. - Дыханием Папая наполнены наши знамена, золотые лучи Гойтосира пляшут на долах наших клинков.
   - А на дне наших горитов дремлет смерть меднотелых... - пробурчал сотник Лигдаг, взбираясь на своего скакуна.
   И снова клубилась рыжая пыль, затягивая своим облаком колонны, а горячие пески ползли и сыпались под копытами скакунов, расцвеченные лишь редкими пучками травы и клочьями почти засохших кустарников. Еще до того, как город близ огромного круглого озера, чьи берега покрывали густые заросли, открылся взору воинов, слух их потревожил свист рожков, гул больших барабанов и скрежет каких-то несносных трещоток. Стало понятно, что боевые силы Псаметика совсем рядом. Несколько дозорных приблизились к Танаю.
   - У стен стоит войско, - доложили они.
   Танай довольно улыбнулся.
   - Наше время пришло, - сказал он. - Одним ударом растопчем мощь Птичьеглавых и станем хозяевами в их стране. Тогда никто не помещает нам вернуть святыню предков и возродить их славу.
   Вскоре сколоты смогли рассмотреть белые башни и стены Джару, окруженные широким рвом, и шеренги меднотелых воинов, выстроившихся перед распахнутыми воротами. Однако беглого взгляда на боевой порядок неприятеля было достаточно, чтобы понять, что князя встречает не все воинство правителя Черной Земли, а лишь несколько пеших и колесничных отрядов. Длинными линиями в три ряда глубиной стояли мечники и копьеносцы с большими деревянными щитами, имевшими смотровые щели. Их тела облегали панцири из кожаных полос, выкрашенных в разные цвета, и бронзовые щитки на животе. У простых воинов из кожаных полос были и шлемы, командиры же имели шлемы, обшитые бронзовыми бляхами с высокими перьями. Перед строем и на его крыльях замерли запряженные парными конями возы с возничими и лучниками, а чуть впереди них рассыпались полуголые пращники и метатели дротиков. Трубы, барабаны и всевозможные свистульки продолжали заполнять воздух несмолкающим гамом.
   - Что же они так шумят? - наморщил лоб Лигдаг. - Неужели надеются напустить на нас страх?
   - Здесь не более полутора тысяч бойцов, - задумчиво промолвил Танай, - и меня больше волнует, где остальные силы врага.
   - Они сидят в крепости, - сказал Олтак с совершенной убежденностью в голосе. - Царь Птичьей Страны не уверен в успехе битвы. Сейчас он смотрит со стен на долину и хочет узнать, на что способны наши всадники. Если мы увязнем в сече с его головными отрядами и не сумеем их опрокинуть быстро - Псаметик выведет главные части.
   - Такой возможности я ему не дам, - князь сдвинул брови и поднял руку, посылая вперед легковооруженных стрелков.
   Сколоты летели на врага бурым смерчем, подняв такую густую пыль, что она совсем закрыла их из виду. Со стороны меднотелых прозвучала команда, поданная коротким звуком рожка, и в воздух вознеслись многочисленные камни и дроты. Они на миг зависли в вышине плотной черной тучей. Однако стрелы сколотов были быстрее. Управляя скакунами лишь при помощи ног, наездники степей часто и ловко рвали скрученные жилы луновидных луков, отправляя в цель по пять стрел подряд. Кони, обученные уклоняться от вражеского оружия, гарцевали, поворачиваясь из стороны в сторону. И все же несколько камней угодили им в головы, защищенные бронзовыми налобниками, в фалары сбруи и в ноги. Хуже пришлость всадникам, пятерых из которых сбросило на землю. Однако урон от сколотских жал был много страшнее: песок покрыли беспорядочные груды поверженных красно- коричневых тел. Лучники Таная не оступали, кружась на расстоянии перелета стрелы от противника и продолжая поливать его легкую пехоту каленым дождем. Они били из всех положений: из наклона, прогиба и разворота, свесившись с седла или распластавшись на гриве коня, совершенно не давая времени меднотелым, чтобы раскрутить петлю пращи или отвести назад руку с дротиком. Неся жестокие потери и заполняя пространство криками и стонами, недруги обратились в бегство и едва не попали под колеса колестниц своих соплеменников.
   Сколоты проворно устремились вперед. Имея опыт борьбы с колесничными войсками народов Межречья, они хорошо знали, что этим повозкам, впряженным в упряжь, нельзя давать разгон. Стрелки меднотелых были одеты в длинные, почти до колен панцири, возничие же, управляя поводьями, прикрывали их прямоугольными щитами, надетыми на локти. Едва они заверещали своими низкими голосами, предупреждая о начале атаки, как конники в войлочных колпаках уже оказались рядом с ними, нещадно расстеливая из мощных костяных луков. Стрелы попадали в лица, в обнаженные тела возничих и в шеи вражеских лошадей. В считанные мгновения сколоты сумели привести в смятение боевой порядок Птичьеглавых, не позволив им приблизиться к себе вплотную. Выпадая из деревянных возков, люди отчаянно махали руками в воздухе и громыхались на раскаленный песок. Летящие с колесниц стрелы почти не доставали подвижных всадников Таная, обтекавших неприятельскую силу, точно вода.
   Между тем тяжелая лава панцирных копьеносцев степей была уже совсем близко. Выстроившись полумесяцем, она несла смерть и ужас неприятельской пехоте. Промяв слой выставленных щитов и раскрошив вражеские копья, сколоты, словно громадный зверь, врубившийся в молодой кустарник, неудержимо катили вперед. Длинные пики пробивали кожаные панцири меднотелых, вырывая их из строя один за другим, а кони били копытами тех, кто терял равновесие и падал на колени. Удар тяжелых всадников Таная получился сокрушительным по своей мощи. Он привел к настоящему хаосу в рядах противника.
   Рожки Птичьеглавых уже трубили отступление. В красно-рыжей завесе пыли вражеские воины бросали щиты и в панике бежали к стенам крепости. Беспорядок и разброд воцарились всюду. Сколоты же продолжали настигать неприятеля неумолимыми стрелами и копьями, множа крики и вопли раненых и умирающих.
   Примерно три сотни пеших воинов меднотелых и десятка два колесниц успели найти спасение в городе. Перед остальными с шумом захлопнулись ворота - Псаметик побоялся, что степное войско может ворваться в Джару на плечах отступающих. Беглецы, заполнив мост над рвом и припав к деревянным створкам, взывали к богам и своим сородичам голосами, полными обреченности.
   Слишком легко далась победа, и Танай не торопился объявить отход. Странная тяжесть появилась в теле, во вдыхаемом воздухе.
   Воины, несмотря на весь свой боевой задор и решимость, тоже начинали ощущать присутствие в окружающем их пространстве незримой враждебной силы. Ее дыхание передавалось им с воздухом, который становился все раскаленнее, и с шевелением горячих песков под копытами коней. Что-то явно происходило в изменяющейся долине.
   Теперь щеки дружинников огревал совсем нестерпимый жар, подобный кузнечному горну. Вдруг полоса земли вокруг городских башен приподнялась, вытолкнув ввысь алые снопы огня. Оглашая долину треском, они вздымались к облакам длинными языками и жадно лизали небесный свод. Оставшиеся у ворот воины меднотелых в ужасе бросились прочь, но огонь шел быстрее.
   - Вот оно, черное пламя Антиды, - прошептал Олтак. - Испепеляющее оружие южных исполинов...
   Огонь, закрывший уже половину неба, с шумом двинулся на колонны сколотов. Всадники больше не могли сдержать пятившихся коней, которые совершенно обезумели от ужаса. Привыкшие бестрепетно выносить натиск панцирной лавины лидян или смертоносных колесниц ашуров, воины степей сейчас невольно отходили назад, пораженные мощью противника, с которой они не могли совладать. Стена огня двигалась за ними по пятам, опаляя бороды и брови. В войске начинался разброд.
   - Уведи людей к озеру, князь, - попросил Олтак. - А я попытаюсь сдержать это неистовство пламени, направляемого жрецами Птицеглавых.
   - Им и правда помогают боги? - вопросил Танай с волнением.
   - Не думаю, - Олтак усмехнулся. - А всему, что создано человеком, я надеюсь противостоять.
   Огонь кусал тела людей и лошадей. Несмотря на проворность сколотов, отступающих к оазису на берегу озера, он неумолимо настигал их. Воины поспешно срывали с себя горящие плащи и ивовые щиты, объятые пламенем. Олтак, отходящий последним, теперь уверенно развернулся к бушующему алому зверю, несмотря на то, что пламя успело оплавить пряди волос у него на лбу. Умудренного жизнью жреца не зря называли Развергателем Небесных Хлябей в многочисленных кочевьях сколотской земли. Выставив перед собой руки, чтобы сдержать напор жара, он направил всю свою волю к серым облакам, затянутым клубами черного дыма. Напряжение Олтака все возростало: ноги вросли в песок по щиколотки, поясница одеревенела, по лицу перекатывались желваки. Неистовый огонь натолкнулся на преграду, подобную великанскому щиту, выставленному между людьми и голодной стихией. А вещий служитель Ария замер, слив воедино твердь земную, в которую упирался ногами - с глубинными слоями Небесной Тверди.
   Когда неожиданный раскат грома в вышине содрогнул долину, воины Таная с надеждой обернулись. Дождь хлынул сплошным потоком, оглашая пустыню стуком водяных струй. Дыхание жара и ярость пламени почти сразу захлебнулись в нем, не выдержав всепоглощающей власти небесной влаги. Дождь погасил огонь и напитал желтую землю долгожданным покоем. В воздухе, давно забывшем запах прохлады, появилось умиротворение, столь редкое для песчаного края.
   Воины подставляли дождю лица, руки, жадно глотали струи воды открытыми ртами...
   - Победили... - выдохнул Лигдаг, соскакивая со взмыленного коня. - Вот теперь точно - победа!
   - И все же, Птицеглавые - могучие противники, - заметил Танай. - Теперь я понимаю, почему столько народов до самого Межречья платили дань их вождям. Нагонять страх на людей их жрецы способны немалый...
   - Столетиями сила Черной Земли держалась на вождях, которые были ее волей, - отозвался Олтак, - и на жрецах, которые были ее разумом и движущей силой. Воля вождей побуждала трудиться простой народ и сражаться воинов, а сила духа жрецов ограждала пределы страны от врагов и давала сородичам несокрушимую веру в свою избранность. Всем казалось, что так будет вечно, как вечен несносимый зной этих песков...
   - Но теперь мы знаем, что и зной может быть размочен хорошим дождем, - не сдержал язвительного замечания Лигдаг.
   Казалось, дождь оживил и застывший в безмолвии город. Едва ливень утих, как ворота Джару распахнулись, и из них выдвинулась процессия. Сколоты заслышали переливы флейт и струнных инструментов, увидели несколько десятков людей, из которых только треть имела при себе мечи и секиры. Остальные были музыкантами в одеждах из тонкой ткани и носителями цветастых опахал в длинных белых накидках с бахромой. В середине процессии выделялись высокие крытые носилки. Их несли четверо слуг, бедра которых были обернуты полотнищами, а по бокам от носилок шли шесть бритоголовых жрецов.
   - Взгляни: вождь Птицеглавых хочет говорить с тобой, князь, - сказал Танаю Олтак.
   Князь спешился и выступил навстречу меднотелым в сопровождении жреца и десятка дружинников. Сделав несколько шагов, он остановился, положив руку на рукоять меча, и стал дожидаться приближение носилок, увенчаных синими, красными и белыми перьями. Слуги поставили их на землю с величайшей осторожностью. Один из приближенных с опахалом отдернул длинный полог, обшитый золотым бисером, и на песок ступил невысокий человек в высоком головном уборе с фигурой змеи в середине. Вождь был еще сравнительно молод летами, однако накладная золотая борода треуголной формы делала его лицо довольно внушительным. Одеяние из длинной полупрозрачной ткани, обернутое вокруг его тела, стягивал широкий пояс с фигурками жуков, выложенных драгоценными каменьями, грудь закрывала прямоугольная пластина из золота и серебра, поверх которой был надет амулет в виде солнечного диска на витой цепи.
   Псаметик встал в шести шагах от князя. Ему подали скипетр, который он взял тонкой рукой, до локтя увитой золотыми фигурными браслетами.
   - Сын Солнца и движущая сила Закона, - гулко объявил один из царедворцев, - Бог Двух Земель, Неизменный, явленный как Ра, Уахибра Псамметих, сын Ра, живой образ Амона, Псамметих Наипрекраснейший желает держать речь перед иноземцами!
   Правитель Черной Земли заговорил приглушенно, но его приближенный внятно и звучно переводил каждое его слово на язык сколотов.
   - Привет тебе, многодостойный властитель самого могучего из племен! Встречая тебя в воротах моей лучезарной страны, угодной богам, я прошу тебя иметь снисхождение к древнему престолу Птаха и умерить свой гнев. Ты сполна доказал, что ни мудрость святых отцов, ни копья моих воинов не в силах остановить твою поступь. Почет тебе и хвала! Я преклоняюсь перед доблестью и упорством твоего народа и прошу именем Ра-Хармахиса - Ра-Гора на небосклоне и льва с головой сокола: остановись! Не иди далее. Ты получишь все, что пожелаешь, ибо великая Обитель Мира на берегах священной реки Нил не должна превратиться в долину горя и слез.
   Псаметик поднял ладонь, и в воротах Джару появилась новая процессия. Это были несколько десятков чернотелых слуг, которые несли громоздкие ящики, длинные сосуды и свернутые ковры.
   - Тебе, многодостойный властитель самого могучего из племен, - продолжал вещать переводчик от имени правителя, - я подношу эти дары: золотые браслеты и пояса, драгоценные камни, редкие ткани, оружие и божественное вино. Пусть мои скромные подношения умиротворят твою душу и заставят возвратиться домой, избежав ненужного кровопролития.
   - Не бери их, князь! - воззвал Олтак. - Не будет нам добра от даров врага.
   Танай острием длинного меча выхватил из груды даров жемчужное ожерелье и положил к ногам вождя Птицеглавых.
   - Не за дарами пришли мы в твою землю. Сейчас, на этом клинке моих предков, клянись не преступать границ своей страны, дабы нигде в иных краях не встречали мы проповедников твоих жрецов!
   - Он даст клятву - но так же легко и обманет, - напомнил Лигдаг.
   - Возможно, - согласился Олтак. - Но клятвы на клинке, закаленном в крови Волотов, оборачиваются гибелью для их нарушителя. Чары превыше нашего разумения удержат его - или же мы еще увидим гибель его страны и разорение народа...
   Вождь Птицеглавых между тем совещался со жрецами. Голос вождя был визглив и требователен, но жрецы говорили настойчиво и убедительно. Наконец, вождь уступил.
   - Да будет по слову твоему. Я приношу клятву на твоем клинке за себя и своих подданных, что мы не станем вредить народу твоему ни здесь, ни где-либо под этим небом!
   После чего носилки торопливо развернулись и почти бегом направились к городу. Следом поспешила вся многочисленная свита.
   - Теперь можно возвращаться в родные кочевья, - заметил Лигдаг, когда процессия приближенных и слуг властителя Птичьей Страны повернула к городу. - Лично я уже истосковался по свежему ветру, что лижет щеки своим шершавым языком, и запаху влажных трав, колосящихся на бескрайнем степном просторе...
  
   --

Глава 16. Красная Дубрава.

