И тут я, такой весь окрыленный, романтичный, обнимаю ее за плечи и говорю:
- А ты любишь группу Дорз?
Она на меня так смотрит, как будто я ей про снежного человека рассказываю, и произносит с достоинством:
- Я таких не знаю.
Я понимаю, что это, конечно, сон, и мгновенно просыпаюсь.
Я просыпаюсь в теплой траве, оранжевой от заходящего солнца. По пальцу ползет какой-то незнакомый жучок. Серьезно ползет, уверенно. Спускается по фаланге ниже, усаживается между пальцами, щекочет кожу усиками. Я сбрасываю его с руки, он улетает. Подо мной смятая осока, подорожники и джинсовая куртка, надо мной - голубое открыточное небо. Оно застенчиво рыжеет на западе, а на востоке обреченно тонет в темно-синем, тревожном. В небе плывет абсолютно белое облако, к нему не подобрался еще закат. А воздух теплый и сладкий, как хурма, и тоже, как она, слегка вяжет язык, кружит голову.
Я не тороплюсь, нескоро еще последняя электричка, а до станции всего километров пять. Станция там, впереди, за темной полоской леса.
Я встаю, отряхиваю куртку, накидываю ее на плечи и иду к этой полоске по нежному июньскому полю. Мне так грустно, что впору снова упасть в блестящую осоку и заплакать кристально-чистыми, огромными, младенческими слезами. Мне так хорошо, что стоило бы раскинуть руки, как если бы я не я, а большая степная птица, и закричать во все горло что-нибудь смелое и гордое. А я шагаю себе и шагаю, упрямый дурак, и только что-то во мне зачарованно замерло, и не может идти дальше, и, похоже, заночует здесь сегодня, обручится с луной, в какой бы она ни была фазе, и останется здесь навсегда.
Самое классное в любой железнодорожной станции - переход через пути, деревянные мостики на рельсах. Раздражает этот идиотский, недостойный страх, притаившийся в коленях: а вдруг не успею, вдруг вылетит поезд из-за поворота, и останутся от меня рожки да ножки? Но и в этом чувстве есть свой, неповторимый кайф. И я слегка боюсь, но все равно иду медленно - достаточно медленно, чтобы успеть вдохнуть запах железной дороги, так остро чувствующийся только здесь, на рельсах.
Новенькие турникеты, скучающие кассирши, контролер, платформа, старый асфальт, белая черта у края. Запах леса, такого родного и такого потерянного уже, лес обиженно прощается со мной, мне кажется, я почти наяву слышу его слова: "Что, - шепчут старые еловые ветви, - когда теперь, через год? Лето такое длинное, найди еще день, не будь ты скотиной...".
Мне страшно. Я думаю о том, что, может быть, никогда не вернусь сюда. Что вот подъедет поезд, увезет меня далеко-далеко, в город, в учебу, в работу, заманит немым очарованием серых домов, влюбит в одиночество промозглых крыш, в фонтаны и пруды, в себя, и я не вернусь. Мне так страшно, Господи, до чего же страшно, Господи, как же страшно! На долю секунды меня пробирает жгучий холод. Но только на долю секунды.
И вот она, электричка, грязная и уютная, трясется на бегу, подлетает к платформе, доверчиво прижимается к ней теплым боком, открываются двери. Она похожа на бездомную дворняжку, вот так прижимаясь к каждой следующей станции, она грустная, усталая и голодная, я люблю ее.
Скоро будет Москва. Будут сначала поля и леса, потом поля, леса и маленькие домики, потом к ним присоединятся домики побольше, еще больше, еще, а потом будет Москва. Шоссе, рекламные щиты, сначала заводы, а после рынки - все это будет. Я приеду не на вокзал, а на маленькую северную станцию, на Дмитровской. Никто не встретит, никому не надо будет ничего объяснять. Я сойду на станции, выйду в неожиданно пыльный и неожиданно любимый город, закурю и улыбнусь, я снова дома.
Будет Москва... будет, будет Москва.
Я приду домой, я съем что-нибудь съедобное, я лягу спать. А утром...
А утром я забуду обо всем, что было, и приеду прямо к ней, встану под ее окном, позвоню. И все как с чистого листа. Она ответит, конечно, ответит, она не занята сегодня, нет, она может пойти гулять со мной, да, нет, да, конечно, да! Она будет в синем платье и в босоножках, мы будем гулять весь день, по разноцветному, звенящему городу. Мы увидим красные тюльпаны и желтые тюльпаны, мы увидим выложенные из них названия районов. Мы спустимся в нестерпимо душную, горячую подземку, мы посмеемся над пошловатыми и бездарными рекламными плакатами, стоя на эскалаторе. Будет хорошо и тепло, я почувствую, что у меня уходит земля из-под ног, а еще сжимающую, ноющую, сладкую боль в животе.
И все-таки вечером, провожая ее до дома, я не смогу удержаться, я спрошу ее, втайне надеясь на что-то эфемерное, невозможное: