Бычков Сергей Викторович: другие произведения.

Одна строчка в летописи

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 4.55*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Куликовская битва...одна строчка.

   Одна строчка в летописи
  
  
   Посвящается
   моим дедушкам:
   Бычкову Михаилу Петровичу,
   Буцыкину Владимиру Степановичу.
  
  
   Пролог
  
  Интересно кого больше любят внуки, дедушек или бабушек? Странный вопрос, не правда ли? Как кого-то из них можно любить меньше или больше, когда они самые родные и самые добрые на свете? И вообще, как можно такой глупый вопрос задавать? Наверно это правильно и вопрос действительно глупый, но дело в том, что у меня никогда не было дедушек. Задолго до моего появления на свет они погибли. Один на фронте, а другой в угольной шахте. Само собой, по рассказам бабушек и родителей я знал, какими они были при жизни. Конечно самыми добрыми! А ещё я часто представлял их живыми, только это у меня плохо получалось. А лица я совсем представить не мог, ибо я их никогда не видел. И общения с ними у меня не получалось, неясные фигуры дедушек с затемнёнными лицами были совсем неразговорчивые и почему-то не изъявляли желания погладить меня по голове...
  И только недавно понял, что я завидовал моим друзьям, у которых были дедушки. Может быть, и повесть эту про деда Захария я написал потому, что мне всю жизнь хотелось поговорить со своими дедушками. Доверить им одну из своих мальчишеских тайн, сходить на рыбалку и послушать их рассказы о том времени, когда они были таком же возрасте как я. Да мало ли, сколько приятных минут провести со своими дедушками, если они у тебя есть. А ещё, рассказывая вам историю деда Захария, мне хотелось донести до моих читателей, всю важность события, которое мы помним, как Куликовская битва. Мне хотелось обратить внимание молодого поколения на то, что, не смотря на то, что это историческое событие до сих пор имеет много спорных моментов, главная мысль произошедшей битвы остаётся одна - героизм защитников нашей Отчизны. А ещё огромная любовь наших далёких дедушек к нам, их потомкам, которых они даже не могли знать. Если бы они не любили нас, разве бы они пошли умирать ради будущих внуков?
  Что же касается технических вопросов самого сражения, то загадок действительно хватает. Вот навскидку первейшая из них - кто командовал русскими войсками? Историки до сих пор не знают личности стратега разгромившего превосходящие силы противника. Если говорить кратко, то все исторические документы указывают, что великий князь Дмитрий Иванович сражался как простой воин, а известные русские воеводы того времени ( Тимофей Вельяминов, Андрей и Дмитрий Ольгердович, князья Василий Ярославич, Федор Моложский, Симеон Оболенский, Иоанн Тарусский, Дмитрий Боброк - Волынский) командовали отдельными полками. Неужели русскими войсками никто не руководил? Такого не может быть! Невозможно представить, чтобы не существовало плана сражения, и что великий князь пустил сражение на самотёк и известное всему миру русское *авось*. Судьба Руси и авось? Нет, конечно! Был командир, был! Умный и отважный стратег преданный своему народу до последней капли крови.
  Только кто тот человек, кому Русь обязана освобождением от ордынского ига? Пока ответа нет.
   Вторая, не менее важная загадка битвы - численность войск. Одни историки говорят о тридцати тысячах русских и чуть больше ордынцев, другие называют пятьдесят тысяч, 70 тысяч, 150 тысяч, 300 тысяч. Ответа, сколько же вас, героев земли русской, полегло в тот день, до сих пор нет.
  Третья загадка гласит: Как русские смогли устоять против ордынских лучников? Впервые же минуты боя русские обязаны были понести огромные потери от туч всё пробивающих стрел противника, а остатки войска русского должна была разметать и утопить в Дону конница Мамая. Но случилось чудо и русские каким-то тактическим приёмом нейтрализовали смертельную угрозу, нависшую не только над ратью, но и над всей Родиной.
  Существуют и другие вопросы, и я не знаю, сколько пройдёт лет, но люди разгадают их все. Было бы желание их разгадывать. А тем взрослым дядям, кто хочет представить Куликовскую битву, как пьяную драку русских князей, кто хочет наплевать, и забыть о столь славной победе скажу: - наплевать можно, только это будет плевок в душу молодого поколения, которое не забудет вам этого и не простит. И последнее, мой личный вопрос - не пора ли в России отмечать этот день как государственный праздник? Так же широко, как мы отмечаем день победы над фашисткой Германией.
  
  *************************************************************
  
  
   Русь проводила полки и плетущийся за ними обоз на битву с Мамаем и замерла в тревожном и томительном ожидании. Ни торгового шума, ни привычной мирской суеты. Города словно вымерли. Даже дети, словно поняв важность момента, прекратили свои шумные игры и молились Богу.
   Вся Русь молилась. В ожидании своей дальнейшей судьбы каждый русич послал к Богу столько молитв и просьб, сколько не посылал и за год. С каждым прожитым днём, с каждой прошедшей минутой волнение возрастало и возрастало, вгоняя в души людей ужас от возможного поражения в битве. Все ждали вестей и не переставали взывать к небесам: Спаси, Боже, люди своя!
   В ночь с восьмого сентября на девятое в Коломне ударили колокола.
   -Бах! В ночной тишине громом, словно раскололись небеса, бухнул большой колокол церкви Воскресения Спасского монастыря.
  Оглушительный звук колокола заставил всех жителей в испуге открыть глаза и с замиранием сердца подскочить с опочевальных мест, осеняя себя крестом. Господи! Матерь Божья! Спасли ли вы русскую рать?
   -Ба-ам-м-м! Разрастающейся в душе жутью защемил второй удар с колокольни.
   К скорби безмерной бьёт? К безутешному горю? Или к великой победе?
  Люди, не переставая креститься и молить Бога, выскакивали во дворы в великом смятении духа.
   -Ба-ам-м-м! Спаси и помилуй землю нашу,- стонали души коломинцев, - со щитом или...
   -Ба-ам-м-м! Пресвятые Угодники! Помогите Руси Христа ради!- молили люди, взирая в темноте в сторону церкви.
   И тут, словно в великий день воскресения Господа, предтечей благовеста ударили мелкие колокола, донося до народа суть послания от которого в душах людей зародилось пока ещё слабая надежда и опьяняющее предчувствие счастливого исхода: - Бум-дзинь - тринь - бам - дзинь - дзинь - дзинь.
   - Бам-м-м! - Важным голосом подтвердил новость большой колокол.
   -Дзынь - тринь, дзынь-тринь, бум - бам-м - истосковавшись от долгого ожидания важного события, малые колокола подхватили голос большого и рассыпались таким лихим и весёлым перезвоном, что народ окончательно уверовал в свою благодать.
   - Слава русскому оружию!!! По-бе-да!!!- поняли все высыпавшие в ночь люди, - Неужели свершилось? Господи, счастье - то, какое!!!
  Ошалевшие от непомерной радости люди кинулись поздравлять друг друга, целовать соседей и первых встречных, а потом, когда первая радость схлынула, весь люд неистово стал просить Господа во спасении своих близких.
   Потом люди благодарили Бога за его любовь к русскому Духу, Матерь Божью за сострадание к русскому народу, своих защитников - за мужество во имя будущих поколений великой Руси.
   В соседнем посаде, проснувшись от переполоха в Коломне, перезвон подхватили колокола местной церквушки, следом заголосила колокольня другого посада, затем следующего и малиновый звон, наполнив всё звёздное небо Руси, полетел до заждавшейся и истомившейся в неизвестности Москвы...
   И колокола кремля взорвались триумфом и наполнили сердца людей воистину благой вестью: Мамай разбит! Победа!
  