   Кандих взял с собой ту же сотню воев, что была с ним в минувшей вылазке. Несмотря на разрушенный частокол, немцы и не подумали усилить охранение. То ли были уверены, что осажденные никуда не денутся, то ли готовились встретить их вылазку в поле, то ли до сих пор не пришли в себя после ранения предводителя.
   Через задние ворота вывели коней, в поводу провели их до разрушенного частокола, тут вскочили в седло и пустились наметом в лес.
   До земляных отрогов, на которых сидела Красная Дубрава, долетели в считанные мгновения. Успели до света. Венитар указал на одну из тропок, вьющихся вверх по склонам, и отряд, сбившийся было гурьбой, выровнялся цепью, взбираясь к вершине холма. Багряная листва раз за разом поглощала все новые ряды воинов, закрывая их от взора стенами широких стволов и вязью ветвей.
   Когда последний из его ратников переступил порог дубравы, Кандих облегченно перевел дух. Успели. Теперь можно было не спешить. Под высокими сводами кряжистых старожилов страхи и беспокойство людей рассеялись сами собой. Передохнули на опушке, подкрепили силы нехитрой снедью из переметных сум.
   Кандиха слегка удивило, что в Красной Дубраве совсем не было чахлых и больных деревьев, пней и коряг. Только пышущие мощью красавцы-великаны с густыми шапками-кронами. Листья висели на ветвях так крепко, что, казалось, не только ветру, но и мужской руке не оборвать. Словно почва и выросшие на ней рощи действительно были вскормлены рудой - живой стародавних воителей, сынов Влес-бога.
   Кандих ехал в хвосте отряда, доверяя острому глазу Венидара. Он смотрел по сторонам, вспоминая рассказ старосты из Синегорки о том, что Красная Дубрава любит водить своих гостей кругами, дурить и сбивать с толку. Однако здесь не было ни завалов сухостоя, ни овражцев, ни разнобоя дерев и силяжи. Потом он вдруг понял: все вокруг выглядело слишком одинаково. Ровная земля без колдобин и возвышенностей, густо стоящие дубы, похожие друг на друга, как молочные братья, отчетливые тропы. Уже через несколько шагов дубрава начала двоиться и троиться перед глазами. Тропка бежала под стопой и копытом коня шустрой змейкой, огибая толстые стволы, но вот рядом появлялась такая же, и сразу терялась нить дороги. Куда идти? Только что шли по солнцу, а тут, оказывается, уже повернули противосолонь. Пока выравнивали направление, сбились еще сильнее. Так блуждали почти до вечера, и многие уже стали недовольно ворчать.
   И все же, Венидар не дал Красной Дубраве вдоволь натешиться над пришедшими к ней на поклон. Придержав коня, он долго всматривался в просветы деревьев, потом долго прислушивался к дуновению ветра и шепоту листвы. Кандиху даже показалось, что губы старосты из Синегорки что-то шептали, будто обращаясь к незримым собеседникам. Когда он похлопал по шее своего пегого скакуна, двинув его к боковой тропе, ни у кого из ратников не осталось сомнений: Венидар понял, куда держать путь.
   Довольно скоро отряд выбрался из дубравы на лужайку, узкой ложбиной отделенную от хутора из десятка изб-клетей с соломенными крышами. За невысоким плетнем также проглядывали многочисленные сараи, хлева, конюшни и один крытый длинный двор. На шестах были развешены воловьи и козлиные шкуры - в Поочье жили кожемяки, дубильщики и скорняжных дел мастера. В ближайшие городки они свозили кожухи и полушубки, мастерски сработанные панцири и поддоспешники для воинов, поршни и сапоги, ремни и конскую сбрую. Прежде, по словам Лодаря, хутор процветал, но ныне обезлюдел и захирел.
   Вслед за собаками, выбежавшими навстречу гостям из Довгуша, вышел сельский голова Перегуд. Этот старожил с приплюснутым носом и сутулой спиной, разменявший седьмой десяток лет, ступал, подволакивая одну ногу. Оглядел народ, повздыхал, посетовал, бегло приветствовал Кандиха и Венидара. Селяне, обеспокоенные шумом множества ног и перестуком конских копыт, выходили из домов и тоже качали головами при виде изможденных сородичей. Хутор был явно мал для многолюдной толпы гостей, но после долгих усилий всех разместили в жилищах и накормили походных коней вершников.
   Кандиха и Венидара Перегуд отвел в свою избу. Там напоил цежей, попотчевал горячей бобовой похлебкой с печи.
   - Я уж и забыл, как враг в лицо выглядит, - в беседе признался сельский голова. - Еще юнцом-погодком ходил в поход против ободричей при прежнем князе. Потом меча держать в руках не приходилось. Князь Белозор хотел отбить Велиград. Там в былые годы осело много наших родян- мастеровых, которых ободричи принудили работать на своих князьков и бояр, чиня всяческие обиды. Но поход был неудачным. Так и отступились ни с чем. Хотя умные головы уже тогда толковали, что надо было сговориться с саксами и давить одной силой...
   - Сейчас другое, - сумрачно вымолвил Венидар.
   - Знаю, - тряхнул густыми бровями Перегуд. - Все села округ опустели - люд в ополчение идет, чтоб только сдержать немцев. Вон, в Рыбнице - одни бабы остались да немощные. А солеварня на Козьем Бугре? Зачахла. Некому промыслом заниматься, все в Звонец подались. И наш молодняк расхватал дедовы пики да луки. Где теперь, кто ведает?
   - Вам тоже лучше уйти, - проговорил Кандих. - Не сегодня-завтра немцы будут здесь. Никого не пощадят.
   - Мы смерти не боимся, - взмахнул желтеющей дланью Перегуд. - А скакать оленями по дорогам да трясти дряхлыми костями при наших сединах - срамно. Придет немец - примем свою долю. Вчера у отчих жальников говорили с пращурами. Приспело, знать, отправиться тропою Рода...
   Возражать старожилу никто не стал, уважая его волю. Помолчав, Перегуд вдруг поднял глаза на Кандиха, и в них заплясал задорный огонек.
   - А ведь мы по утреннице незванного гостя у себя приняли, - загадочным тоном сообщил сельский голова.
   - Кого-нибудь из беглецов с полудня? - предположил Венидар.
   - Нет. Главу Пучеглазых из Красной Дубравы.
   Венидар присвистнул.
   - Да ну? - спросил с сомнением. - Неужто?
   - Как есть говорю, - подтвердил Перегуд. - Сам пришел в мой дом. Его ни собаки, ни люди не почуяли. Прежде о подобном у нас и не слыхивали...
   - Что же он хотел? - более спокойно осведомился Кандих.
   - Повестил, что к вечеру к нам явиться дружина из Довгуша. Так и вышло. Еще сказал, что во главе дружины будет молодой воевода, - он искоса глянул на сына Раста.
   - Ну? А еще? - не скрывал своего нетерпения Венидар.
   - Сего воеводу Пучеглазые хотят видеть и с ним толковать. Глава ихний молвил так: пускай сам придет в Красную Дубраву. Один.
   В избе повисло молчание.
   - Чего же хотят Пучеглазые? - наконец, спросил Венидар.
   - А кто их поймет? - сельский голова развел руками. - Они здесь сидели еще до того, как велетские рода с заката на эту землю ступили. С нами никогда не враждовали, уживались бок о бок. Своя у них правда, свой закон. Для нас - темные.
   - Это не может быть случайностью! - оживился молодой воевода. - Я искал их - а они вдруг ищут меня. Наверняка, у жителей дубравы есть своя причина для встречи со мной. Надо ее выяснить.
   Он отправился сразу после трапезы в доме Перегуда, чтобы не терять времени даром.
   - Возьми с собой хотя бы меч, - посоветовал Венидар, заметив, что Кандих снял свое боевое облачение и разоружился.
   Сын Раста отрицательно покачал головой.
   - Нельзя оскорблять хозяев Красной Дубравы, выказывая им недоверие.
   - А на ночь глядя почто идешь? - вступился Тишило. - Обожди до утра. Застигнет темень в лесу - не обрадуешься. Где тебя потом искать? Нам без воеводы нынче никак.
   Однако Кандих был непреклонен в своих намерениях.
   Мгла подкатывала постепенно, начиная с дальнего края отвоевывать небесные нивы у Суряных богов. Наползала, одевая даль в меха теней. Кандих поспешил выйти за плетневую ограду и пересечь овражец, отделяющий от дубравы, пока тропы еще не скрылись в сумраке. Он не думал о том, куда идти. Понимал, что Красная Дубрава сама выведет к нужному месту, а те, кто пригласил его в свои лесные хоромы, непременно встретят гостя.
   Идти было легко - ни пни, ни коряги не замедляли проворный шаг молодого варна. Только кустистые тяжелые ветви порой вставали перед лицом. Кандих отводил их руками, пробираясь в глубины потаенного лесного урочища. Не было ни волнения, ни страха. И все же, когда тихий голос с хрипотцой прошелестел откуда-то сбоку, молодой воевода встрепенулся всем телом.
   - Ишь, прыткий какой, всех сурков распугал, - мягко пожурил невысокий человек, разгибая спину. В руке его было лукно, полное грибов - крупных боровиков с багряными шляпками.
   Кандих в растерянности не нашел сразу, что сказать. Он разглядывал еще не скраденную темнотой фигуру незнакомца, одетого в рыжую шкуру поверх белой рубахи, его плоское лицо с блестящими глазами навыкате, травяные стебли, заплетенные в волосы, увитую хмелем длинную бороду.
   - Поклон тебе, добрый человек, - вымолвил, наконец, Кандих. - Прости, если потревожил. Шуметь я не хотел.
   Незнакомец слегка хихикнул и озорно улыбнулся одним уголком запрятанных в бороду губ. Теперь уже он внимательно рассматривал нового воеводу.
   - Дозволь узнать, как к тебе обращаться и какого ты роду? - осторожно спросил Кандих, опуская глаза.
   - Зови Осменником. Лютичи кличут нас Пучеглазыми, но сами мы зовем себя Дубовиками.
   - Никогда не слышал про таких, - признался Кандих, но вдруг его осенило. - Так вы лесные сторожа, ближники Ярилы Велесича?
   - Да, - не стал лукавить Осменник, радуясь сообразительности гостя. - Как и девы-берегини ручьев, волкодлаки и другие подручники Ярого Воя, сына Влесова. Как и они, мы присутствуем во всех трех мирах. В Яви подобны обычным людским родам, живущим общинным устоем. В Нави - лягушкам омутов, хранящим мшистые камни. В Прави - сгусткам зеленого пара.
   Кандих постарался не показать своего удивления.
   - Чем могу я послужить лесному народу? - спросил он.
   - Скорее, мы может послужить тебе, - ответил Осменник. - На заре времен, когда славные Волоты, отпрыски Велеса, закончили свой век на Белом Свете, Яровид послал нас в этот край, дабы сберечь на благо земле и людям крупицы их могущества. Здесь, в лесу сыродубном, вечно яром, нам было велено осесть нашим родом.
   - Что же за службу несли вы здесь?
   - Древние валуны, что стали навершием волотовых курганов, с годами вобрали в себя не только влагу мхов, но руду исполинов-ратаев. Руда, как водится, сохраняет и частицы Соби своих отживших хозяев. Тайну выпаривания сей руды мы получили от Яровида, а с ней - силу грозных воителей.
   - И вы готовы поделиться этой тайной с нами? - глаза Кандиха невольно сверкнули.
   - Нет, - сразу же охладил его пыл Осменник. - Рода людские из-за своего неразумия погрязли в распрях и братских войнах. Наше знание не должно попасть в чужие руки, дабы не повлечь бед еще более горших.
   - Тогда как вы можете послужить нам? - удивился варн.
   Лесовик вновь скользил по лицу Кандиха изучающим взглядом, от которого становилось неуютно.
   - Эта земля за долгие лета никогда не подвергалась столь лютой угрозе, как ныне, - отозвался он. - Если явившиеся сюда Люди Заката победят ваших родян - они не просто полонят край и сневолят людей. Они уничтожат исконный порядок Боголесья, создав на его месте новый. Все священные рощи и дубравы будут вырублены под корень. Мы лишимся своего дома и постоянного пристанища.
   Варн понятливо качнул головой.
   - Потому - мы поможем тебе, даровав клинок из Лунной Кузни, - продолжал Осменник. - Это оружие, не знающее ржи, которое рубит простые мечи в щепки и рвет на части любой доспех. Когда ты сожмешь дланью его рукоять, ты ощутишь биение сердца могучих Волотов, в чьей крови была закалена сталь. Когда-то его рукоять сжимала десница князя Таная, если ты слышал о таком, а теперь его меч поведет к победе тебя.
   - Как у вас оказался этот меч? - удивился воевода.
   Лесовик улыбнулся.
   - Странными путями ходят люди и предания о них. От князя Таная происходит род, в котором передавался этот меч. Дальний потомок его вместе со Влидой пришел в эти края, а после ухода Юных попытался остановить время и удержать власть в земле возле Красной Дубравы, когда вокруг все рушилось и кипели бои. Но против времени он не устоял, а вот клинок его сохранился, закалившись в крови Волотов.
   - Благодарю за щедрый дар, - Кандих поклонился лесовику, едва смея дышать.
   - Но это еще не все, - заметил Осменник. - Для того чтобы побеждать, увлекая за собой рать, ты должен сам стать неуязвимым для вражьего оружия. Мы позволим тебе сделать то, что недоступно прочим смертным - омыть свою плоть кровью Волотов.
   Ошеломленный столь необычным предложением, Кандих некоторое время молчал. На долю мгновения в нем колыхнулся соблазн, но молодой варн ответил лесовику твердо.
   - Прости меня, страж дубравы, - сказал он. - Я должен отказаться. Не хочу чем- либо отличаться от людей, которых поведу в бой. Воевода обязан чувствовать опасность в сече, равно, как и прочие ратники, иначе у него нет права возглавлять их. Может ли распоряжаться чужими жизнями тот, кто сам не рискует ее потерять?
   Осменник был немало удивлен словами Кандиха.
   - Я и весь мой народ, - договорил варн, - будем вечно признательны роду Дубовиков за драгоценный меч. Он укажет нам путь к удаче. Но большего я принять не могу. Остальное пусть зависит от моей земной доли, промысла богов и моих умений.
   - Впервые глаза мои видят человека, который так легко отказывается от высшего дара, - Осменник усмехнулся. - Я не пойду против твоей воли и не стану тебя упрашивать. Люди избрали поистине достойного воеводу. Пусть Яровид поможет тебе выстоять в этой войне и победить.
   Лесовик оглядел погружающуюся во мглу дубраву.
   - Ступай за мной. Красный Хутор тут неподалеку.
   Кандих никому не стал рассказывать о том, что видел в Красной Дубраве, избегая настойчивых расспросов товарищей. Только показал меч-саморуб Дубовиков, завернутый в суконное полотно. Удивленные вздохи посыпались сразу, как только люди, собравшиеся в избе Перегуда, рассмотрели это чудо-оружие, извлеченное из деревянных ножен, обтянутых кожей и скрепленных бронзовыми накладками.
   Клинок с глубоким долом, украшенный серебряными насечками, изображавшими тесно сплетенные солнце и луну, сразу ослепил россыпью белых снопов. Он был как живой - дышал светом и пылал огнем. Постепенно белое сияние, раскидав по стенам избы стайку солнечных зайчиков, сменилось более ровным мерцанием, в котором проявились розовые оттенки. И сам клинок, и его черен, обвитый золотой проволокой, выглядели длиннее обычного. Огниво - перекрестье и яблоко- навершие играли волнистыми узорами, выполненными в технике зерни. Среди образов угадывались Горыня и Василиск.
   - Позволишь, воевода? - попросил Воемил, протягивая руку к мечу.
   Кандих кивнул.
   Покрутив клинок в руке, радимич даже причмокнул.
   - На вид тяжел, а весом легок. Как так? - он щелкнул по стальному полотну ногтем. Раздался долгий звон, разошедшийся на множество высоких тонов.
   - Редкая работа, - отдал должное и Венидар. - У этого меча непременно должно быть свое имя.
   - Это верно, - согласился Кандих. - Его зовут Пламя Сварги. Он скован из девяти полос железа и стали.
   Венидар понятливо прикрыл глаза. Во всех словенских родах секиры почитались оружием Перуна-Руевида, но мечи - Сварога Небесного Коваля.
   - Видать, не зря ты ночной порой бродил по Красной Дубраве, - усмехнулся Перегуд. Сельский голова не задавал сыну Раста никаких вопросов, лучше других понимая, у кого в гостях побывал воевода варнов.
   - Теперь поглядим, чего стоят немцы, - Кандих рубанул мечом воздух, прежде чем убрать его в ножны, и отдал приказ собираться в обратный путь.
   У Кандиха чесались руки испробовать меч в бою, напав на спящий стан франков - однако, приблизившись, они обнаружили, что немцы отнюдь не спят.
   В лагере бурлила жизнь. Кандих даже расслышал звуки лютни из палатки маркграфа, и усмехнулся.
   - Прекрасный был бы человек, ежели б не пошел на службу немцам! Боривид! Дай знак нашим.
   Охотник кивнул и вытащил лук. Приладил стрелу с берестой вместо наконечника и пустил ее через вал, которым франки огородили Довгуш, и через стену крепости - куда-то к основанию ворот.
   В отряде Кандиха все замерли. Прошло невесть сколько времени, когда на стене зашевелились и в темноте замахали белой тряпкой.
   - Вперед!
   Отряд Кандиха ринулся к валу франков со стороны задних ворот. Тут высился мощный частокол, выставленный немцами за время их отсутствия на месте их прошлого возвращения; но удары меча Кандиха и топоров его спутников обрушили несколько бревен, превратив их в мостки через ров.
   Издалека донесся крик часового.
   - За мной! - Кандих первым ринулся по шаткому мостику к распахнувшимся воротам. Они успели вбежать внутрь крепости прежде, чем в лагере немцев поднялись по тревоге, и ворота закрылись.
   - Наконец-то!
   Навстречу им поспешили Родмил, Дедрик и Любава в сопровождении множества ратных людей.
   - Вот он! - Кандих высоко поднял меч из Красной Дубравы. - Этот клинок принесет нам победу!
   Ратники ответили радостным криком, а когда крик умолк - над крепостью воцарилась странная тишина. Гул в стане немцев тоже смолк, точно враги силились разгадать, что вызвало столь бурную радость защитников крепости.
   - В дом, в дом, там все расскажешь! - потащили Кандиха воеводы и Любава.
   - Саксы твои, - на ходу рассказывал Родмил, - очень неплохо себя показали, пока вас не было. Немцы дважды в минувший день подходили к стенам, и саксы бросали в них камни, стреляли из луков, так что я распорядился не запирать их, хотя охрану к избе, где они живут, пока ставлю.
   - А я так мыслю, - отвечал Кандих, - что довольно нам от немцев бегать. Сами теперь нападем. Нам бы еще три дня продержаться. Следующей ночью пошлем гонца в Звонец, чтобы ратные люди оттуда шли сюда. Тут возьмем немцев в кольцо, они - из леса, мы - из крепости, и тем не устоять!
   Постепенно в Довгуше восстановилось спокойствие, нарушенное возвращением отряда.
   А посреди ночи Кандих неожиданно резко проснулся, не понимая, что его разбудило. Он приподнялся на скрипнувшей лавке - и увидел стоящую у окна Любаву, чьи очертания смутно угадывались в зыбком сумраке избы.
   - Ты что не спишь? - удивился молодой варн, спешно одеваясь.
   - Матушка-Рысь учила нас чувствовать близость беды, - отвечала Любава. - Вот и сегодня у меня с вечера, как вы вернулись, в висках гул, будто непременно что-то должно случиться.
   Кандих сбросил с себя шерстяное одеяло и сел на лавке. Он знал, что без причины княжна волноваться не будет. Дочь князя Званимира не походила на прочих девиц. Что у нее творилось на сердце, она могла умело скрывать, чтобы не потревожить близких; и уж если она говорила о беде - к ее остережению следовало прислушаться.
   - Что же может случиться? - Кандих смотрел на нее неотрывно. - Если только поутру герцог франков двинет своих людей на приступ и город падет...
   - Ты помнишь саксов, что сдались вам? - вдруг спросила княжна.
   Молодой варн удивился ее вопросу.
   - Конечно. Родмил их хвалил сегодня.
   - Я смотрела на них и слушала их речь, - тихо проговорила Любава. - Все эти дни я наблюдала за ними. Не сразу я поняла, что меня в них насторожило. В словах их был жар и пламень, но в телах - холод и лед.
   - Ты хочешь сказать... - Кандих напрягся, - что они лгали нам?
   - Эти люди уже не верят своим богам, - твердо, словно вынося приговор, поведала княжна. - Готова поклясться, что на шее, под одеждой, каждый из них скрывает крест. А может - что-то еще...
   - Надо разбудить наших, - окончательно стряхнув с себя вялость и остатки сна, Кандих натянул кольчугу поверх холщевой рубахи и опоясался мечом. - Пошли!
   Первыми они вбежали к Родмилу. Воевода не спал. Увидев вошедших в его избу сына Раста и княжну, глянул на них с улыбкой.
   - И вам не спится? А я вот... Ходил, думал над тем, что ты давеча мне сказал. Жена моя и дети в Звонце, так я тут помыслил, что за них нынче и помереть не страшно. Прав ты - не смерть страшна; думы изводят, что погибнет все, чем жил и во что верил! Боги погибнут, которым служил и которых славил. Народ наш падет - ни языка не оставив, ни обычаев своих, так что даже имя его едва ли кто упомнит... Но вот ежели хоть один из нас уцелеет - тогда и погибель можно встретить с открытым взором и ясным челом, ибо сохранится корень наш, чтобы дать ростки новой жизни...
   - С чего ты о гибели заговорил? - удивился Кандих.
   - Да так... Небо звездное увидел. А вы-то с чем пришли?
   - Воевода, - заговорила Любава. - Чует мое сердце, что не с добром к нам саксы пожаловали!
   - Так идем, проверим! - Родмил почти бегом бросился наружу.
   Однако пока они выходили из избы через темные сени, до слуха докатился сильный шум со стороны воротных башен Довгуша. Сомнений не осталось: в городце творилось что-то неладное. Это было похоже не суматошную возню, но перезвон стали и яростные покрики говорили о том, что там разыгрывается настоящая схватка. Всполошенные горожане выскакивали из домов, едва одевшись, и спрашивали, что происходит. Спешно зажигались факелы. Массы оружного люда текли к воротам, громыхая железом, ругаясь и ворча.
   Любава не ошиблась.
   - Смотрите! - она указала на стену над воротами.
   Там, на самой вершине башни, стоял один из саксов, размахивая большим полотнищем. Тем временем уже кипела схватка у ворот. Вооружившись топорами, остальные саксы проскользнули к выходу из города, пользуясь темнотой, сковавшей улицы. Тут их остановил дозор, но неожиданность дала саксам преимущество - они сумели расшвырять его, добраться до ворот и перерубить петли ударами тяжелых секир.
   - Немцы! - докатился пронзительный крик со смотрилен. Заколотилось било, затрубили рога.
   Недруг подошел к городцу в полной темноте, преодолев ров при помощи заготовленных мостков, обвязанных шкурами. Дозорные увидели и услышали франков уже под стенами, ругая кромешную мглу безлунной ночи. Бой вспыхнул быстро. Переносной таран, который раскачивал не один десяток людей, довершил работу саксов - ворота окончательно развалились.
   - Любава! - Кандих сжал руки девушки. - Уходи к заднему тыну! Там собирай женщин и детей, кто остался в городе - если не выстоим, надо будет уходить.
   Любава хотела спросить "а ты?" - но Кандих уже устремился в бой, крутя добытым мечом над головой.
   Влетевших в город вражеских ратников встретили наспех вооруженные, полусонные ополченцы. Многие не успели надеть брони и захватить щиты - орудовали рогатинами, палицами и мечами. Набежавший народ встал густо и тесно, точно запруда на реке, не дающаяся железному потоку врагов растечься вширь по Довгушу. На промежутке в двадцать шагов длиной меж двух смотрилен не слишком развернешься, не выстроишь щитоносный строй, как положено. Потому немцы, силясь протолкнуться вглубь городца, только вязли еще больше. Здесь они не могли взять защитников числом. А люди Дюжесила уже изрядно наворотили на пути ворога бревен и лавок, разобрали на доски ближайшие сараи, накидали кадок и бочек.
   Скучившиеся франки и лужичи, саксы и ободричи стали хорошей мишенью лучников на всходах стен. Варны кидали просмоленые стрелы, пылающие огнем, в гущу осадников, сбрасывали тяжелые камни, оставляющие бреши в оружной массе бойцов Фриульского герцога.
   Защитники Довгуша рубились свирепо и отчаянно. Никто не глядел на раны. Рука шевелилась, чтобы буравить копьем и сечь клинком - и стояли нерушимо, множа жнивье смерти. Даже испуская дух, не разжимали потных и кровавых ладоней, моля богов о единственной милости: донести сталь до вражеской плоти в последний раз. И умирали с улыбкой на красных губах, забирая с собой еще одну чужую жизнь.
   Немцы же упорно шли на слом варнских рядов. Выкрики предводителей подгоняли их, как подгоняет кнут пастуха несмелое стадо. Вперед, все время вперед - гудели трубы и рога Эрика. Но легко сказать, а трудно сделать, когда впереди беснуется яростный поток обреченных, которым некуда отступать. Множество воинов, первыми волнами прибоя обдавшие стену пик и мечей, уже выстилают землю городца, перемолотые сечей. Теперь их, будто траву, топчут ноги тех, кто еще только сошелся вплотную с супротивной стороной.
   Редели и таяли ряды осадников и от сыплющихся сверху стрел - пламя первых пожаров освещало город, как днем, не давая промахнуться. Должно быть, те, кто вновь и вновь слал рати на Довгуш, наконец, это учли. С подножия холма забили самострелы и камнеметы франков, раз за разом очищая стены тына.
   Кандих, сражавшийся в первых рядах, заметил Дедрика рядом с собой.
   - А где Родмил? - крикнул он фризону.
   - Видел у Шуйной Башни, - отозвался тот. - Пронесся мимо и затерялся где-то среди бойцов.
   - Худо, - пробормотал Кандих сквозь зубы.
   Бой длился уже, должно быть, очень долго, но ратники потеряли нить времени. И с той, и с другой стороны люди устали. И если безумное упорство защитников пересиливало и боль, и тягость потерь, и безнадежность собственного положения, то у немцев все меньше становилось запала, чтобы полнить собой бесконечные груды мертвых. Ночь таяла, уступая звенящей утренней заре.
   - Сейчас маркграф отзовет своих, чтобы бросить в схватку свежие силы, - сказал Кандих, вновь обратившись к Дедрику. - Нужно собрать всех всадников и ударить, как только начнется отход врага. Тогда мы сбросим немцев с холма.
   Глаза фризона блеснули.
   - Ты говоришь дело, - оценил он. - Собери, кого найдешь, да посади на коней.
   Кандих взглянул на длинный продольный разрез на штанине Дедрика с запекшейся кровью, перетянутой на бедре набухшим лоскутом.
   - Я теперь не ездок, - проследив за его взглядом, сказал Дедрик. - Давай, парень, поспешай! Если повезет - отобьемся. Франки уже изнурены.
   Кандих согласился. С трудом выбравшись из тесной гурьбы сражающихся, он принялся громко выкликать варнов, умеющих биться верхом. Собрав вокруг себя несколько десятков, он махнул рукой в сторону конюшен.
   - Быстрее, братцы, выводите скакунов!
   Городские конюшни стояли на углу большой хлебни справа от ворот. До них добежали мигом, скинули засовы с дверей загонов, успокоили храпящих лошадей, которых пугали дальние отсветы огня. Так же привычно сноровисто накинули седла на конские спины и начали выводить из денников. Кандих оседлал крапчатого жеребца и обернулся к Воемилу, который, приложив ладонь к глазам, выглядывал, что творится у воротных башен.
   - Что франки? - спросил радимича молодой варн.
   - Начали отползать, - неуверенно сказал тот, но через мгновение усмехнулся. - Точно! Пятятся.
   Кандих обвел взглядом конных воев, прикрывшихся круглыми щитами и поднявших копья. Их было примерно полсотни. Среди них сын Раста с радостью узнал Остаха и Корислава, радимичей из гридни Званимира.
   - С того дня, как оставили Берестяное Мольбище, почти не вылезаем из седел, - улыбнулся Остах. - Видать, и помрем в них сегодня. Надеюсь, на горе врагам...
   - Рано еще помирать, - ответил сын Раста. - Все сейчас от нас зависит. Вышибем недруга, так будет нашим передышка. Авось, успеем навесить ворота, пока враг бежит.
   Конники молча кивнули.
   Отряд устремился к воротам галопом, ратники издали пронзительный боевой клич, оповещая о своем приближении. Воемил не ошибся: франки и их союзники медленно оседали назад, прикрываясь щитами. Но оседали, чтобы совсем скоро смениться свежими полками, еще не участвовавшими в бою. Этому нужно было непременно помешать.
   Предупрежденные Дедриком варны расступались, давая проезд разогнавшейся конной лаве, что без труда преодолевала завалы бревен и бездвижных тел. Вершники Кандиха, набрав хороший разбег, с грохотом вклинились в нестройную массу отступающих осадников, сбивая их копытами коней. Копья их пронзали немцев, мечи кромсали без устали и пощады. Неприятеля почти сразу удалось отбросить на двадцать шагов. Видя этот успех, Дедрик повел за собой тех ратников, что еще держались на ногах, не ослабев от ран, дабы усилить натиск. Получился железный клин, острием которого были конники, основанием - пешцы.
   Этот клин, разметав силу немцев, изрядно потрепанных затяжной схваткой, теперь теснил их к мосткам через ров. Кандих все чаще видел спины, чем лица воинов Эрика. Сопротивление стихало, переходя в беспорядочное бегство. И все же, в рядах всадников-варнов появлялись и множились прорехи. С отчаянием успел заметить молодой воевода, как всплеснул руками, почти как птица, Корислав, кувыркаясь в воздухе с сулицей в животе, как под Воемилом убили коня, заставив парня кубарем полететь на истоптанную землю.
   Сбросив в ров нескольких отступавших, вершники придержали коней. Немцы поспешно сбегали с холма, торопясь добраться до выстроенных на поле конных и пеших шеренг под разноцветными знаменами. Однако, к большому удивлению Кандиха и всех варнов, бронные франкские конники и длинные цепи ратников в блестящих склепанных шлемах тоже начинали разворачивать вспять свои порядки.
   - Что происходит? - Кандих натянул поводья своего коня.
   Воемил указал рукой в сторону липняков. Там обозначилась железная змейка прибывающих воев. Над округой угрожающе пропел боевой рог.
   - Слышите? - спросил Воемил. - Это не франки. Совсем другой сигнал.
   - Тогда кто? - Кандих недоуменно всматривался вдаль.
   - Похоже, Драговид пришел нам на выручку, - произнес кто-то рядом.
   Сейчас уже и Кандих различил железные крылья, украшающие шлемы шагающих ратников. Это явно были знаменитые ротари, храмовые воины. Над волчьими шкурами, вместо плащей покрывавшими плечи воинов, колыхался целый лес пик, голубые щиты искрились золотыми рунами. Ротари ступали слаженно, как один человек. При виде их в рядах франков начался нешуточный переполох. Боевые линии Эрика дрогнули, отодвигаясь в сторону лагеря - вожди франков отводили своих людей к укреплениям, опасаясь быть зажатым между двух вражеских сил.
   Кандих обернулся к своим ратникам. И конные, и пешие вои, выдержав жестокий бой, теперь медленно остывали, переводя дух. Некоторым, присевшим на землю, чтобы передохнуть и откашляться, уже не суждено было подняться вновь. Длань смерти закрывала их отяжелевшие веки, а души покидали исковерканные железом тела, которые не могли дальше оставаться для них вместилищем. Иные засыпали от изнеможения прямо тут, на сырой, грязной и кровавой земле. Из них тоже немногим уготовано было проснуться. Но все эти люди не напрасно отдали свои жизни.
   - Родмил убит, - нерадостную весть принес ратник Тишило, протолкнувшийся ко рву. Правая рука его теперь висела на перевязи из лоскута фиолетового франкского плаща, который, должно быть, носил кто-то из знатных воинов короля Карла.
   - Как убит? - Кандих приподнял брови.
   - Ринулся в самую гущу, когда немец почти продавил нас. Его прошили три копья сразу, а он срубил их и продолжал биться. Пока ноги держали...
   Кандих переглянулся с Дедриком. За время этой нелегкой войны они успели порядком привыкнуть к частым потерям в своих рядах, но эта смерть застала их врасплох.
   - Да это же не редоряне, - из тягостных дум Кандиха вывел голос Тишило.
   С вершины кручи варны во все глаза разглядывали подступающую к Довгушу дружину. Немцы так и не решились встать на ее пути, наблюдая за перемещением противника с высоты своего частокола. Потому ротари без помех заполнили поле и приближались к склону холма. В самом деле, вместо лика Радогоста Сварожича на красных станицах узнавался Триглав.
   Но самым удивительным было совсем другое. Несметная масса железнобоких крылошлемных воев, под ногами которых клубилась пыль и дрожала земля, на подходе к городцу превратилась в маленький отряд, в котором набралось бы не больше сотни человек. Он приблизился к Довгушу через пролом во вражеском частоколе, что послужил лазейкой отряду Кандиха.
   Молодой воевода застыл в удивлении. Он готов был поклясться, что несколько мгновений назад ясно созерцал огромное воинство, переливающееся холодной сталью. Теперь же это воинство словно растворилось.
   Как они поняли потом, защитники города стали свидетелями одного из тех морочных явлений, применением которых столь прославились ротари Радоры, Волина и Архоны. Собравшиеся у ворот люди видели тьму наступающих бойцов, но то же самое видели и немцы, потому и отступили.
   Ротари обогнули стены Довгуша и вышли на тропу, вздымающуюся по склону холма к тыну. Теперь сам холм был густо усеян разбросанным оружием. Тут были обломки копий, мечи с выбоинами, расколотые щиты, на некоторых из которых красовались именные гербы немецких предводителей, вроде трех золотых змей или зеленой ели на белом поле. А еще - тут были бесчетные тела: совсем бездвижные и еще дергающиеся, изувеченные до неузнаваемости железом, подошвами сапог и конским копытом, и почти не обезображенные смертью. Кому какой выпал жребий, кому какой удел отмерила судьба.
   Кандих спустился с седла, чтобы приветствовать приближающихся храмовых воинов. Его примеру последовали все вершники, дабы выказать уважение спасителям Довгуша. Впереди крылошлемных ратников большими шагами ступал неохватный в плечах воин в юшмане из продолговатых пластин, волчья шкура которого была белой, как снег - а борода его, обрисовывающая выпуклые скулы и чуть выдвинутый вперед подбородок, напротив, была черной, как сажа. Из-под наличника шлема пронзительным взглядом смотрели темно-синие глаза.
   - Я сотник Колояр с Волина, - назвался он звучно, - со мной сотня Рыкарей Триглава. Нас послал в подмогу князю Старивою боярин Громобой, смотритель Венеды.
   - Нам известно твое имя, - ответил Дедрик. - Как и славное имя боярина Громобоя, первого ближника Драговида. Но вы опоздали: князь Старивой сейчас пирует в чертогах Сварожичей. Туда же сегодня отправился и воевода Родмил.
   Повисла тишина. Обдумывая слова фризона, Колояр снял с головы тяжелый шлем и пригладил густые черные волосы.
   - Война идет по всей вашей земле, - произнес он глухо. - Поспеть раньше мы не могли - десять дней назад две наших ладьи встали на котвы в устье Одры.
   - Почет и хвала Громобою и всем волинцам, - возгласил Кандих с благодарностью. - Едва выстояли сегодня. Если б не вы - здесь бы остались только пепел и прах.
   Колояр внимательно оглядел измочаленных ночной рубкой варнов, груды раскиданных тел, порушенные ворота тына. Солнце уже позолотило окоем, очистило небеса и отчетливо освещало картину недавнего побоища.
   - Как это вышло? - спросил Колояр.
   Кандих с Дедриком переглянулись.
   - К нам подослали перебежчиков, которые среди ночи открыли ворота, - неохотно признался Дедрик. - Франки были уже наготове...
   - Как бы там ни было, - Кандих выдохнул плотную струйку воздуха, - а еще одного боя нам не выдержать. Даже с вашей помощью.
   - Да и от нашей подмоги проку не будет против всей ихней рати, - согласился Колояр. - Едва оправятся от удивления - пойдут на новый приступ.
   - Как же быть? - в отчаянии спросил Дедрик.
   - Надо уходить к Звонцу. Немного времени в запасе у нас есть. Сейчас вожаки немцев наверняка разослали всюду своих лазутчиков, чтобы узнать, кто мы, откуда пришли и сколько нас. Как только станет ведомо, что тут не тьма, а лишь сотня Рыкарей Триглава - враг не отступится, пока не сравняет Довгуш с землей.
   - У нас много раненых, - заметил Кандих, - а еще - в городце остались семьи многих селян. Всех их мы тоже должны увести с собой.
   - Хорошо, - согласился Колояр. - Выведем всех через задние ворота к Валежному Бору.
   - Вот где пригодятся твои чучела, - кивнула Кандиху Любава. - Мы расставим их на стенах, чтобы враг думал, что это дозорные.
   - Какие еще чучела? - удивленно поднял одну бровь Колояр.
   - Наша придумка, - молодой воевода улыбнулся.
   Дедрик хмуро разминал подбородок пальцами.
   - Все это хорошо, но с ранеными и семьями нам далеко не уйти. Бронная конница Эрика нас нагонит и разметает.
   - То - наша забота, - заверил Колояр. - Мы будем замыкать ваш отряд и нести его охранение. Ежели покажутся немцы - мы их отразим, а коли не отразим, так задержим. Вы успеете уйти далеко, это я вам обещаю. Слово Колояра крепкое.
   - Благодарим тебя, сотник, - сказал Кандих, в душе которого вновь появилась угасшая было надежда. - А теперь - поспешим, други!
  
