ИЗ КНИГИ ПЯТОЙ. 'ВОЗРОЖДЕНИЕ'



***

Нагроможденье мебели в квартире.
Я трогаю все вещи, будто я
впервые оказался в этом мире,
и думаю о смысле бытия.

Мне не постичь его. Но, видно, надо
зачем-то было мне вернуться вспять,
чтобы догадку озарила радость:
забудь о всём, родился ты опять.

1995 г.


ЦИКЛ 'ОПИСЬ ВЕЩЕЙ ПОЭТА'*


ЧАШКА

Вот чашка, из которой пью я чай.
На ней есть розочка рисованная. Также
есть трещинка. Коричневеет край,
где пригубляю я, у чашечки, - ну как же -
не первый пью я из неё, - уже
не оттереть без соды. Чашка наша
широкая, приземистая, с ручкой
отколотой. Конечно, есть и краше
на полке чашки у меня, - вон кучкой
они стоят. Но мне милее эта.
Я к ней привык. Её облюбовал.

*Опись ещё не завершена

ВАЗА

Коричневая ваза и блестит,
свет отражает, - есть такая точка,
что отражает лампу, что горит
над головою за спиной. Цветочка
на ней замысловатого узор.
Стучу по вазе ногтем: не из глины,
а из стекла как будто бы. По фор-
ме низ напомнил бёдра Дины,
жены приятеля, а верх так удлинён,
как шея у гуся. Такая ваза.
Обычная. Довольно тёплый тон,
хотя блестит, как твой белок у глаза.

ЗЕРКАЛЬЦЕ

Круглое зеркальце. Окаймлено
пластмассовой оправой
в виде лепестков ромашки. Оно
для барышни кудрявой
в самый раз. А мне... А что мне?
Мне всё равно. Откуда
оно у меня? Увы, я не
помню. Иной раз уда-
виться хочется, когда гляжусь
в него. А, впрочем, сиротство
есть мой удел, и я не боюсь
ни старости, ни уродства.


КОРОБОЧКА СО СКРЕПКАМИ

Пластмассовая прозрачная коробочка
со скрепками цветными. На ладонь
её я положил, для тренировочки
внимания разглядываю вдоль
и поперёк. Верчу в руке и думаю
что описать? Какую бы деталь
в стих тиснуть? Всех раздумий суммою
явилась мысль, что несомненно жаль,
что так косноязычен я и красочно
мне не удастся описать предмет
столь любопытный и приятный глазу, что
сил оторваться от предмета нет.


ПЕЧАТНАЯ МАШИНКА

Обычная печатная машинка.
Местами в пыли, местами нет.
Когда печатаю, случается заминка:
буквы западают. Много лет,
видимо, ей. У меня недавно
она, где-то с полгода. Её
мне отдала знакомая. Плавно
взгляд мой скользит по буквам: Ё
( клавиша пылью покрыта, так как
я ей не пользуюсь, только Е ),
О, ТВЁРДЫЙ ЗНАК ( в пыли, однако,
также как Ё ), К... На столе
машинка стоит. Под ней подстилка
из плотной ткани. Могу прочесть
надпись на корпусе. Вот: МАШИНКА
ПП-305-01. ( Тут есть
даже знак качества, тот, советский ).
Далее: ТУ-25-01
128-02. НЕМЕЦКИЙ
ЗАВОД 'РОБОТРОН-21-
011' ПО ЛИЦЕНЗИИ
СССР... Такой вот текст.
Машинка хорошая, я не в претензии,
денег не просит и хлеба не ест.

1994/1995 г.г.


***

Лелею я мечту: когда мне будет
за семьдесят, тогда начну писать
я так стихи, как должно человеку,
который отказался от всего,
что век недолгий нас сопровождает,
а именно: тщеславье, суесловье,
пустая пря, забота о своём
'неповторимом стиле', малодушье,
страх кризиса, начитанность, тоска,
надежды глупые и прочее...
Тогда я, ценя лишь настоящее, возьму,
к примеру, ветвь сухую в зимнем парке,
домой её внесу и стану греть
её в своих ладонях, бормоча так:
'Ты, как и я.... А я как ты... Пусть так'.
Затем её я в глиняную вазу
поставлю и, открыв тетрадь, внесу лишь
одну строку: СУХАЯ ВЕТКА КЛЁНА.

1995 г.


ГОД

Снег начал таять и весна
во всём уж чувствуется. Во как.
Заря вечерняя красна,
летают голуби высОко.

Деревья зеленью уже
покрылись. Дни стали длиннее.
Уже на нашем этаже
все отключили батареи.

Жара палит и давит мозг,
и ни к чему сегодня речи.
И плавится как будто воск
сей летний день, сей летний вечер...

Осенняя прохлада вдруг
меня застала в летней робе.
Пора уж одеваться, друг,
сентябрь лужицы коробит.

Сегодня тему я нашёл
для триптиха. Домой охота.
Ах, первый снег! Как хорошо.
И только дворникам забота.