   * * *
   Ох, и не любила Ефросинья, когда её Захарий бражничал! По молодости он пил, как и все на Руси, но знал меру, а вот когда старость подошла, стал слаб и ковш-другой мёда валил некогда крепкого Захария с ног и тогда он валялся по полу избы, пьяно бормоча отрывки давно прошедших событий. Он то, всхлипывая, вспоминая давно пережитые обиды, то пытался рвануть песню от пришедших в его пьяную голову воспоминаний прежних побед. Перед тем, как окончательно свалиться и уснуть, он размазывал по усам и бороде слёзы вперемешку с соплями и не давал Ефросиньи прохода, требуя себя поцеловать.
   -Иди-ка ты, дед,.. спати, - злилась Ефросинья и отталкивала мужа, брезгуя его пьяным видом и размазанных по лицу соплей. Захарий обижался и никак не мог взять в толк, отчего это всегда любящая жёнушка не хочет приласкать его жарким поцелуем.
   Он сконфуженно смотрел на жену, смешно хлопая при этом ресницами, и раз за разом повторял фразу, которую все слышали много-много раз:
   -Ну почему ты меня не цалуешь?
   Правнуки, поневоле наблюдавшие эту сцену, прыскали от смеха и с интересом ожидали, поцелует бабуля деда или нет, а давно взрослые сыновья улыбались в усы, глядя на проснувшуюся любовь старого отца.
   Стар стал её сокол ясный Захар Тютчев. Прошли года, и пить в его возрасте не пристало. Ефросинья вся извелась, борясь с мужем, но он всё равно продолжал выпивать. Да и как тут победишь в этой борьбе, если её Захарий - известнейший человек не только в их слободе, но и во всей Москве? И каждый, куда бы он ни пошёл со двора, считает за великую честь угостить мёдом бывшего посла великого князя Дмитрия Ивановича Донского, славного ратника земли русской, участника великой Куликовской битвы и человека, лично говорившего с проклятым Мамаем. Лично! Хоть со двора его не выпускай совсем!
   Сегодня особый день - день Рождества Пресвятой Богородицы и день поминовения погибших в страшной сече с ордынцами на Куликовом поле. Во всех храмах Руси будут служить молебен за упокой душ героев, сложивших свои головы во славу Родины.
   Захарий встал рано, когда солнце ещё и не думало выплывать из-за горизонта, и долго молился на образа, а потом весёлый и словно помолодевший от исходящего душевного огня, разбудил всех.
   -Подымайтесь, - скомандовал он, - в храм бы не опоздать.
   Поев и надев праздничную одежду, семейство чинно идёт в храм, а все, кто попадается им по пути, низко кланяются Захарию. Ефросиньи приятно видеть уважение людей к мужу и она, помолодевшая от этого, любуется на своего старого орла...
   -Налей-ка, старая, всем мёду, - зная, что жена в такой день не откажет, попросил Захарий, когда они вернулись домой, - сегодня грех не выпить.
   Ефросинья не против. Конечно, грех не помянуть всех тех, кто, защищая Русь, остался лежать на берегу реки Непрядвы. Святее дела быть не может, чем хранить память о защитниках отечества, не пожалевших своих животов за землю отцов.
   Взяв ковш в руки, Захарий встал, подождал, когда поднимутся остальные, включая младшего правнука, и только тогда торжественным голосом произнёс:
   -Царство вам небесное, друзья мои, сотоварищи.
   Второй ковш он залпом не пил, а растягивал по глоткам: то во славу русского оружия, то во славу князя Великого Дмитрия Ивановича, то во славу всех, кто приходил ему на ум.
   После обеда Захарий переместился поближе к лагушку с мёдом, а правнуки, один за другим, начали наперебой просить:
   -Деда, расскажи, как ты к Мамаю ездил. Деда, а князь Дмитрий Иванович великаном был? Деда ... деда...
  Захарий расправил усы, улыбнулся, глядя на правнуков и, выждав для сурьёзности момента несколько минут, начал рассказ, который Ефросинья слышала много-много раз и помнила уже слово в слово. Но, несмотря на это, каждый раз рассказ Захария слушался не менее интересно и всегда вызывал ответные чувства в виде любви и гордости за свою родную сторонушку, чувство почтения к героям павшим в боях за Отчизну и чувство ненависти к врагам. И хотя маленьким слушателям, которые тоже много раз слушали рассказ деда, были непонятны столь взрослые чувства, которые формируются с годами, они интуитивно радостно и весело галдели в местах торжества справедливости и побед, испуганно жались к деду в местах опасности и устраивали весёлую кучу малу в момент торжества русского духа.
   - В тот год 1380 от рождества Христова, исполнилось мне осьмнадцать зим, как всегда начал Захарий, - женил меня батюшка по весне на бабушке вашей Ефросинье Алексеевне. Да и как не женить было, ведь она проходу мне не давала из-за любви ко мне. Прямо ложись и помирай. Или к татарам подавайся.
  Захарий хитровато улыбнулся и сделал паузу, так как знал, что жена обязательно выскажется в этом месте, ибо терпеть не могла неправды и всегда пресекала любые попытки лжи, поданной даже в виде шутки.
   -Врёт всё, окаянный, - встряла возмущённая Ефросинья, - сам так и шастал по ночам в наш двор, чтобы увидеть меня в окне светёлки. Прилип, прям как банный лист...
   -Да, да, да, - весело реагировал Захарий и подмигивал внукам,- а я, может, не к тебе приходил. Я просто, по отсутствия сна, прогуливался вокруг вашей избы. А вот ты открывала окно и знаками мне показывала, что любишь.
   -А ты до утра под окном стоял истуканом, пока батюшка однажды тебя оглоблей не спугнул, - усмехаясь, ответила Ефросинья, - ох, и бежал ты милок, что чуть плетень не снёс.
   -Девка она красивая была, - пропустив замечание про позорное бегство мимо ушей, продолжил Захарий, - прямо Василиса Прекрасная. Мой тесть её из светёлки не выпускал. Не дай бог, ордынец увидит, сразу в Золотую Орду увезёт на потеху их князьям - мурзам. Со всеми красивыми девками они так поступали, проклятые...
   Посватали мы её, свадьбу справили и зажили мы с ней как два голубка. Так, мать?
   -Так, Захарий Иванович так, - улыбаясь, подтвердила Ефросинья и добавила для внуков, - в заботе и ласке прожила с вашим дедом, грех жаловаться и Бога гневить. Ласковый он всегда был. То ромашек мне принесёт, то просто ветку сирени. Мелочь, а у меня сердце от радости из груди выпрыгивает, словно он мне не цветы полевые принёс, а половину мира к ногам положил. Детей вон подняли, в люди вывели и вас всех, даст Бог, подсобим по мере сил и здоровья, поднять.
  -Деда, а меня ты любишь? - стала допытываться сидящая у него на коленях самая младшая из всех правнуков Машенька.
  - Люблю, стрекоза моя, люблю, - целуя ее, подтвердил Захарий.
  - Сильно, сильно? - Жмурясь от удовольствия и подставляя лицо для поцелуев, не унималась она, - как бабушку Фросю?
  - А нас деда? - подняли галдёж остальные дети.
  - Всех вас люблю бесенята, - прижимая Машеньку к груди ответил довольный Захарий.
  - Ну почему ты меня не цалуешь? - Передразнивая пьяного деда, произнёс сидевший у окна внук Алексей.
  Взрослые, все, кто был в избе, покатились со смеху. Захарий, не ожидавший такого предательского выпада от внука хотел было рассердиться, но не смог. Он хохотнул, покачал головой и ответил внуку: - Подожди, шельмец. Подойдешь ещё ко мне, попросишь уду тебе смастерить.
   - Как пришло лето, собрался батюшка мой в Золотую Орду воск свести, - продолжил Захарий, - в Орде воск всегда в цене был. Не бортничали басурмане-то и пчёлы для них, всё равно, что для нас верблюды.
  - А верблюды, это такие лошадки?- Спросила Машенька.
  - Нет, Машенька, - ответил Захарий, - это как наша корова Зорька, если на неё седло напялить.
  - Как скоморохи на ярмарке телка оседлали?- Вспомнила внучка.
  - Верно. Телок тогда им чуть шеи не свернул, - подтвердил дед и продолжил, - собирайся, сын, говорит мне батюшка, пора тебе науку купеческую познавать.
   Ну, что было делать? Пора - так пора, слово батюшки - закон.
   Поцеловал я Фросю на прощание много раз, и двинулись мы в путь далёкий с такими же купцами. Кто меха вёз, кто - мёд, кто - кожу мятую. Кто, как я, первый раз ехал в землю чужую, а кто и со счёта сбился.
   В диковинку мне ордынская сторона была. Это не Русь с её лесами и раскинувшимися меж их зелёных лугов причудливо изрезанных сонными речками. Землица там, в басурманской стороне - степь голимая. Сколько глаза по сторонам не пяль - взгляду не за что зацепиться. Одна трава, выгоревшая словно старая, пыльная паутина, брошенная на землю. А в той степи речка имеется. Знатная речка! По местному её кличут Итиль, что означает источник. Ну, а среди нашего люда её Волгой кличут. Море-акеян, а не река! От горизонта - до горизонта. На сколько глаза можно распахнуть. Ордынцы всё больше по степи кочуют. Скотоводы они отменные. Но много народа по городам и поселениям живёт, коих понастроили много, особенно по берегам рек. Живут сытно, только вот князья их да хан не дают им пожить вольготно. Лютые они, чуть, что не так - голова с плеч!
   Путь наш лежал в столицу Орды - Сарай Берке. Сильно меня этот город удивил. Я-то, по наивности юношеской, думал, что все города на Москву похожи: кремль, посады, слободы. Ан нет. И храмы у них другие и города красивей.
   -Красивей?! - не верили возмутившиеся внуки. - Красивей нашей Москвы?
   -Ну - у, не красивей, - начал стоять за города русские Захарий, - лучше сказать - диковеннее. Сады кругом, каналов понарыто по городу чуть не на каждой улице. Арыки называются. По тем каналам вода течёт, а от воды той идёт свежесть и прохлада в самый зной. Богатый город. Только Сарай Берке - вторая столица Орды, первая называлась Сарай Бату. По имени проклятого хана Батыя, покорившего землю русскую. А страну они свою назвали Золотой Ордой потому, что дворец Батыя был обшит золотыми пластинами и сиял на солнце, словно зеркало медное. Так вот, как рассказал нам купец Ипат, который много раз бывал в Сарай Берке, у ворот города стоят два коня отлитые из чистого золота. Верилось в это с трудом. И если это чистая правда, то как нещадно надо было грабить Русь, чтобы столько золота собрать? Это же, сколько жизней загубили, продали в рабство, заморили до смерти голодом и холодом? Когда показались стены Берке, я с волнением ждал встречи с золотыми конями. Неужели это правда? Оказалось, правда, как и говорил Ипат. Два красавца жеребца стояли на постаментах и гордо смотрели на людей. Лучи солнца отражались от их золотой поверхности и слепили глаза. От этого казалось, что над жеребцами стояло золотое сияние. Я хотел подойти и погладить это чудо, но один из сердитых стражников охранявших коней с ненавистью зыркнул на меня и стал оголять саблю.
  -Захар, - испуганно заорал мой батюшка, - не приближайся. Держись от греха подальше.
  В Сарае их поганом к моему удивлению, оказалась русская слобода: постоялые дворы, храм со службами, склады купцов. Разместились мы и тут- то мой батюшка закуролесил. Ещё моя покойная матушка говаривала:
   -Нашему батюшке только губы мёдом помажешь - три дня будет бражничать.
   Три дня? Если бы! Батюшка разгулялся не на шутку. И про воск забыл, и про меня. Две недели с дьяком Фёдором от браги не просыхали. Прямо с самого утра уходили в вонючую корчму брагу пить. Пьют, едят - и всё с ордынскими рожами! Закручинился я от такого поворота дел. Что предпринять - не знаю. Пробовал батюшку уговорить, делом заняться, когда он одним утром ещё трезвый был, да он на меня так цыкнул, что я больше и не подходил к нему с утра.
  От нечего делать я стал бродить по городу, но далеко уходить из русской слободы боялся. Город большой, так и заблудиться ненароком можно. Мне наудачу подружился я с сыном хозяина нашего постоялого двора - Василием. Ему лет пятнадцать было. Он мне и показал город. А он не маленький оказался. По словам Василия, чтобы пройти из конца в конец, чуть не целый день нужен. А однажды мы с ним за ворота ходили. Посмотреть золотых жеребцов. Так вот, рассказал мне Василий по секрету историю этих удивительных коней. Дело было так, у хана Батыя, кому Берке приходился родным братом, был сын по имени Сартак и внук Улагчи. Наследники Орды. Это означало, что Берке никогда не получит власть в случае смерти хана Батыя. Ох, и ненавидел их Берке. Спал и видел их смерть лютую. Батый состарился, захворал дюже, и дело быстро покатилось к его тризне. Тут то и случилось то, что должно было случиться в стае волков - в одну неделю умирают наследник Сартак и его сын Улагчи. Отравили горемычных ордынских князей. Кто? Даже вам, наверное, ясно.
  - Деда, - с тревожной ноткой в голосе спросила Машенька, - а ты бы меня отравил за трон княжеский?
  - Что ты такое говоришь? Как ты могла такое подумать, моя дорогая, - воскликнул Захарий, - я от последних лаптей откажусь, лишь бы вы все были здоровы и счастливы. А бабушка ваша? Разве она допустит такое. Она первая меня на куски разорвет, и псам цепным скормит, коль я антихристом, способным на подобное зверство окажусь. Беги, Машенька и поцелуй бабушку. Видишь, как она смотрит на тебя и радуется своей ненаглядной красавицей?
  Машенька спрыгнула с колен Захария и устремилась у протянувшей к ней руки Ефросиньи. Следом за Машенькой целовать бабушку бросилась вся детвора, а Захарий под этот шум зачерпнул из лагушка ковш браги, выпил и довольный стал наблюдать, как Ефросинья по очереди целует правнуков.
  Обласканные бабушкой внуки вернулись к Захарию, и он продолжил рассказ:
  - Так вот, Берке, когда стал ханом Орды, то приказал отлить лошадей и поставить их охранять ворота своего города. Для него они означали души ненавистных ему даже после смерти Сартака и Улагчи и будто кто-то слышал, что когда Берке въезжал в город или выезжал, то всегда зло шептал жеребцам: Стоите ублюдки? Ну и стойте, служите славе моей.
  Покрутились мы с Василием вокруг коней, поглазели вволю и пошли восвояси, а то стража уже коситься на нас стала. А на следующее утро слёг батюшка. Завсегда у него так было: попьёт вволю, а потом день-другой лежит плашмя и кряхтит бедолага да стонет от ломоты и тошноты похмельной. Ничего не ест, только квасом да рассолом отваживается. Дьяк Фёдор приходил опохмелять отца, да, видимо, не в коня корм, блевал батенька от браги, а встать с лавки и вовсе не мог. На третий день, слышу, зовёт он меня:
   -Захар, подойди.
   -Что, батюшка, ещё рассола? - спросил я, подошедши.
   -Нет, сынок. Присядь подле меня и слушай со всем вниманьем.
   Тут батюшка закашлял и в груди у него, горемычного, всё забулькало, словно в роднике.
   -Не от браги болезнь моя приключилась, - начал он, - в груди стряхнулось что-то. Видимо, помру я здесь в земле поганой, не увидев родную сторонку.
   -Что ты, батюшка, - испугался я,- Бог с тобой, что ты такое говоришь?
   Тут дед Захарий сделал паузу.
   -А где ковш-то, - поискав глазами, спросил он Ефросинью, - помянуть бы батюшку надобно.
   Ефросинья, зная, что Захар не отстанет, покачала недовольно головой и подала ему ковш с брагой.
   -Царство ему небесное, - проговорил Захарий, быстро перекрестил толи свой лоб, толи пузо Машеньки, выдохнул на внучку воздухом и выпил всё до последней капли. Похрустев поданным Ефросиньей огурцом, он прокашлялся и продолжил рассказ.
   -Ты думаешь, я - простой купец? - спросил меня отец. - Ты думаешь, воск привёл меня в Сарай Берке? Нет, сын мой! Соглядатай я князя нашего Дмитрия Ивановича и послан сюда быть его глазами и ушами.
   Услышав это, внуки Захария восхищённо загалдели, будто первый раз слушали деда.
   -В уме ли мой батюшка? - подумалось мне. Наверное, брага совсем его разум помутила. Соглядатаем себя назвал, виданное ли дело. Когда я поменьше был, так старец Макарий, известный всей слободе сказальщик историй, рассказывал нам пацанам, что соглядатаи - люди дюжие и хитрые, спасу нет. Всё, что им князь не прикажет - выведают и куда надо проберутся. Хоть в царство самого Кощея. А уж драться умеют - семеро на дороге соглядатаю не становись: как капусту порубит.
   А батюшка мой? На коня без моей помощи усесться уже не мог. А про меч я и не говорю: отродясь меча-то я в его руках не видывал. Как же он собирался семерых в капусту рубить? Или на полном галопе из лука, стрелу за стрелой в цель без промаха посылать. Ась?
   -Ты лежи, батюшка, - говорю я ему, - вот дьяк Фёдор придёт, вы опохмелитесь, и Бог даст тебе здоровья к утру. А потом в баньке попаришься, что купцы в складчину за храмом соорудили, и хворь твою как рукой снимет.
   Батюшка понял, что я в неверии, усмехнулся и говорит:
   - В Москву, сынок, собирайся. Пришла беда великая: Хан Мамай Русь разорить решил. Сведения верные, недаром мы с дьяком Фёдором знатного татарина Махмуда всё это время в корчме поили. Тесть его при Мамае состоит и поведал своему зятю тайну жуткую, а он нам по пьянке и открылся.
   Сейчас Фёдор должен прийти. Он наш человек, его не бойся. Он и поведает тебе, как до Москвы добраться и кому слово молвить.
   -Как же я тебя здесь оставлю, - насмелился я возразить ему,- что мне матушка скажет? Не поеду без тебя! Хоть ругай меня, хоть пори - не поеду!
   А он говорит: - Молчи, не обо мне речь, все мы в руках божьих. О Руси перво-наперво думать надобно, о матери городов наших.
   Тут и дьяк Фёдор заявился.
   -Мир дому сему, - проговорил он, входя в горницу. - Что, Петрович, не полегчало?
   -Нет,- поднимая голову с лавки, ответил ему отец.- Я думаю, уже и не полегчает.
   -Толковал с Захарием?
   -Поведал главное, - закашлявшись, прохрипел батюшка.
   Стою я перед дьяконом, а сам поверить всему не могу. Соглядатай князя, бесстрашный воин и слуга отчизны, и миролюбивый дьяк Божий одуванчик - одно лицо? Разве это возможно? И где он в таком случае свой меч прячет? Неужели под рясой? Али под алтарём в храме? А он смотрит на меня пристально, аж мурашки по телу побежали. По шее, по спине и даже ниже спины.
   -Разумеешь ли, Захарий, на что идешь? Всякое по пути может случиться, всего не предусмотришь.
   Кивнул я ему, разумею мол, а он и говорит мне:
   -Не мёд, сын мой, тягло соглядатское. Тяжела и опасна ноша быть глазами и ушами князя московского. Троих надёжных людей за два дня в Москву отправил - не прошли. Никого из города не выпускают. Хитры ордынцы - внезапностью хотят князя взять, вот и заворачивают всех в Сарай - берегутся, проклятые. Но ордынцев пройти - это ещё полдела, главное - до Москвы добраться. А дорога-то до Москвы длинная, лихих людишек на ней - словно лешаков в тёмном лесу: и убить могут, и в рабство продать.
   Вспомнил я рассказ старца Макария о смелых соглядатаях и расхрабрился:
   -Пройду! - говорю с твёрдостью в голосе. - Умру, но пройду!
   -Умереть-то не мудрено, - поучает меня дьякон укоризненно,- дойти надобно.
   Даже если придётся ползти из последних сил. И надеяться тебе будет не на кого. На себя рассчитывай, на свои силы и на милость Божью. Не руби с плеча, коль попал в беду ненароком, а думай. Будешь думать - так тебе и ангелы в помощь. Ну, да ладно, как говорится: Бог не выдаст, свинья не съест. Перекрестил он меня и добавил: - А за батюшку свого, Ивана Петровича, не беспокойся - приглядим. Сейчас матушка Пелагея должна прийти, травки принесёт, заговоры почитает, смотришь, и войдёт Петрович в силу.
   А теперь слушай, что мы с твоим батюшкой надумали, чтобы из города тебе вырваться. Завтра караван из Сарая на Казань двинется. Третий день уже собираются. Шёлк повезут из Индии, пряности и многое другое. Богатый караван. Стражником при караване один русский служит, Андрей Залядов его кличут. Сговорились мы с ним, он тебя с собой вместо сына возьмёт, за охранника. С хозяином каравана он перекалякал. Оружие и лошадь добрую мы тебе уже справили. Бог даст, дойдешь с караваном до Казани, а там, на Владимир поворачивай. Как доберёшься до города - сразу к воеводе правь.
   -И что? - спрашиваю я, - всё воеводе и передать, что вы мне поведали?
   -Боже тебя упаси сын мой,- перекрестил меня Фёдор, - никому ни слова!
   В нашем соглядатском деле никому доверять нельзя. Никому! А вдруг он продался басурманам и служит им как Иуда библейская? Моргнёт он прикормленным лихим людишкам и тем упырям не составит большого дела тебя ножом по горлу чиркнуть и тело в кустах прикопать. Не верь никому Захарушка. Скажешь, что ты гонец самого князя Дмитрия Ивановича. Возвращаешься из Золотой Орды с хорошей весточкой о том, что цены на скот в Орде дюже упали и самое время князю туда купцов направить за выгодою верной. Попроси у него коня свежего и охрану надёжную для своей души. Мои люди скажешь ему в пути поотстали: у кого конь пал, у кого с живот расслабился, а кто просто занемог неизвестно от какой хвори.
   -Как же! Охрану! Так воевода меня и послушает,- говорю я дьякону.- Кто воевода и кто такой Захарка Тютчев!
   - А заупрямится если воевода, передай ему, - с угрозой в голосе сказал дьяк Фёдор, - что заглавный дружинник великого князя Семён Мелик голову с него за измену снимет. И вот что, не корчи из себя большого человека. Или человека, который много секретов знает. А то заведешь песню, как дитя малое, мол, соглядатай я князя Дмитрия Ивановича и грудь колесом выгнешь из гордости скоморошьей. Помни главное - зачем ты послан и будь твёрд. Не дойдёшь до Москвы - значит, все наши труды здесь напрасны. Значит зря мы свой хлеб ели, коли в нужный момент не смогли выполнить свою службу. Христа ради помни про это сын мой, а мы молиться за тебя будем. Дальше вот что, как только в Москву попадешь - сразу прямиком к боярину литовскому Семёну Мелику. Это он соглядатаев голова. Я Руси через него служу, батюшки твой у него в подчинении и ты тепереча в наши ряды влился. При князе его найдёшь. Передашь ему такие слова: весточку я тебе от дьяка Фёдора и купца Тютчева из Сарая Берке привёз. Тёмник Мамай собирает войско для разора Руси. Ему обещали помощь князь Рязанский Олег и князь Литовский Ягайло. Первого сентября Мамай ждёт их рати на реке Воронеж, чтобы в союзе, атаковать земли русские. Запомнил?
  - Запомнил, - ответил я ему, повторяя в голове нужные слова.
  - Да хранит тебя Господь наш! - Осеняя меня крестом, подвёл итог дьяк Фёдор.
   Поцеловал я батюшку и отправился на другой день в путь. С тяжёлым сердцем поехал. Как будто чувствовал, что никогда больше батюшку не увижу. Как мне потом передали, помер батюшка на третий день, как я в Москву отправился. Перед смертью впал он в беспамятство и матушку мою, жену свою верную, всё окликивал. Видимо свой последний наказ хотел ей дать. Или покаяться в чём. Только Богу теперь это ведомо.
  А с караваном-то дьякон Фёдор хорошо придумал: никакой задержки не было. Поверили басурмане, что я из охраны каравана. Перед Казанью, вечером, моргнул мне Андрей Залядов, и растворился я в темноте. По ночам старался ехать, чтобы не угодить супротивнику в руки.
   -А разбойники, деда? - С любовью заглядывая в глаза деда, спросила правнучка Мария,- как же ты их-то, нехристей минул?
   -Встречались души тёмные, - распрямив плечи, ответил Захарий, - пять или шесть раз за всю дорогу. Да только внученька, где им с соглядатаем самого князя справиться? Как рубану, Машенька я мечом, так пять-семь лиходеев зараз валятся, а, то и десяток, если поднатужусь. Силой меня Бог не обидел, а коня, что дьякон Фёдор дал, никто догнать не мог. Птица, а не конь!
  Ефросинья в этом месте рассказа всегда укоризненно качала головой, подозревая мужа в злостном хвастовстве, а дети поднимали радостный визг и наперебой лезли целовать деда.
  Ну, а у Владимира-града, я уже и не хоронился, перецеловав внуков, продолжил Захарий, - сам к дружинникам охранным подъехал.
   - Ведите к воеводе, - говорю, - да побыстрей. Гонец я и спешу очень в град стольный.