   --

Глава 17. Голова Зубра

   Волны колыхались и ухали под дубовым килем "Ледяной Горы", стоящей на котве у самого брега, а переливающиеся пластинами юшманов вои заполняли бухту Ремесленной Слободы, щурясь под порывами холодного ветра. С утра чуть подморозило, и отмель покрылась тонкой, полупрозрачной коркой льда. Ротари, укутанные в волчьи шкуры, выдыхали струйки белесого пара и смотрели на морскую гладь. Волна шла короткая, но очень быстрая, наседая непрерывным валом. От этого напора ладья под спущенным красно-желтым парусом немного вздрагивала, словно огромная птица, дрему которой нарушало неуемное бурление моря.
   Вчера Миронег позвал их в храм Руевита, где у подножия огромного изваяния, возле лезвия его меча, они оставили свои дары. Храмом служила густая дубовая роща - сейчас облетевшая, но плотно скрывающая изваяние от посторонних глаз.
   Возле раскидистых дубов Миронег задержался.
   - Я рад, что вы узрели днесь наше святилище и воздали дань уважения общему нашему прародителю. Теперь надлежит говорить о деле, которое я и князь Родевид хотим вам поручить.
   - Говори, мудрейший, - поклонился Энунд. - Мы исполним все, что от нас потребуется.
   Верховный Жрец внимательно оглядел воинов.
   - В версте от Кореницы расположена Ремесленная Слобода - ее видно с башен тына. Она расположена на берегу, и в бухте ее завтра встанет ладья "Ледяная Гора". Ее кормчий Людогост, под началом которого вы будете состоять, отвезет вас на остров Одинокий, который даны называют Фальстер.
   - Мы отправляемся к побережью Зеланда? - удивился Хумли. Миронег покачал головой.
   - Ваш путь лежит на острова в приграничье меж владениями данов и ободричей. Там с давних пор селятся в соседстве и потомки велетов, и даны. Вы близки по крови с обитателями Зеланда, вам легче будет пройти по их землям; но и ободричи вам не чужды. С недавних пор где-то в тех краях находят себе пристанище дружины морских лиходеев, которые преступили все законы неба и земли. Купцы с товарами из Смоланда, Вестфольда и сакских земель теперь не могут добираться до Охороны. Суда их топят, а самих обирают до нитки и обращают в рабов со всеми слугами, гребцами и корабелами. Та же напасть постигает людей, плывущих к нам с восхода и севера. Мы знаем, что во главе шайки стоит дан Старкад, а под началом его - самые оголтелые бродяги из земель летгаллов, корсов и ливов, норды Трандхейма и даны с острова Фюн. Всего - более трех сотен человек, вооруженных до зубов и поднаторевших в ратном ремесле.
   - Так что же мешает вам разгромить их гнездо? - возмутился Хумли. Миронег усмехнулся невесело.
   - Прежде всего то, что мы не знаем, где оно. Старкад хитер и предусмотрителен. Ладьи кована уже месяц безуспешно гоняются за ним по всему Варяжскому Морю. Торговцы и судовладельцы со всех концов света просят нас о заступничестве, а мы не знаем, как им помочь.
   - Не тот ли это Старкад, сын Сторверка, который прославился особым неистовством на службе у хевдинга Фрото и умертвил Викара, конунга Рогаланда и Нордленда? - припомнил Бови Скальд.
   - Он самый, - подтвердил жрец. - За этим человеком тянется длинный шлейф всевозможных деяний. Он явно наделен от природы большими дарованиями, но не может найти им должного применения - мечется по жизни, как мотылек, ослепленный солнцем славы и богатства. Ему невдомек, что в сокровищнице его сердца дремлет росток божественного огня. А отсюда и просьба к вам от Родевида - найти пристанище этого разбойника, а от меня - пленить этого воина и привезти на Руян живым.
   - Тогда я слышал о нем, - Бови Скальд наклонил голову, как бы извиняясь. - Говорят, он родился со звериными клыками во рту, которые ему позже обломали, а дальние предки его восходят к роду Етунов. Непросто будет совладать с таким противником. От топора Старкада пало не меньше хирдманнов, чем погибло в морской пучине Эгира.
   - Но и вы стоите своей славы, - напомнил Миронег. - К тому же не теряли времени даром на острове. Мы надеемся, что вы найдете их пристанище. Они не могут долго жить в своем тайном укрытии - им надо где-то хранить и сбывать награбленное, надо кормить триста ртов. Значит, у них должны быть доброхоты в данских, ободричских - а может, и велетских землях. Побережье, насколько оно доступно нашим ладьям, мы исследовали все; но быть может, они таятся где-то в глубине - в устье реки или в глубоком заливе, куда не заплывали еще наши ладьи. Искать его, заплывая в каждую излучину берега - не хватит всей жизни. Выследить его после набега нам тоже не удается. Так что вся надежда на вас. Поговорите с людьми - они должны что-то знать. Следом за вами на пяти ладьях в поход выступят сто восемьдесят Ротарей Ветра - храмовых бойцов. Они будут ждать вашего знака в укрывище возле Головы Зубра - острова неподалеку отсюда.
   - Если мы верно поняли тебя, мудрейший, - уточнил Энунд, - гнездо морских разбойников нужно истребить, а предводителя - доставить сюда?
   - Нет. Лучший бой - тот, которого удалось избежать, если вам это еще не объяснял Ситоврат. Вам необходимо заставить этих разбойников принять нашу руку. Сейчас нам дорог каждый воин. Главаря их - доставить сюда. Но если убедить не получится - тогда бой насмерть. И еще вам непременно надо освободить всех невольников, что томятся в плену Старкада и пока не умерли от голода и побоев. Помните: у Старкада есть не только дружина опытных ратников, но и быстроходные боевые ладьи. Только богам ведомо, где вы встретитесь с ним - на море или на суше. Ваша задача - найти его и попытаться пленить; а уж дальше, если договориться не удастся, в дело вступят наши ратники.
   Сегодня с раннего утра побратимы пришли на берег моря в ожидании погрузки на корабли. Хумли и Гудред опытным взглядом оценивали крепь "Ледяной Горы". Восемнадцать поясов обшивки, каждый из которых перекрывал предыдущий внахлест, составляли ее фигуристый корпус, увенчанный лебединой головой. Верхний пояс был самым широким, с гребными отверстиями для двадцати весел по каждому из бортов, заменявшими обычные уключины. На шпангоутах, связанных с досками обшивки ивовыми прутьями, лежали поперечные брусья. Дубовое рулевое весло на корме крепилось широким ремнем, проходящим через отверстие в переборке и массивном брусе-клоце.
   По высоким сходням на ладью уже переносили щиты, луки и тулы со стрелами, тугие канаты, багры и абордажные крючья. Трюмы загружались бочонками с соленьями и медом. Чуть в отдалении грузились еще четыре ладьи, поменьше и послабее "Ледяной Горы", но тоже выглядящие грозно.
   - Как бы не пришлось идти на веслах против ветра, - промолвил Людогост задумчиво. - Погода сегодня переменчива.
   Кормчий не спеша зашнуровал ремни ногавиц, надел наручи и приторочил к поясу с бляхами в виде морских звезд обоюдоострый меч в ножнах, расцвеченных янтарем. Его доспех ременного плетения из множества связанных продолговатых пластин почти достигал бедер, прикрывая суконные порты, и весь был испещрен насечками со знаками рун.
   Вои, которым предстояло сесть на весла, кутали длани в тканные рукавицы. Несколько человек уже возились на палубе, отлаживая крепления древка и боковых снастей к Рыбе - тяжелому мачтовому упору. Несмотря на легкий холод, настрой у ротарей был боевой.
   - Немало побратимов довелось мне когда-то оставить между берегов Зеланда, Фюна и Ютланда, - в раздумье проговорил Хумли. - Я был одним из пятерых хирдманнов, выживших после того, как дракон "Красный Волк" ушел на дно, разбившись там о скалы. Много Братьев полегло также в боях с данскими шнеккарами...
   Гости Руяна были облачены теперь в шлемы с поднимающимися наличниками и кольчатыми бармицами, в брони тонкого плетения, усиленные на груди квадратными пластинами и наручи, завязанные поверх рукавов рубах. Помимо клинков с коротким перекрестьем и топоров с луновидным топорищем, они получили в гриднице увесистые пики, круглые щиты, украшенные фигурами орлов, ножи и подсумки. Путники были преисполнены решимости, готовясь к серьезному противостоянию.
   В эту пору лед только начинал появляться у отмелей в некоторых заливах, тогда как основное полотно моря пока оставалось свободным для прохода лодий. И жрецы, и старейшины Кореницы надеялись, что отряд вернется до того, как зима скует морскую плоть, примерив на нее ледяной панцирь.
   - Пора! - объявил Людогост. - Руевид зовет нас в дорогу. Пусть дыханье Стрибога наполнит наш парус.
   Как только воинство разместилось на борту "Ледяной Горы", а гребцы на румах опустили ясеневые весла на воду, кто-то затянул походную песню. Ее быстро подхватили все ротари. Ладья отчаливала от берега.
   Варяжское Море загустело, почернело и сделалось совсем непроглядным. Буруны вод вскипали, окатывая нос и бока судна свирепыми брызгами. Смутным стал даже окоем, лазурь которого словно поблекла. Волна между тем все росла, принимаясь покачивать ладью и норовя накренить ее своей настойчивой волей. Но кормчий вел "Ледяную Гору" столь искусно, что стихия отступала, теряя свой пыл. Ей оставалось только бессильно плескать в лица людей солеными струями.
   Вскоре удалось поймать попутный ветер и развернуть парус. Гребцы на скамьях получили передышку. Шестеро путников, нашедшие приют на носу вместе с руянскими лучниками, цепко вглядывались вдаль. Пока они видели лишь необозримое море, шипящее, как подогретое в котле варево. Пустынной была водная гладь, пустовало и морозное небо над головой, где беспомощно повисли лишь редкие обрывки облаков.
   - Вон там, - Хумли Скала указал рукой на север, безошибочным чутьем морехода определив местонахождение незримого для глаз берега, - земля Сконе. Сейчас она под конунгом Упсаллы Сигурдом Кольцо, сыном Рандвера, как и соседний Смоланд. За нее всегда бились самые отчаянные мужи. Харальд Клык Битвы потерял два зуба, пытаясь некогда отобрать ее у местного хевдинга.
   Однако ладьи не приближались к свейскому побережью, уверенно держа курс в сторону Зеланда. Им везло - ветер увлекал ее по беспокойным водам без усилий, хотя Людогост внимательно отслеживал малейшие перемены в погоде. Голову Зубра намеревались обойти с юга, где между скал укрылась маленькая бухта и откуда открывался вид на побережье, и дальше подойти с южной стороны к длинному мысу, тянущемуся от Одинокого острова далеко в море.
   - Кленг - дрянное место, - заметил Гудред Ледяной Тролль. - Он совсем мал и лишен питьевой воды. Одни камни, щербатые скалы, и голая земля, лишь местами покрытая редкими деревьями и кустами. На моей памяти никогда не было желающих заполучить это владение. Островок извечно был перевалочной базой для сэконунгов и ярлов, ходивших в походы. Иногда там чинили драконы. Но прожить на Кленге невозможно - из зверья водятся только крысы и мыши.
   - Однако там можно хранить захваченную добычу, так, что об этом никто не догадается, - пробурчал Хумли Скала.
   Морская дорога до острова оказалась благоприятной, развеяв опасения некоторых руян перед появлением шквала, что обычно возникал будто из пустоты, превращая узкое пространство между Фальстером, Зеландом и Фюном в одну бурлящую воронку.
   - Мы отвезем вас к берегу, где встречаются поселения ободричей, и будем ждать возле конца мыса, где есть удобная бухта, - сообщил Людогост. К южной стороне повернули и четыре остальные ладьи, а "Ледяная Гора" двинулась дальше.
   Вскоре вестовой судна Мстивой - длиннолицый человек с висящими усами и костлявым носом - сделал знак всем остальным. Он увидел зыбкую полоску земли. Парус убрали, заработали веслами. Теперь "Ледяная Гора" медленно кралась к прибывающей черте каменистого брега. Ратники, которые не были заняты греблей, доставали щиты и копья, меняли кожаные шапки, предохранявшие от холода и ветра, на железные шлемы с подшлемниками. Среди всей команды ладьи разлетелся приказ Людогоста: быть готовыми к бою.
   Теперь берег приближался и слева, и справа, надвигаясь неуловимой тенью. Впереди различалась удобная бухта для высадки, прикрытая песчаной косой; влево от нее уходил, теряясь в тумане, длинный мыс, заросший лесом; сплошные леса вставали и по правую руку от них, скрывая от их глаз поселения - если таковые были на берегу.
   В двух перелетах стрелы от бухты бросили тяжелые котвы, задержав ход "Ледяной Горы". На воду спустили легкую лодку.
   - Ну, что ж, вам пора, - напутствовал побратимов Людогост тех, кому предстояло ступить на землю первыми.
   - Разумно, клянусь гривой коня Свадильфари, - отдал должное осторожности кормчего Хумли Скала. - Старкад - коршун, но также и лиса.
   - Помните, мы будем стоять на причале у косы и ждать знака из этого места. Если вам удастся найти логово Старкада, кто-нибудь из вас должен зажечь огонь на берегу, - Людогост махнул рукой в сторону отмели. - Днем это будет столб черного дыма. Если через три дня знака не будет, мы подойдем к берегу вновь и либо заберем вас - либо отомстим за вашу гибель.
   Напутствуемые таким образом, побратимы погрузились в лодку. Остающееся на борту воинство с нетерпением следило за проворной плоскодонкой, которая тихо и непринужденно скользила к рыхлым фигурам покрытых инеем скал. Лодка уверенно достигла бухты между двух кряжистых утесов.
   Побратимы молчали, оглядывая надвигающийся берег.
   Выскочили один за другим, оглянулись, последний раз бросив взгляд на ладью, доставившую их сюда - и углубились в лес.
   - Думаю, Старкад вряд ли будет искать добычу в лесу, - заметил Гудред. - Надо добраться до жилья, и там расспросить - может быть, люди знают что-нибудь.
   - Пойдемте, - согласился Энунд.
   И вновь обряженные в багрянец деревья вековых дубрав и рощ взирали на путников, продвигавшихся по узким тропам, а запах осенних листьев наполнял души спокойствием. Изредка у дорожной межи мелькали одинокие пни или замшелые камни, выскакивали бойкие перепелки. Природе не было дела до того, какие народы населяли ее просторы - зайцы, белки точно так же бегали по деревьям, как и в землях вильцев или на Охороне.
   За лесом потянулись свежевыкошенные поля с увязанными снопами и огнища, поблескивающие ранним инеем. Путники пристально разглядывали раздольные пространства ободричских земель. Все здесь было напоено умиротворением, и никто бы не подумал, что многие мужи из этих краев сейчас вели бои со своими сородичами чуть дальше к востоку.
   Природа края каждым своим вдохом созидала Явь, порождая свежие живительные силы, каждым выдохом - преображала в Нави токи природных сил. Листопад был на исходе и близился Таусень - великий праздник зимнего Солнца, когда пышущий здоровой мощью и удалью Даждьбог перевоплощался в умудренного жизнью Деда-Всеведа Святовида. Скоро врата Златой Сварги должны были затвориться, оставив людей без помощи светлых богов, отправлявшихся отдыхать в Ирийские Чертоги. Мир остывал, готовясь к приходу холодов владычицы Мары-Морены.
   Уже смеркалось, короткий день начала зимы стремительно катился в ночь, когда на их пути возникла деревня. Прочные тесаные лесины обносили приземистые домишки с крышами из дранки - сосновых досок, уложенных с напуском. Один дом был побольше и пошире других - с четырехскатной бочечной кровлей и задворьем, возле которого была вбита поторча с насаженным коровьим черепом. Путники решили, что это жилище местного старейшины.
   К нему, недолго думая, и увлек отряд Энунд. У самой вереи путников облаяли большие густошерстые псы с остро торчащими ушами, однако на незнакомцев они не бросились. Пройдя через раскрытые воротца с резными фигурками коней, воины оказались среди изб и скотниц, откуда доносилось блеянье овец и квохтанье кур. В центре веси располагался круглый колодец, обложенный валунами, чуть в стороне бродили гуси.
   Энунд направился к четырехскатному дому. Было видно, что старейшина живет безбедно. Помимо обширного задворья к жилищу его примыкала житница, сушило - хранилище запасов вяленого мяса и рыбы, а также гумно с овином.
   Хумли Скала, гремя длинной кольчугой, шагнул к двери и заколотил в нее кулаком. В гляделке заволоченного оконца мелькнули чьи-то глаза, потом послышался шум шагов в сеннице, и дверь отворилась, скрипнув жиковинами. На пороге показался человек в желтой рубахе из кучмы, подпоясанный поясом с самоцветными варворками: полноватый, с розовой кожей, морщинистым низким лбом и коротко подстриженной седеющей бородой. Расстегнув кляныш на ожерелке, он вперил долгий взгляд мелких черных глаз в лица гостей селения. Было ясно, что это владелец дома. Следом за ним из двери высунулся отрок с веснусчатым лицом и копной растрепанных светлых волос.
   - Здравия тебе, хозяин! - громко произнес Энунд, выступая вперед. - Не приютишь ли нас на день под своей крышей?
   - Здравы будьте, - ответил старейшина, кланяясь и обращаясь одновременно ко всем гостям веси. - За честь почту. Люди меня кличут Коливидом, я здешний голова.
   - Вот и славно, - Хумли Скала перешагнул порог, приглаживая усы. - Хозяйство у тебя, я погляжу, изрядное.
   - Вышата! - Коливид повернулся к отроку. - Что встал, как столб? Отведи коней в конюшню, насыпь овса.
   Парень поспешил исполнить приказание.
   - А куда путь держите? - поинтересовался старейшина, делая приглашающий жест рукой.
   - В Насков, - бросил походя Энунд, переступая через порог. За ним последовали все остальные.
   Горница Коливида была просторной, но не настолько, чтобы свободно вместить пятерых гостей. Хирдманны с трудом втиснулись в ее стены, найдя место кто на лавках, покрытых полавочными отрезами, кто на сундуках, а кто - на долбеной липовой кадке, стоящей в углу. Слугам, замелькавшим перед путниками длинной чередой черемных и синих однорядок, старейшина велел собрать на стол.
   Когда на расшитой золотистыми узорами скатерти появились в блюдах капуста с сельдями, расстегаи, блины и караваи с зайчатиной, а в кубках заискрился шипящий красный мед, Энунд повернул застольную беседу на то, ради чего они прибыли сюда.
   - Слышал ли ты про вольницу, что на дорогах да на море лютует?
   - Кто ж не слышал? - поморщился старейшина. - Прыткие ребятки. И купчин трясут, и княжьих людей. Никто совладать с ними не может. Вожак у них - головастый, хоть человек только наполовину...
   - Это еще как? - не сдержал удивления Энунд, хотя и слышал описания Старкада от жреца.
   - Да вот так: наполовину человек, наполовину волк. Няньку его в лесу волки загрызли, - пояснил Коливид. - А его, еще совсем мальца, утащили в чащу. Там, говорят, старая волчица его воспитала, как своего детеныша, выкормила звериным молоком... Он наполовину волком стал. Даже лицо черной шерстью было помечено, а в говоре - людья и звериная речь перемешались. Долго мыкался по лесам, сердцем на людей осерчал, душой окривел. Вот и собрал ватагу сорвиголов. Начал мстить сперва всем прежним родичам, а после - кому придется.
   - Кто же его вожаком признал? - Хумли Скала нахмурил лоб.
   - Мало ли у нас всяких беглецов без роду, без племени по чащобам таятся? - пожал плечами старейшина. - Всех собрал, кого мог. А вожаком его не только за лютость сделали, но за звериное чутье и смекалку. Сила у него, толкуют, неслыханная. Одним шлепком руки шею человеку ломает, зубами может загрызть, если напрыгнет сверху. Словом, матерый зверюга со смешанной кровью...
   - А в ваших краях он не объявлялся? - не удержался, спросил Энунд.
   - Да что ему у нас делать? - отмахнулся хозяин. - Тут у нас и взять нечего. А как началась война с вильцами, так все охотники до чужого добра туда подались.
   На постой Коливид разместил Бови, Хумли и Гудреда в доме, а Энунду и Рогдаю выделил закуток у амбара.
   - Не спеши укладываться спать, - шепнул Рогдай Энунду, придержав товарища за руку.
   - Опять лось нашептал? - Энунд поднял брови. Он слышал рассказы Рогдая о Вещем Лосе и не упустил случая поддеть друга.
   - Скорее, старейшина, - тихо проговорил мерянин, оглядываясь по сторонам. - Слишком богато одет для сельского головы. Слишком много у него слуг, а простые селяне из домов носа не показывают, словно их кто-то запугал.
   Энунд пожал плечами:
   - Мало ли разбойников по дорогам бродит? Может, это и не наш вовсе?
   - Что? Полуволк, собирающий всех беглых и изгоев? Чтобы нашлось два таких - не поверю. Да и не спроста нас руяне высадили в этом месте. Видно, знали, где ладьи Старкада чаще всего появляются.
   Сын Торна Белого еще колебался.
   - Вспомни, ошибался ли я хоть раз? - Рогдай заглянул ему в глаза.
   - Что ж, будь по-твоему, - с неохотой смирился молодой хирдманн. - Что ты предлагаешь?
   - Устроимся снаружи, над овином, и посмотрим, что будет, - уверенно продолжал Рогдай. - Если я прав - сможем предупредить товарищей. А внутри нас просто передушат, как слепых котят.
   Энунд посмотрел на накат продолговатой постройки, засыпанный соломой. Затея провести там ночь не выглядела привлекательной.
   - Надо поторопиться, - мерянин подобрал короткую лесенку и приставил к плетневой стене. - Забирайся на крышу!
   Энунд, слегка покачиваясь, подошел к овину и полез наверх. Рогдай взобрался на накат за ним следом, подтянув лесенку за собой. Из дома уже доносился гулкий храп Хумли Скалы и сопение Гудреда Ледяного Тролля.
   Молодой хирдман думал последовать их примеру, как Рогдай толкнул его в бок:
   - Смотри!
   Молодой хирдманн приподнялся и осторожно глянул вниз. По двору старейшины Коливида передвигались многочисленные тени.
   - Кто это? - Энунд протер глаза. С него слетели последние остатки хмеля и сна.
   - Думаю, те, кто пришел по наши души, - так же тихо ответил Рогдай.
   Затаив дыхание, они рассматривали противников, гурьба которых прибывала на дворе старейшины с каждым мгновением. Закутанные в шубы и шерстяные плащи, разбойники переговаривались между собой сиплыми голосами, кашляли и ругались. Испещренные шрамами заскорузлые лица, беспорядочно покрытые щетиной, говорили о том, что это - бывалые рубаки, пропитанные кровью бесчисленных схваток и просоленные всеми морскими ветрами. На головах их были надеты кожаные колпаки, шапки из лисьего меха и шерстяные начельники. Гремя ножнами мечей и железными дубинами, подвешенными к поясам, они снимали с подвод большие окованные сундуки, мешки и торбы. Похоже, набег Старкада был успешен.
   Рядом метался и Коливид, торопясь услужить гостю.
   - Неужели мы так быстро нашли то, что искали? - выдохнул Энунд, потянув меч.
   Рогдай торопливо зажал ему рот рукой.
   - Не шуми! - шепнул он в ухо хирдманну.
   Отряд разбойников уже разбрелся по двору, побросав рогатины, крючья и топоры, как вдруг чей-то зычный голос мгновенно пресек разброд в их рядах. Он заставил людей разделиться на две части. Те, что были нагружены добычей, сразу пропустили вперед кольчужников и стрелков, на боку которых красовались обитые кожей длинные налучья. Даже здесь предводитель морской шайки не забывал о предосторожностях, выделив боевое охранение носильщикам. В одно мгновение охранники одни скрылись в доме, другие помчались по окрестностям, проверяя, нет ли угрозы.
   - Живее, треклятые бездельники! - погонял их главарь своих людей, запахиваясь в плащ с горностаевой опушкой. - Я хочу скорее отведать оленьего жаркого и заячьих потрохов, а не смотреть на ваши гнусные рожи. Шевелите своими костями, пока я не раздробил их на части.
   Разбойники прибавили прыти. Очевидно, что страх перед своим вожаком делал их послушными, как цепных собак. Самого вожака трудно было рассмотреть при неверном свете луны, да и стоял он вдалеке, отмахиваясь от надоедливого старейшины.
   - Их тут не меньше дюжины, - прошептал Энунд. - Нас вполовину против них. Но они сейчас доберутся до наших в доме!
   Прежде чем мерянин успел остановить своего товарища, тот грянул во все горло:
   - К оружию, Братья!
   Тени на мгновение замерли. Возглас хирдманна застал их врасплох. Но тут же зазвенели мечи, которые гости поспешно вынимали из ножен.
   Энунд спрыгнул с крыши, не дожидаясь, пока Рогдай поставит лестницу. Едва выпрямившись, он уже схлестнулся с набегавшими людьми, не давая им зайти ему за спину. Он то и дело перебегал из стороны в сторону, огрызаясь взмахами своего не длинного, но широкого меча. Стараясь не увязнуть в рубке, он отпугивал врагов криком, желая выиграть время.
   Рогдай задержался наверху. С крыши овина ему было хорошо видно всех нападавших, и упустить такую возможность было непростительно для настоящего лучника. Мерянин вытянул стрелу из тула и приладил к своему неизменному луку, с которым не расставался даже во сне. Глухо хлопнула тетива. Один из незнакомцев упал на колени, с хрипами и горловым свистом пытаясь вырвать стрелу, застрявшую в шее. Через мгновение он опрокинулся лбом на землю и затих.
   Смерть сотоварища обескуражила остальных. Таскавшие добычу побросали ее и кинулись за ворота, к повозкам, за оружием. Энунд умело воспользовался короткой паузой, крутанув клинок в кисти поперечной дугой. Второй из незнакомцев охнул с просеченной брюшниной, зазмеившейся красными ручьями.
   - Подземные воды Эливагала! Что у вас там происходит? - тяжелый гул донесся из глубин дома. Это, наконец, проснулся Хумли Скала. Он хотел распахнуть дверь, но она просто вылетела наружу, не выдержав его размашистого толчка.
   Энунд чуть отступил к постройке, бегло окинув взглядом нахмуренного и сердитого друга, выкатившего во двор с секирой в руках.
   - Старкад сам явился до нас, - бросил сын Торна Белого.
   Хумли взревел, как медведь, в берлогу которого ввалились незванные гости.
   - Ну, сейчас посчитаем им кости! А здешнего голову, песьего сына, я сам потом выпотрошу, как куропатку...
   За Скалой последовал Гудред Ледяной Тролль. Он успел лучше подготовится к схватке, выскочив в полном боевом облачении. Прикрываясь щитом и стиснув в зубах короткий кинжал, хирдманн яростно вращал глазами и раскручивал сверкающий меч.
   Пугающий вид этих воителей заставил нападавших попятиться на несколько шагов. Рогдай тоже не терял времени даром. Его цепкие стрелы достали еще двух незнакомцев, скрюченные тела которых теперь лежали на земле.
   Ночные гости, похоже, растерялись, встретив столь крепкий отпор. Хирдманны уже почувствовали вкус крови и сдержать их было невозможно. Скачком они напрыгнули на своих смущенных противников, вынудив их ожесточенно сражаться за жизнь. Картина резко поменялась, стало уже неясно, кто на кого нападает. Закричало, залязгало железо. Зигзаги полуночных молний заходили взад и вперед по двору.
   Рогдай, спустившийся с наката и примкнувший к товарищам, окончательно уравнял силы сторон. Даже ему стало ясно, что в бранном деле незнакомцы путникам не чета. Хумли бешеным смерчем проходил через них, ломая и круша, словно хрупкий тростник. Энунд и Гудред рубились спокойно, подныривая под руки и локти противников. Они кожей осязали нужную дистанцию и наказывали недругов за малейшую промашку, сами оставаясь недосягаемыми для их выпадов. Вспоров снизу вверх грудь одного из незнакомцев, Ледяной Тролль на мгновение убрал в ножны меч и выбросил кинжал ловким движением. Еще один из нападавших завалился на бок. Рукоять кинжала торчала из его глазницы.
   "Жидки они, чтобы биться в честной сече", - подумал Энунд с усмешкой. Из дюжины незнакомцев уцелели лишь двое. Побелев лицами, они шаг за шагом отступали к житнице, а позади еще корчились их умирающие собратья, на губах которых пенилась кровь.
   - Не отпускайте их! - крикнул Хумли Скала, видя, что недруги готовы обратиться в бегство.
   Внезапно в схватку стремительно ворвалась коренастая фигура. Это был человек, вооруженный мечом и палицей, который перепрыгнул через ограду и приземлился на ноги совершенно бесшумно и заслонил собой неудачливых бойцов. Гудред Ледяной Тролль хотел сразу срезать его нисходящим ударом клинка, но незнакомец, будто вода, перетек с одного места на другое, легко избежав смертоносной стали. На помощь другу ринулся Энунд, отсекая путь новому противнику, однако странный воин вновь уклонился, точно был бестелесным призраком. Он плавал между хирдманнами, подобно черному облаку, и оружие не могло его ухватить. На миг хирдманны засомневались. Человек ли это?
   - Это Старкад! - выкрикнул Рогдай во весь голос, давно обо всем догадавшийся.
   Как раз луна осветила лицо нападавшего, и побратимы смогли его рассмотреть.
   Он был еще выше, чем они себе представляли, и коренастее - просто косая сажень в плечах. На груди его сверкали начищенные до блеска франкские латы из наборных пластин, на поясе из серебряных блях выделялся массивный каролингский меч с широким крестовиком. Густые космы иссиня-черных волос непокрытой головы очерчивали вытянутое лицо, поражавшее своим безобразием. Поистине, обликом своим сын Сторверка был больше похож на зверя, чем на человека. Выступ лба так далеко выдавался вперед, что казался издали похожим на рог. Из-под него смотрели глубоко запрятанные хрусталики мелких глаз, разделенных глубокой складкой переносицы. Челюсть данского воя была столь тяжела, будто принадлежала людоеду или волку. Раздутые желваки по углам рта перекатывались, подобно жерновам, мелющим камни, а выбритые щеки висели, как два туго набитых кошеля.
   Заминка стоила Ледяному Троллю неуловимого выпада в подмышку, которого никто не успел рассмотреть. Если бы не кольчуга, хирдманну пришлось бы несладко. Броня погасила часть силы страшного удара, сослужив добрую службу своему хозяину. Кольца ее разломились под тяжестью клинка, но острие не прошло далеко, увязнув в железе. Вслед за тем Старкад с ревом напрыгнул на Энунда, попеременно обмолачивая его мечом и палицей.
   Сын Торна Белого непроизвольно подался назад. Старкад выбил у него меч правой рукой, а левой обрушил палицу на его открывшуюся шею. Молодой хирдманн успел отклониться, смягчив вражеский выпад, но в теле что-то хрустнуло - палица сломала ему ключицу.
   Хумли Скала задрал голову к сумеречному небу и, по-своему обыкновению, ответил недругу долгим надрывным воем. Но он не успел броситься на вожака разбойников. Хирдманны только увидели белый хвост стрелы, с хрустом пробившей кольчугу вожака разбойников.
   Тот пытался поднять палицу, но пронзенная рука отказывалась слушаться.
   - Миронег просил взять его живьем! - напомнил Энунд. - Если ты правда Старкад.
   Раненый главарь разбойников оскалился, то ли соглашаясь, то ли приглашая проверить.
   Хумли шагнул к нему, намереваясь сбить с ног, но тот вдруг вложил меч еще двигающейся рукой в ножны и перехватил ею палицу. Взмах руки - и палица полетела в голову Хумли, а сам главарь, придерживая раненую руку, бегом бросился к воротам.
   - Не упустите! - прохрипел Энунд, терзаясь от боли в сломанной ключице.
   За беглецом ринулся Рогдай, а прочие подхватили Энунда, почти теряющего сознание.
   - А где еще двое? - внезапно спохватился Хумли.
   Недобитых разбойников, как видно, давно и след простыл.
   - К дому старейшины! - прорычал Хумли Скала. - Пока эта крыса тоже не улизнула...
   Когда хирдманны вломились в сенницу, они обнаружили там обезумевшего от страха Вышату. Отрок бухнулся перед ними на колени.
   - Не убивайте! - взвизгнул он высоким голосом.
   - Где твой хозяин?! - навис над ним Скала.
   - Убег старейшина, давно убег, - лепетал слуга белыми губами.
   - А Бови Скальд? - спросил Энунд, превозмогая боль.
   - В горнице, связанный. Его хозяин сонным связал, как только люди Старкада появились.
   - Зачем?
   - Старкад хотел выкуп за вас у руян взять, а вон как вышло... - Вышата ползал по полу, пытаясь хватать ноги хирдманнов. - Не губите! - молил он.
   - Где у разбойников логово? - поднял Вышату на ноги за шиворот Гудред.
   - Я не знаю, с ними хозяин дела вел!
   - Потом решим, что делать с твоей поганой шкурой, - бросил Хумли, отталкивая слугу ногой.
   Он вступил в горницу широкими шагами. Слуга не солгал. Бови Скальд лежал прямо на полу, под полатями, крепко стянутый конопляными хомутами.
   - Что, Скальд? - усмехнулся Ледяной Тролль. - Вовремя мы поспели?
   - Я был бы признателен вам, если бы вы оставили зубоскальство на потом, а сейчас освободили меня, - произнес Бови как мог вежливее.
   Гудред и Хумли перерезали его путы мечами. Тот сел, потирая затекшие руки.
   - Где Старкад? - осведомился он. - Я видел его тут, когда меня связали. Поразительное создание, я не думал, что Миронег так точно его описал...