Весну я чувствую... В крови
уже немного как-то душно...
Как хорошо быть визави
с своей работою нескучной...

1995 г.


РОДИНА

Я вспоминаю почему-то местность,
где я не жил, а только лишь бывал.
Село Межводное, пустынная окрестность,
двор деда с бабкой, ива, сеновал,
собака, палисадник, кусты розы,
беседка, виноградною лозой
опутанная; твари: куры, козы,
корова, утки, лошади две, злой
гусак и несколько барашек.
Я вспоминаю запахи все, вкус
воды из крана, в шкафе карандашик,
портрет Чапаева, что лихо крутит ус.
Пансионаты, игры, солнце, море,
песок и жаром дышащий асфальт...
Я вспоминаю явственно и вскоре
так щимет сердце, что спешу назад,
точнее, в настоящее... И вижу
перед собою книги, текст, окно
и прочее, что тихо ненавижу,
что мне постыло и уже давно...

1995 г.


ВЕНОК СОНЕТОВ

Ирине

1

Я ВЗЯЛСЯ НАПИСАТЬ ВЕНОК СОНЕТОВ
тебе, одной тебе. От скуки, да.
Ещё от одиночества. Обетов
быть вместе не давали мы, - всегда
есть выход у меня ( и у тебя же)
быть с кем-нибудь, но я сейчас один,
как, впрочем, и всегда, и слух на страже
держу, затем, что некий господин,
сидящий в моем сердце, что присвоил
себе смешное прозвище ПОЭТ,
вниманье все забрал моё, устроив
тем самым развлеченье мне, от бед
меня отгородив, и я за это
ГОТОВ ИСПРАВНО СЛУШАТЬСЯ ПОЭТА.

2

ГОТОВ ИСПРАВНО СЛУШАТЬСЯ ПОЭТА
в себе я и готов ему отдать
всё: время, одиночество и лето,
что за окном, смысл жизни и тетрадь
в полосочку, каких уже не встретишь
в универмагах. Всё готов отдать.
Вот только как приход его заметишь,
поэта, коли знаки подавать
он перестал, и я скребу бумагу
нередко просто так и в никуда
бросаю свои строчки. Но вода
меня вновь окрестила. Эту влагу
я вдруг почувствовал благодаря тебе, -
СПАСИБО ГОВОРЮ ЗА ТО СУДЬБЕ.

3

СПАСИБО ГОВОРЮ ЗА ТО СУДЬБЕ,
что в моей жизни вновь возникла тема
любви ( иль нелюбви). И ты свиде-
тель ( не какая-то богема!),
как я её исполнил для тебя.
Надеюсь, еще будет продолженье.
Точнее, в это свято верю я,
иначе мне, познавшему волненье
в двенадцать баллов, тягостно, ей-ей,
при мысли, что волна любви отхлынет,
едва достигнув балла. Но видней
на небесах. А здесь пусть не покинет
меня стремленье справиться с обузой,
ЧТО ДАЛ МНЕ БОГ И ОБОЗНАЧИЛ МУЗОЙ.

4

ЧТО ДАЛ МНЕ БОГ И ОБОЗНАЧИЛ МУЗОЙ
( условно говоря, ведь я давно
в сомненьях насчет Бога) решено
отныне называть труда союзом
( не с капиталом, нет) со знаньем, что,
конечно, капитал, но как сказал бы
философ, эстетический. А то
я прежде поэтические залпы
творил из духа ( да!) и ничего.
Ну, в смысле знаний. Хоть Екклесиаста
мне изреченье дорого: всего
не перечтёшь, но всё же мне ужасно
неловко, что цветет сам по себе
СЕЙ СКРОМНЫЙ ДАР, ЧТО ПОДНОШУ ТЕБЕ.

5

СЕЙ СКРОМНЫЙ ДАР, ЧТО ПОДНОШУ ТЕБЕ
( а ты его не ценишь, слава Богу, -
я для тебя подобен голытьбе,
хватающей за юбку иль за ногу
прохожих, чтобы кто-то и на них
пролил щедрот, как говорится, или
послал их к чёрту. Я же за двоих
тружусь, чтобы сказала ты: мой Фили-
пенко гений. А затем
расхохоталась...) Да. Итак, сей скромный,
хотя и добавляющий проблем
и мне и прочим, дар, довольно томный
вначале, а в конце призренный музой,
ПОЭТ ВО МНЕ НЕ НАЗОВЕТ ОБУЗОЙ.

6

ПОЭТ ВО МНЕ НЕ НАЗОВЕТ ОБУЗОЙ
ночные бденья, нищету и страх
пред жизнию, лишь потому, что с музой
накоротке он. Им на небесах
маячит что-то. Мне же, к сожаленью,
понятно, что попал я в запендю
с своим искусством. И потом я с ленью
чрезмерно дружен. Ибо - не трындю, -
мне ежедневно лень вставать, родная.
Как и тебе. Но между нами есть
существенная разница. И, зная
ее, мне трудно перенесть
порок свой без любви к обряду тризны
И К ЯЗЫКУ БОЛЬШОЙ МОЕЙ ОТЧИЗНЫ.