  А они ребята понятливые. Видят с дальней дороги человек, ну и проводили без задержек ко двору воеводы.
   -Кто такой? - спросил он меня грозно, - откуда и куда путь держишь?
   -Гонец князя Дмитрия Ивановича Захарий Тютчев. Из Орды путь держу, из Сарая Берке. В Москву мне необходимо. Коня бы сменить и охрану мне надобно.
   Пригласил он меня в избу, накормил, и спать хотел уложить, только я супротивничал.
   -Покушать можно, - ответил я ему, - а спать недосуг. Поверьте на слово воевода, дело не терпит задержки. Любая проволочка может князю дорого стоить.
   Понял он, что дело сурьёзное, позвал дружину надёжную и наказал им:
   -Свезёте гонца в Москву. Да чтобы волоска с его головы не упало. Жизнями своими отвечаете за его безопасность.
  А с такой дружиной, что не ехать? И глазом моргнуть не успел, как Москва родимая, на радость душе моей, церквями замаячила посреди полей и перелесков.
   В Москве передал я всё, что мне наказано было, слово в слово Семёну Мелику. Выслушал он меня со всем вниманием, вопросы разные поспрашивал. Проверял видимо, не засланный ли я ордынцами человек. Поверил мне. Сразу лицом хмур стал. Спасибо сказал за службу верную, а сам к князю поспешил. Я же полетел до дому, но не успел и Фросю с маманькой облобызать, как дружинники Князя Великого по душу мою примчались. Назад, к князю кликнули...
   В этот момент на дворе возник шум. Захарий прервал рассказ и ждал, кто и с какой новостью войдёт в избу. Шум нарастал и наконец, в горницу вбежала взволнованная жена старшего сына:
   -Батюшка, батюшка! Дружинники князя Василия по твою душу прибыли. К Князю кличут. Прямо сейчас.
   Вслед за ней на пороге появился дюжий дружинник. Придерживая рукой саблю, он расправил усы, низко поклонился Захарию и произнёс:
   - Захарий Иванович, князь Василий Дмитриевич челом тебе бьёт и просит милостиво прибыть к нему в палаты без промедления. Собирайтесь.
   -Что, старая, - выпятив грудь колесом, воскликнул Захарий, повернувшись к жене,- не ты ли говорила, что для службы я уже стар? Князь меня кличет! Послужу ещё отечеству! Встану с князем рука об руку против врагов земли русской. Где моя сабля? Василий, седлай Гнедка, живо.
   Дружинник заулыбался, глядя на боевого деда и, состроив серьёзное лицо, произнёс:
   -Саблю бы не надобно, да и лошадь седлать погодите. Телега ко двору подана, с соломой и подушками. Как приказано, с великим почётом довезём до палат княжеских.
   -Я, старый рубака - да на телеге? К самому князю Василию Дмитриевичу да на подушках? - возмутился Захарий, - боитесь, что упаду? Да я вас, молокососы, еще десять раз на Масленице обскачу. Василий! Седлай коня, я сказал.
   В избе поднялся переполох, и все принялись прихорашивать Захария. Шуточное ли дело, чтобы простого купца, к самому князю, в палаты покликали. Наконец, вся гурьба вывалила во двор. Как не уговаривал дружинник деда Захария ехать в телеге, тот ни в какую не согласился. Не послушался он и жену.
   -В телегу сядь, Захарушка, - просила Евдокия, - упадёшь с коня-то и расшибёшься.
  - Негоже Фрося воину на подушках, как размазня из киселя овсяного к князю являться, - успокоил её Захарий, - есть ещё пока силы с конём горячим справиться, постоять за отечество и седины свои не посрамить. Уводи деток в избу, чай не май месяц, просквозит ещё ненароком.
   Сыновья помогли ему взобраться на Гнедка, а стражник кивнул своим товарищам и они подъехали с двух сторон вплотную к Захарию, чтобы он нечаянно не свалился с лошади. Так и тронулись с места.
   -Деда к великому князю покликали, деда к великому князю покликали, - на всю слободу гордо орали бежавшие вслед правнуки.
   -Что же князю от него надо? - весь день думала Ефросинья. - Какую службу может сослужить шестидесятилетний старик? Посольство? Какой из него уже посол, дунет ветер покрепче - повалится. Аль совет, какой ему нужен? Князь и у купца совет испрашивать будет? А почему нет? Пусть у Захарушки кости и старые и к непогоде ломотой его одолевают, а разум острый остался. Вон соседи завсегда за советом к нему обращаются.
  - А вдруг и, правда, службу какую для него нашёл? - Испугалась Ефросинья, - пошлёт Захария куда-нибудь в дальнюю сторонку по делам княжеским и загинет он там, на чужбине, как батюшка его в Сарае Берке поганом? Не пущу! Пусть молодые себя покажут на службе государевой, а мой сокол, верой и правдой, покой давно заслужил.
  Стараясь унять тревогу, Ефросинья стала перед образами на колени и долго молилась, прося защиты у Матери Божьей.
   ...Вернулся Захарий от князя, когда уже темень легла на двор. Вернее, его, пьяного до беспамятства, внесли в дом четверо дружинников, бережно уложили на лавку и, поклонившись, вышли.
   Все поднялись и обступили мирно храпевшего Захария. Он спал, двумя руками прижимая к груди чужую, богато украшенную саблю. Золотом отливавшие ножны были усыпаны дорогими камнями, а в основании рукоятки сверкал огромный сапфир. Сыновья попытались вытащить из рук отца грозное оружие, но Захарий, как они не бились, так и не выпустил саблю из рук. Откуда у него такое чудо?
   -Бог с ним, пущай так и спит, - сказала Ефросинья и заботливо укрыла Захария тулупом.
   Как обычно после крепкой выпивки Захарий проснулся поздно. Сыновья уже давно ушли по торговым делам, а правнуков заботливая Ефросинья выгнала во двор, чтобы они не мешали почивать дедушке.
   Застонав от боли в спине, Захарий поднялся с лавки и с удивлением увидел, что спал на сабле. Потирая задубевший бок, он заулыбался, вспоминая вчерашний день и босиком, но, не выпуская саблю из рук, пошёл на двор. Скоро он вернулся, отбиваясь в дверях от правнуков, желающих подержать дедушкину саблю.
   -Отстаньте, бесенята, - нарочито строгим голосом выдворил он их из избы,- вот бабушка поправит мне здоровье, тогда и покажу вам подарок князя Василия, а пока играйте себе во дворе.
   -Припозднился, мать, я вчерася, - начал он, усаживаясь на лавку к столу, - но держался молодцом. Прямо Илья Муромец вылитый.
   Он не помнил, как попал домой и хитрил, стараясь прояснить ситуацию.
   - Молодцом? Илья Муромец? - Возмутилась Ефросинья, но больше ничего не сказала.
   - А честь, - заспешил Захарий, увидев сердитые глаза жены, - честь-то какая Фрося мне была оказана в княжеских палатах! Вот налей-ка мне, рыбка моя, медка, а то что-то голова не на месте, так я тебе расскажу, как меня князь Василий принимал. И не только меня одного.
   Ефросинье было интересно узнать, что же происходило в княжеском доме, и она, черпанув из лагушка, поставила перед мужем ковш браги со словами:
   -Когда же ты угомонишься?
   Захарий выпил, сразу повеселел и, первым делом, решил нацепить на себя саблю. Потом он стал прохаживаться по избе, стараясь вызвать восхищение Ефросиньи своим боевым видом и подарком князя.
   -Долго ты красоваться будешь? - разозлилась от нетерпения жена, - рассказывай, давай.
   -Пустил я Гнедка в галоп, - стал говорить Захарий, - и прямиком к князю во двор. Заводят меня в палаты, матерь преподобная! Народу собралось - яблоку негде упасть. И всё именитые бояре: Квашнин, Вельминов, Плещёв, другие знатные люди. Все кланяются мне. Смотрю, стоят вдоль стены и простые мужики: Иван Сыромятин, Пётр Усольцев и ещё человек двадцать почтенных мужей. Меня к ним поставили. Князь Василий пожаловал. Все затихли, а он поклонился нам и сказал:
   - Спасибо вам, соратники моего отца великого князя Дмитрия Ивановича, за победу в Куликовском сражении. Сорок лет сегодня минуло, как разбили вы ненавистных ордынцев. Как Иисус Христос родился в Вифлееме, так и Русь великая родилась в этом великом сражении. Мало осталось вас, тех, кто помог батюшке в трудный час, и поэтому все вы дороги для меня и для всей земли русской. Слово доброе хочу вам молвить и почестями, положенными по вашему подвигу одарить, за мужество ваше и любовь к стороне родной.
   Опосля княгиня Софья пожаловала и стала каждому из нас чарку подносить и целовать троекратно. Дале бояре нас целовали, а митрополит московский благословил. А после того сам князь подарки подарил - каждому по мечу булатному и по грамоте с привилегиями.
   -А где она-то, - опомнился он, - ты прибрала? Али обронил по дороге?
   -И не видывала, - забеспокоилась Ефросинья, - саблю видела при тебе, а грамоту нет.
   Захарий лихо подбежал к лавке, на которой спал и стал искать шапку. Она лежала под тулупом. Захарий сунул руку вовнутрь шапки и достал свёрнутую бумагу.
   -Цела, Фрося. Не потерял.
   Он вернулся за стол и протянул грамоту Ефросиньи: - прибери подольше, по ней нам и нашим детям привилегии положены до самого смертного часа. Не хуже бояр по почёту будем. Во как крошка моя жизнь к нам повернулась.!
   Потом, Фросюшка, мы пировать сели. Чего только нам князь не предложил: и лебедей, и стерлядочек, и фруктов диковинных. А дале, нет, ты только помысли, жёнка, князь распорядился посадить меня подле себя по правую руку и изрёк:
   - Захарий Иванович, ты единственный на Руси остался, кто самолично видывал хана Мамая. Ты даже и посольничал с ним. Расскажи честному люду, здесь собравшемуся, о временах далёких и о поганце Мамае.
   Все притихли, Фрося, а мне-то как радостно. Честь-то, какая великая выпала мне: при князе да боярах речь сказывать.
   -Не хан он был вовсе, - говорю для почина, - а тёмник, тысячный по-нашему. Ему ханом по роду нельзя было быть, так как Мамай чернью рождён был.
   Загудели бояре несведущие, не верят мне, Фросюшка. Да что с них, взять? Я-то про Мамая много чего знаю - и сам видывал, и от Семёна Мелика кое-что слыхивал, и от князя Дмитрия Ивановича. А они откуда знать могут? С хвоста сорочьего?
   -Молчать! - говорю я боярам. - Слухайте старого соглядатая. Мамай был зятем хана Бердибека, поэтому в тёмники и выбился. Зверь был, а не человек. Если в его тысяче один из десяцких в бою струсил - всю десятку казнил. Если в бою десятка подвела - сотню казнил. На страхе всех держал. Опосля и ханом захотел сделаться. План простой лиходей удумал: всех наследников Чингисхана умертвить и начать новую династию Мамая. Лет за двадцать до Куликовой битвы организовал он заговор против тестя свого Бердибека. Подговорил родного брата Бердибека Кульпу занять ханский трон. Кто убивал Бердибека - сам Кульпа или Мамай - не знамо, но план Мамая сработал и воцарился новый хан Золотой Орды - Кульпа. Однако недолго братоубийца ханом побыл, через год шепнул Мамай младшему брату Кульпы Неврусу, что он больше ликом на хана похож. Этот Каин тоже не пожалел брата, а Мамай под шумок всех детей Кульпы приказал казнить, чтобы извести род ханский. Через год Хузра с помощью Мамая убивает Невруса со всеми его ублюдками. Только плохо Хузра знал Мамая: в сём же году Мамай подбивает сына Хузры, Темир-Ходжу, принять ханство и этот выродок рода людского без малейшей жалости убивает собственного родителя.
   Ефросинья стала креститься, а Захарий, глядя на неё, заметил: - Вот и князь в этом самом месте моего рассказа как хлопнет рукой по столу. Все притихли и испугались дюже, кроме меня конечно, а он и говорит:
   -Нелюди это, Захарий Иванович! Волки в человеческом обличье. Тем паче нам надо молиться на рать русскую, избавившую нас от таких зверёв. Выпьем, други мои, за славу русского оружия! Выпьем за славных воинов, отцов наших, победивших проклятых басурман.
  Выпили мы, Фрося, и стал я продолжать свой рассказ.
   -Нелюди, молвишь, княже? Постойте, ещё не то сейчас услышите. Темир-Ходжа, убивица отца родного, всего пять лун поханствовал и был умерщвлён при соучастии Мамая наследником другой ветки Чингисхана - Абдуллой. Затем Мамай столкнул хана Абдулу с братом Курдибеком, но тот отказался слушать холопа Мамая и прогнал его вместе с ханом Абдуллой, а сам угнездился поханствовать. Ушёл Мамай в Крым, но люди его остались и убили Курдибека. За ним отправили к Богу следующего хана Орумелика, а очередного отпрыска Чингисхана Мюрида Мамай, вернувшись из Крыма, просто пинками выгнал в степь. Потом был Мухаммед-Булак, за ним и другие. Всех и не упомню тепереча.
   Посеял Мамай смуту великою в Золотой Орде, себе же на погибель. Почуял, треклятый, что не усидеть ему на ханстве в земле ордынской. Слишком много потомков родовитых на власть хотели, и опасался он, что в один день и ему, змею проклятому, какой-нибудь новый мурза голову и снесёт. Решил он для себя новую Орду построить. Да не у себя в степях бескрайних, а на землях русских, а себя великим ханом новой Орды навек утвердить. Так и сказал своим князьям: * Я не хочу так поступить, как хан Батый, но когда приду на Русь и убью князя их, то какие города наилучшие достаточны будут для нас - там и осядем. И Русью завладеем навечно, и тихо беззаботно заживём*.(Сказание о Мамаевом побоище).
   И ещё вот что, нечестивец, придумал, чтоб войско своё на победу держать: *Пусть не пашет ни один из вас хлеба ныне, будьте готовы на русские хлеба*.
   Хитёр был Мамай: на голод всех обрекал в случае поражения.
   Оттого и воины ордынские бились не на жизнь с нами, но на смерть.
   А столицей своей Орды он Москву решил сделать, имя новое для Москвы придумал, Сарай Мамай.
   Ох, и рассерчали, Фросюшка, бояре, услышав про Москву-то. Что город наш родной их сараем должен стать. Плеваться стали на Мамая, а великого князя Дмитрия Ивановича Донского - славить. Потом мы князя Василия славили, боярство наше, а дале, Фрося, все пьяны стали и под стол яки снопы попадали. А я молодцом держался. Ты знаешь, меня разве ковшом хмеля с ног свалишь? Я ещё домой верхом на Гнедке прискакал. Галопом летел к тебе крошка моя.
   -На Гнедке?! Галопом? Да тебя, добра молодца, на руках дружинники князевы принесли, - качая головой, проговорила Ефросинья, - пьян ты был так, что и говорить не мог, мычал только, как телок в загоне.
   -Да? Ну... так это тебе, Фросюшка, сослепу в темноте-то померещилось. То видимо я о порог запнулся, вот и поддержали меня дружинники. Ты же знаешь, я меру завсегда чувствую.
   Захарий встал, поправил на боку саблю, сверкающую всеми цветами радуги и направился к двери.
   -Куда ты, старый? Ложись, отдохни, - приказала Ефросинья, - сейчас рассола капустного Игнат принесёт. Я его к сватье послала, принести тебе на похмелье. Наш-то рассол совсем закис. Одна плесень только и осталась в кади.
   -Пойду внуков посмотрю, как бы, сорванцы, не передрались, - ответил Захарий и добавил, - а Игната с рассолом, я во дворе перехвачу.
   -А саблю - то зачем с собой тащишь? - Заволновалась Ефросинья, - повесь на стену. Не ровен час обронишь где-нибудь такую красоту. Или украдут у тебя.
   -Дак, внучки пусть посмотрят на подарок князя их деду, - ответил Захарий и поспешил выйти из избы, боясь, что жена заставит оставить саблю в доме.
   Ефросинья заулыбалась. Она знала, что Захарий под старость стал любить похвастать, и, наверняка, сейчас он обойдёт всю слободу, и всем встречным будет хвалиться подарком самого князя Василия.
   Ефросинья не любила этого, но сейчас подумала: - Пусть похвалится сокол мой ясный, чай заслужил.
   Через несколько дней к ним постучался молодой монах. Вошедши в избу, он поклонился и замер, удивлённый воинственным видом Захария, прогуливающегося по избе с саблей на поясе.
   -Мир дому вашему, - наконец выговорил он, не отводя глаз от сабли.
   -Мир и тебе, добрый человек, - ответила Ефросинья и добавила, - не обращай внимания на саблю, дед наш, как дитя малое никак натешиться не может подарком князя.
   Монах замялся, а потом, поклонившись ещё раз, промолвил:
   -Захарий Иванович, князь Василий Дмитриевич отдал волю свою занести в летопись всё, что вы знаете про его батюшку Великого князя Донского и про Мамая-разбойника. С тем и пожаловал я по велению митрополита Московского.
   -Кличут-то тебя, как? - весело спросил Захарий, явно польщенный такой честью.
   -Никитой.
   -Присаживайся, Никита, за стол, сейчас моя хозяйка, Ефросинья Алексеевна, квасом с редькой тебя угостит, а потом и толковать будем.
  Как Никита не отказывался, Захарий настоял на своём и, пока Никита ел, он выпроводил любопытных правнуков во двор и стал рассматривать монаха. На вид ему было лет девятнадцать. Среднего роста. Волосы, подстриженные под горшок, были русого цвета, а большие глаза цвета безоблачного неба светились любопытством и добродушием. На нём было одето чёрное рубище до самых пят подпоясанное куском верёвки.
   Поблагодарив Ефросинью за хлеб и соль, Никита открыл свою сумму и достал оттуда дощечки, покрытые воском, и острые палочки.
   -Записывать буду, - пояснил он, - а потом мужи учёные выберут из моих записей то, что сочтут нужным и внесут в летопись для потомков наших.
  Вышедшая из светёлки внучка Любава опешила, увидев чужого человека в избе, засмущалась и шмыгнула назад в светёлку.
   Разговор явно не клеился. Всегда охочий рассказывать за жизнь Захарий сегодня, словно язык проглотил. Он стеснялся.
   - Что ты, батюшка, мычишь, да не телишься, - укорила его Ефросинья, - к тебе человека прислали записать твои рассказы, а ты словно воды в рот набрал.
   - Так дело - то сурьёзное, тут думать надобно, что сказать,- ответил Захарий, - а то попадешь как кур во щи, стыда не оберёшься. Те же бояре на смех поднимут.
   Никита, увидев его затруднение, решил как-то помочь Захарию начать разговор.
   - Захарий Иванович, а Пересвета вам доводилось видеть? - спросил он.
  Вопрос попал в цель.
   - Александра Пересвета? - тут же загорелся Захарий, - да кто же его, богатыря русского, не знал в то время? Чистый Илья Муромец! Царство ему небесное. Знамо дело, встречал. Он из бояр был, из Брянских, воевода. Страсть был умён в ратном деле. Где Пересвет полки поставил, там всегда супротивника били. Любил его наш Дмитрий Иванович, а Пересвет ему верным слугой был.
   -Вот как? - удивился Никита, - чудны дела твои Господи! А в летописи я этого не видывал, по летописям-то он инок, при Троицком монастыре состоял. Как же так, Захарий Иванович, Пересвет воеводой был или таки монахом?
   Помолчав ещё немного, как бы собираясь духом, Захарий начал рассказ:
   - Беда с ним приключилась. Пьянка его подвела, будь она не ладна! Чисто русское наказание Божье. Года за три до Куликовой битвы пришёл на земли нижегородские татарский царевич по имени Арапша. Дмитрий Иванович уже тогда силу свою знал и воспротивился Орде чумазой. Послал он в помощь Нижнему Новгороду полки свои московские, а Пересвета воеводой назначил. Невелик был Арапша силой, и усмирить его князь хотел, да только позор через пьянство непомерное полки русские для себя нажили. Он, Арапша, сказывали, зело мал ростом был, но воин матёрый. Схоронился он в лесах мордовских, словно в степь ушёл, а сам, душа коварная, соколов наших стерёг.
   Поискали Арапшу полки Пересвета - не видно нигде поганого. Решили, что Арапша испугался силу русскую и в степь свою, не солоно хлебавши, откочевал. Поставили дозоры далёкие войско стеречь, а сами бражничать принялись на берегу реки. Речка, словно провиденье Божье, как на грех, Пьяна, называлась. Поостерег Пересвет князя (командовал походом князь Иван Дмитриевич Нижегородский), но не послушал его князь. Молод был, яки трава муравая через неделю, как снег истает. Мол, что бояться? Дозоры стоят? Стоят! А раз так, то если сунется Арапша, то к его приходу завсегда будем готовы. Доспехи сняли, и мёд хмельной по кругу пустили. Арапша же тем временем сбил дозоры без крика и шума, а потом уж над пьяным-то войском русским покуражился. Налетел, словно смерч, и погубил всех соколов пьяных, а кого и в полон взял. Дорога была открыта ему, пошёл он смело города русские жечь вдоль Волги.
   Спустя какое-то время послал князь Дмитрий Иванович посольство в Орду повыкупить душ христианских из их полона, и привезли ему Пересвета. Он цел, оказался, оглоушили его тогда, на Пьяна реке, палицей дубовой и в плен взяли без сознания. Князь же Иван Дмитриевич погиб там. Упал Пересвет в ноги князя и заплакал, как дитяти малое:
   -Прости ты меня, государь, за ум мой скомороший. Дозволил я Арапше побить дружину славную. И зачем ты, княже, дал откуп великий за душу мою тёмную! Поделом мне было за позор русского оружия всю жизнь в плену сидеть ордынском с колодою на шее.
   Поднял его Дмитрий Иванович, поцеловал и простил душу православную. Но Пересвет, совестливая душа, не смог боле людям в глаза смотреть. И попросил князя отпустить его с миром в Троицкий монастырь к Сергию Радонежскому грех свой перед Русью замаливать. С тем и ушёл. Жене своей только весточку послал: не жди, мол, и прости, если можешь.
   Захарий замолчал, а Ефросинья зашмыгала носом.
   -Не знал я этого, Захарий Иванович, - промолвил Никита, - благодарствую за ум-разум. Зато дальше я всё знаю из разговоров в народе, как Пересвет-богатырь зачинщиком битвы был и погубил басурманина Челубея. Правда, в летописи Софония Рязанца этого момента почему-то нет. Как так? Почему он не описал этот геройский поединок?
   -Ой, ли, Никита, - усмехнулся Захарий, - всё ли ты ведаешь? Считай, полтысячи бояр именитых пало в тот день, да двенадцать князей. Ведаешь?
   -Ведаю, Захарий Иванович.
   -Все они похоронены князем Дмитрием Ивановичем на Непрядве реке при Куликовом поле. Ведаешь?
   -Ведаю.
   -А Александра Пересвета убиённого через всю Русь-матушку везли в Москву и с почестями положили в Симоновском монастыре.
   Вот и спрашиваю я тебя: за что честь такая ему выпала? За поганого Челубея? Разве только один Пересвет отличился в той битве?
   -Не-е зна-а-ю, - удивившись такому повороту, в растяжку ответил Никита,- я и не задумывался над этим. А, действительно, почему, Захарий Иванович?
   -Потом скажу, когда по порядку до битвы дойдём, - уклонился Захарий, довольный, что загадал загадку учёному монаху и подмигнул Ефросинье.
   Ефросинья одобрительно кивнула мужу, мол, знай наших и неожиданно предложила мужикам выпить мёда.
   -А что? - сразу оживился Захарий, - выпьем, Никита? Уж если моя Ефросинья предлагает, то это только на пользу пойдёт. Обычно, голубка моя, кроме кваса ничего не предлагает. Пить говорит - здоровью вредить.
   -Вроде бы грех пить в постный-то день, - зачесал затылок Никита, - да Бог простит: уж больно велика честь выпить хмеля с самим Захарием Тютчевым.
   Они стали выпивать, а Ефросинья никак не могла наудивляться на своего Захария. Как он помнит всё? Стар же, как пень мохом поросший. Вот она, хотя и слышала от мужа все эти истории много раз, которые он вначале рассказывал для сынов, потом для внуков, а теперь и для правнуков, тут же забывала все даты и имена. Уже через пять минут она не могла сказать, как звали хана, о котором рассказывал в очередной раз её муж - то ли Манра, то ли Хонжа, то ли Возжа. И как он может в этаком-то возрасте помнить все эти басурманские имена?
   В деда своего, наверное, - подумала она в очередной раз, - свекровь сказывала, что память у него острой, как у юноши до самой смерти была. Вот и Захарий такой же: все считалки детские помнит. Прибегут, бывало, правнуки со двора и спрашивают:
   -Деда, деда! Расскажи нам считалку про пирожки с зайчатиной, мы в прятки хотим поиграть, да считалку забыли. Захарий им и расскажет. А вот она уже всё позабыла: и как с подругами в куклы играла, и какие у них были считалки.
   Никита собрался уходить и начал собирать свои дощечки.
   -Поведай, Никитушка, что ты там накарябал, - попросил Захарий. - Дюже интересно.
   Никита взял в руки дощечку и прочитал:
  