   - За ним отправился Рогдай, - сообщил Энунд. - А нам надо упредить Людогоста.
   Путники переглянулись. Выдалась нелегкая ночь и всем был необходим отдых. Раздвоенная Секира, хоть и держался стойко, но страдал от разлома ключичной кости и выглядел бледнее обычного. Ему нужна была промывка и перевязка раны. Гудред отделался неглубоким разрезом кожи, который тоже следовало обработать. Пострадавшими в ночном бою занялся Бови Скальд.
   - А мне, стало быть, за Рогдаем идти, - нахмурился Хумли Скала.
   - Ступай, - отпустил его Энунд, сдерживая стон. - Встретимся на берегу!
   Темная тень Старкада скорее угадывалась мерянином, нежели была видна обычным зрением. Рогдаю казалось, он чувствовал запах беглеца. Раненый покачивался, иногда замедял ход, оборачивался - но погони не видел.
   Рогдай на ходу, не останавливаясь, то и дело оставлял знаки тем, кто пойдет за ним: загибал ветки, переворачивал камешки под ногами. Впереди могло быть все, что угодно, и Рогдай понимал, что, возможно, скоро он сам станет добычей, а молодцы Старкада ринутся за ним - однако упорно шел вперед.
   А потом впереди заблестело море, и прямо перед Старкадом воздвиглась ладья, стоящая у самого берега. Рогдай едва не застонал, думая, что потерял след беглеца навсегда - но Старкад оказался более злопамятным и уходить, не наказав своих обидчиков, не собирался.
   В темноте слышались крики и ругань, а потом навстречу Рогдаю двинулся, звеня железом, отряд. Не зная, радоваться или отчаиваться, мерянин опрометью побежал назад.
   С налету он врезался в крепкую грудь Хумли.
   - Назад, назад! - прохрипел мерянин, задыхаясь от бега. - Все в дом! Они сейчас будут здесь!
   - Гудред уже отправился на берег - зажечь огонь! - пророкотал Хумли Скала.
   - Надо нам уходить следом, - Рогдай тянул хирдманна в дом старейшины.
   Энунд, лежащий на лавке, приподнялся навстречу.
   - Вставай, и уходим, - Рогдай протянул сыну Торна Белого его меч. - Они сейчас будут здесь!
   Энунд приподнялся, соображая, что делать.
   - Хорошо, - кивнул он, вставая - и пошатнулся, опершись на стену. - Уходим, но так, чтобы они нас заметили. Они идут пешими?
   - Да, лошадей у них я не видел, - отвечал Рогдай.
   - Значит, заманим их туда, где нас ждет Людогост. Много их?
   Мерянин только потряс головой - пересчитать преследователей он не успел.
   - Ну, остается рассчитывать на мудрость кормчего. Идем!
   Они шумной толпой вывалились на крыльцо дома.
   - Должно быть, вон они! - Рогдай указал в темноту.
   - Заметили они нас? - с сомнением спросил Энунд.
   Судя по возгласам, донесшимся из темноты, их заметили.
   - Запали факел, - велел Энунд Гудреду. - И нам легче идти, и они нас не потеряют.
   В руках Ледяного Тролля заблестел огонь, и пятеро путников, еще недавно торжествовавших победу, устремились обратно, к берегу, прочь от селения.
   Старкад не собирался бросать погоню. Его гремящее железом воинство шло плотным строем, не кричало, но неотступно следовало за каждым поворотом беглецов, приближающихся к берегу.
   Недалеко от того места, где утром высадил путников Людогост, догорал костер. Рогдай успел отстраниться, а остальных его товарищей тут же повалили и уволокли в лес ротари Охороны - раньше, чем кто-либо успел вскрикнуть.
   - Плохо вы еще ратную науку знаете, - покачал головой кормчий, лично приведший отряд. - Ну, какие новости у вас?
   - Старкад идет за нами по пятам, - сообщил Энунд.
   Людогост присвистнул, оглядев своих товарищей.
   - Ну, что, други, устроим Кривозубому настоящую встречу. Всех стрелков вперед!
   Руяне торопились занять удобные позиции. План кормчего был прост. Лучники числом в полсотни залегли за камнями и деревьями на расстоянии перелета стрелы от берега, дожидаясь, пока разбойники приблизятся к их укрытию. Остальная сила Ротарей Ветра должна была ринуться в бой уже после того, как стрелы внесут сумятицу в неприятельские ряды.
   Лучники ротарей, положив стрелы на тетиву длинных, в два аршина луков с костяными накладками, ждали только знака Людогоста. Враг был уже совсем близко. Слышны были ругань и лязг стали. На открытой поляне, неподалеку от места, где Рогдаю повстречался лось, появился отряд разбойников во главе с высоким Старкадом. Впереди заблестало море, и преследователи радостно заголосили, понимая, что беглецам от них не уйти. Однако неожиданно Старкад нахмурился и почесал ногтем губу.
   - А ну, все назад! - рявкнул он сердито.
   Ротари Ветра переглянулись. Неужели хваленое чутье дана и в этот раз предупредило его об опасности? Все они слышали об умении сына Сторверка предвидеть и предвосхищать события, но полагали это досужими россказнями.
   Разбойники растерянно принялись крутить головами, не понимая, что вспугнуло их предводителя. Упускать этот миг было нельзя.
   - Стрелы! - велел кормчий рассредоточившимся единой цепью лучникам.
   Бухнули жилы, заныли стрелы. Первый залп в бою всегда самый верный, особенно если он внезапен - расчищает ряды неприятеля, создавая в них прорехи. В воздухе запищали каленые жала, замелькали хвосты из соколиных перьев. Следом - начали падать на замерзшую почву обмякшие тела. Человек восемь раненных и убитых разметались по тонкому снегу.
   - Щиты! - прорычал Старкад.
   Кольчужники поспешно строили фюлькинг, зарываясь в ворох щитов с круглыми умбонами. Остальные, побросав поклажу, юркнули за их спины. Посыпались стрелы и со стороны разбойников - хаотично и наугад. Ротари вновь отпустили тугие тетивы, целя поверх щитов. Новые потери возвестили о себе гортанными хрипами и звуками падения.
   - А ну, други, пощупаем их в ближней вале! - решил Людогост.
   - Ярь!!! - прокатился над берегом многоголосый клич.
   Ратники Руевида поднялись из-за камней и деревьев. Они тут же вытянулись сплошной стеной, опустив копья поверх щитов. Гости Руяна заняли свои места в этом едином строю. За их спиной всходило позднее зимнее солнце, выбираясь из замерзающего моря и слепя глаза их противникам.
   Люди Старкада ответили долгим воем, начав бить по скобам щитов древками пик и топорищами. Встреча с ротарями не слишком обескуражила удальцов. Неожиданные схватки - дело привычное и почти обыденное для тех, кто живет лихим промыслом.
   Скоро два строя сблизились на расстояние удара копья, так что стало слышно порывистое дыхание разгоряченных опасностью воинов с обеих сторон. Глаза противников метали огненные искры.
   - Старкад, сын Сторверка! - громко позвал Людогост. - Вели своему сброду сложить оружие и сдайся сам. Тогда, быть может, ты избежишь заслуженной кары, а люди твои - поголовного истребления.
   - Скорее этот остров провалится на дно моря, чем я сдамся тебе! - отозвался Старкад с презрением. - Уж лучше я скормлю рыбам твои сердце и печень, а из головы сделаю подставку для ног.
   - Сперва посмотри назад! - невозмутимо посоветовал кормчий. Его люди окружили Старкада, пробравшись по лесу, со всех сторон. - Отступать вам некуда. Все удобрите своими костями этот скудный берег.
   - Еще увидим, чья возьмет, - заскрипел зубами вожак разбойников. - В бой!
   Впрочем, рассветная битва продолжалась недолго. Утомленные воины Старкада, ослепленные солнечными лучами, на миг замешкались, попятились, и перед руянами остался одиноко стоять один Старкад.
   Этим тут же воспользовались Буеслав и Хумли Скала, одновременно напрыгнув на вожака разбойников. Двигаясь слаженно, как один человек, они выбили оружие из его рук и разрубили его правое предплечье повыше наруча. Старкад всхрапнул, точно жеребец, отступая назад, чтобы достать секиру левой рукой. Но он не успел. Буеслав ловко подсек его ногу, а Хумли ударил рукоятью меча в лоб уже падающего врага. Ощутив на своем горле лезвие клинка Скалы, сын Сторверка глазами показал, что сдается.
   Прочие бросились бежать, но их ловили руяне, рассредоточившиеся по лесу. Всего в руках Людогоста оказалось около дюжины людей Старкада во главе с ним самим.
   - Ну, что же, Старкад, - Людогост посмотрел на сидящего разбойника. - Можешь заслужить прощение, выдав место, где держишь невольников. А не скажешь ты - расскажут твои люди!
   Старкад с презрением отвернулся.
   - Пленных - на ладью, - молвил кормчий, устало стряхивая рукой каплю крови с брови. - Пусть прохлаждаются в нутре корабля.
   Довольно скоро руяне разговорили одного из пленных, сообщивших, что гнездо их было на Кленге.
   - На том самом безводном острове? - не поверил Гудред.
   - Мы это проверим. Ходу дотуда всего ничего, - отвечал Людогост и приказал поднять паруса.
   На "Ледяной Горе" подтянули котвы и ударили веслами по воде. Судно резало волны, двигаясь носом на Кленг, клюв лебедя решительно пробивал свинцовую толщу небес на своем пути, словно заглатывая тяжелый хлад, разлитый в пространстве. Четыре ладьи сопровождения возникли словно из пустоты и незаметно присоединились к "Ледяной Горе", рассекая воду за ее кормой.
   Воителей Руяна встретила почти лысая земляная коса шириной шагов в сорок. Она была зажата двумя скальными выступами, один из которых старательно кутал ее плащом из сизых теней. Было видно, что и без того плотная почва основательно затвердела, а камни и валуны, рассыпанные просинью по всей ее поверхности, поблескивали наледью.
   Ладья встала правым бортом к берегу. Скинули сходни, и люди начали спускаться на землю, стараясь не греметь оружием. Лишь несколько высохших кустарников притулились среди каменных сколов. Еще несколько чахлых елей торчали из расщелин склонов, распростав в стороны сучья, точно бессильные руки. Дремавший до поры ветер вновь ожил, выплюнув в лицо ротарям снежную пыль.
   Ратша, старший из разведчиков Людогоста, присмотрелся к земле, потрогал камни. Ему удалось отыскать несколько обледеневших угольков и следы сажи.
   - Последний раз здесь жгли костер дня два назад, - сообщил он. - С тех пор тут не бывало людей.
   - Боги нам в подмогу, - покрутил пряди раздвоенной бороды кормчий. - Высадились без шума и потерь. Теперь надо пробраться вглубь острова и схватить врага за горло.
   Пятеро гостей Руяна ступали в головном отряде вместе с сотником Буеславом, начав восхождение по тропе, взбирающейся по одному из склонов. У "Ледяной Горы" Людогост оставил дюжину воев для берегового охранения под главенством Кудени, и еще по десятку - на каждой из остальных ладей. Тут же остались раненые в ночном бою, и, несмотря на отчаянное возмущение - Энунд. Остальные продвигались вперед, забросив за спины щиты. Шли медленно, чтобы не оскользнуться - земля так и норовила выскочить из-под подошв сапог.
   Иногда взгляд зацеплялся за одинокие ели, вознесшиеся над острыми пиками скал, но тут же улетал в глубину расселин между расщепленными каменными гребнями, где сердито ревели ветряные струи. Когда дружина заняла возвышенность, с которой открывался хороший вид на остров, кормчий и сотник начали совещаться между собой.
   Остров Головы Зубра и впрямь оказался совсем невелик. Дальняя его оконечность была причудливо изрезана мелкими заливами и далеко выступающими в море острыми отмелями. Там же находились две удобные бухты, в которых явно приставали суда - по земле разметались доски, бревна и старые сходни.
   Продолжая изучать гористый остров, ротари приметили по его левой стороне длинную цепь холмов, над которыми поднимались черные дымы. С десяток хижин, обтянутых оленьими шкурами, приютились в низине, опоясанной холмовой стеной с одной стороны и прикрытой группкой молодых сосен с другой.
   - Должно быть, это стражи, что стерегут невольников и скрыны с награбленным добром, - смекнул Людогост. - Если мы захватим хотя бы одного из них живьем - узнаем, где находятся входы в горные шахты. Главное - подступиться незаметно и одним налетом накрыть все это стойбище.
   Для захвата стоянки отобрали шесть десятков воев, которых возглавил Мстивой. С ними попросился и Рогдай. Им предстояло занять холмовые высоты и стремительным наскоком охватить стойбище людей Старкада, спустившись к хижинам. Основные же силы должны были подойти чуть позже со стороны узкой долины, посеченной оврагами, отрезая возможный путь бегства для разбойников.
   Отряд Мстивоя крался бесшумно, следуя малыми окольными тропами среди валунов и скальных выступов. Порою приходилось петлять, чтобы не маячить на вершинах отрогов. Ветер совсем утих, когда спускались со склонов вниз.
   Теперь ступали по почти плоской земле, искусно используя малейшие неровности местности для укрытия. Миновав перебежкой уязвимый для обзора участок, на котором не было ничего, кроме голых обледеневших камней-крепышей, нырнули за завесу синего ельника. Она подводила к скоплению островерхих увалов, следуя в тени которых, отряд без помех достиг подножия холмов. Это было последнее препятствие, отделявшее руян от стойбища разбойников с Кленга.
   Взбирались в полном молчании. Здесь не нашлось хоженых троп, а потому пришлось напрягать все свое внимание, чтобы удержаться на округлых выступах, не оступаясь и не стуча копьями о броню. С маковицы самого крупного холма Мстивой долго разглядывал хижины и костры. У одного из них на вертеле, растянутом над рогатинами, парил большой котел с желтым варевом, однако людей поблизости не было. Наконец, вестовой принял решение, знаками разделив ратников на три части и велев им разом идти с трех краев.
   Ротари Ветра выполнили этот приказ слаженно и необычайно стремительно. И все же, полной внезапности налета достичь не удалось. Из приподнявшегося полога одного из жилищ выглянул человек в соболиной шапке и потертой подпоясанной овчине. Он что-то выплеснул на землю из широкодонного кувшина, скривив губы. Взгляд его, случайно упавший на склоны, облепленные ратниками Руевида, словно остекленел от удивления. В следующий миг стрела Рогдая пробуравила ему горло, но он успел издать хриплый, захлебывающийся вскрик.
   - Чтоб морские девы утащили тебя на дно и вырвали твой мерзкий язык! - донеслось из хижины.
   Наружу вышел рослый человек в стеганом гамбезоне с наброшенной на плечи лисьей шкурой. В одной руке он небрежно держал тяжелую секиру-бродекс, в другой - высокий деревянный кубок. Мстивой в два скачка преодолел расстояние, отделяющее его от разбойника, и глубоко всадил меч в его грудь прежде, чем тот осознал, что происходит. Руяне окружали стоянку, а люди Старкада выбегали им навстречу, впопыхах хватая, кто копье, кто дубину. Закипел бой, в котором застигнутые врасплох разбойники стихийно и суетно пытались сдержать организованный напор храмовых воинов. Усилия эти, по большей части, были безуспешны. Косматные люди с обветренными, коричневыми лицами, одетые в потертую рогожу, дохи или куртки с нагрудными бляхами, бестолково отмахивались от выпадов копий, но быстро падали на стылую землю, содрогаясь в последних конвульсиях. Они издавали какие-то гортанные возгласы на непонятном руянам языке, сверкали глазами и оскаливали рты с гнилыми зубами. Удары ратников Руевида были точны и безжалостны, накатываясь сплошным железным градом, стеной смерти.
   Бой завершился почти сразу, как начался. На оттаявшей под кровавыми потеками земле лежали тринадцать мертвых тел разбойников. Еще двоих захватили в полон. Рогдай, не успевший даже вытащить меч, мог только подивиться выучке ратников Руевида.
   Все внимание теперь было приковано к пленникам. Мертвенно-бледные, они сидели на коленях перед ротарями, ожидая решения своей участи. Не отваживаясь поднять глаза на победителей, они жались к земле и прерывисто дышали.
   - Ну? - грозно навис над ними вестовой с "Ледяной Горы". - Барсучье племя! Болотные гнусы! Где вы прячете невольников?
   Один из разбойников - кривой и желтозубый, с низким лбом, обвязанным шерстяным начельником - опасливо поднял взгляд на предводителя отряда руян.
   - Там, - он указал на пологий горный хребет шагах в трехстах к востоку. - Я отведу.
   Он с усилием подбирал словенские слова.
   - Сколько их? - допытывал Мстивой.
   - Живых чуть меньше сотни осталось. Много мрут. За два дня двадцать шесть окочурились.
   - Кто их сторожит?
   - Люди с Халланда. Старший - Рыжеусый Сом Кнуп. У него десять воинов.
   Посовещавшись, решили двигаться за проводником.
   Россыпи валунов со снежными крапинами встретили воинство у подхода к скальным отрогам, в лоне которых притаились шахты. Оба пленника шагали впереди ротарей, хмуро глядя перед собой. Сразу за ними ступали лучники и бойцы с сулицами, готовые в любой миг отразить появление неприятеля каленым градом.
   Проходы в толще горных пород, освещенные укрепленными в стенах факелами, оказались довольно вместительными - вои могли двигаться по ним, не пригибая головы. Основу их составляли природные пещеры в горах Кленга, соединенные между собой коридорами по воле человека. Проводники шли медленно, беспокойство принуждало их часто останавливаться, так что Ротари Ветра подгоняли их толчками.
   Скоро тишина скальных склепов сменилась гулом и стуком. Было слышно, как бьют молоты, вгоняя кайло и клинья в каменистую плоть, чтобы добраться до жил и железоносных слоев. Прорубленные уступами ходы спускались к шахтам. Теперь на глаза ротарям стали попадаться насыпи отвалов, запахло дымом от плавильной печи. Как видно, производство в горах острова Голова Зубра было поставлено на широкую ногу. Под сводчатым пологом, усиленным подпорками, чтобы избавить выработки от обвала, трудился не один десяток человек.
   За проводниками руяне вступили в один из забоев копей, где на коленях возились темные от пыли и сажи люди, усердно долбя кирками глинистый панцирь, скрывающий медные минералы. Рядом лежали бревна с зарубками, стояли плетеные корзины.
   - Эй, кто там? - резко и повелительно окликнули из глубины просторного шурфа.
   - Хлив идет, - назвал себя один из провожатых ротарей.
   Навстречу Ротарям Ветра вышагнул долговязый человек в серой дохе с увесистой секирой на поясе. Желтоватое лицо с единственным глазом еще не успела исказить тень удивления при виде чужаков, как точный удар по голове лишил его чувств. Тщетно пытаясь что-то выдавить среди булькающих звуков, он сполз на колени и звучно стукнулся лбом об пол.
   Отстранив в сторону провожатых, вои Руевида влетели в проход быстрее ветра. Люди Рыжеусого Сома даже не успели достать оружия, как были повалены и связаны.
   - Кажется, все, - Мстивой бегло осмотрел подземное пространство, где побелевшие от испуга невольники прижались к стенам выработки, затаив дыхание. Наемники с Холланда распластались среди корзин и раскиданного инструмента, боясь шевельнуться. Возле шлаковых ям ротарям попался на глаза подросток годов тринадцати, который единственный из всех не отвел взгляда от лиц воителей Руевида. Светловласый и голубоглазый, он взирал на них с детским простодушием и любопытством.
   - Откуда ты? - спросил его Мстивой.
   - С Любши, - ответил отрок.
   Вестовой даже присвистнул.
   - Далеко же забросила тебя судьба.
   - На торг с отцом плыли, - подросток сразу погрустнел. - К эстам, в Кирьяр. Коч наш Кривозубый потопил, отца, сестричада его и сводных братьев моих порубил за то, что сопротивлялись. А меня с товаром в полон забрал.
   - Старкад?
   - Он, - с неожиданной ненавистью выговорил отрок. - Я поклялся именем Сварога сбежать из плена и сквитаться с ним за все.
   - Ну, тут тебе, парень, не повезло, - заметил Мстивой. - Кровника твоего мы уже сами достали. А ты теперь - вольная птица. Лети, куда заблагорассудиться. Звать то тебя как?
   - Богша, - отрок насупился.
   - Что, Богша, приуныл? - удивился вестовой. - Али воле не рад?
   - Рад. Только родичей у меня не осталось. Дед Жирох прошлой весной к пращурам отошел. А боле - никого у меня нет.
   - Ну, пусть мудрейшие рядят, чем тебе пособить. Вернемся на Руян - Миронег с тобой потолкует. Он и решит твою судьбу.
   - Вы с Руяна? - Богша весь встрепенулся.
   - Да.
   - Правду народ речет, что там самые сильные вои, которых никто одолеть не может?
   - Ты ж сам видел, - рассмеялся Мстивой.
   - Тогда я хочу быть ратником Святовида!
   - Ну, это как старшие рассудят. Пусть жрецы твою стезю определят перед ликом богов.
   Мстивой повернулся к своим.
   - Надо выводить народ из шахт.
   Большинство невольников острова были прикованы длинными цепями к железным петлям, вбитым в стены. У других оказались скованы ноги. Ротари, подобрав тяжелые молоты, разбросанные по шурфам, принялись разбивать эти железные путы. Освобожденных - сильно ослабевших от голода и непосильной работы, под руки вели на поверхность по подземным проходам. Старались никого не забыть. Тех, кто не мог идти самостоятельно - несли на руках. Здесь были поморяне и фины, курши и саксы, вагры и помезане.
   Когда возле россыпей валунов у лаза скопилась целая толпа щурящихся от дневного света людей со следами плетей и палок на костлявых плечах, едва прикрытых грязной рогожей, а Мстивой осмотрел их всех и перечел, прибежал дозорный Витчак.
   - Ладья! - возвестил он. - К северному брегу идет под желто-белым парусом. Дракон с шестнадцатью рядами весел.
   - Это за Старкадом, - уверенно промолвил Рогдай, вспомнив ладью, ожидавшую разбойников.
   Мстивой размышлял недолго.
   - Пусть присматривать за полонянами остается Здышко и еще шестеро воев. Все они слишком немощны, чтобы идти сейчас к "Ледяной Горе". Кто у нас самый быстроногий?
   Рогдай выступил вперед.
   - Беги к Людогосту, скажи, пускай ведет ладьи к северному побережью.
   Мерянин кивнул и со всех ног пустился по тропе, которой Ротари Ветра пришли к руднику.
   Черная просмоленная ладья с головой дракона, клыки которого были сделаны из железа, ползла к отмели. Но еще до того, как киль ее расчертил береговую твердь и были скинуты сходни, несколько человек уже спрыгнули в воду, торопясь скорее ступить на остров.
   Едва ладья ткнулась в отмель, по сходням стали спускаться бронные вои. Руяне насчитали их девяносто два человека. В кольчугах до колена, шлемах с наносниками или личинами, над перекрестьями которых торчали железные зубья, они более степенно вышагивали по отмели, выпуская изо рта струйки холодного пара. За спинами их подрагивали круглые щиты на ремнях, в руках выделялись длинные пики с листовидными наконечниками, которые ратники несли, взгромоздив на плечи.
   Должно быть, предводитель их - невидимый пока за спинами своих воинов - ждал нападения после потери Старкада, и когда на берегу поднялись навстречу ему воины Людогоста, разбойники оказались готовы к удару.
   - Бросьте оружие! - предложил Людогост. - Клянусь богами, каждый, кто сдастся - сохранит жизнь!
   Вместо ответа разбойники ринулись в бой. Руяне едва успели сплотить строй. Бронные даны и норды первыми атаковали Ротарей Ветра. Сначала вспорхнули сулицы, потом копья ударили в копья, а щиты в щиты. Две стены сшиблись с громким хрустом и лязгом. Боевой пыл был столь велик, что противники быстро переломали толстые пики и взялись за мечи, топоры, палицы. Могучие взмахи рук то тут, то там повергали кого-нибудь с проломленной головой или перерубленными жилами шеи. Жрец Миронег не слукавил: ближники Старкада оказались здоровы сечься. Это признали все руяне. Опрокинуть или раскрошить на части вражий строй с одного наскока не вышло. Разбойники уперлись, точно бык рогом.
   День выдался холодным, но ратоборцев снедал жар - нестерпимый, обжигающий. Раскаленные этим жаром клинки, нашедшие неприятельскую плоть, вязли в ней крепко, так что приходилось вырывать назад с усилием. А кругом в бешеной пляске прыгали оскаленные лица, налитые кровью глаза, покрывшиеся зарубками края щитов и уже покореженные пластины доспехов. Ротари Ветра чуть поддавливали врага, но не более. Извергая боевые возгласы, ратники Руевида сохраняли внутреннее спокойствие, тесня людей Старкада настойчиво, однако не безоглядно.
   Заметив, что фюлькинг удальцов слишком медленно поддается нажиму, Людогост отрядил самых ярых мечников обойти его с крыльев. Недруги, ощутив, что их зажимают в стальные клещи, начали спешно скруглять строй, превращая его в полумесяц. Они продолжали отчаянно отбиваться, хотя многие из них, покрывшись колотыми и рублеными ранами, уже теряли прежнюю силу. Ротари же, напротив, входили в ратный пыл, с разгона напрыгивая на противников и действуя одновременно мечом и секирой. Железный еж воинства Старкада отползал на ладью, оставляя после себя скрюченные тела павших и копошащихся на земле раненных, похожих на полурастоптанных червей.
   Между тем, с другой стороны к ладье Старкада ткнулась "Ледяная Гора", и по ней в тыл разбойникам устремились воины с остальных ладей, перескакивая через борта.
   Теперь по знаку Людогоста руяне сменяли друг друга в строю - свежий боец вставал на место взмыленного. Неприятель продолжал слабеть - в разнородных рядах воинства сына Сторверка бездоспешные корсы и ливы не могли заменить изнывающих данов и нордов, которых становилось все меньше и меньше.
   Энунд подвязал поврежденную руку на перевязь - благо, перебита была левая рука - и, выхватив меч, тоже кинулся через борт в сечу.
   - Подлые псы! - за его спиной выл от бессилия привязанный к мачте Старкад, наблюдающий, как добивают его воинов. - Неужели вы бросите своего предводителя? Пусть Гарм пожрет ваши внутренности! Чтоб вы вечно мучились под пятой Хель!
   От сознания ускользающей удачи одни разбойники сдавались, другие - отступали назад, не страшась уже угроз и проклятий Старкада. Те же, кого еще плавил изнутри нестерпимый Жар Одержимости, продолжали кидаться на стальные жала, даже умирая, последней хваткой вцепляясь в клинки руян, до половины загнанные в их плоть. От фюлькинга мало что осталось. Он стал похож не на плотный частокол, а на пролесок, выросший по бортам ладьи, через поросли которого проглядывало солнце. Теперь в эти разрывы и развалы вклинивались Ротари Ветра, множа смерть вокруг себя. Еще недавно перед ними был кремень, который не разбил бы и молот, теперь - осыпающийся песок.
   Скоро осталась лишь небольшая горстка бойцов на корме ладьи в кольце ротарей, неумолимо стягивающих смертельную петлю вокруг его шеи. Едва ли три десятка человек набралось из тех, кто еще не так давно шел в бой уверенным тесным строем. И все же, люди эти по-прежнему были опасны. На руян с темных, покрытых зарубками, словно древесные колоды, лиц смотрели глаза, не выражающие ни страха, ни волнения. Это был блеск стали - холодного металла, способного только разрушать. Теперь Ротарям Ветра предстояло сойтись с самыми оголтелыми рубаками, не знавшими ценности человеческой жизни, для которых война была живородной стихией. Подобно своему вожаку, они были коршунами Варяжского Моря, кормящимися чужой кровью и плотью. Тяжело дыша, разбойники встали утесом посреди железных вод ротарей, маленьким, но крепким островком. Каждый из них желал продать свою жизнь как можно дороже.
   Рогдай, Хумли, Бови, Гудред и Энунд, изрядно отличившиеся в сече, внимательно рассматривали своих новых противников. По большей части, здесь были даны. Особенно выделялся воин в шлеме с фигурными нащечниками, тяжелым неохватным дубом громоздившийся в середине строя. Настоящий исполин с головой, подобной круглому валуну и очень толстой шеей, он держал своими громадными ручищами двустороннюю секиру на длинной рукояти, обмотанной пенькой. В его движениях угадывалась необычайная телесная мощь, а в выражении плоского лица с выпуклыми губами - равнодушие к боли и презрение к смерти. Как видно, он и вел разбойников в битву вместо Старкада.
   - Что, други? - подмигнул руянам Мстивой. - Испытаем на прочность сих ратоборцев?
   Хумли Скала, не задумываясь, уже готов был ринуться в схватку, однако его придержал Людогост.
   - Осади, парень. Да и вы охолоните, - повернулся он к воям. - Эти головорезы много родичей положат, ежели дать им развернуться плечом в бою. Лучше скупью задавим.
   Ротари Ветра составили сплошной круг из самых крепких щитов, окованных железом, и начали сжимать кольцо вокруг недругов. Даны, препятствуя им, пытались рубить щиты топорами, упираться в них длинными мечами, однако усилия эти успеха не имели. Тогда исполинский воин с выпуклыми губами замычал и, к изумлению руян, разнес один из щитов мощным ударом левого кулака, одетого в кожаную рукавицу. Будто бревном двинул. Пока среди воев Людогоста расходились удивленные возгласы, дан врубился в строй Ротарей Ветра, ломая их, словно сухой хворост. В ход пошла тяжелая секира. Увидев, как пал ратник слева от него, расколотый сверху донизу, будто полено, Энунд поспешил броситься на врага.
   Часто зажужжало острие меча в его руке, тревожа исполина точными уколами с разных сторон. Дан глянул на Энунда сверху вниз, попытавшись лезвием секиры отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Но сын Торна Белого уклонился от просвистевшего удара, обдавшего лицо сырым ветром. Свеон повторил напористую атаку, соединив воедино несколько обманных пассов и настоящих выпадов. Запутав этим стальным кружевом своего внушительного противника, Энунд со всей силы рубанул его по бедру. Однако вопреки ожиданиям, нога дана, штанину которого пересекла глубокая багряная борозда, не подломилась и даже не дрогнула. Воин лишь замычал еще громче и сам двинулся навстречу клинку. Меч Энунда с сухим треском вошел в исполинскую грудь, разломав кольчужные кольца и увязнув в твердой, почти каменной плоти. Неожиданно раздался жалобный стон стали. Это верный клинок свеона, исправно прослуживший своему владельцу не один год, сломался напополам.
   Сложно сказать, что ощутил в этот миг Энунд. Недоумение перед поразительной крепью неприятеля, разочарование от неудачной атаки или ярость от потери любимого оружия, выкованного некогда Агнаром Земляной Бородой. Скорее всего, возобладало последнее. Рассвирепев, Энунд исторгнул оглушительный волчий вой. Он сам не понял, как в его руке оказался поясник. Дан, тем временем, просто сгреб его своими широкими лапами и поднял в воздух, намереваясь расшибить о землю. Кинжал сына Торна Белого вошел ему между глаз - с хрустом вонзился по самую рукоять, проломив переносицу. Великан крякнул, выпуская своего противника, и часто заморгал глазами. С лица его ручьями бежала кровь, выпуклые губы трепетали. Он повалился на палубу с таким шумом, что под ним загудела земля.
   Смерть его окончательно сломила дух разбойников.
   - Вяжите всех! - распорядился Людогост.
   Остальных данов тоже полонили. Кого разоружили точными ударами, кого свалили на палубу ременными петлями, наброшенными на шеи.
   В бою на Кленге дружина Руевида лишилась восемнадцати ратников. Убитых разбойников насчитали сто семьдесят девять, остальные сдались на милость победителей или были тяжело ранены.
   - Задержимся на политой кровью земле, дабы справить краду по погибшим, - провозгласил Людогост.
   - А какую поминальную тризну ты уготовил моим павшим людям? - спросил Старкад, с ненавистью оглядывая толпящихся вокруг победителей.
   - Разбойники, убийцы и воры никогда не предавались священному огню, - отозвался кормчий. - Похороним их, как всегда хоронили казненных разбойников - в могиле, со всеми вещами, что были на них, дабы не передали они своих запятнанных кровью обносков своим последователям.
   Пока одни ротари отводили к "Ледяной Горе" освобожденных невольников Старкада с копей, другие собирали оружие, разбросанное по всему побережью, сделавшемуся пунцовым от обилия пролитой крови, а третьи рыли яму для захоронения погибших ратников Старкада, - старшие вои складывали погребальную краду из хвороста и нарубленных ветвей.
   Вновь поднялся сильный ветер, пришедший с моря. Он взметнул ввысь языки занявшегося пламени.
   - Прими сынов твоих, Руевид! - возгласил Людогост, устремляя взор к свинцовым облакам. - Все они жили по искону Рода на земле, славя тебя своими деяниями. Пускай теперь в Светлом Ирии они пополнят твою дружину и станут вечными стражами Прави во благо тех, кто придет после нас.
   Ротари и гости Руяна провожали взглядом густой дым, уносивший души воинов в сизые небеса. Они видели, как верхний свод Сварги начинает немного светлеть, заливаться легким румянцем, словно приоткрывая свои врата для тех, кто без остатка отдал свою жизнь служению отчим богам.
   --