7

И К ЯЗЫКУ БОЛЬШОЙ МОЕЙ ОТЧИЗНЫ
( поскольку я другого до сих пор
знать не сподобился) я обращаюсь, линзы
одев на нос, не только когда с гор
слетает тихо муза в мою келью,
а всякий раз, когда я одинок.
Поэтому к поэзии как к зелью
приучен я судьбою и не мог
бы жить иначе. Слышишь?  Впрочем,
не смейся надо мной, не прекословь
мне также, я прошу, иначе очень
мне тяжело, и верь, что в нерабочем
я состоянии хужей и, между прочим, -
ВСЁ ЭТО ТОЛЬКО К ИСТИНЕ ЛЮБОВЬ.

8

ВСЁ ЭТО ТОЛЬКО К ИСТИНЕ ЛЮБОВЬ -
мои стихи, пристрастье неземное,
тоска по знанью, по порядку, новь
приоткрывающие, где благое
перемешалось с злым и где концов
не нахожу все чаще, и все дальше
уносит жизнь от вестников, гонцов
начальной юности и где порою фальши
своей уже не чувствую, но всё
пытаюсь ухватиться за опору,
что в слове нахожу, и дальше в гору
толкаю мысль, а дух стремится в дол.
Но се дано, коль приглядеться  извне, -
ЧТОБЫ НЕ ДУМАТЬ В ПРАЗНОСТИ О ЖИЗНИ.

9

ЧТОБЫ НЕ ДУМАТЬ В ПРАЗДНОСТИ О ЖИЗНИ,
беру я ручку и сажусь на стул;
открыв тетрадь, ищу опоры извне
я для строки начальной. Вот подул,
к примеру, ветер. Я пишу, что ветер
подул. А дальше как мне Бог
положит на душу. Иль, скажем, на примете
есть тема. Здесь уж легче. Здесь уж слог
даётся легче. Впрочем, я бы мог
и опровергнуть это утвержденье,
но неохота и, прижав висок
к ладони и почесывая бровь,
я думаю, что нет сильней стремленья
КАК ТОЛЬКО ОБРЕСТИ ДАР РЕЧИ ВНОВЬ.

10

КАК ТОЛЬКО ОБРЕСТИ ДАР РЕЧИ ВНОВЬ
мне удаётся, днём ли, на рассвете
произошло сие событье, кровь
моя струиться начинает с этих
мгновений несколько живей, и я,
приободрён и окрылён, упорно
стремлюся цепкой мыслью в те края,
где вижу приблизительно, топорно
пока что, тот предел, который мне
достичь возможно. И когда я всё же
его достигну, - становлюсь моложе
иль нет - об этом не сейчас, - то не-
ожиданно дивлюсь тому, что сзади,
НЕ ПОМЫШЛЯЯ ОБ ИНОЙ НАГРАДЕ.

11

НЕ ПОМЫШЛЯЯ ОБ ИНОЙ НАГРАДЕ,
как только каждый миг и каждый час,
когда ты не со мной, писать и ладить
строку к строке и рифму к рифме, раз
и навсегда презревши вялость прозы,
вот всё, чего хочу, пока со мной
твоя любовь. А дальше, как угрозы
остаться одному, достигнут той,
той степени, когда мне станет страшно,
то, может быть, и брошу я писать
и буду биться, чтобы не упасть,
с судьбою снова в схватке рукопашной
и нарисую на тетрадке фиг,
КУДА ВНОШУ ВСЁ ТО, ЧТО Я ПОСТИГ.

12

КУДА ВНОШУ ВСЁ ТО, ЧТО Я ПОСТИГ,
туда заглядывать хотелось бы мне реже.
Не дело, если надо мной довлеет миг
прошедшего, который, хоть и свежей
был новостью когда-то и пускай
был откровеньем, но теперь обузой
становится в виду того, что в рай
не въехать в бричке прошлого и с музой
пора нам представленья освежить
об истине и рекогносцировку
произвести. Такую тренировку
я и проделал кстати, как дать пить,
склонивши над столом густые пряди
И НАД ЛИСТКАМИ ЧИСТЫМИ ТЕТРАДИ.

13

И НАД ЛИСТКАМИ ЧИСТЫМИ ТЕТРАДИ
склонивши голову, я о тебе
забыть не в силах. Кажется, что сзади
стоишь ты и тогда в глухой борьбе,
короткой, но чувствительной, я всё же
вдруг оборачиваюсь и гляжу
по сторонам, потом на своё ложе
кидаю взгляд и вижу, как лежу
с тобою рядом. Далее - не к месту
описывать... Итак, преодолев
соблазн, я вновь к листкам, как лев,
кидаюсь, или как иной инвестор
к проекту новому. А через долгий миг, -
НОЧНЫЕ БДЕНЬЯ НАД ЛИСТКАМИ КНИГ.