   Что за шум над рекою над Пьяною,
   Эхом смертным над Русью разносится?
   То ордынцы, лисицам сподобившись,
   Пьяных витязей русских затравливают.
  
   Захарий был поражён.
   -Не сказывал я тебе про лисиц-то, Никита, - растерянно проговорил он. Затем покачал головой и добавил:
   -А всё-таки ладно у тебя получилось. Слышь, мать, вот как истории сказывать-то надо. Точно как сказал, что лисицы ордынские Пересвета перехитрили.
   Договорившись, что завтра Захарий расскажет ему про битву на реке Вожа, Никита ушёл, а Захарий, проводивший его до калитки, где они проболтали ещё чуть не час, до конца дня ходил сам не свой, что-то бормоча себе под нос. Ночью же Ефросинья слышала, что муж не спит, а только ворочается с боку на бок, да кряхтит.
   -Ты что, Захарий, не спишь? - проснувшись в очередной раз, спросила она, - аль занемог? Что же с вечера молчал? Баньку бы истопили.
   -Завсегда так, - недовольно ответил Захарий, - я тут думу думаю, голову сломал, а ты спишь, как дохлая лошадь.
   -О чём же кручинишься? - удивилась Ефросинья, - чай, слава Богу, все живы и здоровы.
   -О чём, о чём! Как истории складно сказывать. Слыхивала, как Никита складывает? Захарий помолчал и произнёс:
  