Глава 18. Битва на Уж-Ручье.

   Беглецы торопливо уходили лесными тропами.
   Двигались налегке, оставив в Довгуше телеги, скот и нажитки. Селяне прихватили с собой лишь котомки с провизией и несколько корчаг с медом. Главным богатством теперь стало оружие: булавы и топоры, пики с рожонами, перекованными из кос и серпов, рогатины, сулицы и луки.
   Раненых несли те, кто не пострадал в бою за Довгуш. Здесь было много рубленых мечами, разрезы которых, присыпанные толчеными порошками, закрывали повязки и жгуты. Были люди с поломанными костями, которые Лодарь на исходе из городца туго перетянул и обмазал барсучьим салом, а также увечные - их раны промыли и зашили каленой иглой.
   Конники следовали по краям растянувшейся колонны. За головой приглядывал Дедрик, за хвостом - Кандих. А за ними - в двух перестрелах - шагали бодрым шагом Рыкари Триглава. Под сводами леса ротари словно растворились, став частью деревьев и их теней. Варны не видели и не слышали их, но неизменно ощущали за своей спиной. Кандих знал, что храмовые вои Колояра легко умеют изменять человеческую ипостась, представая перед врагом в облике яростных волкодлаков. Это было одним из многих умений посвященных воителей богов, способностью применять чары для устрашения противника.
   Объезжая поток селян и ратников, сын Раста поравнялся с Венидаром.
   - Постой, воевода! - окликнул его старшина из Синегорки.
   Кандих придержал поводья.
   Красная Дубрава исподволь изменила молодого варна, правда, он сам еще не понимал - как. То ли меч, овеянный славой веков, заставлял быть достойным его?
   - Не хочешь поведать, что там было, у Пучеглазых?
   - Я и сам пока не пойму, - отозвался воевода.
   После разговора в доме Перегуда Кандих одной лишь Любаве кратко помянул о встрече с Осменником и селении, где жили невысокие люди в рыжих шкурах с большими глазами, шершавой кожей и травой, заплетенной в волосы. Упомянул и о кузне в форме восьмигранника, где пылал раскаленный горн, и о багряных валунах, сберегших волотову руду-живу.
   - Так, может, и сейчас укроемся в Красной Дубраве? - предложил Венидар.
   - Всех беглецов Дубрава не примет, - возразил Кандих. - Но дух перевести на хуторе Перегуда можно.
   Колонна беглецов из Довгуша достигла лощины, напоминающей своей формой подкову. С трех сторон ее зажимали взгорья - вздутые земляные бугры, оплетенные корневищами тесно стоящих деревьев. Одесную топорщился кривоствольный осинник с прорехами в покровах листвы, ошую - синеватый ельник, а прямо впереди - багрянолистые крепыши-дубы сомкнули ряд плечо к плечу. Почва лощины, плотно утоптанная, с редкими кустами мятлика на острых кочках, зазвучала гулом под ногами людей и лошадиными копытами. И все же, Боривид разобрал чутким ухом охотника совсем другой звук.
   - Чу! - повестил он остальных, поворачиваясь назад, к покинутому бору. - Слышите?
   Народ приостановился, ловя неясные звуки, доходящие из-под хвойного полога. И впрямь - за спинами шумело и громыхало.
   - Нагнали нас? - Любава с тревогой обернулась в седле.
   Молодой воевода не успел ответить на ее вопрос. Залежный Бор огласил протяжный вой волчьей стаи.
   - А ну, скорее! - прокричал отряду Кандих. - Поспешайте к Красной Дубраве! Там наше спасение.
   Варнов упрашивать не пришлось. Ноги сами несли их через лощину.
   Перегуд встретил Кандиха как старого знакомого.
   - Мы ненадолго, - заверил его воевода. - Только передохнем и тронемся дальше.
   Не разводя костров, беглецы скорбными кучками расположились под багряными деревьями. Лодарь, Дедрик, Венидар, Боривид и Любава торопливо перекусывали хлебом с сыром, вытащенными из припасов, и обсуждали, что делать дальше.
   В то же утро до Поочья добрались долгожданные Рыкари Триглава во главе с Колояром. Схватка с конниками Фриульского герцога стоила им дорого: из сотни вернулось меньше половины.
   - Крепко вас поломали немцы, - Венидар покачал головой.
   - Наши павшие братья сейчас у Руевида, - невозмутимо ответил Колояр. - Пополнили небесный ратный строй. Но и мы немцам намяли бока. На время у них поубавится прыти - наверняка еще считают своих убитых, которыми завален бор.
   - Все одно, нужно не медлить и отступать к Звонцу, - высказался Лодарь.
   - Да, в Звонец должны уйти все раненные и повозки, - подтвердил Кандих. - Но сами мы до Звонца не пойдем.
   - Как мыслишь, воевода? - обратился к нему Дедрик. - Устроим врагу засаду и будем трепать понемногу?
   Все взоры устремились на сына Раста.
   - Нет, - неожиданно заявил тот. - Теперь дадим бой. Я понял это, как только вернулся из Дубравы. И мы сможем победить. Только надо все подготовить по уму.
   - Где же ты хочешь дать бой немцам? - спросил Колояр.
   Кандих оглядел стоящих рядом товарищей.
   - Там, где в Велатаву впадает Уж-Ручей.
   Уже после полудня все воинство вместе с селянами тронулось в дорогу. Несмотря на уговоры Лодаря, Перегуд и старожилы с хутора Поочье не пожелали оставить свои дома и идти к Звонцу.
   Зато село Рыбница, через которое проходили отряды Кандиха, встретило лишь пустыми жилищами и распахнутыми клетьми. Во дворах не осталось даже собак.
   На просторе рыжих полей, причесанных ветерком-тиховеем, Любава, ехавшая по левую руку от молодого варна, наклонилась к нему.
   - Ты правда думаешь, что мы побьем франков? - спросила она.
   - Побьем, - пообещал Кандих. - Непременно. После того, как побывал ночью в Красной Дубраве - все будто переменилось. Словно у меня открылись глаза, и я ясно увидел, как это сделать. Я говорил о том еще при жизни Родмила; однако смерть его не переменила моего решения.
   Он повернулся к Воемилу и Остаху, ободряюще подмигнув радимичам.
   Бесцветные луга, где ковыль и мятлик давно стали сухим сеном, перебивались рощицами, через которые бежали кривые протоки, и островками тинных болот. Деревья стояли вразнобой: золотые клены и черные оголенные ольховники, дубы, основания которых подточили бобры, и поникшие ивы с прозеленевшей корой. Много было и сухих колод, выглядывавших из стеблей бересклета. В воздухе веяло влагой, горьковатым ветром и прелым опавшим листом.
   - Здесь всюду родовые ловища, - сообщил новому воеводе один из ополченцев. - А к восходу - капище Рода и Рожаниц.
   Кандих озирался по сторонам, не пропуская ни одну мелочь. На большом пустыре он позволил колонне остановиться и встать на привал. Чтобы согреться и подкрепить силы, люди развели костры и приготовили несколько котлов, взятых с хутора Поочье. В них женщины неспешно принялись варить походную похлебку.
   За общим обедом отряд застал вестник, прискакавший из Звонца. Это был не отрок, а зрелый муж с угольными глазами, жестким лицом и заостренной бородкой. Спрыгнув с седла низкорослого пегого жеребца, он снял кунью шапку и поклонился Кандиху. Со лба свесился длинный чуб русых волос.
   - Здравия тебе, воевода! - сипло выговорил вестник, показав желтоватые зубы. - Старейшины Звонца послали узнать, когда воротишься.
   Вместо ответа сын Раста сам осведомился:
   - Много воев собралось, пока нас не было?
   - Уже до тридцати сотен дотянули. Сошлись отовсюду. Кто от сохи, кто от невода.
   - Это хорошо, - обрадовался Кандих. - Скачи и скажи старейшинам, чтобы рать выступала нам навстречу.
   - Почто? - брови вестника изогнулись, как два тугих лука. - Уж не надумал ли ты с немцами сечься?
   - Именно, - подтвердил Кандих. - Хватит нам от них бегать.
   Всадник помедлил, задумчиво почесав бровь.
   - Бегать, конечно, зазорно, и жалость берет смотреть, как наши дома да леса горят - но только в битве тьму народу положим! Немцы другое войско пришлют, а нам своих мертвых не воскресить!
   Кандих сурово нахмурился:
   - По лесам сидючи, воевать не научишься. Так и будете под чужой волей ходить. Народ меня воеводой избрал, и я решил: битве быть. Так и передай мое слово. Врага остановим, не подпустив к Звонцу. Не верил бы, что одолеем малой кровью, не пошел бы на это.
   Не став спорить, вестник поклонился и поспешил забраться в седло.
   - Передай старейшинам, - напутствовал его Кандих, - дабы выслали с воинами всех оружейников, и пусть прихватят все запасы стрел, что наготовили, и все, что им надо для работы - придется точить мечи и секиры, чинить брони и копья.
   Когда походная колонна подошла к переправе через Велатаву, Кандих велел остановиться. В студеной воде навели плоты, по которым отправили в город всех селян и раненых; но воинов Кандих придержал, опасаясь, что они разомлеют в домах перед тяжелым ратным трудом. Поставив стан за Уж-Ручьем, воевода вместе с Дедриком, Колояром и Венидаром принялся изучать окрестности.
   - Большой наш полк встанет здесь, на Уж-Ручье, прижавшись правым краем к берегу Велатавы. А засадные рати исполчим слева от него - и вот здесь, ниже по течению, за переправой.
   - Но ведь ручей петляет и вьется, как свитень! - возразил Венидар. - Там толком воев не выстроишь! А вокруг него - вечно топкие илистые берега, где и стоять трудно, не то что ратиться.
   - Это как раз то, что нам нужно, - Кандих решительно тряхнул головой. - В этих местах их бронная конница нам не страшна. Из-за воды, рытвин и грязи она не сможет набрать разгон. В яругах же мы укроем лучших ратников, сделав упор на засадную силу.
   - Тебе решать, воевода, - пожал плечами Венидар с некоторым сомнением.
   - Что до моих людей, то они могут сечься и по грудь в грязи, - равнодушно проговорил Колояр. - Пусть будет Уж-Ручей.
   Дедрик долго размышлял, морща лоб, потом тоже согласился.
   - Нам всяко привычнее будет биться на скользкой земле, а франкам - нет. На этих же злосчастных колдобинах и кочках их лошади просто переломают ноги. Вот только как заманить франков к ручью? В военных делах они кое-что смыслят!
   - А мы не будем их заманивать и ждать. Мы сами на них нападем.
   Дедрик аж присвистнул. Венидар в удивлении посмотрел на Кандиха, и только Колояр сохранил полную невозмутимость.
   Кандих понимал, что всего предусмотреть невозмжно. Многие из сражений, которые довелось ему наблюдать и в которых принимал он участие, были просчитаны воеводами до мелочей и должны были принести победу, но вмешивался случай, и все шло не так. Отборный полк не мог сдержать удара - или, напротив, вчерашние ополченцы отчаянно сопротивлялись, опрокидывая врага. На пути конницы вдруг оказывался неприметный ранее овраг - или просто менялась погода, бросая в лицо наступающим ветер, дождь, пыль....
   - Немцы взяли Довгуш, но мы отступили. Теперь они должны пойти на Звонец. Довгуш и Звонец - на разных берегах Велатавы, и как ни крути, им переправляться придется. Пока река не встала, мест для переправы большого войска найдешь не так много, и быстро его не переведешь через реку. Ближайший брод на их пути - после впадения Уж-Ручья, ро отмели, где прошли наши обозы. Вот на этой переправе мы и встретим их. Когда половина их воинства будет на одном берегу, а половина - на другом.
   Да, все предусмотреть было невозможно, однако то, что можно было предугадать по опыту минувших сражений, следовало рассчитать. Разглядывая поле, подступающее к реке, он увидел, как возле брода переходит оно в узкую горловину, в которой должны были скучиться полки, принуждая их течь тонким потоком. Тут и надо было успевать сокрушать отряды недруга, не подпуская к ним подмоги.
   Спутники Кандиха переглядывались, размышляя и оценивая замысел воеводы.
   - Ушедшие могут и вернуться, - возразил Дедрик.
   - Быстро не вернешься через холодный поток. Мало кто захочет дважды лезть в ледяную воду. Да и воины наши не дадут воротиться. У нас не так много ратников, способных биться в строю, но много ополченцев. Ополченцев мы выдвинем и с той, и с другой стороны, они свяжут боем оба края вражеского войска. А с ударной силой нашей мы обрушимся на одну половину и разгромим ее, после чего займемся второй.
   - Река так же будет мешать и нам, как и им, - возразил Венидар. - Они не дадут нам переправиться, а сами могут двинуться на Звонец!
   - Да, но мы знаем еще один брод - выше по течению, перед впадением Уж-ручья, - напомнил Кандих. - Там мы создадим переправу из плотов, что навязали давеча для переправки обозов. Добавим уцелевшие лодки и ладьи, и устроим наплавной мост, по которому можно будет быстро перейти что на одну, что на другую сторону.
   Он взял в руки прут и отчеркнул на песке извилину Велатавы.
   - Вот здесь и здесь поставим отряды ополчения. Им придется нелегко, и я бы просил, чтобы каждый воин Колояра стал десятным для них. Так у нас получится полтысячи бойцов, связанных прочным костяком.
   - Мои воины готовы, да и я встану, где укажешь, - отвечал Колояр.
   - Тебе у меня будет особое поручение, - продолжал Кандих. - Тех, что были со мной во всех боях, я поручаю тебе - на них ложится главная задача. Вы укроетесь в оврагах - вот здесь, у высокого берега, - и когда половина войска пройдет мимо вас, вы ударите на них и будете держать переправу, чтобы ушедшие не вернулись. Левый берег тут выше, можно не подпускать врага к воде лучным боем. А мы тем временем должны одолеть тех, кто останется. Выманим их обстрелом и встретим на правом берегу Уж-ручья.
   Спутники Кандиха помолчали, оценивая его замысел.
   - Да будет так, - наконец, за всех согласился Дедрик.
   Земля здесь и впрямь оказалась очень жидкой - ее подмочили мелкие, но частые дожди, так что копыта коней вязли в слизкой грязевой массе. Особо порадовали Кандиха овраги. Листва, укрывавшая их от чужого глаза, хоть и облетела, а все же плотный покров из сросшихся ветвей по-прежнему служил защитой. Не зная мест, заподозрить широкие, в сотню пядей, залегшие овражины было невозможно. Разбросались они таким образом, будто природа хотела связать их петлей и надежно сомкнуть с ручьем.
   Молодой воевода точно наяву представлял весь ход битвы. Уже видел, как поднимаются из яругов стена мечников, разрезающая вражеское войско, как врезаются в него верхоконные крылья дружины, как с двух сторон осыпают стрелами легкие пешцы... Также Кандих надумал огородить бока подхода к броду глубокими ямами, чтобы не дать многолюдной коннице врага обойти его. Их прокопали сразу, присыпав вереском. Другой ловушкой для знаменитых франкских всадников стали особые ростовые щиты из сбитых внахлест досок, на которые укрепили заточенные колья.
   Дедрик и Венидар больше соглашались с мыслями нового воеводы, нежели давали ему советы. Оценили его сметливый ум и прозорливость, да и случай в Красной Дубраве забыть не могли, краем глаза поглядывая на меч-саморуб, что красовался теперь на поясе сына Раста. Не всякого воеводу признает лесной народ, не всякому поднесет столь ценный дар.
   Вскоре гонцы Колояра донесли, что немецкое войско уже близко - в пяти верстах от Уж-Ручья. Слободан и Гериольд двигали свои рати неспешно, но уверенно, не забывая высылать вперед легких всадников из числа лужичей-разведчиков. Немцы медленно подходили к переправе, и новый воевода все чаще ловил на себе людские взгляды: воины искали на его лице подтверждения своей уверенности, пытались узнать, верит ли в победу предводитель дружины и чего ждать от грядущей битвы.
   Кандих оставался спокоен. Он каким-то внутренним чутьем угадывал, как мыслят предводители немецкого войска и что собираются сделать, предвосхищал то, что должно быть.
   По его знаку сотники начали разводить воев. Открыто, для взгляда вражеских лазутчиков, его войско строилось в восьми верстах от Звонца на широком поле. А потом, под прикрытием редкой цепи ополченцев, разбавленной людьми из сотни Колояра, скрытно переправлялись обратно на левый берег.
   Людской поток пришел в движение, растекаясь по полю. Большинство избегали сейчас перемолвок с товарищами, крепя в груди решимость и не давая воле ослабнуть. Иные, напротив, хотели смягчить давящую тяготу: перебрасывались шутками и прибаутками, ловили жадно каждое слово соплеменников, каждый звук родной речи.
   Из Звонца явились было три десятка раненых. Едва вернув память и встав на ноги, они не пожелали отсиживаться за бревнами тына. Один, потерявший правую кисть, додумался привязать к предплечью и набухшей культе меч сыромятными ремнями. Остальные - бледные и осунувшиеся - также рвались в бой.
   Но Кандих отослал их назад. Чтобы никого не обидеть, напутствовал:
   - Вы - наша запасная сила. Негоже жертвовать всеми без остатка. Коли нас враг в поле положит - вам боронить Звонец и беречь жизнь княжича Гостомысла.
   Нехотя люди подчинились, хоть и с ворчанием.
   Перед сечей бывалые ратники проверяли все до мелочей: гнули рога луков, оттягивая жилы тетивы к плечу и прицеливаясь взглядом, испытывали острие клинков, срезая стебли травы, расправляли кольчуги и куртки с нашитыми бляхами, ощупывали кинжалы за поясом.
   В яруги слева и справа от брода Кандих спрятал самых лучших воев - ударную мощь варнов. Начало над ними взял Колояр. Получилось почти восемь с половиной сотен крепких бойцов, о которых недруг до нужного часа не должен был знать. Верхоконное левое крыло в четыре сотни возглавил Дедрик - комонники его поместились ниже устья ручья, в небольшой лощине, закрывавшей их со всех сторон.
   Еще четыре сотни верховых Кандих взял под свою руку, отведя их на правое крыло и став выше переправы, за небольшой возвышенностью. Прочих пешцев под главенством Боривида он спрятал за лесом, вытянувшимся вдоль Уж-Ручья, рядом с собой. Приходилось отвести войска подальше, чтобы немцы не наткнулись на них сразу. Стрельцы, мечники и копьеносцы растеклись островками, переливающимися железными блестками. По знаку воеводы они должны были срастись цельной стеной, а в случае надобности - вновь рассыпаться на малые отряды и действовать под началом своего головы.
   Кандих не зря постигал в Самобатее воинскую науку, изучая книги о древних полководцах и сражениях. В седую старину обученное войско умело биться и как один человек, собираясь в кулак, и как множество пальцев, связанных общей целью. Ныне правило это с успехом применяли урмане, добиваясь побед над конным и пешим противником с помощью своего фюлькинга - монолитного строя, способного распасться ворохом отдельных бойцов и собраться вновь в доли мгновения. А ведь некогда их научили этому руяне, сами перенявшие навык такого боя от варнов - в века уже вовсе незапамятные; варны же копили знания и умения боя, собирая их ото всех соседей - парнов, ромеев, аланов, корсунцев.
   Воины, закусывая губы от нетерпения, дожидались появления немцев. Неотрывно глядели в сторону сизого ельника, чтобы по шуму и гомону среди деревьев узнать о подходе противника. Ждали так сильно, что несколько раз принимали звериное ворочание в кустах за гул начавшейся схватки. Вслушивались так напряженно, что начинало звенеть в ушах.
   Наконец, над пустыми рощами закружились стаи ворон, отмечая приближение врага. Перед взором укрывшихся в засаде появился отряд лужичей, медленно ехавших верхом и внимательно оглядывавших все окрестности.
   Достигнув переправы, они остановились, дожидаясь подхода основных сил.
   Вскоре появились и немцы. Еловые пущи задвигались и заскрежетали. В проблесках сверкнуло железо. На поле перед Уж-Ручьем медленно выползали кованные дружины под белыми, синими и красными стягами, на многих из них выделялись кресты. Пехота брела уныло, с трудом переставляя ноги в вязкой грязи. По бокам колонну прикрывала конница. Они шли левым берегом Уж-Ручья, оставляя его по правую руку от себя, направляясь к переправе.
   Варнские ратники невольно начали жаться плечами друг к другу, наблюдая этот смертоносный поток, из множества железных луж составляющий большое людское озеро. Воев у немцев было много, слишком много. И от зрелища этой сияющей мощи варны в строю не могли не хмурить брови и не раздувать ноздри, с шумом выпуская дыхание.
   На берегу войско замерло, разглядывая блестевший на противоположной стороне ряд щитов ополченцев. По войску понеслись приказы, ратники оживились. Немцы не сомневались в своем боевом превосходстве, а значит - вряд ли уклонились бы от сражения и возможности одним ударом истребить словенское воинство, открыв себе путь на стольный град.
   Разбрызгивая стылую воду, в реку устремились отряды конницы. За ней двинулись пешцы, потоком, показавшимся бесконечным. Нехотя входили в реку, веющую морозом, ежились - и быстрее устремлялись к дальнему берегу, в надежде на схватку.
   В середине строя потянулись обозы. Покорно брели волы, скрипели колеса, слева и справа от повозок шли пехотинцы, пробуя дно копьями. И вот когда множество телег запрудило реку, Кандих поднял руку.
   Впереди, на дальнем берегу началось сражение. Варны за рекой силились разобрать хоть что-то в разгоревшейся схватке, которая была для одних подготовленной, для других случайной, но для всех - давно ожиданной.
   Считали удары своего сердца, мучительно дожидаясь приказа. Застрельщики на той стороне, удерживаемые людьми Колояра, стали отступать, пробиваясь к Звонцу. С потерями, но выходили из боя.
   От реки по пятам за застрельщиками лилось чужеродное воинство: лужичи в стеганных куртках и прилбицах, саксы в коротких кольчугах и шеломах с наносниками, франки в бронях. Качалась масса людских и лошадиных голов, вздувались плащи. Стрелы продолжали лететь с двух сторон, вырывая из ряда наездников, но варны били точнее.
   Рука Кандиха точно застыла. Вдалеке, на поле за рекой, люди продолжали сражаться, падали - а вокруг него повисла немыслимая тишина. Сейчас, по мановению его руки, тишина рухнет - и сотни людей устремятся навстречу своей гибели. И медленно, словно сквозь воду Велатавы, Кандих уронил руку. Взвыли трубы и загудели рога - густо, тяжело, повсюду, где скрывались рати варнов, и отряды их стали выходить из укрытий, приближаясь к врагу на расстояние выстрела и выстраиваясь по берегу узкого Уж-Ручья, отделяющего их от противника.
   Ход немецкой рати замедлился. Кто-то там, скрытый рядами размалеванных щитов и поднятых пик, оценивал обстановку. Наступило затишье. Такое долгое, что варны успели послушать и пение иволги на пригорке, и проводить взглядом летящую утиную стаю, и высмотреть ондатру, нырнувшую в воду с берега.
   Потом рать тронулась, повинуясь неслышимому варнам знаку - трубы и рога немцев молчали. Людское озеро начало растекаться. Враг перестраивался, растягивая ряды, разворачиваясь навстречу новой угрозе. Конники франков откатились к краям, пешцы грозно наставили длинные копья, сгрудившись перед неведомой угрозой. Выучке немецких ратников можно было только позавидовать.
   Напористое преследование ополченцев на дальнем берегу завершилось почти сразу, как там узрели растянутые рати за Велатавой. Пальцы впились в уздцы, сдерживая поступь коней. Стали поворачивать назад.
   Но занявшие весь берег обозы отрезали переправившихся от оставшихся. Где-то там, за рекой, слышалась отчаянная брань и крики возниц, мычание волов и ржание лошадей - а на этом берегу все еще была тишина.
   И наконец ее разорвало тонкое пение стрел. Варны били навесом, чтобы обогнуть щитоносный вражий строй. Разделенные Кандихом на небольшие отряды, они слали стрелы непрерывным потоком. Едва спускали жесткие тетивы одни, их тут же сменяли другие, давая время первым вновь натянуть луки и найти цель.
   Выстроившись вдоль берега в узкой горловине склона, немецкое войско ожидало возвращения той своей части, что ушла за реку. Но, видя, что рой летящих стрел все не стихает, неся с собой смерть и боль, их вожак вынужден был двинуть пехоту вперед, а конницу отвести, так как стрельцы Кандиха настойчиво поражали не защищенных броней лошадей.
   Кандих, чуть привстав в седле, не отрывал взора от катящегося воинства. Вперед Гериольд двинул лужичей и ободричей. Франков и саксов берег позади. Молодой воевода и все его сородичи уже знали, что сейчас будет. Важно было выдержать самый первый - страшный и густой вал неприятельских стрел. Шаг за шагом немцы подходили к ручью. Сближались без спешки и суеты - выверенными движениями сотен ног. Безупречно четкий строй в несколько рядов глубиной. Он походил на волны морского прибоя, позолоченные солнцем.
   Запели стрелы со стороны врага. Лучники франков били из-за спин щитоносцев, надежно закрытые от взора. Черная вереница свистящих стрел с их стороны пошла навесом, взметнувшись к небесам. Варны сжались, готовые принять на себя тяжесть опасного града, и подняли над собой сомкнутые щиты. По деревянным доскам, умбонам и скобам забарабанило, застучало бесперебойной дробью - плотно и сильно. Среди ратников Кандиха разошлись крики и стоны. Это вражеские жала нашли лазейки в защите или пробили деревянные покровы.
   А когда черная буря летящего железа, для которого, казалось, и неба было мало, улеглась, изрешетив щиты, брони, землю и забрав десятка два жизней - в последний раз ударили луки ополченцев, почти в упор подходящему противнику.
   Варнам предстояло теперь схватиться с копьеносной силой противника, подбадривающей себя выкриками. Франки, саксы, фризоны, ободричи и лужичи полились вперед железной рекой, торопясь преодолеть расстояние, отделяющий их от неприятеля. Они шли так же слажено и монолитно, но саженях в трех от русла порядок рядов, представлявшийся нерушимым, вдруг дрогнул и начал распадаться. Предательская земля поплыла под ногами. Одни закачались, другие потеряли равновесие и свалились в густую жижу. В открывшиеся бреши немедленно послали стрелы лучники варнов. Посыпая воздух руганью и стонами, немцы сдвинули строй и ускорили шаг.
   Прозвучал зов трубы. Широкое построение вынужденно вытянулось змеей. Передние ряды побежали почти бегом, выставив перед собой щиты. Каждая пядь земли была отмечена теперь падающими телами убитых и раненных. С разгону преодолев ледяную воду Уж-Ручья, недруг выскочил на берег, но только для того, чтобы принять на себя вес множества брошенных ополченцами сулиц.
   Когда, наконец, рать Гериольда сошлась с варнской дружиной, боевая линия ее имела множественные разрывы, а вои продолжали оскальзываться и спотыкаться. Потому страшного таранного удара, которого боялись, не получилось. Ударили в полсилы, даже не сдвинув немногочисленных ополченцев с места. Варны встретили врага, приняв на пики. Натиск ослаб. По всей длине столкнувшихся потоков застучали копья и мечи, зачавкала поражаемая плоть, а жидкая земля покрылась первой страдой ближней сечи. Однако на помощь головным полкам подходили все новые и новые шеренги. Эта масса оружного люда постепенно начинала теснить варнов, хоть те рубились упорно, стремясь устоять на своих позициях. Слабеющий строй передовой силы Боривида пополнили другие отряды, по знаку Кандиха сомкнувшиеся стеной.
   Все новые люди, точно зерно, текли в жернова битвы. Новые лица и новые руки, цепко сжимающие рукояти палиц, секир и мечей. Новое тепло человеческих тел и новая кровь, вспышка жизни и тление смерти. В этом сплетении судеб живые казались неотделимыми от мертвых. Но если франки и их союзники бились в надежде победить и уцелеть, то варны - в готовности умереть за землю свою.
   Кандих со своего места видел, что выучка и слаженность вымуштрованных воинов Каролингской Державы превосходит навыки словенского ополчения. Будь поле сечи гладким и ровным - давно бы уже продавили и рассеяли варнскую рать. Но здесь бойцам помогала сама Мать-Сыра-Земля. В грязевых и кровяных лужах, в которые обратилась хлипкая почва, множество ног и рук ворогов мешали друг другу. Земля не давала немцам главного - крепкой сшибки, выскальзывая и опрокидывая самых торопливых. Варны же освоились быстро: втыкали клинки наугад и - попадали. Махали топорами и - зацепляли, когда вскользь, а когда изрядно, перерубая хрящи и разнося головы.
   И все же с той стороны медленно, но пробивались подкрепления - расшвыривая обозы, сталкивая волов. Над Велатавой стоял неумолчный крик - кого-то несло течением, кто-то тонул...
   Кандих кивнул Воемилу. Радимич высоко поднял стяг, давая сигнал распаленным битвой воям. Варны, словно бы сразу дрогнув и растерявшись под гнетом супротивника, поползли назад. Франки и их союзники откликнулись торжествующим гулом.
   "Рано радуетесь", - думал про себя молодой воевода, наблюдая медленный отход своей передовой рати.
   На пригорках и среди рытвин варны разделились на отряды, как было условлено. Недруг тоже не смог сохранить строй, втягиваясь в преследование. Но это немцев уже не волновало. Вожди их явно видели, что пехота отодвинула словен на два десятка саженей. Гериольд приказал трубачу подать команду коннице ударить по левому крылу воинства Кандиха, чтобы довершить разгром неприятеля. Взметнулись пестрые знамена бронных всадников, запестрели плащи.
   Это и впрямь был главный миг противоборства. Громыхая железом, верхоконная сила немцев двумя колоннами пошла вперед. Варны не шевелились, приковав взоры к набирающим ход латным потокам. Слушали топот копыт, нарастающий с каждым мигом, ржание лошадей, погоняемых наездниками. Враг стремил плотной грудой, выставив копья с цветными флажками и прикрывшись белыми щитами с плоскими умбонами. Смиряя робость и дрожь в теле, конники Кандиха созерцали пластины доспехов и кольца кольчуг, склепанные из двух половин шлемы с приподнятыми наносниками, синие и оранжевые плащи. Смотрели на подходящего недруга, помня лютую мощь его верховых полков, бьющих подобно кувалде.
   Немцы перемахнули Уж-Ручей, сразу же угодив в густую клейкую жижу, в которой увязли лошадиные копыта. Но всадники понукали своих скакунов, не обращая внимания на их фырканье и брыкание. Уже меньше тридцати шагов оставалось до застывшей, словно в оцепенении, конницы варнов. Предвкушая тяжелый удар, франки совершенно отпустили поводья. Они летели вперед, как выпущенная из лука стрела. Когда дружинники повернули коней перед самым их носом, проехав в проемы раздвинувшейся пехотной линии, никто из наездников Гериольда не успел опомниться и понять, что происходит. Их встретили острые колья щитов, прочно упертых в землю. Щитоносная стена за отступившими конниками Кандиха сомкнулась в доли мгновения. Первые же бронные вои напоролись на колья или перелетели через щиты от жесткого столкновения. Лошади, жалобно храпя, вставали на дыбы, сбрасывая седоков, или, пораженные в грудь и шею, опрокидывались вниз. Из-за стены варнских щитов упали выброшенные в цель копья и сулицы, довершив смятение в рядах немцев.
   Должно быть, вражеский главарь, стяг которого теперь отчетливо видел Кандих, сейчас кусал губы от досады и ярости. Смертоносная конная атака приостановилась. Пропел рожок. Немцы не стали повторять лобовой приступ живых заграждений, чтобы не калечить лошадей. Они начали обтекать линию варнских ратников. Рьяно гнали скакунов, чтобы добраться до спрятавшихся от них супротивных вершников и растерзать их на части, обозленные преградой и промедлением. Но не тут-то было. Ямы в две сажени глубиной, забросанные сушняком, приняли первых же воев и их коней, забрав с шумом в черный голодный зев. Скучившиеся у края вторые и третьи ряды крыла неуклюже толкались. Кто-то слетал следом, обваливая пласты глинистой земли, кто-то отшатывался назад, но выпадал из седла, а скакуны уносились прочь, не слыша проклятий хозяев.
   Кандих смотрел на происходящее невозмутимо. Как только оголился вражеский тыл, переместив бронных наездников в гущу схватки, он дал знак отряду Дедрика, чтобы ударить им в спину.
   Атакованные с хвоста, немцы растерялись, но не дрогнули. Они торопливо разворачивали крепких коней со стриженными гривами, стремясь предотвратить разгром и гибель крыла. А варны уже мяли и секли их, получив, наконец, возможность разгуляться плечом и рукой в сече. Меч-саморуб воеводы, извлеченный из ножен, вел за собой ратников, как стяг победы. Не прикладывая усилий, Кандих перерубал пики, разносил доспехи и щиты. Клинок словно живой играл в кисти. Препятствия, встававшие на его пути, сметались сами собой. Пробив, точно долото в толще бревна, изрядный проем в теле франконской конницы, воевода и его бойцы теперь расширяли брешь, повергая в грязь отборных бенефициариев Эрика.
   В центре пехота, преследовавшая отступающих варнов, встретила со всех сторон неодолимую стену. И наконец, отрезая путь с переправы для тех, кто ушел на другой берег, и опрокидывая тылы врага, поднялись из яругов воины под началом Колояра. Скучившись, сдавленные со всех сторон, немцы думали уже не о битве - о спасении собственных жизней. А варны все вырастали перед ними, как свежие поросли леса, отнимая последнюю надежду одолеть в этом бою. Рубились с необузданной яростью под началом такого же необузданного Колояра и его ротарей в волчьих шкурах, исходящих заливистым воем. Терзали забывших строй лужичей, саксов, фризонов, ободричей и франков, неся им гибель.
   Колояр орудовал двумя секирами возле самой воды, то и дело влетая в реку, дабы отбросить пытающихся вылезти на берег. С кручи неслись стрелы, поражая дальние ряды пытающихся вернуться. В воде творилась полная неразбериха, и тут успех был всецело за варнскими ратоборцами, окружившими немцев.
   Спасая своих ратников от разгрома, маркграф Гериольд лично ринулся в сечу с последним отрядом. Он направил их по склону к воде, собираясь пробиться к свежим своим силам, что волею варнского полководца были отрезаны от остальных.
   Но волинские ратари встали на пути конницы Гериольда. Пропуская несущихся лошадей, они всаживали топоры и мечи в тела всадников, повергая их на землю. А с тыла на них насели всадники Кандиха. Молодой воевода несся впереди, размахивая мечом и каждым ударом повергая на землю врага. В какой-то миг наперерез ему бросился сам маркграф - и рухнул с седла в воду, и вершники его, сталкивая идущих навстречу им пехотинцев, ринулись вброд, не разбирая дороги.
   И вот уже промысел небес, спаянный с неистощимой стойкостью духа варнских людей, не оставил сомнений в происходящем: рать немцев подавалась, растекалась в разные стороны. Сыпалась телами, порой тесно слипалась с противником, но ненадолго. Трещала и охала, стонала и ныла, разбиваясь о кочки, истреблялась мозолистыми руками хлеборобов, рыбарей, суконщиков и кожеделов, для которых в этот день оружие стало прямым продолжением их существа.
   А потом, бросая оружие, начали разбегаться уцелевшие, силясь вырваться из смертельного круга. Опьяненные близостью торжества и поверившие в себя, варны отбирали у немцев пядь за пядью, кровожадно давили ненавистного ворога, не давая ему передышки и надежды. И нельзя было сказать с убежденностью, что больше клонило чашу весов к победе дружины Звонца - расчет полководца или воля простых родовичей, принявших долю воителей.
   И с ходу, не давая опомниться разбитому врагу, Кандих отправил Дедрика со всей конной ратью на другой берег, гнать и бить уцелевших. В полном смятении, те не смогли даже выставить строй против вылетающих из воды; а второй отряд, промчавшись по левому берегу к дальней переправе, вдруг оказался у них в тылу и вместе с ополченцами ринулся в бой.
   И внезапно рать немцев перестала существовать. Те, кто вырвался из боя, уносил с собой цветастые стяги, ставшие дырявыми от проткнувших их стрел. Огрызаясь, отстреливались, но, не выдерживая - бежали, а легкие всадники варнов преследовали их по пятам.
   Победа. Варны замирали, не веря до конца своему успеху. Не могли поднять натруженных сечей рук в ликующем жесте, издать клич торжества резко онемевшим ртом. Битва высушила нутро и гортань, как огонь. Брызги чужой и своей крови склеили веки, а раны, о которых не думали в угаре схватки - начинали нещадно зудеть.
   Уходило за окоем скупое осеннее солнце - сеча продлилась почти весь день. Оставшись на своем, отвоеванном берегу, люди внимательно оглядели большое, забросанное телами поле, с которого недруг едва унес ноги, словно увидели его впервые. И без того большое, сейчас оно казалось непомерно огромным, необъятным, как сам мир.
  