14

НОЧНЫЕ БДЕНЬЯ НАД ЛИСТКАМИ КНИГ
И НАД ЛИСТКАМИ ЧИСТЫМИ ТЕТРАДИ,
КУДА ВНОШУ ВСЁ ТО, ЧТО Я ПОСТИГ,
НЕ ПОМЫШЛЯЯ ОБ ИНОЙ НАГРАДЕ,
КАК ТОЛЬКО ОБРЕСТИ ДАР РЕЧИ ВНОВЬ,
ЧТОБЫ НЕ ДУМАТЬ В ПРАЗДНОСТИ О ЖИЗНИ,-
ВСЁ ЭТО ТОЛЬКО К ИСТИНЕ ЛЮБОВЬ
И К ЯЗЫКУ БОЛЬШОЙ МОЕЙ ОТЧИЗНЫ.
ПОЭТ ВО МНЕ НЕ НАЗОВЕТ ОБУЗОЙ
СЕЙ СКРОМНЫЙ ДАР, ЧТО ПОДНОШУ ТЕБЕ,
ЧТО ДАЛ МНЕ БОГ И ОБОЗНАЧИЛ МУЗОЙ, -
СПАСИБО ГОВОРЮ ЗА ТО СУДЬБЕ.
ГОТОВ ИСПРАВНО СЛУШАТЬСЯ ПОЭТА:
Я ВЗЯЛСЯ НАПИСАТЬ ВЕНОК СОНЕТОВ.

1994/1995 г. г.


НАБРОСОК ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

Блестящие глаза зверька
и припухшие веки
как у существа духовного.
Такова ты сейчас,
моя киска.

1995 г.


***

Китайских поэтесс читаю
и думаю о том, о сём,
и к мелочам свой взгляд склоняю,
и вижу вазу за плечом.

Как хорошо через искусство
чуть-чуть очиститься душой,
хоть это, может, и не густо,
но и талант мой небольшой.

Письмо, парча, вино и тени,
жемчужина и лютни звук,
лучи луны в углу постели,
китайский медленный досуг.

Всё из забвенья выплывает
в воображении моём,
и может быть, я был, кто знает,
с Ли Е когда-нибудь знаком.

1995 г.


ЛАО-ЦЗЫ

Лао-Цзы на буйволе подъехал
к западной границе Поднебесной.
Наконец-то он один! Лишь эхом
плач одной служанки неизвестной.

Книги, свитки, тушечница, перья,
чжоуских царей библиотеки,
как гласят даосские поверья,
были им оставлены навеки.

Что есть в Поднебесной, что могло бы
удержать мудрейшего от шага
в никуда? Ах, ничего. И злобы
нет на мир, а только лишь отвага.

Детская отвага. Мудрый старец
пыль с лица стирает краем шёлка
и глядит с улыбкой, как китаец
от него добиться хочет толка.

Стражник пристаёт: 'Почтенный старец,
не оставишь ли хотя бы книжку
мудрых изречений, чтобы палец
тыкать мог в неё, уча сынишку?'

'В мир рождён Кун-Цзы для вашей нужды, -
Лао-Цзы сказал с улыбкой грустной, -
он Пути и Силе будет чуждый,
он вам даст законы. Впрочем, устно.

Впрочем, вот', - и Лао-Цзы дал свиток
стражнику, уж сидя за отметкой
пограничной, слабый от попыток
мух назойливых рассеять веткой.

Сгорбив плечи и втянувши шею
он покинул родину навеки.
День кончался. 'Быстро как темнеет', -
молвил стражник, потирая веки...

1995 г., 2007 г.


АНГЕЛ

В дверях подъезда Ангел нежный
столкнулся с Демоном, что шёл
нетвёрдым шагом, хмур и зол,
в свой дом, с Эдемом, кстати, смежный.

Столкнулись, наконец, их взгляды...
Теперь позволь, читатель, мне
их развести и Сатане
дать произнесть кусок тирады.

'Прости, он рёк, - я пьян немного,
тебя я, кажется, смутил...
А, впрочем, всё равно... Я Бога
об этой встрече не просил!'

1995 г. примерно


***

Цыганка, краля, погадай.
Наври мне что-нибудь такое
про светлый день, про месяц май
и про призвание благое.

А если что-то впереди
меня ждёт гибельное, лучше
о том молчи и уведи
меня туда, где наши души,

надеждой взбодренные, жизнь
приемлют с детским восхищеньем,
на всё глядят легко и ввысь
растут, довольны помещеньем

в сей мир, что их со всех сторон
манит то красками, то звуком,
то запахами; где на кон,
в уступку жалящим гадюкам

людского 'я', не бросят всех,
что послабее и попроще;
где нет ещё иных потех,
как бегать босиком по роще.

Ах, уведи меня опять
в страну надежд и красок ранка.
Готов я всё тебе отдать
за это, милая цыганка!