   Что за шум над рекою над Пьяною,
   Эхом смертным над Русью разносится?
  
   Вот как надо слова складывать! Чтобы на сердце мёдом ложились, чтобы пронимали человека до мурашек по спине. А я что? Лапоть мужицкий и рассказы мои мужицкие, только в хлеве баранам и сказывать.
   -Бог с тобой, Захарий! - запротестовала Ефросинья. - Ты же лучший сказальщик в нашей слободе. Никто у нас так сказывать боле не может. Ну, а Никита... Так на то он и монах, он же грамоты разбирать научен. Вот у него и получилось шибко ладно, как в этих грамотах.
   Ефросинья помолчала немного, видимо, обдумывая что-то, и добавила:
   -Не кручинься, Захарушка, попусту. Попроси Никиту научить тебя словам ладным, он и подсобит. Вот завтра придёт, ты и потолкуй с ним, а я ему ещё мёду налью, чтоб посговорчивей был.
   -Сам -с- усам, - проворчал Захарий, - вот подучусь малёхо и где ему, молокососу, со мной тягаться будет. Спи.
   -Поспишь с тобой. Ты бы, Захарий, саблю-то снимал с пояса, когда спать ложишься. Весь бок мне истыкала, проклятая. Носишься с ней, как чёрт с торбой. Вот спрячу её, узнаешь тогда.
  - Вот ещё что, - не давая ей заснуть, продолжил Захарий, - давай нашу внучку Любаву за Никиту выдадим? Парень он хороший. Да и грамоту знает. За таким она не пропадёт.
  - Ты, что совсем рехнулся? - Удивилась такому повороту разговора Ефросинья, - ну, прямо спятил на старости лет. Как это можно? Он же монах и постриг принял.
  - Ничего он не принимал, - огрызнулся Захарий, - я с ним поговорил у калитки. Он сирота круглая. Родители померли на пожаре, когда он маленький был. Не помнит он их. Его в монастыре приютили. Вот и живёт он там, по сей день в послушниках. А постриг Никита не принимал. Не хочет он монахом быть.
  -Я Захарий Иванович, - сказал он мне, - хочу дом свой заиметь. Чтобы всё как у людей: и жена была, и дети. Вот как Фрося дело обстоит, а ты рехнулся-рехнулся.
  - Ну, коль так, то Бог знает, что делает, - довольным голосом ответила Ефросинья, - а то я уже испугалась за Любаву. Слава тебе Господи.
  - Чего ты испугалась? - Озадаченно спросил Захарий, - и чему Бога славишь?
  - Да ну тебя, Захарий, - ответила Ефросинья, - у тебя, что глаза на затылке? Ты разве не видел, как Любава из светёлки во двор и обратно десять раз слетала, пока Никита у нас был? А глаза её ты видел?
  - Ничего я особого не видел, - произнёс Захарий, - ну бегала внучка, как заполошная. Оттудова мне знать, какая её муха укусила? И что из этого?
  - А ничего! - отрезала Ефросинья. - Приглянулся он ей дюже, вот что. Мне и жалко её стало, что он монах и положила она на него глаз зря. Только душу изведет, и сердце своё разобьёт. И моё тоже.
  - Так, что нам теперь делать? - спросил Захарий.
  Ефросинья ничего Захарию не ответила, или уснула, или притворилась, что спит.
   Утром Ефросинья видела, что Захарий поднялся в хорошем расположении духа. Он весело ходил по избе и, поджидая монаха, с торжеством поглядывал на жену.
   Наконец пришёл Никита.
   -Спишь долго, - недовольно проворчал Захарий. Ему видимо не терпелось продемонстрировать, то, что он придумал за ночь.
   Никита неопределённо кивнул головой и принялся уплетать хрен с редькой, предложенный ему Ефросиньей. На стол накрывала Любава. Как отметил про себя Захарий, внучка выглядела сегодня по праздничному. В косу Любавы была вплетена яркая лента, вместо повседневного, много раз стираного платья, на ней был сарафан, а на ногах сапожки, которые она берегла как зеницу она и одевала только по великим праздникам.
  - Ну и глазастая у меня Фрося, - отметил про себя Захарий, - ничего от её глаз не укроешь.
  Никита, исподтишка поглядывал на Любаву и уплетал квас с хреном. Наконец, он смахнул со лба пробивший его пот и принялся вытаскивать из сумы свои дощечки.
   -Ну, с Богом, - проговорил он, - Захарий Иванович, поведайте мне о сражение на реке Вожа (В 1378 году войска Дмитрия Донского на реке Вожа разгромили крупную группировку Орды под командованием ордынца Бегича).
  
   Захарий почему-то встал с лавки, и Ефросинья заметила, что он волнуется. Прокашлявшись, Захарий выдал:
  
   Что за шум над рекою над Вожею,
   Эхом радостным перекатывается?
   То полки не ордынские - русские
   Добру славу себе завоёвывають.
  
   Ефросинья от удивления выронила из руки помытые ложки, и они рассыпались по всей комнате, как разбегающиеся тараканы. Любава застыла посреди горницы, прижав к груди кулачки, а Никита с изумлением глядел на Захария, как будто первый раз его увидел.
   - Ну, как, Никита? - довольный собой, проговорил Захарий, - я ещё не так могу, я и верши, как заправский гусляр, могу складывать. Вот послушайте:
  
   Идут полки Московские
   И кони их летучие
   Хвосты у них могучие
   А гривы развиваются
   И сыплется овёс.
  
  - Овёс - то, какой? - пожал плечами окончательно добитый весёлой историей Захария Никита.
   -Как это - какой? - воскликнул Захарий. - Который лошаки борзые вчерася ели, а сегодня он и сыплется у них из-под хвоста.
   Видя, что Никита не понял, Захарий пояснил:
   -Кони - они же божьи твари и всё понимают про смерть-то.
  Им, как и людям, страшно на битву идти, вот овёс и сыпется у них от страху жуткого. Как у некоторых воинов перед сражением. Бывало, что некоторые ратники и портки снять не успевали, так их животы подводили. Деваться то некуда, так с измаранными портками и бились. И мечом и запахом. Сам видел, Никита. Ей Богу не вру.
   Ефросинья с Любавой громко рассмеялась, а Никита звонко им вторил, хлопая себя ладонями по коленкам. Посмеявшись, он мотнул головой и сказал:
   - Да вам, Захарий Иванович былины или верши надо слагать. Подучиться совсем немного и славить Русь, как неизвестный нам человек, сложивший *Слово о полку Игореве*.
   -А учиться я завсегда готов, вот и Фрося моя скажет, - обрадовано заспешил заверить Никиту Захарий, - купеческую науку постиг и сынам передал. Научишь, что ли, Никита верши складывать?
   -Научу, - заулыбался он, - только я сам ещё учусь. В этом деле не уменье важно, а Божье наитие. Вот как бывает: и настроение хорошее, и душа поёт, и кажется, сейчас самое время вершами заговорить. Ан нет. Не хотят слова в строчки ложиться и ничего окромя застрявшего в голове речка-печка или любовь- морковь не получается. А бывает наоборот. Когда, ни с того, ни с сего, верши сами в голове, как по чародейству нарождаются. Или лучше сказать, что душа вдруг проснулась, и поговорить ей захотелось словами нежными. Словно Божья искра сверкнула и слова из самого сердца изливаются и сами по себе в строки сплетаются, как цветы весенние, когда их девчата в венок прилаживают. Одним словом, Захарий Иванович красота Божья и благодать!
   - А хотите мои верши послушать? - неожиданно спросил Никита и глянул на Любаву, - только не обессудьте, если не любы окажутся. Какие есть. Читать?
   - Завсегда рады, - с готовностью ответил Захарий, - так, мать? Милости просим.
   Ефросинья поправила платок на голове, опустилась на лавку. Любава же стала рядом с бабушкой. Положив одну руку бабушке на плечо, она с застенчивым любопытством рассматривала монаха.
  Никита, помолчал немного, будто собирая силы, и тихим и чувственным голосом принялся рассказывать свой верш.
  
   Пред битвой Куликовской
  
   Русь святая, землица отцовская,
   Поучала сынка - свою рать:
   Пойди в поле, дружина Московская,
   Тяжко мне на коленях стоять!
  
   Поищи там Мамая постылого,
   Поверни его полчища вспять.
   Жизнь под ханским ярмом опостылела,
   Хватит нам на коленях стоять!
  
   Подымайся, бери свою палицу,
   Взрос ты, сын, и твой гнев не унять.
   Сколько можно терпеть окаянного?
   Хватит, сын, на коленях стоять!
  
   А случится погибнуть за волию -
   Буду я о тебе горевать...
   Смерть страшна, но страшнее тем более
   Нам всю жизнь на коленях стоять.
  
   А вернёшься, сынок,
   Будем праздновать.
   Жить - так жить, а гулять - так гулять!
   Верю я: не придётся мне долее
   Никогда на коленях стоять!
  
   Ефросинья с внучкой вытирали слёзы, а Захарий зашмыгал носом.
   - Зело, Никитушка, - проговорил он, наконец, - я так, никогда, не смогу.
   - Как знать, Захарий Иванович? - довольный похвалой, весело сказал Никита. - Попробовать вам надо, авось у вас Божье наитие похлещи, чем у самых великих гусляров Руси будет.
  Он полез в свою суму и достал мелко исписанную грамоту.
  Вот, Захарий Иванович, принёс я переписанную мною летопись рязанского мужа Софония. Великий был монах. Через десять лет после Куликовской битвы записал он сие великое событие и прославил себя и Русь вовеки. Я зачитаю её вам, а вы, Захарий Иванович, подмечайте, где мы можем поправить Софония, а где и дополнить. И Никита начал читать: и про Русь, и про князя, и про подготовку к битве, и про саму сечу...
  