   --

Глава 19. Воинская стезя

   Зима все больше вступала в свои права, одевая белыми одеждами холмы, равнины и леса Руяна. Ветры теперь рычали, как голодные звери, а с высоты Меловых Скал море казалось безжизненной окостеневшей скорлупой. Ни полосатого паруса ладьи, ни белого лоскута коча или рыбацкой донки - голая стылая даль.
   Вернувшись с Головы Зубра, воспитанники охоронских жрецов поселились в подворье храма Святовида, в маленькой избе, расположенной между житницей и завозней, в которой держали телеги и розвальни.
   Порою, оглядывая крепнущие льды возле отмелей и нарастающие сугробы на скальных вершинах, Энунд Раздвоенная Секира думал о безраздельной власти Виндлони, Отца Зимы, над людьми. Всякий раз, когда дыхание его замораживало пространства Мидгарда, а лютый ветер, вызванный стуком крыльев северного орла Хресвельга, надувал высокие снежные заносы, вся жизнь будто замирала. Возвращавшиеся из дальних походов конунги и ярлы вынуждены были в эту пору искать места для зимовок. Энунд помнил каждую свою зиму, проведенную с побратимами из хирдов. Хорошо, если удавалось добраться до фьордов или же бросить якорь в Бирке, Алаборге, на Готланде - портах, принимавших дружины береговых Братств из разных земель. Там воины могли отдыхать от ратных трудов до весны, латая суда и поврежденную плоть. Однако чаще случалось, что место для зимовки приходилось отбирать с боем у князьков и вождей племен, оказавшихся на пути Волков Одина, или даже платить за постой долей с добычи, если хирд был чрезмерно ослаблен потерями. Это была первая зима, которую сын Торна Белого встречал в тишине и покое, не сожалея о прошлом и не беспокоясь о будущем.
   Вместе со своими товарищами - Хумли, Бови, Гудредом и Рогдаем - он обучался у жрецов и мастеров Охороны ратному искусству. Вначале наставником их был Ситоврат - приземистый плотный человек, в любую погоду ходивший в одной кожаной рубахе, с кинжалом у пояса. Он показывал ученикам удивительные вещи: превращал сухие листья в смертоносное оружие, свою кожу - в непробиваемую броню, которую не могли ранить ножи и мечи, мог противника своего обратить в каменного истукана, лишив жизненной силы... Один раз, когда Хумли Скала слишком разошелся в похвальбе своей силой, заставил его простоять изваянием все занятие, несмотря на все попытки хирдманна сдвинуться с места.
   Обучая кулачному бою, Ситоврат показывал изощренные и смертельно опасные виды: бой Медведя, Барса, Сокола, подражающие движениям зверей и птиц и наносимым ими ударам. Несмотря на все свое прилежание, побратимы успели начать постигать лишь самые начала его навыков.
   А потом у гостей острова появился новый наставник: служитель Нави Острад. Этот человек с прищуренным взглядом глубоких глаз, легко меняющих цвета и оттенки, тонкими губами, на которых никогда не появлялась улыбка, и расчесанными серебристыми волосами, похожими на металлическую пряжу, поражал не только своими умениями, но способностью менять русло понимания жизни и самих ее законов.
   - Весь мир, - поучал жрец, - как одно большое тело, все бесчисленное многообразие сил коего исходит из единого корня. Или как единое платье, сотканное из множества разноцветных нитей. Каждое мельчайшее его событие: порыв ветра, пролившийся дождь, песня синицы - суть целая прожитая жизнь со своим началом и исходом. Это стежок Макоши, соединенный с другими стежками, не заканчиваясь, а перетекая один в другой. Потому - нет ни рождения, ни смерти. Есть вечное превращение событий и явлений. Один из вас, - он взглянул на Рогдая - видел путь света, другие, - он перевел взгляд на остальных, - видели путь тьмы, но это две стороны единой дороги Жизни, в которую вплетаются судьбы каждой капли, каждого дуновения ветерка.
   Вещи разделяются меж собой лишь нашим разумом. Вы же зрите лишь малую долю большого узорочья, творящего полотно судеб других людей. Иному узор человеческой жизни во Всемирье предстанет линией, кому-то - кругом, третьему - причудливым завитком; но высшим взглядом можно охватить, что все это - единый образ, вмещающий и круг, и линию, и завитки, и множество иных, кои утаены и неявлены. Вам же надобно научиться зреть во всей полноте и всех ее красках. Одновременно примечать творящееся в Яви, Нави и Прави, как отражение цельного рисунка, нерасчленимого в своей природе.
   Острад привел учеников на стену тына, глядящую на южную сторону мыса. За разводами белых полей, еще не так давно служивших пастбищами и жнивьями, и чуть левее выпирающих венцов буковых кущ, одетых в снежные шапки, притулилось сероватое пятно небольшого пролеска.
   - Вон там, подальше, видите рощу? - голос Острада был довольно строг. - В завозне возьмите лыжи и рогатины, чтоб не увязнуть в сугробах, и отправляйтесь туда.
   - А что это за роща? - осторожно спросил Рогдай, чуя подвох.
   - Сивое Раменье, навий удел, - промолвил жрец, прикрыв глаза.
   Путники украдкой переглянулись.
   - Там растут деревья, - продолжал Острад. - Ясени, ветлы и вязы. Но далеко не все они настоящие. Там много древних валунов - но это не всегда только холодные камни. Тако же лисы и волки, что могут встретить вас на лесной тропе - нередко таят под своей шкурой другую природу. Зима - время Распахнутых Навьих Дорог. Приспела пора для всех вас взглянуть в ее очи и подружиться с теми, кто существует на Руяне бок о бок с людьми, но не подвластен их законам.
   - Вот так задачу задал нам жрец, - запыхтел Хумли, когда Острад оставил воспитанников в одиночестве. - Лазать по холодному лесу и искать неведомо что и неведомо зачем!
   Однако Скала, ворча, все-таки отправился вместе со всеми. Став на лыжи, пятеро путников выбрались за ворота Охороны.
   Скрежетал зубами сердитый Позвизд, пощипывая лица своим дыханием, искрились синими блесками наметенные еще с ночи сугробы. И хотя зима на Руяне была не в пример мягче, чем в северных фьордах или радимичских лесах, ученики жрецов сполна ощущали ее ледяное прикосновение.
   Наст под обутыми лыжами хрустел протяжно и густо.
   - С деревьями и камнями общаться нам еще не приходилось, - прикрывая рот от ветра широким воротом, говорил Энунд, пока они торили тропу по наносам полей.
   - Вы просто слушайте дерево, - посоветовал Рогдай. - Слушайте камень. В каждом из них бьет свой родник Жизни. Обычно он тихий и ровный. А вот коли не в меру бурно дышит ствол, или валун - пред тобой дух или чудо из кромешных миров. Здесь ухо надо держать востро. В наших лесах, - Рогдай сразу вспомнил Вышебор, - тоже водятся кочующие дубы, что на поверку оказываются древесными великанами. Есть ползучие камни, выходящие на поверхность из расщелин земли. А уж оборотного зверя, в шкуру которого прячется всякая невидаль, разгулявшаяся меж Навью и Явью - видимо-невидимо.
   - Что ж, - проговорил Энунд. - Будет, кому нас упредить, в случае чего.
   - Мне не ясно одно, - все еще ворчал Хумли. - Что такого важного может поведать нам Навья роща, чего мы еще не ведаем?
   - Просто прежде нас учили люди, - отозвался Бови Скальд, налегая на палки, - а теперь пришел черед поступить в обучение к лесным духам.
   Роща встретила путников почти ледяным ветром, от порывов которого поскрипывали старые сучья, придавленные тяжелым липким инеем. Едва Гудред, прокладывая лыжный след, оказался меж двух согбенных ветл, целый ворох снега сорвался ему на голову, вызвав громкие ругательства хирдманна. Снежная крошка била прямо в глаза путников, склеивала веки. Несмотря на это, гости Руяна терпеливо пробивались в самую гущу Сивого Раменья, слыша, как с каждым мигом посвист ветров переходит в раскатистый хохот. Сломалась большая ветка, упав перед Энундом.
   - Глянь, Рогдай! - позвал Энунд, останавливаясь перед старым трухлявым вязом, одетым в снежный зипун. - Ну, прямо древний дед с большими бровями и долгой бородой.
   Дерево целиком было покрыто выпуклыми наростами. Мерянин усмехнулся и покачал головой.
   - Ты смотришь глазами.
   - Чем же еще можно смотреть? - удивился Энунд.
   - Душой. Внешнее обличье может быть причудливо, и это сбивает с толку. Зреть надо за покровами, проникая за их узорный слой. Что ты видишь под корой этого вяза?
   Энунд пожал плечами. Он пригляделся к старожилу рощи рассеянным взглядом и вдруг сообразил, о чем спрашивал его Рогдай.
   - Вижу холод и грусть, - сказал почти убежденно. - Это старое и одинокое дерево, пережившее всех своих товарищей - расщепленных молниями, разбитых молотом Тора, срубленных под корень топором дровосека.
   - Что еще? - не отставал Рогдай.
   - В корнях его по весне любят отдыхать зайцы-русаки и сурки. В дуплах живет много мышей, что считают вяз своим домом.
   - Немало для начала, - похвалил мерянин. - Теперь ты сам убедился, что перед нами не затаившийся древесный великан.
   Скоро путники стали все чаще встречать среди дерев утопающие в снегу большие камни.
   - Чувствуете, как струят животоки древесной плоти? - теперь уже Бови обратился к своим соратникам. - Слышите, как громко дышат эти камни?
   Хумли Скала фыркнул.
   - В этих премудростях я пока слаб. Слышу лишь вой ветра и треск ломающихся ветвей. Еще, пожалуй, где-то ноет какая-то птица.
   - Между тем, они все разные, - заметил Скальд. - А вот этот ясень и вовсе затаился. Глядит на нас исподлобья и будто чего-то ждет.
   - Так может, ты его разговоришь? - ехидно подначил Скала.
   Бови не сразу ответил. Он не отрывал взора от толстого древа с глубокими трещинами, заполненными снегом. Потом снял рукавицу и коснулся плотной коры.
   - Напрасно шутишь. Он не такой, как другие. Слишком сильна дрожь, бьющая внутри. Похоже, не дерево это вовсе.
   Внезапно позади путников зашуршал вереск. Откуда-то выскочила крупная россомаха, махнув пушистым хвостом. Люди успели различить черно-коричневую спину с желтой полосой и приплюснутую морду, прежде чем зверь скрылся за широкой корягой, припорошенной снегом.
   - Это еще что за детище Локи? - нахмурился Хумли.
   Снова установилось затишье.
   - А где ясень? - Бови Скальд, повернувшись к сухому древу, на котором еще недавно лежала его рука, не обнаружил ствола. - Клянусь кольцом Драупниром, он только что был здесь!
   - Дерево не может исчезнуть без следа, - с сомнением заметил Гудред.
   - И все же, его нет, - Скальд хотел рассмеяться, однако сдержался. - Как видно, мы столкнулись с одним из хозяев этой рощи...
   Путники торили путь между пней и стволов, упираясь в наст рогатинами. Черные ветки торчали густо, будто ежовые колючки, приходилось уворачиваться, чтобы они не поцарапали лицо.
   - А вот, взгляни, - Рогдай указал на крупный серый валун, лежавший в маленькой низинке рядом с грудой бесформенного бурелома. - Что можешь сказать о нем?
   Осторожно они приблизились к выпуклому валуну, напоминающему конскую голову, вокруг которого просвечивала черная кромка обнажившейся земли. Вся поверхность его была покрыта щербинами и бороздками, но взор притягивала к себе сердцевина камня - словно бурав, преодолевающий сопротивление твердой породы. Камень как бы приглашал к себе, неуклонно втягивал внутрь.
   Не в силах противостоять безмолвному зову камня, Энунд положил обе ладони на его влажную оттаявшую вершину. Сначала кожа встретила ледяной холод, от которого заныли пальцы, однако уже скоро появилось тепло. Валун медленно, но верно вбирал в себя сына Торна Белого.
   Рогдай, заметив, как изменилось лицо Энунда, попытался оттащить его за пояс, но поняв, что усилия эти бесполезны, сам прикоснулся к камню - и его ум с невероятной стремительностью полетел куда-то по длинному глубокому проходу в каменной толще, оставив позади ненужное тело...
   ...Они стояли на узкой площадке в горах, с трех сторон окруженной немыслимой высоты обрывом, а с четвертой примыкающей к отвесной скале: воин, вооруженный до зубов, и жрец, опирающийся на посох. Внизу, под ногами, открывался весь мир в невероятном переплетении сил и стремлений.
   В сплошной скале бесшумно открылся проход, и на площадку вышло трое: древний старец, умудренный жизнью правитель и юная девица.
   - Сейчас вам предстоит сделать выбор, - голос девы был глубоким и исходил точно из бездны времен. - Срок ваших предтеч истекает; вы идете им на смену.
   Воин шагнул к правителю и, склонив колено, протянул ему меч, а тот положил руку ему на голову.
   - Правь мудро и справедливо, - объявил он.
   Девица взяла воина за руку, и они скрылись в темноте прохода.
   Старец взглянул на молодого жреца. В ответ не прозвучало ни слова.
   Тогда старец подошел к обрыву и шагнул с него в бездну. Рогдай невольно попытался его удержать - но тот не упал. Точно облако собралось вокруг его ног, и понесло старца. Совершив круг возле площадки, старец подхватил правителя, и облако полетело прочь, исчезая вдали...
   Когда товарищи, наконец, сумели оторвать его от валуна, и посадить на плащ, расстеленный прямо на снегу, Энунд обвел их непонимающим взглядом. Он не сознавал, где находится, и кто стоит рядом с ним. Обессилев, сын Торна Белого безмолвно изучал лица людей, с волнением следивших за ним. Он словно силился их вспомнить.
   - Почему ты так странно на нас смотришь? - спросил Бови Скальд.
   - Вы совсем не изменились, - тихо промолвил Энунд.
   Хумли приподнял брови.
   - Отчего бы нам измениться?
   Сын Торна Белого молчал.
   - Сколько прошло времени? - спросил он неожиданно.
   - Несколько мгновений, не больше. Ты точно приклеился к этому дурацкому камню и нам пришлось здорово поднапрячься, чтобы отделить тебя от него.
   - Не может быть, - Энунд покачал головой с почти безумной улыбкой. - Ведь я прожил целую жизнь...
   Рогдай уже стоял у валуна, похожего на конскую голову, и рассматривал его в глубокой задумчивости.
   - Как знать? - проронил он тихо, так, что услышал его только Энунд.
   - Надо идти дальше, - напомнил Гудред. - Зимний день короток, и мы должны дотемна вернуться в город.
   С ним согласились. Придя в себя после всего пережитого, Энунд поднялся и растер глаза руками.
   - Клянусь копьем Гунгнир, что больше ни к чему не притронусь в этой роще, - пообещал он.
   Бови Скальд только усмехнулся в ответ.
   - Камень подарил тебе прозрение, а оно подчас бывает болезненным. Ты должен быть благодарен ему за то, что сумел прожить еще одну жизнь, недоступную простому смертному - в ином пространстве. Мудрые жрецы повествуют нам о девяти мирах. Однако я полагаю, что их гораздо больше - десятки, сотни, тысячи. И так - до бесконечности. Все мироздание - сплошное ожерелье жизненных крупиц. Познать каждую из них - человеческого века не хватит.
   - Познать - да, - согласился Рогдай. - Но можно постичь. Именно этому учит нас Острад. Ведать все сразу и во всех местах. Для ведающего нет ничего скрытного ни в одном из миров. Он читает их, как линии на своей ладони.
   - Стало быть, нет тайн для волхвов и жрецов? - спросил Гудред.
   - Выходит, нет, - ответил Бови Скальд, - если только они сами по разным причинам не затворяют небокрай своего ума.
   Голос его постепенно менялся. Ступающий по обратному следу впереди своих спутников, Бови вдруг остановился и уверенно указал рогатиной на толстый ясень, прячущийся среди молодой поросли ивняка.
   - А вот и наш недавний знакомый. Я уж думал, он мне привиделся.
   - Ты убежден, что это кочующее дерево? - осведомился Энунд.
   - Нет, - усмехнулся Скальд. - Это не дерево. Приветствуем тебя! - громко обратился он к ясеню, не отводя от него глаз и делая легкий поклон. - Мы не знаем, как величать тебя, вещий старожил рощи, но хотели бы получить твои наставления.
   Все пятеро путников остановились и затихли, с надеждой воззрившись на крепкий шероховатый ствол с разлапистыми ветвями. Ясень откликнулся не сразу. После звенящего мига тишины завертелся, завился вьюнком в тесных кронах ветерок. В его сухом лепетании люди, скорее, сердцем, нежели слухом распознали обращенные к ним слова.
   - Спящие пробудятся, слепые прозреют, если души наполнит лунный свет, не меркнущий в лучах солнца.
   - Поведай, великий хранитель рощи, - попросил Рогдай, - как нам узнать свою стезю?
   - Пусть Ост Силы родит Сокрытого Человека, - был ответ. - Пусть тень Лунного Струга станет плащаницей плоти. Тогда исток вашего пути под небесами углубится и заблестит жемчугом родниковых струй.
   Больше путники не расслышали ничего.
   - Благодарим тебя, вещий, - проговорил Бови Скальд.
   Он посмотрел на своих товарищей.
   - Пора возвращаться.
   - Ты что-нибудь понял? - спросил у него Гудред.
   - Думаю, со временем поймем.
   Путники тронулись в обратный путь. Толкаясь от земли рогатинами, продавливали полозьями наст и огибали выступающие кочки и пни, искрящие серебристым инеем.
   - Непростое место, - отдал должное Хумли Скала. - Побудешь здесь поболе - того и гляди, сам прозреешь.
   Шестеро путников, почти достигнув окраины Сивого Раменья, задержались, чтобы еще раз окинуть взглядом его деревья и камни, хранящие в себе богатство потаенных знаний. Взгляд их скользнул по плотным стволам, прожилки коры которых образовывали рисунки и резы, по холмам бурелома, корягам, похожим на звериные лапы и маковицам притаившихся валунов. Неожиданно извивы ветвей, снежные пригорки, расщепленные сучья словно заплясали перед ними. Закружилась, заходила ходуном вся роща, неведомо откуда явив неисчислимое множество причудливых лиц, огненных и ледяных глаз. Сколько же здесь было невиданных существ! Путники обомлели от всеобилия твердых, текучих, прозрачных и волокнистых созданий, обнаживших перед ними свой облик и свое нутро. Разум людей входил в них через очи, осязая естество незнаемых в Яви сил. Они словно сами становились этими силами, проживая их судьбу и двигаясь от одной к другой без замедления.
   - Что за кутерьма творится у меня в башке? - Хумли Скала до красноты расчесал лицо. - За один миг успел побывать и древним великаном, кости которого стали здесь черноземом, и щетинистым зверем с тремя глазами, и непонятной хидкой тварью, что ползает по веткам...
   - Мы тоже все это видели и пережили, - взволнованно отозвался Бови Скальд, лоб которого покрылся каплями пота. Он обозрел своих товарищей, замерших с полуоткрытыми ртами. - Иной раз и не догадываешься, как много чудес на земле.
   На просторе полей, не скраденном лесами, задышалось вольнее. Даже сырой ветер и мелкий сыпучий снег, поваливший с небес, не могли умалить радости освобождения от власти колдовской рощи Охороны.
   А на опушке рощи их ждал Яроок.
   - Что скажете, воины? - спросил он строгим голосом, но в глазах играла улыбка. - Каким предстал для вас навий мир? Любит Острад учеников своих для испытаний посылать в эту рощу; мало кто возвращается таким же, как ушел. Зато теперь вы воочию убедились, как многородна Мироколица явлений.
   - Быть может, ты нам пояснишь слова древнего ясеня? - спросил Бови.
   - Про то вам лучше Острад поведает, - отозвался Яроок. - Я же так скажу: слушая дух свой, ища свой Ост Силы - средоточие себя, источник живы - вы и обретете свою стезю. А теперь ступайте отдыхать, завтра вас с утра поднимет Острад. До весны вам следует еще многое понять.
   И спокойно зашагал по глубокому снегу, едва приминая его, вглубь рощи.
  
   --

Глава 20. Нарушенное созвучие

   Кандих мог торжествовать полную победу. Уцелевшие противники из числа саксов, ободричей и лужичан предпочли после битвы отправиться по домам. Возле герцога осталось меньше тысячи человек, которые - спасаясь сами и спасая своего повелителя - уходили в обход Звонца на юг, на соединение со своими сородичами, ведшими войну за Стеной Варнов.
   Войско варнов теперь на правах победителя расположилось в Звонце. На поле, усеянном телами, остались немногие - собирали оружие, уносили павших. Кандих увидел бредущего к нему священника, с которым уже дважды встречался.
   - Надеюсь, ты не позволишь надругаться над павшими воинами, хоть они и придерживаются иной веры? - в голосе священника теперь не было прежней уверенности и силы.
   - Мы похороним их, как ты скажешь, и ты можешь совершить все положенные обряды, - согласился воевода, с трудом сдержав стон от боли в руке.
   - У павших в бою посмертие легкое, - говорил священник, обернувшись лицом к полю битвы. - Заранее отпущены все грехи тем, кто душу свою положит за ближних своих.
   - Странное это дело, - Кандих подошел и стал рядом. - Они ведь пришли в чужую землю - что же, могут творить все, что угодно? Не гостями они пришли, но разбойниками - и вы отпускаете им их грехи?
   - Они выполняют волю своих предводителей, - ответил священник.
   - Помнится мне, когда-то ты говорил, что каждый сам в ответе за свою душу, - возразил Кандих. - Стало быть, каждый из них сам выбрал свою судьбу. Возможно, погнавшие их начальники и рассказывали им, как легко будет добыть себе славу и богатство в земле варнов, но, стало быть, они пришли, чтобы добыть своим близким добро - отнятое у тех, кто это добро создал. А от такого добра - добра не будет. Впрочем, это дело ваше и вашего Бога. Не мне судить и решать, куда отправляться их душам. Но я бы не хотел вечной жизни рядом с теми, кто разорял мою землю.
   - А ты, как закоренелый язычник, в рай и не попадешь, - уверил Кандиха священник. Молодой варн усмехнулся.
   - Совершай свои обряды, жрец, - произнес он примиряюще. - Быть может, в иной жизни мы увидим, кто из нас был прав.
   Молодой воевода остался стоять на небольшом холме, чтобы его могли видеть все: то и дело кто-нибудь подбегал, спрашивал, куда нести захваченное оружие, что делать с пленными или где взять повозки для раненых. Кандих, как мог, отвечал, отсылая спрашивающих к уцелевшим обозникам, лекарям и ратным людям. Между тем, от Звонца к нему направлялись пятеро, по виду - купцы. Кандих удивился, зачем он мог потребоваться этим людям.
   Подойдя, все пятеро сняли шапки и низко поклонились.
   - Мы так понимаем, - заговорил один, - что раз князь погиб, а княжич еще мал, и иного воеводу нам не прислали - ты теперь заместо князя у нас будешь?
   Кандих усмехнулся про себя - как о князе, он о себе еще не думал.
   - Будем считать, что так, - кивнул он.
   - Тогда, князь, рассчитаться надо.
   - Что ты имеешь в виду?
   - Так ведь старый князь забрал у нас часть товару, говорил - на нужды войны. Война закончилась, нам теперь бы получить то, что нам причитается.
   - И что вам причитается?
   - У меня он взял пять мешков муки, - встрял второй. - Стало быть, мне нужно вернуть пятнадцать.
   - А не многовато? - поражаясь в душе наглости просителя, пока еще тихо спросил Кандих.
   - Так ведь всегда так было: коли собирают на нужды войны, так потом возвращают втрое против взятого, из добычи.
   - Ну, во-первых, война еще не закончилась, - возразил Кандих. - А во-вторых, не вы добычу брали, не вам ее и делить.
   - Так ведь каждый свой вклад вносит: ратник кровью, купец серебром, - вкрадчиво заметил третий. - Мы свое внесли.
   - А ратнику кровь кто вернет? - нахмурился Кандих, уже начиная сердиться. - Но разговору нет - война еще не закончилась, так что делить добычу рано.
   - Зря ты так, - примирительно опять начал первый. - Мы тебя не обижали.
   - И я вас пока не обижал. Да, думаю, вы и сами себя не обидите.
   - Нам уж сколько можно тут сидеть? - опять поднял голос второй. - Зимний торг в Прахе скоро начнется, мы опять последними окажемся!
   - Не думаю, что этой зимой будет кому-то до торга, - Кандих скрестил руки на груди. - Но вас я не держу - ступайте.
   - Так ведь товар верни!
   - А не верну - вы немцам ворота откроете? - уже с гневом в глазах Кандих положил руку на рукоять меча.
   Все пятеро попятились.
   - Что уж ты так сразу о нас думаешь? - с обидой произнес первый. - Мы, конечно, себя не забываем - но чтобы врагов впустить... Как потом людям в глаза смотреть?
   - Верно рассуждаешь, - Кандих отпустил рукоять. - Вот и сейчас - вам отдам втрое, другие придут, а мне еще три тысячи душ кормить, и, боюсь, что всю зиму.
   - Эх, - первый бросил шапку на землю, сам горестно уселся рядом на замерзший пенек. - Говорили мне - не мое это! Не лезь в купцы! Смеху не оберешься, одни убытки пойдут! Так вот и вышло...
   - А ты не об убытках думай. И не о барышах, - Кандих склонился к его лицу. - Я понимаю, когда на торге стоишь да товар свой хвалишь, мысли сами собой на выгоду свою переходят, подсчитываешь, сколько выручил, да сколько потратил, да сколько получил... А ты о другом думай. Ты ведь муку возишь - так подумай, сколько славного ратного да ремесленного люда, что в городе живет, сам хлеб не сеет, накормил. Сколько тебе благодарны будут.
   - Так думать - вовек прибыли не видать, - отмахнулся второй.
   - А с чего бы вам жить лучше, нежели селянину, что этот хлеб растил, или воину, что ваши барыши от чужих рук охраняет? Все поровну вклад вносим, сами говорили - так всем поровну и достаток!
   Купцы переглянулись, о чем-то тихо пошептались.
   - Вот что, княже, - за всех произнес первый. - Ты о нас плохо не думай. Нет - ну, значит, нет. И чтобы не считал ты нас за последних людей, что кроме мошны своей, не видят ничего - готовы мы тебе еще уступить по пять мешков каждый, из своих запасов!
   - А потом втрое за них вернуть? - испытующе поглядел Кандих.
   - Ну что ж ты сразу? Коли вернешь то, что взяли - и на том спасибо; а нет - ну, военное счастье переменчиво, значит, не судьба.
   Кандих проводил взглядом уныло бредущих прочь купцов - и тут же отвернулся: ему надлежало думать о другом.
   - Воемил! - подозвал он уцелевшего спутника своего. - Собери мне человек десять. Надо прокатиться до Довгуша, узнать, что там.
   Путь к Довгушу Кандих выбрал напрямик, в обход Красной Дубравы. Подумалось ему, что, быть может, теперь, после победы, следует вернуть меч тем, кто ему его вручил - но уж больно хорош был меч в бою, больно удобно лежал в руке и точно сам находил слабые места у противника, без ошибки поражая врагов. Да и не велел ему никто возвращать чудесное оружие.
   Такими рассуждениями он уговорил себя не заезжать в Красную Дубраву и уже к вечеру третьего после битвы дня подъехал с девятью спутниками к разрушенному Довгушу.
   Крепость была буквально стерта с лица земли. Только проплешины на утоптанной мерзлой земле указывали место, где когда-то она стояла. Валы обрушили в ров, стены сожгли или растащили на дрова, а в стороне еще дымился курган, присыпанный землей - должно быть, там немцы сожгли тела павших защитников.
   - Что же, у них была достойная поминальная крада, - прошептал Кандих, глядя на печальный холм.
   Однако, вскоре обнаружились и еще живые. У дальней стены леса - как раз там, где некогда Кандих вошел в него, намереваясь подобраться к стану франков, - горел костер, и около него сидели саксы. Их уцелело только трое - четвертый, тот, что подавал знак немцам, остался среди убитых, - но Готвульф, сын Фритиульфа, был по-прежнему жив и сидел у костра.
   При звуке приближающихся всадников они вскочили на ноги, схватившись за оружие, но силы были явно не равны. Ратники, не слезая с коней, натянули луки - почти все спутники Кандиха теперь овладели стрельбой с седла. В один миг саксы были бы изрешечены стрелами.
   - Ну? - с ненавистью спросил Готвульф, вставая. - Чего же вы ждете? Убейте нас!
   - Непременно, - Кандих слез с седла. - Но разве это поможет вернуть то, что вы разворотили? Разве восстановит сожженный Довгуш? Оживит погибших? Какая казнь была бы достаточной для вас, чтобы отплатить за все ваши подлости и предательства?
   - Подлости? Предательства? Извини, - Готвульф вышел вперед. - Мы враги. Мы применили военную хитрость. Вы на нее попались. Зачем же теперь нас обвинять в собственной глупости?
   - За свою глупость я буду себя еще очень долго корить, - согласился Кандих. - Но и вы оказались не умнее, раз остались среди развалин, полагая, что вам уже ничего не угрожает. И вот с этой мыслью - что тот, кого ты обвел вокруг пальца, в итоге оказался умнее, - ты и умрешь.
   Кандих обнажил меч.
   - Просто пристрелить тебя было бы слишком просто. Нет, в каждом ударе, что я нанесу тебе, ты почувствуешь ту боль, что чувствуем мы. Отойдите, дайте место для поединка! - потребовал он от своих людей.
   Люди его слегка посторонились. Готвульф обрадованно вытащил меч.
   - Может быть, ты не знаешь, но в свое время я сражался с известным норманном, Хумли Скалой, прославленным своей силой. И, как видишь, остался жив.
   - А что с ним? - Кандих опустил острие меча.
   - Вероятно, пирует в чертогах Одина. К сожалению, мне неизвестна его судьба - мы расстались слишком быстро.
   - Тогда должен тебе сказать, что когда-то я тоже с ним сражался, и тоже, как видишь, остался жив, - усмехнулся Кандих. - Так что силы наши, видимо, равны.
   Он напал первым. Впрочем, обещанного им поединка не получилось. То ли правда его меч умел находить слабые места противника, то ли он за минувшие дни так наловчился им владеть - но первый же его удар, нацеленный в грудь саксу, Готвульф не смог отбить. Он слабо махнул клинком, звякнувшим о сталь - и рухнул с рассеченной грудью.
   Двое спутников его бросились бежать в лес - и пали, сраженные стрелами.
   - Довгуш надо будет восстановить, - Кандих присел на стылую землю, переводя дух после боя, пока спутники его переносили тела убитых саксов в остатки рва и прикидывали землей. Раны его отчаянно болели, но он знал, что если поддаться боли, можно уже не встать. - Но это потом, как немцы уйдут. А теперь двинемся на юг, к Дунаю. Посмотрим, что сталось с нашими врагами.