1995 примерно


КРЫМ

                        Борису Румшицкому

Там воздух по-другому выкроен
и сотворяются там люди
немного угловатей, с икрами
коричневыми уж в июне.

Там лёд шкварчит зимой разжиженный
под шинами автомобиля,
и наземь тёплый снег одышливый
ложится плавно, без усилья.

Там все влюбляются пронзительней,
но страсти там не возвышают,
а только любят уморительно
и словно дети не прощают.

И всё-таки там понимание
найдёте фамильярно-нежное
в каком-нибудь белесом Каине,
считающим всех прочих пешками.

Московский говор там до колика
смешит младых аборигенов,
и пишется легко буколика,
и тучки как морская пена.

Я вырос там под небом праздничным
и, что ни день, то вспоминаю
то взгляд какой-нибудь загадочный,
то друга из Бахчисарая...

1995 г.


ВОЗРОЖДЕНИЕ
Сонет

Так! Храм упал. Из-под его обломков
поэта глас отчаянный бессвязен.
Он будет, безусловно, для потомков
герой, но неудачник, наг и грязен.

Не так со мной. Обломки расчищая,
я снова восстаю из гиблых терний.
И к правде новой жадно припадая,
я пью нектар живительных суждений.

Да, жизнь открыта взору ежечасно.
Держи свой ум, как скальпель над объектом.
Режь и любуйся Господа проектом.

Всё изучи; и всё тебе подвластно
останется, когда твой ум всегда
сумеет очищаться от вреда.

1995 г.


ТУЧКИ

                    Тучки небесные, вечные странники...
                                      Михаил Лермонтов

Я вам завидую, тучки небесные,
вы так свободны и вас не страшит
ваша свобода, ведь вы бестелесные,
и малодушие вам не грозит.

Выше страстей человеческих радостно
утро встречать и душою внимать
мысли обширной в пространстве безградусном,
что поневоле поверишь опять,

что этот мир не напрасно заверчен. И
вам это ясно, а я же вокруг
вижу творения рук человеческих
и понимаю - здесь Бог - пустой звук.

1995 г.


АНАСТАСИЯ ХАРИТОНОВА

Глаза закрыты, вся в себе,
увы, никто не понимает
её молчания, и где
она покорность обретает.

Вот так вот, уходя в ничто,
мы сохраняемся для жизни
и тешимся порой мечтой
о понимании в отчизне.

Всё так и будет, нужно лишь
смиреньем искупить пред Богом
высокомерие и тишь,
нам говорящую о многом...

октябрь 1995 г.


ИЗ ЦИКЛА "ОЛЕГ ВАСИЛИЧ ФИЛИПЕНКО"

***

Олег Василич Филипенко -
любитель женщин и цветов, -
идет по улице - ты глянь-ка, -
без галстука и без штанов.

Он улыбается всем дамам,
флиртует, словно джентельмен,
и не боится, значит, срама,
совсем как заграничный мэн.

На нем моднячая рубашка
свисает чуть не до колен,
помята снизу вся, бедняжка, -
штанов неизгладимый плен.

Олег Василич Филипенко
не имет срама. Почему ж?
Милиция, братва и "стенка"
ужели не холодный душ?

Нет, он не видит и не слышит
угроз от жизни. Ну ваще!
Он улыбается и дышит
как сэр при шпаге и плаще.

Проходят господа и дамы
и пальцем крутят у виска,
а он от мелодичной гаммы
не отвлекается пока.

Он напевает и воркует,
и восклицает: "Все пройдет!
И та, что не меня целует,
мои стихи хотя б прочтет.

Паситесь, мирные народы.
Я ваш поэт. Мне хорошо.
И потому как вы уроды -
я счастья в жизни не нашел.

И все-таки я посылаю
вам свой привет, свое ура.
Я дефилирую, гуляю,
весна - чудесная пора!"

31 июля 1996 г.


***

Олег Василич Филипенко
любил подраться иногда.
Бывало, пнёт кого коленкой
и тот калека навсегда.

Иль, скажем, видит рэкитиров,
что нападают на друзей,
и вот советуется с Ирой
как уничтожить их скорей.

Достанет старую двустволку,
чеченца мирного спугнёт,
а после водрузит на полку
трофей за славный оборот.

Иль защитит внезапно даму,
что отбивается от рук,
и объяснит в трамвае хаму,
что драться шпагой глупо вдруг.

Хотя, бывает, малодушье
его охватит, и тогда
бросает наземь он оружье
и плачет, плачет, господа.

О чём? Бог весть. Он сам не знает.
Забьётся вдруг за шифоньер
и говорит, что мир пугает
его, как грубости пример.

Но вот пройдёт одна неделя,
другая, глядь, а он в плаще
гуляет вновь, как тот Емеля,
что Сивку-Бурку укрощал.

Никто опять ему не страшен,
он улыбается и ждёт,
когда румяный грозный рашен
в крови его проснётся. Вот.

31 июля 1996 г.