  
   - Да-а-а, - проговорил неопределённо Захарий, когда Никита закончил читать свой свиток. Он встал с лавки, подошёл к Ефросиньи, зачем-то погладил по голове Любаву и вернулся на своё место. Помолчав ещё немного, он, наконец, начал вспоминать: про Сарай Берке, про батюшку, дьякона Фёдора, про то, как он доставил сообщение Семёну Мелику...
   -Не успел я домой вернуться и Фросюшку поцеловать, как гонец прилетел от князя великого. Что тут поделаешь? Поехал. Ждал меня князь вместе с Микулой Васильичем и Семёном Меликом. Повторил я слово в слово, что мне дьякон Фёдор с батюшкой наказывали.
   -Пусть, собака, идёт, - сказал тогда князь, - только не та Русь ныне, что при Батые была, кровью своею Мамай харкать будет.
   А Микула Васильевич-то успокаивать его стал.
   -Плохой мир - лучше, чем хорошая сеча, - говорит он, - может, откупимся ныне? Нам бы пока усмирить князя Литовского Ягайло и князя Олега Рязанского. Вот закончим объединение Руси, а уж опосля и дадим Мамаю по заднему месту?
   -Нет, друже Микула! - вскричал Семён, - хватит Орду кормить. Стон по земле стелется от бесчинств поганых ордынцев. Пришло время и Руси свободно вздохнуть.
   Долго они спорили, забыв обо мне, а я стою пред ними, и дыхнуть не смею.
   - Вот что, - проговорил, наконец, Дмитрий Иванович, - чует сердце моё, что не дань интересует царя ордынского, а землица наша. Пошлю к нему посольство, чтобы время выиграть. А пока посольничать будем, я дружину крепкую сберу и дадим бой. Пришло время указать захватчикам на дверь. Натерпелись за столько лет и хватит!
   Князь постоял, молча, задумавшись, потом пристально посмотрел на меня и сказал:
   - А что Захарий! Поедешь к Мамаю посольником моим?
   -Ох, и напужался я! - заулыбался своему воспоминанию Захарий.
   -Яки можно? - отвечаю я князю. - Посольники все из бояр великих, мужи толковые и учёные, а я кто? Сын купца, у которого молоко на губах не обсохло.
   - Не скромничай. Справишься! Молод - не беда. Я вижу: ты - муж достойный и не по годам сообразительный, - говорит князь. - Повезёшь подарки дорогие и молвишь Мамаю так: князь Дмитрий Иванович челом тебе бьёт и мира вечного желает. Собирает, дескать, он посольство великое к царю Мамаю и всё из бояр знаменитых. Привезут они дань Орде, какую он скажет. Ну, а далее, тяни время и морочь ему голову небылицами чудными о любови князя к Орде Золотой.
   -Пусть Мамай ждёт моё посольство и дань, - рассмеялся тогда князь, а я тем временем дружину сбирать буду. Что скажешь, друже Семён?
   -Правильно, Дмитрий Иванович, - поддержал его Мелик, - а я дам Захарию пятнадцать своих орлов - соглядатаев, пусть они силу ордынскую подмечают. А в ночь пошлю отряд особый за Дон - реку: неплохо было бы языка заарканить из князей ордынских. И планы их коварные до конца раскрыть. Как, Дмитрий Иванович, одобряешь?
   На том и порешили тогда, и вскорости поехал я в Орду посольничать. Разодели меня, как царевича, злата много дали и браги крепкой. Чтобы Мамая поить. Семён Мелик дал мне лучших людей своих и двух толмачей, чтобы гутарить мы могли с Мамаем.
   В землях рязанских князя Олега его дружина нас перехватила. Узнал князь Олег, что к Мамаю я еду и что я - особый посол князя и спрашивает меня:
   -А знает ли князь Московский, что Мамай по осени, когда крестьяне урожай снимут, на него идти собирается?
   -Почём же мне знать? - говорю ему, - Дмитрия Ивановича и спрашивай.
   -Знает, видимо, коль посольство к Мамаю не в срок отправил - говорит он мне, - только того не знает Дмитрий Иванович, что князь Литовский Ягайло на помощь Мамаю собрался. Восемьдесят тысяч латников хочет с собой привести. Так и передай это князю. А ещё передай, что я тоже пообнадёжил Мамая своею дружиною. Только скажи Дмитрию Ивановичу, что человек я православный и не Иуда. Не стану я Мамаю против Руси служить. Но... и за него, князя Московского, ворога своего, стоять не буду.
   Отпустил он меня, а я человека к Семёну Мелику послал со словами князя Олега...
   Ну, а потом, за Доном великим повстречали мы дозор ордынский и отвели они нас в степь к обители царя Мамая. Хорошо он меня принял. Да и как же иначе? Я много подарков дорогих привёз.
   Три дня мы с ним бражничали. Он и девок своих мне в жёны предлагал.
   -Краси-ивые все, - тихо сообщил Захарий Никите, чтобы не слышали жена и внучка, и, покосившись на Ефросинью, громко добавил, - православный я, чай, и венчанный - даже взглядом оную не окинул. Вот! Моя - то лебёдушка мне дороже и краше всех поныне.
   Пока я бражничал, люди Семёна не дремали и всё примечали: и людишек прибывающий в стан, и само число ратников в стане, и обоз из скольких телег состоит. Ничего от их внимательных очей не укрылось.
   На третий день распрощались мы с Мамаем.
   -Буду ждать посольство и дань от князя московского, - сказал он мне на прощанье.
   Сам улыбается, по плечу хлопает и приговаривает:
   -Хорош урус, хорош. Возвращайся ко мне, я тебя мурзой сделаю и жён дам - сколько пожелаешь.
   С тем я и отбыл назад в Москву.
   Въехали мы в Залесскую сторону - грады русские не узнать. Загудела Русь, словно на пожаре. Набаты бьют, люди суетятся, как мураши потревоженные, причём не просто суетятся, а суетятся с весёлым и бесшабашным отчаянием. Как будто праздник великий грядёт, а не смерть лютая. Мужики вооружаются, посадские для них кольчуги плетут, ковали мечи булатные справляют, купцы снедь дармовую к лагерю свозят. Со всех сторон необъятной Руси люд прибывает спеша друг пред другом за Русь-матушку свои животы положить. Страсть Господня, одним словом! И весь этот мир из городов и деревень русских в Коломну направляется, куда князь Дмитрий Иванович приказал быть всем к 15 августу.
   Взял Семён Мелик меня в свой сторожевой полк гонцом. Вот Фросюшка соврать не дозволит - минуты свободной в дни сбора на битву для неё не было. Ни поцеловать, ни приголубить. То туда с приказом лечу, то сюда. А потом и выступили из Москвы на Коломну.
   - Прощай, Ефросинья Алексеевна и матушка родная - говорю я им, - Бог один только ведает, что со мною случится. Не поминайте лихом и простите меня, если что не так сделал или сказал.
  До сих пор это помню, словно вчерась было: старушка моя матушка целовала меня с какой-то суетливостью, будто спешила нацеловаться вволю и другого случая ей более не представится. И плакала не переставая. Фрося держалась до последнего, только страх горел в её глазах. Но и она не выдержала и заплакала. Потом поцеловала меня и осталась стоять у калитки, махая мне вслед рукой, а другой рукой слёзы утирая. И себе и матушки моей, которая крестила и крестила меня, хотя я отъехал от них уже далеко.
   А рать собралась - взглядом не охватить. Такое скопление люда, что, казалось, весь Вавилон библейский у кремля на Пожаре собрался. Пришлось на Коломну, город скоморохов, тремя дорогами следовать. Во как!
  - Город скоморохов? - удивился Никита. - Я никогда не слышал, Захарий Иванович, чтобы Коломну так называли. Был там не раз, но скоморохов там нигде не видел.
  Да нет, Никита, это я так Коломну про себя называю. Скоморохи разве не православный люд? Они не глухие и слышали, что все в Коломну идут. Вот они со всей Руси в Коломне и собрались гурьбой, словно на ярмарку медового спаса. Понаставили своих балаганов, и давай людей тешить. С утра и до ночи. Платы не брали, за так всех, кто хотел, в балаганы пускали. Если ранее, на ярмарках весёлая кутерьма в балаганах была, шутки, песни, пляски, то в те дни скоморохи, всё с нечистой силой в шатрах боролись. А обличьем нечистая сила всё на басурман смахивала. Бубны загремят, гусли занозой в сердце заноют, и начинается потеха. Поначалу в балаганах нечистая сила всегда верх брала. Так замордуют упыри добрых людишек, что самому хочется душам простым на помощь в центр шатра выскочить и наподдать хорошенько поганцам. Народ свистит, кричит в помощь, охи, ахи от детей и женщин. Потеха, одним словом. Потом скоморохи, что добрых молодцев изображали, начинают теснить врага. Мечами деревянными отчаянно машут, прыгают как оглашенные выше головы, колёсами по шатру крутятся, шутливо умирают в битве с поганцами и вновь воскрешаются. А в конце всей потехи, к радости люда, как бы нечисть не пыжилась, как бы ни пыталась одолеть простой люд, добрые скоморохи всё равно побеждали: и Кощея, и лешаков разных, и упырей. Люд в те балаганы валом шёл. А народу что ещё надо? Повеселиться и порадоваться. Лишь бы справедливость да доброта на земле воцарилась. Лишь бы любовь восторжествовала, и любимые воссоединились вовек. Лишь бы Отчизна была свободной, и детишки подрастали. Как вспомню тех скоморохов, так жалко мне их, Никита становится. Как рать на Дон двинулось, то скоморохи не отстали. Побросали свои балаганы, мечи настоящие в руки взяли и айда в полки русские вливаться. А сеча, Никита, это не в балагане мечом махать. Погибли скоморохи в большинстве своём. Только уже не в шутку. По настоящему, как и положено, умирать ратникам землицы нашей. Вот тебе Никита и скоморохи, которые, по словам недалёких людишек, только и могут, что рожи кривлять, да в балагане дурака валять.
  Потом Дмитрий Иванович смотр всему войску сделал, и мы выступили. Колокола гудят, бабы ревут. Кругом всхлипы, да поцелуи. Нам-то радостно идти Русь защищать, а им тяжело оставаться и ждать исхода, предначертанного господом.
   На шестой день переправились через Дон на Куликово поле и лагерем встали.
   Вскоре от Сергия Радонежского грамоту привезли. Знаешь - кто?
   -Кто? - переспросил Никита.
   -А ты подумай.
   -Неужели сам преподобный Сергий? - удивился Никита.
   -Я же сказывал: от него привезли, - недовольный невнимательностью монаха, сказал Захарий.
   -Ну-у-у... не ведаю, помилуй Захарий Иванович. Не томите душу.
   -Александр Пересвет! - с торжеством проговорил Захарий, - вот кто.
   -Пресвятая Богородица! - воскликнул Никита, - так вот откуда пошли разговоры про его монашество. Ну, теперь всё понятно, Захарий Иванович.
  
   -Русичи, братья, - стал читать грамоту князь, - мир вам и благословие! Твёрдо сражайтесь за земли русские и веру Христову. Если Бог за нас, то кто выстоит? А если смерть вам, братие, определена ныне, то не смерть эта, но жизнь вечная. Бога молим денно и нощно за вас, защитники отечества нашего. Да пребудет Господь с вами!
  