   Кандих боялся появляться в Звонце. После жара битвы, после перенесенных боли и горечи - он опасался, что не устоит. Сейчас он мог признаться, что слишком сильно любит Любаву, чтобы просто так от нее отказаться - но и подлости по отношению к другу позволить не мог. А потому оставалось лишь держаться как можно дальше - и искать себе дела, занятия, лишь бы не остаться с ней наедине.
   Путь немцев к Дунаю прослеживался слишком хорошо. Они обошли Звонец краем восточного отрога, опасаясь приближаться к крепости, занятой теперь победоносным воинством. А вдоль всего берега широкого синего Дуная тянулись следы войны.
   Кандих со своими спутниками не стал преследовать уходящих немцев, дойдя только до Стены Варнов.
   Это сооружение несправедливо было бы приписывать именно варнам. С севера, где земли варнов граничили с ободричами, вильцами, лужичанами и чехами - стены как таковой и не было, ее заменяли горные отроги, где на перевалах и в долинах высились отдельные крепости, перекрывающие проходы. Такой крепостью - меж двух сходящихся к долине Велатавы отрогов - был и Звонец; правда, долина тут была широкой, и перекрыть ее одна крепость не могла.
   С юга стеной служил вал, воздвигнутый еще ромейскими повелителями в древние времена, задолго до возникновения варнской державы. И только на востоке варны создали цепь валов с крепостными стенами - для обороны от своих соседей коваров и их союзников из числа лесных племен. Да еще по обеим сторонам Дуная варны выстроили крепости, охраняющие вход в их владения. Сейчас крепости были разрушены; но у немногих уцелевших беженцев Кандих узнал последние новости
   К сожалению, победа Кандиха была единственной в войне, развернувшейся от Донабора до Велатавы. Великий Кован оказался прав: мало кто готов был умирать рядом со всадниками Гора - хотя немцы действовали с редкой жестокостью, о которой потом с гордостью писали их летописцы: "Сколько было дано битв, сколько пролито крови, можно судить потому, что в Паннонии не оставлено в живых ни одного человека, а место, где было королевское жилище Кована, опустошено до того, что там не осталось и следов человеческой жизни".
   Не все, конечно, погибли - многие спаслись в соседних краях, многие ушли на восток, по велению Кована. Но некогда цветущая земля оказалась пустынной, и великие знания, великие умения, хранимые Кованом и его учениками, были преданы забвению и растоптаны франкской конницей. О том тот же летописец жизни Карла, Эйнхард, пишет чуть дальше: "Все деньги и накопленные продолжительным временем богатства разграблены, так что никто не запомнит, чтобы была объявлена франкам какая-нибудь война, в которой они могли бы более приобресть и обогатиться".
   Сам Кован погиб, погиб и Гор. Надеясь спасти хотя бы малость, принес присягу верности Карлу Тудун - но условием ему поставили принятие крещения, и все его духовные изыскания и учения пошли прахом, отвергнутые христианской церковью как "языческие и нечестивые".
   Но франконцы хорошо подготовились к войне. В одно время с ними ковары, восточные соседи варнов, тоже начали наступление. Несколько набегов - и городки и селения варнов на восточной границе были разграблены или признали власть коваров. Уцелели лишь те, кто отступил в леса - а там, как знал Кандих, властвовал Сбыслав.
   Воистину, Род-Отец, из самого себя создавший мир, сделал людям великий дар. Род даровал людям необъятные земли, покрытые густыми лесами и высокими горами, полноводные реки и бурные моря, травянистые степи и широкие долины. Мир сей столь огромен, что одному человеку вряд ли по силам обойти его весь. Так думал Кандих, с высоты смотровой башни Звонца обозревая раздольные поля, холмы и рощи с уже облетевшей листвой.
   И все же люди, приняв дар Отца-Благодетеля, только и делают, что делят его между собой с самого зачина времен. Каждый хочет отобрать кусок у соседа, точно вечно боится, что ему не хватит. Никто не довольствуется дарованным Богами - словно думает, что если он не расправится с соседом первым, то расправятся с ним... Так и выходит из века в век, из поколения в поколение. Каждый желает получить все, и идет к своей цели, не гнушаясь никакими средствами. Почему? Зачем? Этого Кандих понять не мог. Казалось бы, что может быть лучше? Живи себе привольно, обустраивая свой родовой край и очаг, наслаждаясь сладким воздухом дубрав, чистотой рек и плодами Земли- Кормилицы. Все дано богами для жизни - но людям этого мало.
   Ужели забыты заветы Сварога, выбитые на Бел Горюч Камне Алатырском? Небесный Коваль назидал всем вервям земным крепить лад и порядок во Всемирьи, уживаясь меж собой в согласии. Ужели и правда грядет Кощная Пора, когда люди окончательно окривеют душой и утратят свет Прави в своих сердцах?
   А ведь многое указывает на то. Князья, что поставлены хранить лад в этом мире - сами забывают и богов своих, и народ свой - и продают предков своих ради права стать на ступенях чужеземного владыки. Прочие, глядя на князей, что всегда были лучшими для народов своих, предают и уходят, даже не стыдясь и не мучаясь совестью.
   Кандих с горечью сознавал, что даже со времен Куян-князя мир невозвратно изменился. Изменились и люди. Не осталось на просторах его уголков, не затронутых алчбой, враждой и коварством. Если только где-то на дальних рубежах полуночи и восхода, куда обычному человеку и не добраться. И потому он решил сегодня, вернувшись из своей поездки по рубежам земли Старивоя, принести дары в капище Яровида, дабы древние боги не забывали политую кровью землю...
   - Молодой княжич идет с нами, - из задумчивости его вывел звонкий голос Любавы, поднявшейся к нему со двора.
   - Как он уговорил Зарену отпустить его одного? - удивился Кандих. - Обычно она и на миг не оставляет его без своего присмотра.
   - Сказал, что уже взрослый, и даже ногой топнул, - засмеялась Любава.
   - Сразу видно будущего правителя, - Кандих довольно улыбнулся.
   - Вот и он так ей сказал, - подтвердила Любава. - Что пришла пора ему привыкать к своим княжеским обязанностям.
   Гостомысл, одетый в плащ с горностаевым подбоем, шапку из лисьего меха и сафьяновые сапожки, уже поджидал воеводу и княжну радимичей у ворот. Трое стремянных держали за поводья оседланных лошадей. Подбоченясь и сжав пухлые губы, сын Старивоя старался выглядеть внушительнее.
   - Где твоя охрана, княжич? - спросил Кандих. - Обычно дюжина самых крепких гридней тебя пуще ока стережет.
   - Всех отпустил, - важно сообщил Гостомысл. - Имею право.
   - Тогда мы будем тебе охраной, - пообещала Любава.
   По укоренившейся привычке никто не расставался с оружием даже во время сна. Так и теперь на поясе Кандиха висел неизменный саморуб "Пламя Сварги", а у Любавы - рогвица и кнут.
   - Ну, в дорогу! - объявил Гостомысл, отталкивая стремянного, попытавшегося его подсадить, и взбираясь в седло с высокой лукой.
   Кандиха упрашивать было не нужно. Он помог Любаве оседлать светло-гнедого скакуна-трехгодка, после чего ловко запрыгнул на мышастого жеребца с черной гривой.
   - А вы слышали, что немцы после битвы ушли за Дунай? - спросил княжич, едва отряд из трех человек переехал мост. - Сидят там, как побитые собаки, и носа не кажут. Чего ждут - неведомо. Все же крепко мы им всыпали!
   Молодой воевода про себя улыбнулся. О сече при Уж-Ручье Гостомысл знал только со слов старших, но, тем не менее, считал себя участником этого важного события.
   - Да, немцев мы потрепали изрядно, - признал Кандих задумчиво.
   Хотя сил у немцев почти не осталось, и они не осмеливались более тревожить варнов, но и у самих варнов должных сил для преследования разбитого врага не было.
   - Тебя теперь в народе уважают, - доверительно сообщил Гостомысл. - Кличут Победоносным.
   - Наш успех - общая заслуга, - заметил Кандих.
   - Нет-нет! - горячо запротестовал княжич. - Это ж ты так ловко все полки расставил, в ловушки немцев заманил. Да и сам своим чудесным мечом сколько ворогов положил! Даже бывалые гридни отца в тебя нынче поверили. Готовы идти за тобой в огонь и воду.
   - Это для меня честь, - скромно произнес Кандих.
   Глаза Гостомысла вдруг загорелись еще более ярко.
   - Ты ведь останешься здесь насовсем, когда выгоним немцев? - спросил он. - Я хочу, чтобы ты водил в походы мою дружину, когда я стану князем.
   Кандих переглянулся с Любавой и обещающе кивнул с самым серьезным видом.
   Когда всадники подъезжали к капищу Яровида, на всех троих нахлынули невеселые воспоминания. Казалось бы, еще так недавно они собирались здесь все вместе: князь Старивой, воевода Дюжесил и множество других достойных мужей, которых уже нет рядом. Без малого половина ушла огненной тропой к предкам.
   Однако всадники едва успели спешиться и сделать несколько шагов к древоколию, обносящему чур.
   - Кажется, гонец, - Любава повернула голову куда-то в сторону.
   По дороге, подгоняя коня плетью, мчался всадник. Кандих узнал одного из вестников, что передавал грамоты и устные сообщения между заставами и городцами.
   - И правда, - озабоченно пробормотал воевода. - Несется во всю прыть. Неужто что-то важное случилось?
   - Может, немцы отступили? - предположил Гостомысл.
   - Непохоже, - Любава внимательным взглядом рассматривала напряженное лицо приближающегося гонца. - Дурная у него весть.
   Княжна не ошиблась. Когда вестник увидел вышедшего ему навстречу Кандиха, он выпалил, не слезая с седла.
   - Беда, воевода! Великий Гор разбит сыном Карла. Великий Тудун признал его волю. Князь ободричский Вилчан привел свои дружины на помощь Слободану, а от Дуная подошли отряды немцев. Они уже соединились к югу от Звонца и идут сюда.
   Кандих побледнел.
   - Это точно? - переспросил без надежды.
   - Да, воевода. Поспешай в город, тебя старейшины ждут.
   Когда цокот копыт посыльного затих, Гостомысл тихонько подступил к Кандиху и заглянул ему в глаза.
   - Что же будет? - княжич едва сдерживал свое отчаяние.
   Кандих неопределенно мотнул головой.
   - Этого я и боялся, - проворчал он. - Возвращаемся в Звонец.
   Едва вернувшись в город, молодой воевода попытался унять волнение, подобно яростному пламени распространившемуся среди жителей. Старейшины приветствовали его мрачно.
   - На что надеяться ныне, воевода? - справились, подавляя вздохи.
   - Тын у нас крепкий и припасов в Звонце много, - отозвался Кандих. - В осаде можно долго продержаться. А враг стоять не сможет - зима на дворе.
   - Сдается мне, что ворог не будет торчать под стенами, как под Довгушем, и ждать случая, - предположил Лодарь. - Рати у немцев и ободричей теперь много. Могут и нахрапом взять, на слом. Кидать на стены воев, покуда не одолеют. Уж коли стена Варнов перед ними не устояла - где уж нам?
   - И то верно, - согласился Дедрик. - Эрик нынче будет стремиться взять город на щит. Ему знатная помощь со всех сторон пришла. А зима его лишь подгонять будет.
   - Значит, будем стоять до конца, пока Мара не приберет последнего из нас, - хмуро ответил Кандих.
   Оспаривать его никто не стал. Варны принялись готовить стрелы, смолу, камни, размещая на всходах. Мечей и копий теперь было вдосталь - благо собрали вражье оружие на поле у Уж-Ручья. Вот только добротных франкских броней сложного плетения добыли не больше десятка. Остальные надо было перековывать и переделывать наново.
   - Любава, - вновь заговорил Кандих. - Тебе надо плыть на Охорону. Туда сейчас путь чист, все враги к югу от Звонца.
   - Нет, - твердо сказала она. - Довольно об этом. Знаю я, почто ты меня отослать все время пытаешься. Знаю и о твоем обещании Рогдаю. Только сердцу не прикажешь. Если спасемся - то только вместе, или вместе погибнем.
   Кандих стиснул кулаки и выбежал на улицу.
   Тревога и отчаяние застилали разум людей, делали глаза темными, а речь невнятной. Кандих толковал с каждым, кого встречал на улицах Звонца. Сдержанно выслушивал сетования старых и малых, растолковывал, что не все так худо, как кажется, заверял, что можно еще выстоять и заставить лютого ворога повернуть восвояси не солоно хлебавши, да еще сдобрив варнскую землю телами своих ратичей. Народ молча внимал и так же молча соглашался, кивая головами, но не подымая глаз.
   Самодельные стрелометы и камнеметы расставили на самых удобных местах, чтобы был дальний прострел. Казалось, в Звонце и ближних весях переплавили все мотыги, лопаты и серпы, дабы вдоволь запасти каленых стрел для затяжной осады. Приходилось постоянно отваживать мальцов и женщин, которые порывались встать на стенах наравне с мужчинами. Неустанно следили за дальними дозорами: видоки дымом должны были повестить защитников о подходе немцев. Вглядывались и день, и ночь. А когда настал неотвратимый час - как будто оказались не готовы. Подрастерялись, оробели. Собаки по всему городцу, еще не видя чужих, но предчувствуя беду, зашлись истошным воем.
   В это утро белым крошевом присыпало поля и холмы. Холодный воздух царапал кожу, покалывал ноздри, стараясь забраться в самое нутро. Ратники со смотрилен тыкали пальцами вдаль, за стоящие мертвым частоколом голые рощи. Но можно было и не смотреть. Шум от множества ног и копыт, наползающий со стороны Перепелиной Старицы, шевелил пространство. От этого шума учащенно бились сердца, кровь закипала в жилах.
   Как снежный ком нарастала вражье войско, подбирающееся к Звонцу, как буруны песка, надуваемые ветром. Недруг все громоздил и громоздил густые потоки: людей, всадников, обозов. Белые поля перед рощами скоро стали пестрыми от стягов и плащей, блестящими от чешуи лат. Франки и их союзники растянулись широко. Впереди - вершие отряды, дальше вглубь - копьеносные полки.
   - Их еще больше, чем мы ждали, - с напряжением в голосе проронил стоящий рядом с Кандихом Воемил.
   - Это только кажется, - покачал головой воевода.
   Стрелки, разместившиеся между выступов тынных остряков, глазом отмеривали расстояние до головной силы Эрика. Однако немцы не спешили бросать воев на приступ. Разбили лагерь, выставив крепкое охранение, соорудили защитный палисад, за которым наставили стрелометы на высоких козлах. Со стороны городца до них было не дотянуться, а слать удальцов в налет - и вовсе не имело смысла. Кандих ясно понимал, что врасплох врага не застичь.
   Бои начались на другой день. Сначала это были долгие перестрелы защитников Звонца со стен и передовых отрядов Фриульского герцога, кидавших стрелы из-за спин щитоносцев. Рябь от летящих белых хвостов, писк и гудение заполонили небо. Стрелы забирали жизни с обеих сторон. У Вилчана тоже оказалось вдосталь умелых лучников, метко бивших на двести шагов. Они находили головы зазевавшихся варнов, слишком далеко высовывавшихся за заборала и пробивали их навылет, как лесные орехи. Тела валились и внутрь укреплений, посыпая настил двора, и во внешний ров, попадая подчас на заостренные колья.
   Вскоре варны приноровились палить разжигами заслоны щитов, закрывавших вражеских лучников, выцеплять цели в их прорехах за доли мгновения. Стрельный бой был столь изнурителен, что на третий день Кандих велел десятским и сотникам беречь людей, избегая лишнего риска. За одного убитого ополченца франки и их союзники платили тремя-четырьми бойцами, но потери сказывались. Теперь еще непрестанно гудел мангонель, плеваясь пудовыми камнями, да полоскали воздух двухсаженевые стрелы, летящие из франкских самострелов.
   Когда противник засыпал ров и порубил защитные колья, подступившись вплотную к пряслам под щитоносным навесом, заполыхал ближний бой. Эрик Фриульский принялся швырять людей на приступ, сыпля полки, словно пригоршни желудей. Немцы будто и вовсе не замечали убыли в своих рядах, рати их казались неиссякаемыми.
   Шла рубка на лестницах, приставляемых к стенам тына, стенобитные орудия долбили в венчатые срубы, стараясь расшатать их, пробурить слой спрессованной земли и камней. Люди секлись рьяно, сплетаясь в тесный комок, кололи, резали, рвали чужую плоть, пока не лишались сил. Гудело, ныло и охало железо. Дыхание мешалось с дыханием, кровь с кровью. Воля мерилась с волей. Каждый из супротивников стремился доказать, что он лучший в ратной работе. И снова урон, что ежечасно терпели вои Эрика, сводился на нет погибшими защитниками Звонца. Пал Лодарь, приняв сулицу между глаз, отлетел к предкам дух радимича Остаха, изъеденного ранами.
   Когда случались передышки, и немцы, и варны уносили своих убитых и раненых. Тех бойцов Фриульского герцога, что нашли свой конец на площадках прясел, защитники городца спускали на опольную сторону. Потом все начиналось сызнова. Точно железная наковальня держались под ударами немецкого молота варны. Зная, что отступать некуда, рубились в неистовом запале, словно каждый из них отведал нектара Одержимости. Помеченные тенью смерти, вобравшие в себя ее запах, стояли нерушимо.
   Скучиваясь на площадках и всходах стен, ратоборцы обеих сторон ломили и жали, стремясь пересились врага. В тесноте уже толкались локтями и щитами. Копья давно не находили себе места, зато вольготно могли гулять топоры, мечи и окованные сталью ослопы. Приноровившись к кровавому делу, варнские мужики секлись люто, перерубая порой противника сверху вниз или половиня его в поясе. Мычали, как яримые бычки, тужились, налегая всем весом и наливаясь кровью до бровей. Упорно сталкивали недругов со стен, крушили им кости, вспарывали животы.
   Франки и их союзники громоздились кучно. Каждый хотел показать свою удаль перед герцогом и первым занять стену тына. Саксы тягались в умельстве с ободричами, лужичи - с королевскими ратниками. Варны же в угаре долгого протививостояния уже не различали умом, что делали их тела. Руки сами взлетали и опускались. Жали смертельную ниву неприятельских тел, что бросались в их железные объятия.
   Не сразу сигналы труб и рогов могли развести противников и дать передышку - так крепко срастались в один комок разные вои. А сталь все хлестала, текла, лилась. И лилась под ней терпкая, густая кровь-жива, которая так сильно приставала к рукам и лицам, что не оттереть было, не отмыть.
   - Много ль ваших пало? - только и звучали беспокойные вопросы Кандиха и Дедрика, обходивших стены и костры-стрельницы. Слыша ответы десятских, варн и фризон мрачнели лицом, сдвигали брови. Липкие от пролитой крови площадки и всходы впору было посыпать песком.
   - Как быть, воевода? - взывали к Кандиху ополченцы. - До утренней зари не простоим. Поляжем все...
   - Отобьемся, - откликался сын Раста, не поднимая глаз. - Боги помогут.
   Смирив недовольство, княжна занималась женской работой, которая тоже не казалась простой. Нужно было постоянно переносить вглубь городца раненых и оказывать им помощь. Одни глухо стонали и клоцали зубами, другие криком кричали от горячей боли, третьи мычали, чумея разумом. Пришлось вдоволь насмотреться и на выбитые глаза, и на отсеченные руки, и на пробоины в грудине, из которых выглядывали пузырящиеся кровью легкие. В большом общинном доме не затухал огонь, на котором калили ножи, чтоб вынимать рожны сулиц и стрел, отнимать омертвевшую плоть, а также иглы, чтоб штопать кожу и мясо. Раны смазывали салом, посыпали тертыми порошками, к сломанным костям, чтобы срастить их, привязывали жердочки.
   С рассветом все повторялось. На приступ шли свежие полки Эрика Фриульского. И вновь скребло железо о железо, чавкала пораженная плоть, сплетались боевые вопли, что были страшнее волчьего воя и медвежьего рева. Загребая ударами воздух, бойцы находили желанную цель на площадках и переступали стелющиеся бревнами тела павших. От деревянных полей щитов оставались только щепы, от кольчуг - рваные полосы из железных колец. Вышибая из рук противников клинки и топоры, ратоборцы дрались уже ножами и кулаками. Бывало, что дюжие варнские мужики просто сгребали немцев в охапку и так сжимали в ручищах, что ломали им позвонки.
   Но жестокий счет потерям только рос. Каждый день стычек на стенах забирал не меньше сорока варнов. Раны получили и Кандих, и Дедрик, и Воемил. Трудно было сыскать того, кого беспокойная сталь обошла бы стороной в буйной боевой забаве. Ведь вражья сила напирала, шла по кругу, не ведая меры: франков сменяли лужичи, ободричей - вестфалы. Точно стоглавое чудище, обрастающее новыми головами взамен посеченных, рать герцога терзала Звонец. Неутомимо, неостановимо грызла стены и верши. Но варны держались. В краткие перерывы между схватками обращали затуманенные очи к небесам с одной надеждой - высмотреть знаки богов.
   Беспокойно карабкаясь на стены, немцы теперь часто захватывали площадки, но удержать их не могли. Откатывали назад, оставляя раненных и убитых, которыми щедро посыпались мостки. Обезлюдевший строй защитников пополнили жены и сыновья-отроки. Кандих не мог уже более запрещать им, лишь Любаву упросив присматривать за Гостомыслом в княжеском тереме. Меч и топор были не по руке горожанкам и отрокам, не вступившим в зрелую силу. Зато пики, рогатины и кинжалы неожиданно становились удачным оружием. Боль за судьбу близких направляла их в цель, помогая пропороть вражий доспех или сбросить недруга на ополицу со стены. Вдогон бросали камни и лили смолу. Только вои Фриульского герцога, вкусив неудач и потерь, стали громоздить свои лестницы тесно - так, что ни опрокинуть, ни поколебать их было. И лезли наверх тесным рядом, прикрывая себя щитами.
   А потом случилось неизбежное: нападающие проломили тараном ход через воротную башню. Бои разразились внутри города. Оставив на стенах Дедрика сдерживать наседающих осадников, Кандих поторопился во внутренний двор. Там стук мечей и щитов, натолкнувшихся друг на друга, ломал пространство. От него все вены на лицах людей набухли синими жгутами. Скучившись плечом к плечу, варны норовили отшвырнуть за тын прорвавшихся недругов: лужичей, которых узнавали по короткополым кольчугам из крупных колец, и франкских пешцев с разрисованными щитами. Гортанные возгласы, хрипы и придыхания бойцов, вовлеченных в нелегкую ратную работу, мутной пеленой повисали в воздухе. Кислый же запах крови, смешанный с потом, давно перестали замечать.
   Сеча шла злая. Грозные ударом варны прорубали даже слоеные доспехи мечников Эрика, вот только счет в этом затяжном противоборстве все равно был против них. Слишком сильно прополола смерть за последние дни ряды родовичей, чтобы оставить надежду даже не на победу, но на долгое сопротивление.
   Вновь и вновь ополченцы вставали грудью на пути неприятельского железа. Ослабленные кровотоком из горячих ран, падали лишь тогда, когда последние крупицы живы испарялись из тел, а воля становилась зыбкой дымкой, воспаряющей к Сварге вместе с душами.
   Своим появлением в массе сражающихся Кандих на какое-то время застопорил ход немецкой рати. Меч-саморуб исправно делал дело: сминал самую прочную броню, половинил головы, которые не могла защитить сталь добротных шеломов. Воевода не делал ненужных, лишних движений - сек наверняка, перехватывая выпады противников. То резко подступался ближе, не давая немцам повернуть плечо, то отходил в сторону, пропуская свистящий топор, и вклинивался лезвием в приоткрытый бок или живот. И лопались франкские кольчуги, и крошились мечи, оказавшиеся на дороге чудесного клинка Дубовиков.
   Однако даже высокое боевое умение и изумительное оружие не могли долго сдерживать льющийся вал войска Эрика. Не перегородить бревном стремящий поток, не заткнуть валуном брешь в плотине. Вода найдет, как обогнуть преграду.
   Кандих и десятка четыре бывалых гридней Старивоя еще рубились в середине, накосив ворога, как степного бурьяна, а края наскоро сколоченной стены ополченцев уже обмякли и растрепались. Слишком много пало родовичей.
   - Надо отходить к княжескому терему, воевода! - крикнул Воемил. - Не сдюжим!
   Кандих быстро оценил обстановку. Его небольшой отряд в любой миг мог быть окружен набухающими полками Эрика Фриульского. Ближние стены тоже захватил недруг, перемолов изможденных защитников. Смысла и дальше удерживать площадку за воротами не оставалось. . Надо было отступать к укрепленному двору Старивоя, где Колояр с несколькими Рыкарями Триглава охранял Гостомысла. Где была Любава.
   Под грузом разноплеменной неприятельской силы ополченцы начали отодвигаться вглубь городца. Оставляя улицы и опустевшие дома, откатывались к своему последнему рубежу - большому подворью, оконца на смотровых башенках которого уже заняли лучники. Но немцы не позволили варнам затворить дубовые врата. Даже россыпь стрел, хлестанувшая по их переднему ряду чтобы создать разрыв между отступающими и преследующими - не дала результата. Противник ворвался во двор следом за ополченцами. Здесь загудел последний бой.
   Теснота была на руку варнам. С особым ожесточением они крушили вражеских воев, заставляя их захлебываться собственной кровью. Однако сами тоже продолжали падать. Кандих видел, как кому-то рядом меч перерубил кадык, кому-то топор отвалил часть головы. Павшие родовичи зарывались лицом в землю, будто о чем-то в последний раз просили Сырую Кормилицу. Немцы, напротив, валились больше на спину или на бок, оскаливая пузырящиеся кровью рты и стекленея глазами. Стало и вовсе не повернуться - всюду бились в судорогах обезображенные тела, трепыхала плоть. А гортань жгла и палила жажда. Даже слюна ратоборцев спеклась, превратившись в горячий пар.
   Усилия людей сделали свое дело. После бесчисленных отраженных атак защитники сумели выбить немцев со двора и запереть ворота, для верности привалив к ним телеги. Однако почти сразу вспыхнула тревога на задворье. Кандих поспешил туда - и в самую пору. Семеро ободричей во главе с князем Слободаном смогли тайком пробраться к терему со стороны ухожей.
   - Уйди, варн, - Слободан помахал тяжелым франкским мечом. - Я пришел за княжной, и без нее не уйду!
   - В таком случае, - Кандих покрутил саморубом, - ты останешься здесь.
   На помощь ему уже подоспели четверо ратников во главе с Воемилом. Ощутив эту поддержку, воевода первым бросился в бой.
   - Напрасно ты так настырен! - Слободан с трудом увернулся от его выпада, - Все равно Любава будет моей.
   - Не прихвостню франка решать судьбу княжны, - отозвался Кандих с презрением, концом клинка отразив удар ободрича.
   - Судя по той непримиримой злобе, с которой вы встречаете нас, - Слободан даже не запнулся, продолжая сражаться и говорить, - вами движет простая зависть.
   - Зависть? - Кандих так удивился, что едва не пропустил удар, - Чему завидовать? Уж не тому ли, что вы первыми перебежали к инородцам - и стали их верными цепными псами? Придет время - и вы еще пожалеете об этом!
   - Ты угрожаешь? - Слободан вовремя закрылся щитом, загудевшим от стального клинка.
   - Не я буду тому причиной. И не варны. Пока вы служите франкам щитом против нас - они вас подкармливают; но когда нас не станет, вы в полной мере ощутите, как относятся к предателям.
   - Предателям? - Слободан вышел из себя. - Что ты понимаешь? Сколько можно нести горе и разорение своим соседям - оправдывая это верностью своим богам? Ваши воины грабят немецкие села - и называют это справедливым возмездием? Почему же вы бежите, едва завидев приближение армии Карла? Не потому ли, что слабы и трусливы?
   - Удивительно, - Кандих, отскочив от направленного на него острия копья ратника ободричей, резким ударом опрокинул его, предоставив добить Воемилу. - Вы явились сюда как захватчики - но обвиняете нас?
   - Ты забыл, варн, чьей была эта земля до того, как вы явились сюда вспоминать о своих древних правах? Вы забрали ее железом, и вас никто сюда не звал.
   Кандих резким ударом сбил с противника шлем. Слободан отступил, запутавшись в полах плаща, и едва не упал, но вовремя вскочил - и вновь был во всеоружии.
   - Мы хотели жить своим обычаем. Славить своих богов. И тому же учили людей, что были рядом с нами. Мы никого ни к чему не принуждали. Но оказывается, что тот, кто приходит, провозглашая единую истину - встречает радушный прием. Его слушают и стекаются под его знамена. А тот, кто пытается научить других жить своим умом и самому постигать истину - оказывается в одиночестве. Все те, кто раньше внимал ему, теперь бросают ему обвинения!
   - Что же ты хотел? - Слободан кружил рядом, стараясь отвлечь Кандиха обманными движениями своего клинка, пронырливо скользящего в воздухе. - Люди слабы. Если удается получить облегчение, пусть и за счет соседа - кто устоит? А франконские проповедники еще и учат, что человек слаб по своей природе. Выходит, в этом нет ничего дурного. Если они заверяют меня, что я прав - должен ли я им перечить?
   Князь сделал несколько быстрых выпадов, но натолкнулся на твердь саморуба, точно на стену. Меч его дрогнул. Отскочив назад, Слободан огляделся. На земле распластались мертвые тела, кто-то раненный полз на руках, волоча перебитые ноги. Рядом с Кандихом остался только Воемил, а из ободричей уцелели двое ратников, которые теперь жались ближе к своему князю.
   Кандих переглянулся с радимичем - и они дружно ринулись в бой. На сей раз слов не было. Брызги отсветов стали завертелись в безумном вихре. Отогнав противников на пару шагов, Кандих внезапно проскочил между Слободаном и одним из его воев, потом резко развернулся, уходя от вражеских клинков, чтобы увидеть, как они одновременно пронзили своих хозяев.
   Слободан испуганно замер, насаженный на меч своего ратника. И тот застыл, не в силах пошевелиться, с мечом князя, прорубившим ему ключицу. В следующий миг оба рухнули, так и оставшись сцепленные оружием.
   Отбросив клинок в сторону, последний из уцелевших ободричей сдался на милость победителей.
   - Веди его в поруб, - велел Кандих. - Боюсь, они нас отвлекли от чего-то более важного.
  