***

Олег Василич Филипенко -
великий русский был поэт.
Он становился на стремянку
и сочинял свой дивный бред.

Его кормили с ложки дети,
а он рычал на них как лев,
и как-то за поступки эти
он претерпел Господний гнев.

Отобрана была стремянка.
Он плакал, бился над собой,
работал над японской танка
и спать ложился чуть живой.

А Боженька глядел сквозь тучи,
стремянку пряча под себя,
и говорил: "Уже ты круче
напишешь вряд ли. Бя-бя-бя!"

Олег Василич покорился
такой убийственной судьбе,
и, знаете, он не напился,
а вышел рыцарем в борьбе.

На все глядеть стал с снисхожденьем,
благословлять всех и прощать,
и занялся церковным пеньем,
чтоб взор к Стремянке обращать.

31 июля 1996 г.


***

Олег Василич Филипенко
однажды вылетел в трубу.
Он перепуган был маленько,
когда очнулся вдруг в гробу.

Глядит, а чернота такая,
что просто ужас! Вот дела.
Зачем его судьбина злая
до сей развязки довела?

Черным черно, а в перспективу
уходит ночь. Но ничего.
Он ухватил себя за гриву
и вон из кладбища сего.

А там и ангелы, и дети,
и Бог, и прочьи господа
за ним подъехали в карете
и привезли его сюда.

Сюда, сюда, где блещет солнце,
где майский день, где красота,
где даже это волоконце
значительней, чем чернота.

С тех пор живёт себе, не тужит
Олег Василич никогда,
ступает босяком по лужам,
вокруг него цветут сада.

И славит жизнь, как только может,
наш вдохновенный человек,
и музу по ночам тревожит,
и духов славит как ацтек.

И я там был, и пил немало
с Олег Василичем, и вот
скажу вам важно, величаво:
Олег Василич не умрёт!

1 августа 1996 г.


***

Олег Василич Филипенко
был скромен до нельзя в быту.
Он занимал одну времянку,
а мясо отдавал коту.

Он спал на сломанном диване,
не замечая неудобств,
и в облупившейся ва... ванне
растягивался во весь рост.

Олег Василич был послушен
судьбе и зря не унывал.
К гостям и барышням радушен,
он лишь с клопами воевал.

А если видел новых русских
в их неприглядной красоте,
он семечки пред ними лускал, -
короче, был на высоте.

Олег Василич в "Мерседесе"
сидел так просто, так легко,
как будто вырос он в Одессе
и с детства с роскошью знаком.

На самом деле пофигистом
он просто был и потому
и с президентом, и с артистом
легко беседовать ему.

Хоть он рефлексии нечуждый,
но ум его, как инструмент,
не обнаруживал без нужды
свое присутствие в момент.

Из чашки пил вино и кофе
наш неудачник и поэт.
Он в ресторане в Дюссельдорфе
предпочитал всему омлет.

Короче, был во всем великим
Олег Василич, хоть друзья
его клянут, зовя двуликим,
но нам судить его нельзя!

7 августа 1996 г.


***

Олег Василич Филипенко
великий русский был поэт.
Им создавалася нетленка,
и он носил в груди секрет.

Бывало, с кем-то в разговоре
замолкнет вдруг и погрузит
вовнутрь взгляд, а после в горе
вздохнет так тяжко, паразит.

Иль кажется ну вот, ну вота,
он стал как все, такой же хер
как ты да я, ан, глядь, зевоту
скрывает подлый лицемер.

Ему базар неинтересен
с тобою, друг, дичится нас.
Он не поет российских песен,
а лишь смеется, пидарас.

Он новый гимн писать не хочет
для переменчивой страны,
и потому шестерка строчит
нам эти тексты без вины.

Да полно, есть ли в самом деле
в его душе секрет? Боюсь,
что он валяться на постели
способен только, подлый гусь.

Давайте развенчаем, люди,
пока не поздно подлеца,
тряхнем разок его за груди
и в школу вызовем отца.

Пускай посмотрит на созданье
свое, а то немудрено,
что люди терпят наказанье
за то, что все кругом говно.

Олег Василич Филипенко
ничтожный, мелкий человек.
Нам это ясно. Евтушенко -
вот кто велик, могуч навек!

1 августа 1996 г.


***

Олег Василич Филипенко
носил в душе избыток чувств
когда был помоложе. Стрелку
он забивал в саду искусств.

Там он встречался с музой, с горним
сознанием, и навсегда
запомнил тот чудесный вторник
шедевр он написал когда.

И долго, долго он носился
с своим шедевром по местам,
где критик рыкает, дивился
их непотребным головам.

Ушей ослиных, просто задниц
вместо голов он столько зрел,
что очутился среди пьяниц,
чтоб не смотреть на беспредел.

Олег Василич Филипенко
еще велик и потому,
что вновь подняться смог, хоть Генка,
браток, и залетел в тюрьму.