   -Спасибо, друже мой Александр, - поблагодарил Пересвета Дмитрий Иванович, - скачи обратно и передай Сергию Радонежскому, что слова его укрепили сердца наши.
   -Не могу, великий княже, - ответил ему Пересвет, - найди себе другого гонца, а я приехал, чтобы голову свою положить за землю отцовскую и за князя Московского.
   Прослезился князь и просил его и воеводу Боброка Волынского план битвы готовить.
   -Пересвета? - опять удивился Никита, - командовать?
   -Да, милок. Кто же еще лучше него на Руси полки мог ставить? Разве что Боброк Волынский мог с ним в том посоперничать. Вот князь, светлая его голова, и попросил их помочи. Вечный ему почёт и уважение за это, не стал, кичиться своей родовитостью, не стал выпячивать своё я, а скромно сказал:
   -Нет на Руси выше вас в искусстве ратном. Вам и вверяю полки русские и судьбу Руси, а я простым ратником сражаться буду.
   Долго Пересвет с Боброком по полю Куликову ездили. Каждый кустик осмотрели, каждую кочку. И так решали полки поставить и эдак. Всё никак не могли прийти к обоюдному согласию. Как ни крути, как не поставь полки, а получалось, что не сдержать Мамая: и лучникам его обзор и обстрел наших позиций лучше не придумаешь, и конницы его летучей есть место, где смерчем можно по нашим полкам пройтись и разметать их играючи. Потом поехали к князю мысли свои излагать. Тут-то и высказал свой окончательный план Пересвет. Удумал он, хитрая голова, один полк в засаду поставить. Полкам левой руки приказать насмерть стоять, главному полку - умереть, но выдержать напор татарской конницы по центру, а полкам правой руки приказать стоять до сигнала, а потом, не спеша, отходить, уводя противника за собой. Иными словами, полки справа - приманка.
   - Супостаты подумают, что дрогнула рать русская, - объяснил Пересвет свою задумку, - а коли так, то Мамай резервы последние бросит в прорыв, чтобы опрокинуть фланг и ударить в тыл главному полку. Как останется он без резерва, как увязнет его конница покрепче в полках правой руки, так засадный полк и ударит им в тыл по центру. Тогда - не зевайте, русские витязи, поднатужьтесь из последних сил, и не Мамай, а мы опрокинем его поганое полчище.
   А засадный полк Пересвет воеводу Боброка попросил взять.
   -Ты, брат, я знаю, - говорит он ему, - почувствуешь нужный момент и ударишь верно - не рано, но и не поздно. Уповаю на тебя, все мы будем уповать на тебя, ибо исход сражения от засадного полка зависеть будет. Сумеете вогнать ордынцев в страх - разобьём басурман. А нет, так и думать об этом не хочу и боюсь.
   Восхитились все разом - и великий князь, и Боброк, и князья да бояре. На том и порешили. Сам Пересвет Главным полком командовать взялся. Долго полки разводили, а разведя, приказали не покидать определённого им места. А вскоре и Мамай с ордой подошёл. Встали в полуверсте и костры запалили. Наступила ночь пред битвой.
   Ох, и тяжёла была эта ночь, Никитушка! Тяжело смерти своей ждать. Невыносимо!
   Захарий замолчал, видимо, вспоминая события той ночи.
   -Никто не спал, - начал опять Захарий, - да и какой мог быть сон? Утром сражение и Бог только знает, уцелеешь ли ты к его концу. Ордынцев пришло видимо-невидимо, как саранчи библейской. Как светил небесных в небе без числа, так и костров ордынских было без счёта.
   Каждый из нас, конечно, понимал, что завтра он может погибнуть. И совсем не хотелось верить в это: как это тебя вдруг не станет на свете белом? Кто-то будет продолжать жить, а ты - нет. Как это твоя жена, твоя родня, твоя землица родная - все и всё будут жить по-прежнему, но... без т-е-б-я ! И смерть твоя не когда-то ещё будет, а вот она, костры в ночи жжет и точит свою косу. Пройдёт несколько часов и... Страшно и жутко было до трясучки в руках и дурноты внутрях. Молились мы, что б укрепить себя. Всю ночь молились и вспоминали своих родных.
  Вот, что хочу отметить Никита про Литовию и Рязань. Без вины виноватые люди оказались. Нехорошо это, стыдно так о людях думать, что они против Руси пошли.
  - Как же, Захарий Иванович, - воскликнул Никита, - вы же сами сказывали, что Ягайло и князь рязанский Олег обещали помочь проклятому Мамаю Русь на коленях держать.
  - Чего скрывать, была вражда Никитушка промеж князей наших, - ответил ему Захарий. - Каждый их них хотел первым быть и Русью править. На первородство своё ссылались в борьбе за власть, а про саму Русь, про народ русский думать забыли. Опомнились они Никитушка и за головы хватились, только когда Мамай грозной тучей над землёй нашей завис. Всё как на Руси ведётся: Пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Ты думаешь, случайно они опоздали на помощь Мамаю подойти? Нет, Никитушка, не случайно. Мне лично князь Олег говорил, что он не Иуда Мамаю служить. Ягайло я не знал и не видел ни разу. Что он думал в тот момент, я не ведаю, но если бы ты знал, если бы ты видел, сколько мужиков Литовских, Брянских, Смоленских, Витебских и Рязанских в Главном полку состояло, ты бы как и я поверил, что не случайно помощь Мамая опоздала. Более того Никита, вспоминая то время, я всё больше и больше склоняюсь к мысли, что случись беда и разгроми Мамай нашу рать, не дошёл бы он до Москвы. Не позволили бы полки Ягайло Мамаю далее в Русь продвигаться! Встали бы они на его пути и бой приняли. А случись бы и им нашу печальную учесть разделить, полечь в бою, то полки князя Олега их бы место на поле брани заняли. Так - то вот Никитушка, ибо в первую очередь поднялись на борьбу за землю отцов не князья наши, не бояре и прочая белая кость, а весь русский народ. Народ добрый в своей мужицкой сути. Народ, который всегда помогал другим народам. Народ, с которым лучше дружить, ибо если великому терпению народа придёт конец, если кто-то будет попирать его достоинство, то кто тогда устоит, когда он возьмёт в руки оглоблю и будет беспощадно гнать врага до его логова, где и вобьёт осиновый кол в его могилу.
   Помню кузнеца-бородача из Суздаля и трёх его сыновей. Я тогда к ним прибился на ночь. Кузнец всё Бога поминал, а сыновья скоморошничали, чтобы, значит, спрятать своё волнение. То над одним братом подшутят, то над другим.
   -Будя вам баловать, - серчал на них отец.
   Он переживал за них, но виду не казал, а всё вторил:
   -Как зарубимся, робята, гурьбой держитесь. Плечо к плечу. Ты, Никола, и ты, Василий, за Кузьмой - то зорко приглядывайте. Младший он среди вас и неразумный ещё. Коли мы вместе - никто нас не побьёт. Вместе же и батьку побить можно.
   -Тебя побьёшь, - гоготали они, - токмо, если всей слободой на тебя навалиться. Когда ты пьяный и связанный. Или мамку с бабушкой на тебя пустить, только они одни и могут с тобою справиться.
   -Будя баловать-то, - улыбался кузнец и тут же строил сурьёзное лико, - плечо к плечу, робятки, держитесь. Что мы матери, скажем, коль потерям кого? Вместе ушли от неё, вместе и вернуться должны. ...Видел я их Никитушка, когда по полю ходил после битвы... Все четверо рядышком лежали убиенные. Гурьбой, плечо к плечу, как батюшка учил, а вокруг тьма ордынцев побитых...Огляделся я, Никитушка и мне стало ясно, как смерть они приняли. Первым младший погиб - Кузьма. Он лежал на спине и его взгляд был устремлён в небо, а на лице застыло удивление, словно он не верил, что уже умер. А лица его братьев выражали великий гнев. По всей видимости, смерть младшего брата пробудила в них такую ярость к врагу, что ордынцы валились от их ударов снопами. Жалко ребят. А взгляд отца, богатыря русского я не видел, он на животе, лицом вниз лежал. Руки его были раскинуты в стороны, словно он хотел прикрыть и защитить ими сыновей от ударов врага. Долго не могли его взять ордынцы. Кровью ордынской, с ног до головы богатырь был залит, словно он их зубами рвал. Его кольчуга от многочисленных ударов разошлась в нескольких местах, шлем был прогнут на затылке, а меч выщербился от костей противника. Окружили его. Ему бы отойти со всеми, но он не захотел оставлять тела сыновей. И только подло, со спины, его убили сильным ударом копья под лопатку. Умирать буду Никита, их вспомню, героев земли русской.
   ... Так и прошла ночь, а утром туман густой упал. В шаге ни зги не видно. Тут опять Пересвет нашей рати услугу великую оказал. У ордынцев - то, как заведено, было? Когда рати сближаются, их искусные лучники начинают обстрел противника. Тысячи и тысячи стрел, словно тучи тёмные, взвиваются в воздух, и не было никому спасения от этих калёных жал. Кольчуги не могли сдержать эту заразу, латы насквозь пробивались. Ещё и битвы не было, а треть войска побита, а треть поранена.
  Как только посветлел восток, Пересвет обратился к Дмитрию Ивановичу: - Княже, посмотри, какой туман опустился на войско наше. Видимо сам Бог нам в помощь. Прикажи передовым полкам без промедления перейти в атаку! В тумане противник нас не видит и не сможет применить свои дьявольские луки. Многие жизни, княже, спасём этим. А может и исход битвы. Решай!
   -Спаси, боже, люди своя! - помолился Дмитрий Иванович и отдал приказ наступать.
   В шесть утра, взяв в сотоварищи, туман, посланный самим Господом, наша рать неожиданно для Мамая зачала побоище. Семён Мелик (я при нём состоял) повёл свой сторожевой полк первым, а мне приказал скакать к воеводе Волынскому и быть в засадном полку при нём. Я только потом понял, что он жизнь мою спасал, отослав из места горячего. Из его-то полка ни он сам, ни один его ратник не выжили - все до одного соколы ясные крылья на Дону-реке навсегда сложили.
   - Стойкий мой страж, крепко охраняем, был я твоею стражею, - горевал Дмитрий Иванович о Семёне после битвы.
   Ефросинья плакала, жалобно всхлипывая при этом. Любава же словно окаменела и, только слёзы текли по щекам, делая мокрое пятно на груди всё больше и больше. А Захарий всё рассказывал и рассказывал:
   - Опешили ордынцы от неожиданной атаки, но ненадолго. Воины они справные, быстро очухались, и начался ад кромешный. Их конница, смяв Сторожевые полки, смерчем набросилась на Передовой. Казалось, что это не ордынцы, а само небо обрушилось на русскую рать каким-то дьявольским по силе ураганом и пройдёт совсем немного времени и защитники Руси будут навечно утрамбованы в родную землю. Крики раненых и брань сражающихся смешались с лязгом оружия, и превратилось во всё заглушающий, зловещий гул. Густые брызги крови, словно родники, залили пожухлую траву своей святой жидкостью. Валились русские витязи, как трава скошенная. Конница Мамая в час оттеснила наши полки на утрешние позиции, а Сторожевые и Передовой полки полностью пали под яростным натиском басурман. Все до единого человека. Вступил в сечу Главный полк и полки по всему фронту - от Непрядвы и до Смолки. Это несколько вёрст, Никитушка! Вёрст, где на каждом метре ежеминутно умирали тысячи воинов с обеих сторон.
  Вот ты, Никита, Челубея поминал. Правду молвит народ и я сам тому живой свидетель - было противоборство славного воеводы Пересвета с мурзой Челубеем. Токмо не в начале побоища, а в середине. Зело велик был ордынец. Редко такие богатыри нарождаются на этом свете. Высок был не в пример всем ордынцам и в плечах косая сажень. Дуб заскорузлый закованный в латы. А жеребец его! Всё понимал - куда шаг ступить, когда отпрянуть, помогая свому хозяину. Словно человек, а не конь борзой. Стал Челубей с товарищами прорывать Главный полк по центру, словно таран могучий. Падали русские витязи от ударов его сатанинских и сладу с ним не было. Один, другой,.. десятый. Смутились ратники русские, а поганцы заликовали, постылые. Богатыри русские, что покрепче да недалече бывшие, стали было пробиваться к Челубею. Чтобы сразиться с ним, с проклятым. Только Пересвет проворнее всех оказался. Сошлись два богатыря, яки громы небесные и пал Челубей от удара могучего, от копья в живот.
   -А Пересвет? - прошептал Никита.
   И он, герой земли русской, после страшного челубеевского удара копьём, обнял землю отцовскую, окропляя её своей кровию.
   Видя, что ему не прорваться по центру, Мамай бросил часть резерва на полки левой руки. Там видимо решил удачу искать и там решил попытаться пробить защитные порядки русских. Но куда там! Войско левого фланга стояло, словно стена каменная. Ратники гибнут, а её не пробить. Тогда Мамай бросил резерв на полки правой руки. Дрогнули коломенцы от натиска дикого, но выстояли из последних сил, сохраняя боевые порядки, а потом, повинуясь трубному сигналу воеводы Микулы Васильича, попятились, словно боле невмоготу им держать натиск.
   -Ага! - восторжествовал Мамай, - победа! Кончились силы проклятых русичей! Ещё чуть-чуть и побегут они до Дона широкого, где мы их топить будем, как котят беспомощных.
  Возрадовался, умом убогий, и опрометчиво бросил туда остатки резерва. Все силы без остатка. Всё что имел.
   Битва шла уже три часа. Больно было смотреть нам со стороны, из засады, как всё меньше и меньше становилось защитников земли русской. Князь Владимир (он был с нами в засаде) плакал. Все плакали и торопили воеводу вступить в бой на помощь своим братьям.
   -Что мы здесь понапрасну стоим и смотрим, как братья наши под ордынскими мечами, словно снопы валятся? Какой прок в нас?
   -Ждать, - скрипел зубами Боброк, - сам желаю быть там, душа моя там, но надо ждать! Поспешишь - Орду насмешишь.
   Одному Богу известно, как он определил нужный момент для вступления в бой. Мне казалось, что уже поздно и ордынцы вот-вот прорвут ряды коломенцев, а там страшно и представить...
   -Пришло наше время, братья, встать за земли русские и наказать подлых захватчиков, - прокричал воевода Боброк.- За Русь Святую не жалей живота своего! Вперёд, братья!
  Налетели мы на тыл Мамая и пали ордынцы во множестве. Им бы резерв на нас бросить, защитить тыл свой, да все их люди в сражении. Дрогнули они и заметались, не понимая, что делать дальше. Главный полк, видя нашу стремительную атаку, воспрянул духом и из последних сил, истекая кровью, надавил по центру. Совсем плохо ордынцам стало - меж двух огней попали. И спереди бьют и сзади. По-русски говоря - и в хвост и в гриву. Тут и полки правой руки поднатужились, обходить противника вдоль Непрявды начали, а славные коломенцы - резерв добивать. Что тут началось! Закричали поганые в ужасе и побежали, яки ведмедь напуганный не разбирая куда. Своих лошаками мнут и давят, лишь бы ноги прочь унести. Э-э-эх! Разгулялась тут конница русская: пятьдесят вёрст по степи неумытых гнали и ... умывали кровью.
   А потом тишина райская на поле Куликово упала. Победа!!!
   ... Сполз я с коня и долго лежал, отдыхаючи. Не было никаких мыслей, никаких чувств, никаких желаний. Словно это не я, а кукла деревянная. Только к вечеру, когда остатки Орды были уже далеко, я опомнился, пришёл в себя.
   -Я жив! - заликовало сердце. - Победа! И я жив! Жив! Жив!
   Зачали обниматься, прославлять князя Дмитрия Ивановича, Пересвета, других знатных воинов. Опосля стали ходить по полю и смотреть на уснувших навсегда героев, лежащих на залитой кровью траве с чувством вины оттого, что мы остались живы, а они погибли. Нашли Пересвета.
   -Видите, братья, зачинателя своего, - обратился князь к воинам, - ибо этот Пересвет, пособник наш, благословлённый игуменом Сергием, и победил сильного и злого Мамая, от которого испили бы мы смертную чашу.
   Восемь дней хоронили мы героев. Двести пятьдесят три тысячи русских воинов легли в могилы на берегу Непрядвы. Руки устали землю рыть, готовя погибшим почивальные места. А Пересвета князь приказал вести в Москву и похоронить в Симоновском монастыре.
   По всей видимости, Захарий рассказал всё, что хотел. Он замолчал и отрешённо гладил кошку, забравшуюся к нему на колени.
   -Я всё записал, Захарий Иванович, - взволнованно произнёс Никита. - Побегу в монастырь, прямо руки чешутся новую летопись писать. А потом, когда я её с митрополитом согласую, я приду её к вам зачитать.
   Он быстро собрал свои дощечки и ушёл, а появился только через две недели, когда Захарий уж перестал его ждать.
   -Написал, что ли? - спросил Захарий равнодушным тоном, изо всех сил пряча своё любопытство.
   - Как и сказать-то не знаю, Захарий Иванович, - ответил Никита, - записал я всё, что вы мне поведали и к митрополиту понёс. Выслушал он меня внимательно и запретил летопись менять!
   -Правду ищешь? - спросил он меня. - Пересвет - спаситель Руси? Нет! Пересвет был простым воином. Он, как и все павшие, в тот великий для Руси день, выполнил свой долг и внёс свою долю в победу всего народа. А главным человеком на Руси был великий князь Дмитрий Иванович. Он и победил Мамая! Так записано в летописи, так и оставим потомкам нашим. А вот Захария Тютчева ты внеси в летопись: заслужил он почести людской во веки веков.
   -Внёс я, Захарий Иванович, - засуетился Никита, - вот послушайте это место:
   *Князь же Дмитрий Иванович послал к нечестивому царю Мамаю избранного своего юношу, по имени Захарий Тютчев, испытанного разумом и смыслом.*
   -И только-то? Всего одна строчка? - расстроился Захарий.
   -Одна строчка, вы говорите! - воскликнул Никита. - Как бы я хотел быть одним только именем в летописи Руси! Да, Захарий Иванович Тютчев, о Вас всего одна строчка, но какая же это величайшая честь - даже одной строчкой быть вписанным в летопись Руси!
   Пройдут тысячи лет, народятся многие поколения, но ваше имя, Захарий Иванович, будут знать, и прославлять благодарные потомки земли нашей!
   -Слышь, Ефросинья? - уже радостно спросил Захарий. - Вон Никита говорит, что нас с тобой люди через тысячу лет помнить будут. Знай наших! За это, Фросюшка, даже и в постный день выпить не грех. По сему, голубка моя сизокрылая, налей-ка нам с Никитой медка. Да и Любаву кликни из светёлки, пусть снедь нам под мёд приготовит.
   Они переместились к столу, а вошедшая в комнату Любава стала накрывать на стол.
  - Вот ты Никита свои бесстыжие глаза, почитай две недели не появлял до нас, - сказал Захарий. - Ты, что не знал, что тебя здесь ждут. Не стыдно?
  - Я, Захарий Иванович работу спешил закончить, - ответил Никита, - не поверите, ночами, как сова лесная сидел за столом при свечке.
  - Ты работу спешил закончить, - укоризненно ответил дед, - а внучка моя Любава чуть не ослепла. Все глазки просмотрела, поджидая, когда же Никита соизволит навестить её.
  - Деда! - воскликнула Любава и покраснела, - бабушка скажи ему. Почто деда словами балует.
  - А, что Никита, - не обращая внимания на внучку, продолжил Захарий, - хороша моя внучка? Ты посмотри, какая ладная. А хозяйка такая, слов нет, всё умеет делать: и готовит, и стирает, и...
  - Бабушка!- не дала ему продолжить Любава, - ну скажи ему. Вот уйду сейчас, и пусть тогда сам себе лук в похлёбку крошит.
  - Что ты, старый девку в краску вгоняешь, - заворчала Ефросинья, - что о нас Никита подумает? Разве так можно напрямую товар свой расхваливать. Можно подумать, что наш товар залежалый, и мы хотим его побыстрее с рук сбыть. Да краше Любавы никого во всей Москве не сыскать. Вон, все молодцы в округе глаз на неё положили, так и выписывают кренделя вокруг дома. Скоро и сваты начнут гурьбой валить, только стол успевай накрывать. А вот хозяйка она и впрямь ладная, за что не возьмётся, всё горит в её руках.
  - Дедушка! Бабушка! - воскликнула внучка и, закрыв лицо ладонями, убежала в светёлку.
  На щеках Никиты разыгрался багряный румянец. Он был смущён и застенчиво улыбался.
  - А внучка ваша действительно красавица, - с волнением в голосе произнёс он, - если положить руку на сердце Захарий Иванович, то шибко она мне приглянулась. Я ее, когда первый раз увидел, так дыхание перехватило, словно от хрена ядрёного в окрошке. Две недели её не видел, а словно век для меня минул. Я когда над летописью трудился, то лицо Любавы на меня средь свитка смотрело. Улыбалась мне Любава, а я боялся, что сейчас её веснушки спрыгнут на бумагу и разбегутся по строчкам, прячась за буквы. Как я их потом соберу и верну на место?
  - Веснушки говоришь, по бумаге бегать собирались? И в прятки играть? - произнёс Захарий и, покачав головой, добавил, - ну коли такие чудные мысли у тебя, то деваться тебе добрый молодец некуда. Мой тебе совет - женись. Время свадеб - Покров совсем недалече.
  - Так я не против, - печально произнёс Никита, - только кому я нужен и кто на меня посмотрит? Вы на уши мои гляньте, не уши, а лопухи репейные. И нос редькой и ничего за душой. Ни кола, ни двора. Рубахи простой сроду не водилось, всё в рубище монашеском хожу. Что греха таить, Захарий Иванович, иногда так хочется в мирской одежде по улицам пройтись, как все молодые парни: в рубахе яркой и в портках из холста мягкого. Был бы жив батюшка мой, может он мне и сапоги бы сафьяновые справил.
  - А мы не посмотрим на бедность твою, - ответил Захарий, - что мы не православные? Мы красу души русской не златом мерим. Так Фрось? Нам лишь бы внучка была счастлива за своим суженым и не мыкала горя по жизни.
  - Вот ты и спроси её, люб Никита ей или нет, - обратилась Ефросинья к мужу, - а иначе что пустой разговор молоть? А без любви внучку я никому не отдам. Пусть режут меня, но обрекать Любашу на жизнь с мужем постылым я никому не позволю. Насмотрелась за жизнь на мученье соседских баб. Не жизнь это, когда любви нет. Лучше уж с яра, да в омут.
  - А и спрошу, - ответил Захарий и кликнул внучку, - Любава! Слышь, внученька, поди сюда. Тут бабушка не справляется со снедью. Подсоби ей внученька.
  Любава несмело вошла в горницу и подошла к столу.
  - Что тут прибирать? - Спросила она, - вы же не тронули ничего, только мёд пьёте.
  Судя по тому, что лицо её пылало румянцем, и взгляд её испуганно счастливый метался по горнице, она слышала весь разговор.
  - Я вот что хотел тебя спросить, - начал разговор Захарий, - тут мне бабушка давеча сказала, что Никита приглянулся тебе. Под венец за него пойдёшь?
  - Господи! - воскликнула Ефросинья и, покачав укоризненно головой, сказала, - Захарий! Ты, что на пожар торопишься? Ещё и сватов не видали, а ты про венец заговорил.
  - Ну, так что скажешь, Любава, - не обращая внимания на слова жены, спросил дед, - приглянулся? Или у него и, правда, не уши, а лопухи и нос редькой?
  - Обычные у Никиты уши, - пожав плечами, ответила Любава, - и нос ладный. Ему бы и впрямь рубаху одеть вместо рубища и тогда любая под венец с ним пойдёт.
  - Любая? - остался недоволен ответом Захарий, - ты за себя молви.
  - Я? Я...? - Пойду!- Потупив взгляд, произнесла Любава.
   Никита побледнел, словно мертвец в гробу, поднялся с лавки и взволновано произнёс:
  - Уж не снится ли мне всё это, и не шутите ли вы надо мной? Пожалейте, Захарий Иванович! И ты, Любава меня, раба Божьего, пожалей. Разве можно шутить так? Если же это правда, то я век вам благодарен буду, а тебя Любонька всю жизнь беречь стану. А если вы шутите, то лучше бы убили смертью лютою.
  - Какие шутки, - ответил Захарий, - мы, что нехристи какие. Ты вот что Никитушка. На ближайшей неделе, возьми игумена своего, пару монахов посолиднее и приходите после службы в монастыре Любаву сватать, как у нас на Руси положено. А потом такую свадьбу закатим, вся Москва помнить будет. Самого князя приглашу, чай не откажет старому ратнику.
  - Ой! - испуганно воскликнула Любава, - а что мой батюшка с матушкой скажут? Вдруг супротив Никиты пойдут?
  - Не пойдут, - успокоил её Захарий, - где это видано, чтобы мой сын против меня пошёл? Как возьму вожжи в сенцах, так неделю на зад не сядет. И не посмотрю что борода у него седая.
  - Батюшку? Вожжами? - рассмеялась внучка. - Сколько себя помню, ты дедушка всегда грозился кого-нибудь из нас вожжами поучить. А сам никого даже пальцем не тронул. Добрый ты у нас. Я люблю тебя.
  Она подскочила к деду и стала его целовать. Потом подбежала к Ефросиньи и, целуя, шепнула ей на ухо: Бабушка, какая я счастливая. Спасибо тебе моя милая...
  Уходил Никита от Тютчевых, когда уже стало смеркаться.
   -Забористый мёд-то, - сказал Никита Захарию, когда он вышел во двор проводить Никиту, - или это у меня голова от счастья кружится? Ещё у меня вопрос имеется, Захарий Иванович. Вот прежний митрополит Киприан, царство ему небесное, не верит Софонию. В записях Киприана указано, что у Дмитрия Донского от силы было тысяч сто пятьдесят. Как же так? Что вы на это скажите?
   - А митрополит был там? - Спросил Захарий и презрительно махнул рукой, - может, он и счёт вёл, как тот Емеля? Мели, мол, сколько можешь, твоя теперяча неделя. Софоний, видите ли, врёт, а он прямо светоч в оконце. Сам Киприан и есть брехун! Да если честно разобраться, то его в те времена и на Руси-то не было вовсе. Он лет через пять после битвы у нас в Москве появился.
   -Тише, тише, Захарий, - испугался Никита, - не приведи господи, услышит кто-нибудь. Нельзя так про святого отца говорить.
   -Пусть все слухают, - не унимался Захарий, - счётовод он хренов, а не митрополит после этого. Да в одном ряду только пять - шесть тысяч ратников бились за раз, а рядов тех было около пятидесяти. Коли б меньше, то, как бы мы конницу ордынскую удержали? Митрополита молитвами, что ли? Да ещё засадный полк? Это что не люди?
   -Я согласен с вами, - подхватил Никита, - прав Софоний - не меньше триста тысяч.
   -Вот ещё что, слышь, Никита, - почёсывая затылок и не зная как сказать, произнёс Захарий, - а нельзя ли мою старуху в летописи упомянуть? А то прямо стыдно мне перед ней. Мы всю жизнь радости и горе пополам делили. Душа в душу жили. А летопись нас разделила. Я достойный сын Отечества оказался, а она кто? Разве она не славная дочь Руси? Нельзя в летописи написать, мол, так и так, Захар Тютчев и голубка его, Ефросинья Алексеевна. А, Никитушка? Шибко люба она мне, даже и говорить неудобно в мои - то года. Вон и сыновья насмехаются надо мной, когда я её цалую.
   -Нельзя, - подумав немного, ответил Никита, - митрополит не пропустит. Но, будь моя воля, Захарий Иванович, я бы внёс. В память всех женщин многострадальной Руси потерявших своих мужей в сражениях за русские земли.
  