   --

Глава 21. Любава.

   - Ты предлагаешь безумие, - Энунд с сомнением покачал головой. - Я не спрашиваю тебя, как ты хочешь остановить франконскую рать, идущую к Звонцу, и не страшусь каролингских мечей. Но как преодолеть море? Тут бы сгодились крылья, клянусь синим плащом Всеотца. Ни одна ладья сейчас не подойдет к побережью, ни один челн. Ты совсем не знаешь моря, парень. Пусть морская тропа к Звонцу не скована льдом, но зимняя волна перевернет любую посудину. Дыхание Хресвельга в эту пору превращает Дорогу Китов в один бушующий котел.
   - Тогда я поплыву один, - Рогдай выглядел не просто решительным, но непреклонным. Товарищи впервые обнаружили в нем, обычно покладистом и уступчивом, железное упорство.
   - Видно, тебе и впрямь дорога княжна, - Энунд усмехнулся.
   - Больше всего, что есть на этом свете, - серьезно подтвердил мерянин.
   Энунд задумался. О событиях в варнской земле побратимы узнали от Миронега. Верховный жрец Охороны, скользя мыслью далеко и свободно, поведал своим воспитанникам, что большая война на побережье близка к развязке. Молодой воевода варнов разгромил Фриульского герцога, но на помощь тому подошли отряды франков королевского сына, возвращающиеся от Самобатея. А потому над Звонцом нависла теперь смертельная угроза.
   Энунд Раздвоенная Секира, поднявшись в своем постижении сокровенных умений жрецов, и сам подчас различал смутные очертания событий, отделенных от него временем и пространством. Случалось это пока редко и на краткие доли мгновения. Сын Торна Белого обращался к богам, представляя их облик перед собой. Бывало, что боги молчали, не отвечая на его зов, но порой - посылали знак, который надлежало верно истолковать. То могла быть и сломившаяся рядом ветка, и внезапный порыв ветерка, и отблеск видения в глубоком омуте сердца. Так сегодня, взывая к Вещему Богу, Сокрытому Под Маской, Энунд узрел изящную лебедь, купающуюся в потоках лунного света, однако не смог найти объяснения этому знамению.
   - Я тоже отправляюсь с Рогдаем, - из раздумий его вывел знакомый голос Бови Скальда. - Было бы жаль уйти в дальнюю северную дорогу, ни разу не опробовав наши новые умения на франкских мечах.
   - Я гляжу, вы совсем не берете меня в расчет, - прогудел с лавки Хумли Скала. - Все мы здесь связаны узами побратимства, которые крепче железных цепей. И волей богов, что непреложна. Разве в первый раз нам браться за отчаянное предприятие, где нет надежды сохранить головы? Клянусь повозкой Тора Молотобойца, это такое же обычное дело, как умыться утром водой из кувшина.
   - Согласен с тобой, - поддержал Скалу Бови Скальд.
   - А я даже знаю одного хорошего кормчего, что охотно возьмется нас отвезти на берег, - заметил Гудред.
   - Мне кажется, мы все его знаем? - прищурился Бови Скальд. - Полагаю, ты говоришь о Людогосте?
   - Да, - подтвердил Гудред.
   - Что скажешь, Энунд? - Рогдай, а за ним и все остальные, перевели взгляд на молодого хирдманна, который вновь погрузился в свои видения.
   Раздвоенная Секира потер глаза и слегка встряхнул головой, смахивая со лба волосы.
   - Скажу, что мы - вместе до конца. Идем к Звонцу, как только поутихнет буря.
   Два долгих дня побратимы смотрели на море с высоты Меловых Скал. Черные, острые валы дыбились, как дикие жеребцы, встающие на задние ноги. Вскипали и опадали, превращаясь в тягучее, вязкое варево. То кололи небо рядами кольев, то скребли и царапали великанскими пальцами. Хирдманны, привычные к штормам, только качали головами, удивляясь свирепому нраву Эгира, Владыки Пучины. Будто незримая подводная битва полыхала в недрах Северного Моря или гудел нескончаемый пир, на котором не на шутку разгулялись подводные обитатели.
   Когда на следующее утро Рогдай, Энунд, Бови, Хумли и Гудред прощались с князем Охороны, а ладья Людогоста готова была отправиться в трудный путь, Родевид напутствовал своих гостей:
   - Берегите себя. Ваши жизни нужны нам всем. Жрецы будут помогать вам - просить Стрибога умерить силу ветра и даровать легкую дорогу. Возвращайтесь с удачей.
   Побратимы поклонились ему. Они отплывали от Лысого Плеса, с полоски гладкой твердой земли, а позади, шагах в двадцати, громоздились лобастые валуны-исполины, исщербленные древними письменами и рисунками. Жрец Ситоврат не раз приводил сюда своих выученников. Это вспомнили теперь все. Толковал о древних людях племени, давно исчезнувшего с Сырой Кормилицы. Рогдай вновь окинул взором просеченные древним резцом рисунки: узкобортые струги, скользящие по волнам, охотников с луками, светила и звезды. Вот так же, подумалось ему, в ветхие времена выходили мореходы на этот плоский, как оструганная планка, берег, чтобы столкнуть на воду свои нехитрые лодьи. Щурились от колючего ветра, сильнее запахивали вороты шерстяных одежд. Деяний их не сохранила память острова Руян. Имен - тем более.
   - А ведь раньше Северное Море было и вовсе сердитым, - Энунд словно прочел мысли мерянина. - Так говорят знающие люди. Как могли древние оседлать его упрямую спину и взбороздить пенную ниву на легких челнах?
   - Видно, их ладьи были не так просты, как мы думаем, - Рогдай почесал нос. - Летели как птицы, почти не касаясь зубьев волн...
   Они помолчали, повернувшись мыслями к течению реки времен.
   - Пора! - вскинулся Людогост звучным и долгим рыком.
   Едва отошли от береговой косы, и вода заходила, заухала под днищем, как Рогдай ощутил невольное смятение. Он сразу почувствовал под собой кичливый нрав зимнего моря, подбрасывающего судно на плечах и хребте своих валов. Ладья взлетала и опускалась, словно пушинка в игривых ладонях. Побратимы и гребцы Людогоста гребли, налегая на смоленые весла до хруста в плечах. Тяжелые волны ворочались с трудом, так что весла гнулись под их непомерным весом. У Рогдая от качки все скрутило внутри, и он посинел лицом. Но мерянин держался, силясь не показать бывалым мореходам своей слабости.
   Хумли Скала задавал такт движению весел. Если кто-то сбивался с единого ритма, он тут же удостаивался сердитого покрика. Рогдаю доставалось больше других. И хирдманны, и несгибаемые витязи Охороны были приучены не ведать устали в морской работе. Мерянину казалось, что спины и руки их сделаны из железа.
   Сплевывая ледяную пену и моргая, чтобы разлепить слезящиеся от соли глаза, люди держали направление на берег Варнии, безошибочно определяемый по солнцу руянами. С опаской косились на волны, взмывавшие почти стеной и норовившие положить струг на бок. Только умения гребцов и твердый киль ладьи, который постоянно поворачивали навстречу идущей волне, не позволяли морю проглотить утлую посудину. Еще недавно море было спокойно, а тут зашлось валами. Откуда эти упрямые буруны, что дыбятся, как жеребята, вставшие на дыбы? Никто не понимал. Воины ощущали себя на спине исполинского змея, который ворочает широкие длинные кольца.
   Хумли и Гудред, громко отфыркиваясь, все чаще косились на черные холмы вод, зажимавшие струг со всех сторон. Если поднимется шквал с самой пучины, встряхнет ледяной гривой и закрутит в водоворот - спастись нечего будет и думать. Тогда всех ожидает бесславная гибель в руках неумолимого Эгира. В водоворотах не выстоять и сорокавесельному дракону.
   Ладью все больше заливало. Гребцы, отрываясь от своего нелегкого труда, вынуждены были вычерпывать деревянными ведрами воду с днища. Но это была заведомо бесполезная работа, так как струи падали с навеса, создаваемого волнами, и разбивались своей ледяной массой обо все, что оказывалось у них на пути.
   Северное Море теперь пело. Это слышали все. Выводило раскатистые рулады, от которых кровь леденела в жилах и перехватывало дыхание. Это была великая, древняя песнь силы, гимн могущества. Песнь завораживала, сковывала и без того натруженные руки. К непомерной тяжести волн добавляла заклятие самой стихии, преграждающей путь воле человека. Однако люди не сдавались. Гребли так, что трещали кости, а кожаные рукавицы на ладонях протирались до дыр. Вода заливала почти с головой, охлаждая непокорный пыл разгоряченных тел. Сопя и хрипя, гребцы вели струг к побережью. Не отрывали натертых до красноты ладоней от смоляных весел, не разжимали окостеневших пальцев.
   Рогдай уже давно не чувствовал рук. Они словно оторвались, отлетели прочь, потерялись в ледяных фонтанах бесконечной воды. И в то же время понимал, что плоть его, измотанная непомерным трудом, продолжает свою упорную работу. Как и все, сплевывал ледяные струйки, смахивал капли с ресниц.
   - Вон берег! - прохрипел кто-то. Говорить в полный голос уже никто не мог, отдав силу борьбе.
   С неожиданным напором люди вновь налегли на весла. Близость долгожданной земли вдохнула в их руки пламя и сталь. Лишь бы только коварный водоворот, влекущий стремнину со дна, не подстерег на самом подходе к отмели, что по зимней поре случалось нередко. Руяне и хирдманны знали, что море подчас любит играть подобные шутки. Но мореходам сопутствовала удача. Ладья подходила к белесой береговой косе, кое-где приподнятой плечами холмов. Сильное течение сносило ее в сторону, однако все уже видели, где смогут пристать. По правую сторону выступала заостренная оконечность мыса, усеянного заснеженными камнями. Когда струг от земли отделяло не больше пяти локтей, Хумли и Гудред разом сбросили две тяжелые котвы, чтобы замедлить его ход. Подгребая веслами, люди подтаскивали задрожавшую на волне ладью к самому глубокому вырезу кромки, схваченной слоем наледи. Неожиданно сильно тряхнуло, и Рогдай едва не вылетел за борт. Но после нескольких неудачных попыток мореходы сумели пристать к побережью.
   Выгружались без спешки. Рогдай сразу же повалился на запорошенную землю, не удержав равновесия. Ноги словно выскользнули из-под него. Энунд помог товарищу подняться.
   - Что это? - мерянин недоверчиво потрогал землю ногой. - Берег так и пляшет подо мной, словно сошел с ума!
   Энунд улыбнулся.
   - Нужна привычка, чтобы легко переносить дрожь Великой Пашни Вод. Наши люди учатся этому с детства.
   - И все же, мы смогли! - выдохнул Рогдай белыми губами.
   Мерянина переполняли гордость. Он понимал, что даже бывалые мореходы, просоленные ветрами, в эту пору не рискнули бы сделать то, что сделали они.
   - Хвала богам, - согласился Энунд. - Они подарили нам непростую, но верную дорогу.
   Люди медленно приходили в себя на тонкой насыпи мыса. Все, кроме Рогдая, подкрепились солониной, залив ее светлым медом. Мерянину кусок не лез в горло. Внутренности будто связало тугим узлом, тошнота не давала дышать. Товарищи, видя его зеленое лицо, принесли с ладьи корчагу с темным, игристым медом и заставили через силу выпить несколько глотков.
   - Ну, что ж, Людогост, дальше мы пойдем пешими, - попрощались с кормчим побратимы.
   - Я вас дождусь здесь, - сообщил тот. - Как раз и море уляжется.
   Отдохнув и собравшись с силами, путники двинулись вверх по реке. Земля была покрыта снегом, и побратимы прихватили с собой лыжи. Дорога от побережья до Звонца занимала у торговых ладей десять дней, для их быстрых ног он сократился до шести. Преодолев нелегкий зимний путь через пороги, осыпи и крутые берега, люди увидели прямо перед собой город Звонец, а увидев, замерли...
   ...Кандих не считал, сколько атак отбили защитники Звонца во дворе княжьего терема. Восемь, десять, двенадцать? Сколько отбросили валов наступления, покромсав людскую силу Эрика Фриульского. Разношерстное воинство оставляло груды мертвецов разного рода и племени. Вот сакс, убитый ударом меча в глаз, вот кто-то из именитых ободричей в тяжелом юшмане с пробитым виском, вот безголовый франк в синем плаще...
   И все же, Кандих знал, чувствовал, осязал, что грядет последняя атака врага, которую уже не удастся отразить. Последняя и для него самого, и для трех-четырех десятков варнских удальцов, еще остающихся на ногах. Словно кто-то шепнул ему об этом, предупредил. Воевода обернулся к повалуше, силясь не глазами, но сердцем высмотреть Любаву. Как бы много он дал сейчас, чтобы узреть сияние ее теплых глаз! Но вместо прекрасного лика княжны он увидел другой образ: легкий, прозрачный, тающий, он беззвучно воспарял ввысь, к самой кровле терема - и дальше, к небесам; образ печальной девы, уносящейся с места побоища.
   И Кандих понял. Это его Берегиня, его Дева-Заступница. Она оставила его одного в этом мире крови и стали. Выходит, настал его последний час... Издав дружный рев, оповещая родных богов, что они идут к ним, варны сошлись лицом к лицу с новыми отрядами недруга, которые вел смуглолицый человек с красным щитом.
   У самих варнов щитов не осталось вовсе - все были искрошены в щепы. Во вторую руку вои взяли кто кинжал, кто подобранный с земли каролингский клинок. Даже те, кто никогда не ведал хитроумной науки двурукого боя, постигли ее вдруг по воле судьбы.
   Радимич Воемил, последний из гридней Званимира, упал первым в возобновившейся сече. Тяжелая палица сломала ему сразу обе ноги. Ратник рыдал, пытаясь подняться и продолжать бой. Потом его окончательно опрокинули ударом края щита по лицу, и Кандих перестал смотреть по сторонам. Он оказался перед несколькими подвижными франками, очень ловко двигавшими мечами и так же ловко ускользавшими от его атак. Лишь вскользь парируя удары страшного саморуба, недруги обкладывали воеводу, как зверя. За долю мгновений вокруг не осталось ни одно сородича. С горькой усмешкой Кандих понял, что перед ним какой-то отборный королевский отряд: уж больно ратники были искушены в бранном ремесле.
   В запылавшей схватке труднейшим было не распылить внимание, видеть всех сразу. Кандих заметил, что немцы налегали очень дружно и не беспорядочным скопом, а умело поджимая со всех концов. Быстро запищали болью бедра и локти, задетые вражьими тычками. Но бойцам Фриульского герцога достался непростой противник. Из семерых напавших трое испустили дух почти сразу. Немцы даже не успели опомниться. Один уже ползал на земле в жиже из снега и крови, второй хрипел с разрезанной шеей, третий умер мгновенно от точного удара в грудь, прорывшего защитные кольца брони до середины туловища.
   Неожиданно хриплый гортанный возглас отозвал королевских ратников назад. Взгляд Кандиха пересекся с холодным взором воина с красным щитом, первого ближника Эрика. Кандих уже понимал, что перед ним, быть может, самый трудный противник из всех, с кем ему доводилось скрещивать оружие в своей жизни. Потому не ринулся на него безоглядно, рассыпая брызги ударов. Сыну Раста хотелось знать, что за сила ему противостоит.
   Франк тоже не спешил. Однако когда воины сблизились, чтобы примериться друг к другу легкими выпадами, стало ясно, что человек с красным щитом необычайно быстр. Воевода сделал несколько рубящих движений, переводя их в уколы острием саморуба, но даже не услышал привычного визга стали. Франк извернулся влево, потом вправо, потом ушел почти за спину. Отмахнул клинком неуловимо для взгляда, так что Кандих спасся, только отскочив в сторону. Молодой варн не растерялся. Он чуть подался вперед и присел, целя между пластин панциря своего соперника. Укол был глубоким, но все равно потонул в пустоте. Франк вновь увел туловище и грянул клинком сверху. Наскоро отмахнувшись, Кандих увидел, как закрутилась в воздухе прядь его отрубленных волос.
   Воевода разорвал дистанцию, набирая в грудь дыхания. Он мучительно соображал, как подобраться к столь искусному бойцу. Даже в висках застучало от напряжения. Эти колебания длились не долго. Неожиданно для себя он рассмеялся. О чем тут думать? Голова тут будет лишь помехой. Надо чувствовать телом. Довериться своему мечу, своему чутью.
   Новая сшибка получилась громкой. Кандих метил теперь в щит франка, раз за разом расщепляя его мощью Пламени Сварги. Хоть и быстро поворачивался противник, а все одно не мог избежать соприкосновений с саморубом большого деревянного поля, выкрашенного в черемный цвет. Один удар, второй, третий. Щит развалился, слетели с локтя перерубленные ремни из дубеной кожи. Всего на долю мига франк показался обескураженным, лишившись надежной защиты. Однако потом его сталь заполоскала воздух еще проворнее и злее. Откуда-то выскочил кинжал, который воевода наскоро отбил концом меча. Видно, франк успел вытащить поясник и кинуть левой рукой. Дальше он наскочил на варна так напористо, что Кандих упал, отступая, запнувшись за чье-то мертвое тело. Помнил, как пространство перевернулось, как выскользнула из-под ног земля.
   Когда франк приблизился, Кандих лежал на спине. Легкая тень торжества тронула смуглое лицо.
   - Ты ведь тоже ученик Великого Кована? - шипение сорвалось с презрительно искривленных губ. - Когда свидишься с ним на том свете, передай, что Тропу Громовита я прошел до самого конца, превзойдя всех, кого он воспитал. Поклон ему от Аюба, сына Наби, от которого он отрекся.
   Клинок франка птицей вспорхнул в добивающем, гвоздящем ударе. Но торжество сразу же перешло в гибель. Воин напоролся на острие саморуба, что изо всех сил вытолкнул вверх воевода, предвосхищая вражье движение. Крякнул, выпустил черную струю крови из брюха и вишневую, мелкую струйку изо рта. Пламя Сварги вошло ему под узорчатый пояс, нанизав, словно дичь на вертел.
   Потом Кандих уже мало что понимал. Перекатился вбок, давая упасть противнику, стряхнул с лица чужую кровь. Вскочил на ноги, но только для того, чтобы принять жала многочисленных клинков, окруживших его хороводом смерти. Кандиха вдруг необычно удивила легкость, появившаяся в его теле. Оно будто плыло само, поднималось куда-то вверх. Да, он отчетливо видел, что немецкие ратники остались под ним, ожесточенно что-то терзая. Кандих пригляделся. Бойцы Эрика упорно рубили человека в пластинчатом панцире, стоящего на одном колене. Кромсали и рвали его спешными, лихорадочными ударами. Вдруг Кандих узнал самого себя, уже почти разделенного на части. Странно... Он совершенно не ощущал боли. Поднимался все выше и выше, делался все легче и легче...
   Теперь хорошо был виден весь двор князя Старивоя. И стрельницы, и тесовая кровля, и резные столбы. Мир становился все больше и шире, распахиваясь перед ним крепостными стенами городца, заснеженными полями, макушками голых берез. В этом кружеве движения была совершенная свобода, ничем не ограниченный простор. Почему он раньше не замечал этой пьянящей необъятности земли? Уже отдаляясь от Звонца, занявшегося первыми пожарами, Кандих увидел какое-то движение в окне княжеской светелки. Или ему показалось? Нет, он явно различил женскую фигуру, изящную и стройную, выглянувшую в заполненный людьми двор. Любава...
   ...Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что они опоздали. Заснеженный покров окрестьев червоточил глубокими прогалинами, как ранами - черными выболевшими пролежнями, сдобренными засохшей людской кровью. Истоптанная земля застыла, не в силах вдохнуть полной грудью воздуха жизни. Так же угрюмо глянули на путников стены города. Почерневшие от огня и местами выгоревшие до сморщенных головешек, с провалами в толще прясел и накренившимися башнями, похожими на уставших стражей, они источали запах гари. Рогдаю показалось, что все здесь пронизано не утихающей болью и унынием.
   - Франки ушли? - настороженно вопросил Энунд, приглядываясь к стылому пространству.
   - Мне кажется, там вообще не осталось никого живого, - нахмурился Бови Скальд.
   Чем ближе подходили воины к Звонцу, еще не так давно бывшему стольным градом варнов, тем сильнее ощущали тревогу.
   - А ну, - неожиданно прозвучал звонкий голос со стрельницы, - стойте и назовите себя!
   - Нас все-таки заметили, - оскалил зубы Гудред. - А я уж думал, что этот город вымер полностью и кроме мышей мы никого здесь не встретим.
   Воины остановились, задрав головы, не дойдя до раскрытых ворот десятка шагов. За остряками шуйной сторожевой верши мелькнула фигура человека с луком. Пригляделись - совсем еще отрок в кожухе сердито прищурил брови.
   - Ты кто будешь? - в ответ спросил Энунд. - Старший кто? Или нынче никого из старших не осталось, раз таких младенцев воротными стражами ставят?
   - Я княжич Гостомысл, сын Старивоя, - отрок на стрельнице гордо вскинул лук, разглядывая сбрую золотопоясников, колонтари и соколов, венчающих шеломы воинов.
   Гости переглянулись.
   - С Руяна мы, - ответствовал старший из витязей, касаясь пальцами перевязи. - Ратные мужи из отряда кована Родевида.
   - Вижу, что ратные, - все так же сердито донеслось с башни. - А к нам зачем пожаловали?
   - Может, впустишь нас, а не через стену будем пререкаться? - Энунд первым сделал шаг к воротам, громыхнув закинутым за плечи щитом о броню.
   - Ворота не заперты, - прозвучало сверху.
   Створки под ладонью Энунда откликнулись глухим скрипом. Вслед за Раздвоенной Секирой в город вступили его побратимы и витязи Родевида.
   Улицы Звонца выглядели такими же неживыми, что и крепостные стены. Продавленная земля, которая еще сохранила тепло многочисленных тел, была припорошена снегом, но темные кровяные следы читались повсюду. Казалось, убитых и раненых лишь миг назад убрали с тверди Сырой Кормилицы. Пока путники осматривались по сторонам, к ним спустился княжич Гостомысл.
   - Немцы только ушли, - проговорил он с тоской в голосе. - А своих мы еще не проводили. Некому.
   - Много ли выжило? - спросил Рогдай с волнением.
   - Не знаю, - тряхнул головой Гостомысл. - Может, с дюжину наберется тех, кто на ногах может стоять...
   - А Любава? - Рогдай весь напрягся.
   - В тереме, - княжич махнул рукой. - Я провожу.
   До терема князя Старивоя, чья потрепанная огнем кровля была видна издалека, дошли, не встретив ни людей, ни даже бродячих собак. Ворота во двор оказались открыты.
   Припорошенные снегом, тут еще лежали не убранные тела убитых. Тех, что пали в городе, подобрали немцы, а сюда, как видно, побоялись зайти.
   Над одним из тел - окровавленном и почти лишенном человеческого облика - на коленях застыла женская фигура в белом платье, едва различимая на фоне заснеженного двора. Рогдай и Энунд не сразу узнали княжну. Опухшие от слез глаза ее потускнели, лицо казалось безжизненным. Любава замерла недвижимо, кисти рук ее были крепко стиснуты.
   - Мы пришли за тобой, княжна! - объявил мерянин чуть дрогнувшим голосом. - Пришли, чтобы исполнить свой долг. Но привел нас сюда и зов сердца.
   Однако ответом Рогдаю был лишь безучастный взгляд девушки.
   - Ты не рада нам? - осторожно спросил Энунд. - Мы увезем тебя на Руян.
   - Мне все равно, - голос Любавы оказался непривычно глухим.
   - Там, во владениях Родевида ты будешь надежно защищена и больше не узнаешь бед, - поспешил заверить Рогдай. - Твой отец был бы доволен.
   - Главные беды уже случились, - Любава опустила глаза. - Я потеряла отца, и я потеряла любимого. Какая разница, что будет со мной теперь?
   Мерянин и хирдманн переглянулись с тревогой.
   - Но ведь жизнь на этом не закончилась! - почти с жаром выдохнул Рогдай. - Большие тяжбы выпали на твою долю, но это - только часть твоей жизни. За самой длинной ночью всегда приходит рассвет.
   Мерянин повернулся к Энунду в поиске поддержки.
   - Девы, что ткут нити судеб, - медленно заговорил сын Торна Белого, - часто складывают сложный узор. И не просто порой за нагромождением узлов и разрывов усмотреть запрятанный в них рисунок. Кто знает? Может, пепел былого и боль от душевных ран не дает тебе увидеть счастье, что ждет тебя впереди?
   Любава молчала, не поднимая глаз.
   - Ты поедешь с нами, княжна? - в вопросе Рогдая отчетливо проступили и нетерпение, и страх получить отказ. - К чему оставаться в опустевшем городе?
   Любава равнодушно кивнула головой.
   - Ну, вот и хорошо, - удовлетворенно промолвил Энунд. - Стало быть, будем готовиться к дороге. Думаю, мы отплывем через несколько дней. Когда море угомонится, а мы просмолим и очиним нашу ладью.
   Княжна позволила себя поднять и отвести в горницу. Тут гости Звонца с радостным удивлением увидели Воемила, который сидел на лавке, опираясь на палку. Встреча эта оказалась неожиданной для всех. Сразу даже не нашли, что сказать. Прежние знакомцы внимательно разглядывали бывшего дружинника Званимира.
   За время разлуки Воемил изменился. Возмужал, в плечах будто раздался, лицом огрубел, оброс по подбородку уже не пшеничным пушком, а темным жестким волосом. Под губой, словно оттиск, розовела корка застарелого шрама, заставляя радимича подергивать подбородком. Еще одна борозда пропечаталась над левой бровью.
   - Вот, хромый теперь, - Воемил указал на свою палку. - На коня уже не скоро сяду.
   Он словно оправдывался перед ними.
   - Зато хоть жив, хвала богам отчим. А други мои - все огненной дорогой ушли.
   - Так всегда так было, - произнес Бови Скальд с утешением. - Смерть на поле брани почетна для мужей - так издавна повелось.
   - Да, - нехотя признал Воемил. - А вот меня Морена прибрать не торопится.
   - Значит, боги тебя берегут для иных дел, - заверил его Скальд.
   Воемил согласился, тряхнув головой.
   - Что здесь было? - спросил Энунд.
   Воемил прикрыл глаза, точно боясь вспоминать.
   - Мы до последнего бились, плечом к плечу. Когда стены ворог взял, отступили сюда. Те, что стояли в последнем бою - Кандих, Темнозор, Колояр - вокруг себя мертвых немцев наворотили, точно ураган, вырвавший из земли целую рощу. Сотник Волина здесь пал. Когда его меч сломался, он голыми руками ломал кости осадникам. А руки у него, я скажу, как клещи стальные. Уже был весь истыканный железом, а франки не могли его добить. Только бегали, как помятые охотники вокруг медведя-подранка, да слали копья и сулицы издали. Когда пробили ноги, он упал на колени, но все рычал, пока кто-то конный на скаку не снес ему голову. Так и было - сам видел, мне как раз ноги перебили, я рядом лежал. А он - стоял на коленях без головы. Его уж древком пики столкнули, чтобы живых не пугал.
   - Отважный был муж Колояр, - отдал должное Гудред. - И ушел, как подобает воину.
   - А Кандих? - спросил Рогдай.
   - Молодой воевода едва ли меньше врагов с собой забрал, чем Колояр. Молодой воевода ряды немцев прополол, точно сорняки. А вот меч его чудесный потом не нашли, как ни искали. Ни мы, ни немцы. После боя немцы во двор даже нос страшились сунуть, шарахались от ворот...
   Любава издала сдавленное рыдание, отвернувшись к стене.
   Рогдай подошел к ней, попытался неловко обнять за плечи, но княжна отстранила его руку и затихла.
   - Что за меч? - спросил Энунд.
   - Меч-саморуб. Пламя Сварги. Тот, что ему лесной народец в дар поднес, - сообщил Воемил. - Было дело... Сколько недругов этим мечом в капусту порубал воевода. А тут, значит, удача его себя и исчерпала.
   - Полно, - Энунд положил ладонь на плечо Воемила, сильно потемневшего лицом. - Теперь войне конец.
   - А как же люд, земля? - возразил радимич. - Рода местные осиротели, не скоро поднимутся. Города порушены, села выжжены.
   - Не в первый раз суждено народу все потерять - и возродиться вновь, - заметил Бови Скальд. - Таков удел земной.
   Любава, пошатываясь, поднялась на ноги, подошла к одному из окон светелки. Рядом с ней тихо встали Рогдай и Энунд.
   - По весне нас ожидает дальний путь, - поведал мерянин. - Большая морская дорога на Север, за окоем всех известных земель. Но мы непременно вернемся в Охорону. К тому времени ты уже обживешься на Руяне, и боль твоих потерь станет слабее.
   - И Воемил по-прежнему будет служить тебе, - добавил сын Торна Белого. - Мы заберем вас на Руян: и тебя, и Воемила, и княжича.
   Пошел снег. Энунд и Рогдай смотрели из окна, как снежные хлопья кружатся, словно лебяжий пух, застилая виднокрай. Они падали все гуще, плотнее, облепляя землю. Линии холмов, оврагов и перелесков за городом сглаживались, утрачивая свои очертания.
   - Снег скрывает следы былого, - проговорил Энунд. - Взгляни, княжна! Как похоже на нашу жизнь. Она сейчас подобна этому белому полотну, на котором еще не оставили своих отметин ни люди, ни звери. Даже птицы пока не успели расчертить этот безупречный покров своими лапами. Все следы и знаки еще предстоит нанести. Надо только найти смелость сделать шаг в это белое пространство, вступить в незнаемое будущее, которое призывно раскинулось перед нами. Мы растопим его неизвестность своим дыханием, проторим в нем новые дороги своими ногами и сделаем его ярким с помощью нашей воли. Все сейчас зависит только от нас.
   Любава невольно подняла глаза, блеснувшие из-под длинных пушистых ресниц.
   - Нужно лишь повернуть колесо времени, - поддержал товарища Рогдай. - Отважиться пойти вперед, оставив за спиной прошлое. Ведь утраченного уже не вернуть, как бы мы не пытались. Но жизнь продолжается. Мир скоро обновиться перед нашим взором, и кто знает? Быть может то, что выпало нам на нашу долю прежде, есть лишь начало большой и светлой дороги?
  
  
   --

Летопись веков Трояновых.

   Начало времен (по счету Ромеев, 1148 г. от основания Рима). Избрание Велимира князем всех вятских родов и главой дружины Юных. Начало первой войны с Жадными. Рождение Трояна (в других преданиях, Руяна), в будущем вождя Юных - сына Велимира.
   1 год - разгром Ромеев Жадными в союзе с Юными.
   7 год - убийство вождем Жадных Винитаром вождя вятов Буса.
   12 год - начало становления державы Юных.
   24 год - рождение Влиды от Силы, сестры Трояна.
   28 год - муж Силы, прозванием Мужик, стал верховным князем державы Юных. Начало строительства валов по восточной границе державы (по западной держава опирается на старые ромейские постройки)
   33 год - Троян (Руян) стал великим князем.
   34-69 - Походы Юных на восток и северо-восток, на запад и северо-запад, столкновение с фризами и франками. Освоение острова Руяна, получившего это имя в честь великого князя Юных.
   69 год - смерть Трояна. Влида от-Силы становится Великим Князем. Начало войны с ромеями.
   73 год - вторая война с Ромеями. Ромеи запросили мира и согласились платить дань.
   77 год - нарушение перемирия.
   80 год - Ромеи подговорили Жадных восстать против Юных. После неудачного восстания Жадные бежали на запад, во владения Ромеев, но Юные преследовали их. Ромеи поддержали Жадных, в битве на Западе Жадные были разбиты, но Юные понесли большие потери.
   82 год. Влида от-Силы двинулся на Рим, но по дороге встретил ромейского мудреца и после разговора с ним решил удалиться от власти.
   98 год - Жадные сговорились с Коварными - некоторыми седонскими вождями - и подняли новое восстание. В битве у Озера сын Влиды и Иреи, Иринич, был убит. Второй сын, от Влиды и Васы, которого звали также Троян, отступил на Восток и попытался организовать местные рода, но седоны не приняли его (после чего и получили прозвание Коварных), и Троян вынужден был уйти в Парсию.
   98-105 гг. - период смуты. Частые набеги остатков Юных на Ромеев, иные рода служат Ромеям, распри внутри державы Юных.
   141 г - объединенные рода Юных устраивают первый поход на Царьград.
   155 год - Крут, сын Трояна, возвращается в земли вятов от парсов. Поначалу ромеи пытаются договориться с ним, натравливая его на вятов, воюющих с ромеями. Часть родов вятов поддерживают пришедшего, другие воюют против него. В междоусобице Крут одерживает верх.
   179 г. - Крут умер, оставив трех сыновей, Куяна, Руяна и Буяна.
   180 г. - Куян, сев в восточных землях, начал обустраивать Куянов град на Доноборе Словутиче. Руян двинулся с частью вятов на север.
   187 год - Буян выполнил завет отца и привел дружину в поддержку Ромеям, но после отказался от службы им и стал возрождать державу Юных. Поддерживавшие его назвались Верными, что по созвучию потом стало Варнами или Варинами в ромейских летописях, и аварнами - в немецких.
   192-255 гг - постоянные войны с Ромеями.
   252 г. - Великая война между Ромеями и Парсами. Варны выступили на стороне Парсов, Ромеи договорились с Коварными на востоке державы варнов, восстать и поддержать ромеев. Ковары и Тороки на р. Тиль выступили в поддержку ромеев.
   256 г. - смута в державе Варнов. Беглецы на запад (к франкам), на восток (к коварам), на юг (к ромеям) и на север (в леса).
   258 г. - К власти пришел князь Гостун из Жадных. Запрет многоженства у варнов.
   260 г. - Самослав увел часть славян на север, во владения потомков Руяна. Внук Буяна Хорив совершил поход на восток, до реки Тиль, разгромив коварнов и тороков.
   262 г. - Гостун попытался подчиниить Самослава, но руяне отбились от его войск.
   267 г. - Безмер, князь Белогорцев, захватил власть у варнов.
   268 г. - преобразования князя Теревола, сына Безмера. Во главе державы варнов встали трое: Великий Кован, Великий Тудун (Ведун) и Великий Гор (первым Гором стал сам Теревол).
   Держава Самослава разрастается на побережье, продвигаясь на запад и восток. С запада на него нападают франки, но Самослав разбивает их.
   270 г. - Ковары и Тороки на реке Тиль вновь отделились, образовав собственную державу и выбрав своего кована, в подражание варнам.
   272 г. - Руяне, проникнув в восточные леса, вторгаются во владения варнов по всей северной границе, и на востоке, и на западе. Не добившись успеха в военных действиях против руян, Великий Кован начинает строительство Стены против их походов.
   281 г. - Самослав основал три твердыни: Волин, Охорону и Радору. Его люди во множестве заселяют Сканские земли.
   288 г. - окончание строительства Стены. Вся держава Варнов опоясана сплошным рядом укреплений, за что в северных краях получила название Гардарика - Укрепленное Царство, а жители ее - гарды. Куянов град - одна из крепостей по Восточной стене.
   306 год - первая битва при Бравалле, после которой люди Самослава были выгнаны из Скании.
   290-312 гг. - Строительство многочисленных городов по всей державе. Варны (у немцев - варины) торгуют с франками, ромеями, арабами. Поклонение Ладе и Свеагору распространилось до островов в Северном море, и само море получает название Варинское (варяжское). На востоке идет постоянное противостояние с Коварными, многие рода убегают от противостояния в леса, за Стену.
   332 г. - начало противостояния с немцами. Франконские немцы начали вмешиваться в дела варнов, требуя выдачи бежавшего сына баварского герцога Ладпреха.
   340 г. - Немцы ведут активную проповедь своей веры в землях варнов на севере. На юге для противостояния с варнами создана Восточная марка. Многие союзные князья отказываются от союза с варнами, переходя на сторону франков.
   342 г. - приход к власти Сиро Ката, разорвавшего "союз трех" и начавшего править единолично. Приближенные к нему люди наживались на торговле с немцами и ромеями, но при этом дела управления были заброшены. Народ разорялся и бежал за Стену (как на запад, так и на север, и на восток).
   367 г. - смерть Сиро Ката. Возвращение Власти Трех, однако ситуацию было уже не исправить. Развал пошел полным ходом.
   387 г. - Заключение союза немцев и Коварных, немцев и Белогорцев - против варнов.
   410 г. - попытка варнов договориться с немцами. Отправка посольства.
   416 г. - первый поход Карла на варнов. С большим трудом варны отбились. Стена прорвана на западе и на юге, значительная часть земель варнов перешла под власть немцев.
   420 г. - второй поход Карла. Западная столица, Сомбатей, уничтожена. Почти вся земля варнов опустошена.
   424 г. - Варны отступили на север и на восток. Возрождение столицы Куяна. Возобновление войны с Коварными.
   430 г. - варны полностью ушли на восток и на север, в древней варнской державы почти не осталось их имени.
   434 г. - вторая битва при Бравалле, между сыном Харальда, собравшим вокруг себя руян, и Сигурдом Кольцо (тезкой далекого предка), вступившего в союз с франками. Битва закончилась гибелью обоих предводителей, но власть взял сын Сигурда Рагнар Лодброк.
   460 г. - руяне, теснимые Рагнаром, уходят на восток. Образование Ладоги, где князем становится Гостомысл.
   463 г. - руяне в союзе с варнами отправляют посольство к ромеям и франкам с предложением о мире, однако их посольство задержано франками.
   467 г. - после смерти Гостомысла князем Руян становится Орёлик, его внук от дочери Умилы. Орёлик расширяет пределы державы руян на севере до древнего Словенска и древней земли вятов.
   480 г. - смерть Орёлика. Вольга идет на столицу варнов и берет ее. Объединение северной и южной земель Руян (Рухов, русов)
   500 г. - поход Вольги на столицу ромеев.
   513 г. - поход сына Вольги на Коварнов.
   527 г. - поход внука Вольги на ромеев
  
  
   --

Примечания.

   Велатава - сейчас река Влтава.
   Охорона - более известна как Аркона или Архона, главный город руян (рушан, русинов - обитателей о. Руян, в западных хрониках известных как Руги).
   "Жадные" и "Юные". Несмотря на раскрученность в литературе, в кинематографе, в интернете и даже в серьезных исторических трудах образа "диких кочевников, прискакавших из Монголии" - гуннов и авар - ни археологически, ни лингвистически, ни генетически, ни даже в первоисточниках (в трудах 5-6 вв) нет подтверждения прихода сколь-нибудь значительных человеческих толп откуда-то из Азии. А потому авторы взяли на себя смелость предположить, что поскольку эти названия (хуны, аварины) встречаются уже у Птолемея во 2 веке, причем там, где позднее зафиксированы славяне, а название гуннов в греческой записи (оунны) тождественно совпадает с написанием слова "юные" (оунные) в Повести временных лет - что все это либо родственные славянам, либо собственно славянские племена - разве что с небольшим вкраплением сарматских (что объясняет иранские термины и имена у авар типа Таргития или Кагана -кахана, т.е., жреца) и угорских (что объясняет уже угорские титулы типа Югур и Тудун) родов. Источники (франкские хроники, греческие) описывают гуннов, антов и склавинов как три очень близких народа, аваров почти все современники считают разновидностью гуннов - так что данное предположение (учитывая наличие имени Аттила среди венгров до сих пор) кажется наиболее правдоподобным.
   А потому все названия племен и народов должны иметь если не славянскую этимологию, то по крайней мере "народную трактовку" из славянских языков. Учитывая частый в славянских языках переход г-ж (горло - жерло), мы предполагаем, что имя "готы" (каким бы оно ни было по происхождению в реальности) в славянской среде основного населения что гуннской, что аварской державы могло трактоваться как Жадные, а имя Варны (реальное славянское племя на побережье - там, где ранее Тацит фиксирует варинов, а Птолемей - Аваринов или Абаринов; по всей видимости, предки позднейших варягов) - с учетом опять же перехода в языках балтийских славян Е в А - как Верные, то есть, сохранившие верность роду первых общеславянских князей.
   Золотые письмена, Золотые столбцы - Дакские сантии, обнаруженные сравнительно недавно (см. посл. прим. к первой части)
   Горбатые горы - Карпаты (см. выше)
   "У Крута было три сына - Куян, Буян и Руян". Крут - в греческих источниках Курт (в современных работах его часто смешивают с Курбатом - легендарным вождем болгар). Куян - Кий в наших летописях. Буян - в греческих работах Боян, каган авар; вероятно, он же - легендарный Боян из "Слова о полку Игоревом". Руян - Руэ, дядя Аттилы. В представлении современников, гунны, авары, славяне - разные племена одного происхождения.
   Белогорцы - болгары.
   Самослав - Само в хронике Фредегара. То, что Фредегар его называет франком - подозреваю, неточность перевода (слово "франк" в немецком означает "вольный, открытый, свободный", то есть, это не национальность, а его статус - "свободный человек"; как, впрочем, и название союза франков - "свободные", то есть, вышедшие из-под власти Рима). Очевидно, что иноземец вряд ли мог стать вождем восстания. По крайней мере, других аналогичных прецедентов нет (если только он не вождь значительной группы, пришедшей "со стороны").
   История о "войне за жен" - возможная интерпретация легенды, пересказанной Фредегаром (у него тоже "авары покусились на жен вендов"). Поскольку авары, скорее всего, стали позднее у нас "поляне" (а вовсе не "погибоша аки обре" - просто поменяли имя и место жительства, у полян заметнее "южные черты", характерные и для авар), а у полян летописец отмечает "строгость брака", данная легенда мне представляется весьма правдоподобной.
   Радора - Ретра в западных источниках. Главный город союза велетов-лютичей в области ретрян, прославленный своим храмом Радогоста.
   Ротари (ротарии) - воины, принявшие клятву (роту) служения храму.
   Бер - медведь.
   Побуды - пробужденные существа.
   Щит Свалин - щит, защищающий солнечную колесницу в скандинавской мифологии.
   Гуллинбурсти - вепрь бога Фрейра.
   Гериольд, маркграф Баварский - реальный участник (в Анналах королевства франков назван Герольдом) войны с аварами.
   Стена Варнов - возникшие в разное время укрепления (валы), до которых расширился Аварский каганат. По свидетельству франкских хроник (практически всех), "держава авар окружена девятью кольцами стен со всех сторон". По-видимому, с юго-запада это Славянский вал в Словении, с юга - это Троянов вал и валы по Дунаю, с востока - это знаменитые Змиевы Валы на Украине; видимо, дотуда и доходил Аварский каганат, гранича на востоке с Хазарами - Коварами (у Константина Багрянородного) или Козарами (в Повести временных лет). С севера рубежом служили Карпаты, Татры и дальше на запад Баварский лес.
   ...к князю Дулу. Дуло - род болгарских князей, которых почему-то возводят к тюркским ду-лу, при этом название дулебов - к германским словам (см. О. Трубачева), причем, сильно искаженным. При том что франкские хроники (тот же Фредегар) пишет о "войне авар и болгар" в аварском каганате (после чего бежавшие болгары были перерезаны по приказу графа Баварского), а наши летописи - что "авары примучаша дулебов".
   Я не очень понимаю привычку исследователей "не искать легких путей" - в данном случае, учитывая традицию, сохранившуюся кое-где до сих пор (типа Саудовской Аравии) называть государство и народ по имени вождя (династия Ас-Сауди), сходство названия дулебов и имени Дуло, а также описываемых событий практически очевидно. Ну, а форма имени Дуло - совпадает со звательным падежом от имени Дул (имеющего вполне себе славянскую этимологию, как и Кий), и притягивать сюда "далеких ду-лу" (которые при этом тоже скорее всего не тюрки, а угры) незачем.
   Вересень - месяц сентябрь.
   Листопад - ноябрь
   Таусень - по одной версии, праздник осеннего равноденствия (иногда смешивается с Радогощем), по другой - праздник зимнего солнцестояния (перед святками).
   Эливагал - остывающие морские воды, заполнившие бездну Гинунгагап.
   Поторча - шест, рожон.
   Бенефициарии - тяжеловооруженные всадники.
   Скара - подразделение в армии Каролингов.
   Котва - якорь.
   Стожар - опорный шест.
   Коч - двухмачтовое славянское судно.
   Дромон - быстроходное парусно-гребное судно византийского флота.
   Одрина - спальня.
   Деус -- Зевс.
   Сага - "Провидица", служительница Фригг.
   Фюлькинг - клиновидный строй викингов.
   Вотола - плащ.
   Замет - забор из горизонтальных досок.
   Горище - чердак.
   Гнеты и огнивы - резные доски, соединяющиеся со стороны фронтона.
   Мимир - великан, охраняющий источник мудрости в германо-скандинавской мифологии.
   Вересень - сентябрь.
   Даария - Гиперборея.
   Стратим - прародительница всех птиц в славянской мифологии.
   Заря Мерцана - богиня-управительница зари.
   Птичья Страна - Египет.
   Земля Божественных Врат - Вавилон.
   Львиный Град ашуров - Ниневия.
   Псаметик - Уахибра Псамметих, первый фараон 16 Саисской династии.
   Долина Двух Рек - Междуречье.
   Йонаки - греки.
   Уаха - оазис.
   Папай - бог Неба у скифов.
   Табити - богиня огня у скифов.
   Нехбет - древнеегипетская богиня, покровительница власти фараона.
   Атум-Хармахис - божество, воплощенное в солнечной диске.
   Урей - символ фараона и принадлежность его головного убора.
   Ном - административная единица в Древнем Египте.
   Разливающаяся Река - Нил.
   Собь - дух.
   Мудрец по имени Сияющая Звезда - Заратустра.
   Протева - Земля.
   Ведогон - астральное пространство.
   Дроми - вторая цепь, разорванная волком Фенриром.
   Магура - дочь Перуна.
   Свадильфари - жеребец, бывший отцом Слейпнира, восьминогого отца Одина.
   Завозни - складское помещение.
   Пошевни - сани.
   Позвизд - бог ветров, бурь и непогоды.
   Драупнир - кольцо Одина.
   Начало веков Трояновых - 1-й год - год битвы при Адрианополе, 378 г. Н.э. Датировка перекликается с книгой "Восход забытого солнца" и со "Словом о полку игоревом", утверждающем, что "на седьмом веку Троянем" было восстание Всеслава - то есть начинаются века трояновы в 4 веке н.э.
   Влида от-Силы - в римских источниках Бледа и Аттила. Есть довольно много оснований (см. Приска Панийского) считать, что реально это был один человек, разделившийся на двух уже в представлении римлян.
   Ковары, Коварны, Козары - Хазары
   Орелик или Эрарик - вероятная изначальная форма имени Рюрик (Рерик в западных источниках).
   Вольга - Олег.

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  У.Соболева "1000 не одна ночь" (Романтическая проза) | | А.Джейн "#любовь ненависть" (Современный любовный роман) | | Д.Тараторина "Равноденствие" (Приключенческое фэнтези) | | Л.Вайс "Его трофей" (Любовная фантастика) | | С.Лайм "Не (воз)буди короля мертвых" (Юмористическое фэнтези) | | З.Анна "Держи меня крепко" (Любовное фэнтези) | | А.Емельянов "Мир Карика 5. Бесконечная война" (ЛитРПГ) | | Я.Ясная "Батарейка для арда" (Любовное фэнтези) | | Е.Литвинова "Сюрприз для советника" (Любовное фэнтези) | | К.Фави "Девственница для идеального чудовища" (Современная проза) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"