Сухим из вод он снова вышел,
за это я его люблю,
хоть стал он поспокойней, тише,
и не кричит уж: "Застрелю!"

Теперь на все глядит он просто,
быт наш простой зауважал,
и стал для творческого роста
он наблюдать природу стал.

Такой вот милый и хороший,
простой и умный человек
живет средь нас и любит кошек,
артистов, пьяниц и калек.

4 августа 1996 г


ДВАДЦАТЬ СОНЕТОВ К ПТИЧКЕ

1

Ты птичка, ты летаешь каждый день,
садишься на деревья, ищешь корма,
вся истина, людскую дребедень
не признаешь, не понимаешь. Норма
скорее ты, чем человек. А я
гляжу в окно на тельце твоё, очень
при этом умиляясь и тая
почти что зависть, ведь твой день рабочий
насущным лишь заполнен, никогда
столбняк не нападёт от мыслей праздных
на весь твой организм, и ерунда
не породит последствий столь опасных,
что ты захочешь поскорее вниз
с балкона. Ну, садись же на карниз.

2

Садись, садись. Тебя не трону. Честно.
Глазёнками моргаешь, голубок.
Воркуешь. Ходишь важно. Интересно,
когда б себя ты сознавал, то смог
бы быть таким же симпатягой?
Не думаю. Ты б опустился. Пить,
быть может, начал. Или бы бродягой
угрюмым стал. А, может быть, ходить
ты стал бы, как и я, на службу. Деньги
считать бы научился, сознавать
как подл наш мир, стыдился бы калеке
подать пятак и начал бы ворчать
то на инфляцию, то на подругу,
и бегал бы, как я, дружок, по кругу.

3

Стой, выключу я радио, потом
свой монолог продолжу, а то слушать
всю эту чушь мне надоело, ртом
кривить от этих глупостей и уши
сворачивать в две трубочки... Так вот,
я говорю, что сознавай себя ты,
ты б плохо кончил. Иль наоборот
ты б кончил хорошо, что тоже, братик,
считай, что плохо. Потому что нет
особой разницы, ведь всё равно несчастней,
чем человек, бывает лишь поэт
( но это не про нас), так вот, опасней
чем кошка, чем орёл и прочий вздор,
взгляд человека на себя в упор.

4

Стой, ты куда? Ты, видно, испугался
когда сказал я КОШКА. Возвратись.
На хлебушка. Вот простота! Я брался
тебя развлечь ( или себя?). Держись
подальше от людей, но мне-то
ты можешь доверять, - я сам сейчас
похож на птицу и, хотя газета
в моей руке, но ничего я, нос
в неё уткнув, не понимаю в хламе
малозначительном. Давай-ка подпою
иль подворкую тебе лучше. В храме
твоём, комочке этом тёплом, зрю
я истину, что вечно проявляет
себя так живо, а зачем не знает.

5

Здесь нужен человек. Да, без поллитра
не обойдёшься... Птичка, год назад
иль даже два уже, я на балконе, в утро
одно чудесное, вот также праздный взгляд
остановил на брате твоем, неком
жидёнке, и был тронут до того,
что умилился, - в тот миг человеком
себя почувствовал и понял, что его,
воробушка, люблю и весь сей хрупкий
и трогательный мир, в котором я
лишь благодарный зритель, на уступки
готовый перед истиной, и зря
когда-то устремлявшийся в те дали,
которые лишь ангелы видали.

6

Теперь же мы с тобой похожи. Я
не устаю об этом думать, глядя
на твоё тельце, про себя тая
то, что открылось мне и свои пряди
поглаживая. Как бы отыскать
в комочке этом тёплом эту жилку,
что так пульсирует? Суметь как разгадать
загадку жизни? Глупую ухмылку
с лица стереть и попытаться вновь
постичь всё то, что невозможно, в общем,
постичь. Познанье и любовь
одно и то же. Ну, а если проще
устроен ты и от любви сейчас
ты далеко? Что может видеть глаз?



7

Глаз видит: перья, клюв, две лапки, хвост,
моргающие глазки, в общем то, что
мне говорит: мир, братец, прост. Мир прост.
Не думай ни о чем. И чем помочь то
ты может с рассужденьями? Вот дом,
вот солнце, это небо, это люди.
Открыт вовне будь, ведь тебе знаком
мир ощущений, - из него и будем
суммировать познанья обо всём.
Не ОБО ВСЁМ, конечно, а о внешней,
так скажем, оболочке, как бы дом
рассматривать снаружи и, конечно,
не ведать интерьера. Но и это
занятье не пустое для поэта.

8

Нам не хватает праздности. Да, да.
Иначе от тебя, ей-богу, взгляда
не смог бы оторвать никто. Года
сидел бы, наблюдал вот так. Досада,
что чайник уж кипит и надо снять
его... Как всё же непонятны
все эти механизмы, что летать,
клевать, моргать глазенками и внятно
так ворковать дают тебе возможность. Вот
загадка!.. Что за этим пухом
скрывается, что двигаться даёт
тебе так ловко, осторожно, слухом
что наполняет тельце твое?.. Дух?..
И что роднит нас, одиноких, двух?..