  
   Эпилог
  
  На этом месте, дорогой читатель, позвольте мне закончить повесть о тех далёких временах. Славное было время! А участники великого сраженья не только покрыли себя незабываемой славой, но и преподнесли нам, их потомкам, пример любви и бесконечной верности своему народу. Нам остаётся хранить память о героях и ...завидовать им. Завидовать Захару Тютчеву и его боевым товарищам, ибо нет более высокой доблести, чем быть защитником Родины, и нет более высокой чести, чем погибнуть на поле боя, защищая свой народ. Не всем павшим героям выпала честь быть строчкой, буквой, запятой в летописи Руси и мы никогда не вспомним имён всех погибших в сражениях за Родину. Да это и не столь важно, ибо они, наши славные предки, как и мы с вами, песчинки в глыбе, имя которой народ, а значит они это мы. И сколько мы будем жить, столько мы будем помнить их. Они из глубины веков смотрят на нас, своих потомков, и живут в нас, любят, радуются жизни и пойдут в бой за Родину в нашем обличии. И будут умирать опять и опять, чтобы дать рождение следующему поколению героев, которые будут восполнять ряды погибших защитников, давая возможность, родится очередному сыну Отечества. Не подвести бы их, если придёт время и нам встать на пути врага.
  А ещё я хочу сказать спасибо деду Бычкову Михаилу Петровичу, павшему в бою 16 января 1944 года при освобождении деревни Николаевка Витебской области и деду Буцыкину Владимиру Степановичу, погибшему в том же 1944 году в угольной шахте города Анжеро-Судженск - дорогое мои дедушки, я горжусь вами, помню и люблю!
  
Оценка: 4.55*7  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Ю.Иванович "Благосклонная фортуна" О.Куно "Невеста по завещанию" В.Корн "Опасные небеса" Е.Щепетнов "Нед.Лабиринты забытых дорог" О.Пашнина "Драконьи Авиалинии" А.Черчень "Закон о чистоте крови.Слуги богини" И.Шевченко "Алмазное сердце" М.Гот "Я не люблю пятницу" Г.Гончарова "Средневековая история.Домашняя работа" М.Николаева "Фея любви,или Выбор демонессы" И.Шенгальц "Служба Контроля" А.Гаврилова "Астра.Счастье вдруг,или История маленького дракона" Г.Левицкий "Великое княжество Литовское" А.Левковская "Безумный Сфинкс.Прятки без правил" А.Джейн "Мой идеальный смерч" В.Фрост "История классической попаданки.Тяжелой поступью" Н.Жильцова "Полуночный замок" Н.Косухина "Все двадцать семь часов!" М.Михеев "Наследники исчезнувших империй" Н.Мазуркевич "Императорская свадьба,или Невеста против" Ю.Зонис "Скользящий по лезвию" Е.Федорова "Четырнадцатая дочь" В.Чиркова "Глупышка" И.Георгиева "Ева-2.Гибкий график катастроф"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"