9

Вот взять меня. Я наливаю в кружку
воды горячей, ложечку беру,
размешиваю сахар и к окошку
перемещаюсь вновь. Я не совру,
когда скажу, что всё, что я проделал -
фантастика. Сложнейший, в общем, трюк.
Как совершенен я, как моё тело
послушно мне. И что внутри там, друг,
меня живет? Что эти руки, ноги
мне позволяет двигать? Что мозги
мои включает? Что меня о Боге
заставило задуматься? Смоги
попробуй ты понять... Загадка.
Ответа нет и объясненье шатко.

10

Мы можем лишь догадываться... Да,
сквозь тусклое стекло мы вещи видим.
Мы не китайцы. Эти господа
превосходили нас. Хотя обидим
мы русскую иконопись, - она,
точнее, те святые богомазы
о многом знали. И на нас вина,
что мы позитивистскую заразу
так просто подхватили. Но на всё
Господня воля. Только не впадай, друг,
в дидактику. Остановись, осёл.
Вернёмся к птичке, чтобы до упаду
не размышлять нам о путях страны.
Пути, кому положено, видны.

11

Вот всё-таки в дидактику, как в ересь
порой впадаю я. Где совесть, друг?
А, впрочем, размышлял я лишь, не целясь
кого-то поучать. Ужели вслух
подумать запрещается о чем-то
достаточно серьёзном? Дело в том
скорее, что ко всякому экспромту
я очень недоверчив, и в моём
мозгу сомнения и совесть
мне тут же говорят: а прав ли ты?
А если нет? Исправь ошибку, то есть
возьми слова обратно и мечты
о даре прорицательном. Потухни.
Ты Диоген не в бочке, а на кухне.

12

Сидишь тут, закупорив сам себя,
и размышляешь... Лучше почитал бы.
Иль карандаш достал бы и, сопя,
нарисовал бы птичку эту, дабы
наружный мир получше изучить.
В рефлексии что пользы, если мысли
буксуют и не в силах повторить
движения, полёта или, если
момент настал, падения?.. Гляди
на внешний мир, тем более, что это
не лишено значения, и бди.
Бдить и не бздеть так важно для поэта.
Ты видишь истину и в силах рассуждать?
Так присмотрись же и открой тетрадь.

13

А сколько этих истин, в самом деле,
я видел уж?.. Какая же верна
из них?.. Не ведаю... Я еле
о многих помню, а иные на-
до позабыть скорее, чтобы дальше
жить продолжать. Да, время лечит. Да.
Всё забывается само собой и фальши
не надо добавлять, мол, господа,
я мужественен так... Куда ты, милый
друг, денешься? Напрячься, чтобы жить.
Что может быть естественней? Гориллы -
и те вели бы себя так же. Быть
или не быть - вопрос неактуальный
для тех, кто ощутил озноб летальный.

14

Конечно, быть... А вот другой пример.
Давайте-ка рассмотрим, хоть в музее,
мы чучело пантеры, например,
иль лучше воробья. Что, ротозеи,
вы видите? Вы видите ничто.
Вернее, оболочку, что набита
соломою и хочется, во что
бы то ни стало, выбросить в корыто
иль в мусорный бочок всю эту дрянь.
Плоть без души, набитая соломой, -
нелепая затея, - хочешь, глянь
ещё разок. Ну ладно, кореш, дома
додумаешь всё то, что ты сейчас
увидел. Иль представил. Мой рассказ,

15

вернее, болтовня, о том, что форму
живому придаёт, что этот мир
разнообразит так, что свою норму
через великих гениев, до дыр
зачитанных, до нас доносит? Это
материя иль дух? Идея иль
сплетение случайностей? Ответа
нет у меня. Мой разговорный стиль
лишь укрепляет мою мысль, что праздный
веду я монолог, но всё же я
порою натыкаюсь на прекрасный
ответ, мол, даже мысль моя
доходит иногда до оголённой
природы. То есть правды. Ободрённый

16

такими столкновениями, я
и вправду начинаю тогда думать,
что что-то уловил от бытия,
живую нить нащупал, но весь юмор
в том заключается, что каждый раз опять
я понимаю: правда ускользает
от глаз моих, и нужно начинать
сначала всё, и воля ум толкает
на новые открытия, хотя
случайно происходит то, чем после
гордиться можно, чаще я шутя
работать начинаю, чтобы мысли
освободить от скованности, дух
заставить говорить, настроив слух.

17

Вот, птичка, для чего я так упорно
тобою занимаюсь. Всё хочу
понять, что за завод в тебе моторный
сидит, и кто завёл его? Плачу
я дань естественным наукам, долго
тобою занимаясь, но и цель
достойная, хотя я слышал много
о ценностях других, но я, в постель
заваливаясь, думаю, что нам-то
с тобою ясно, что важней всего
найти ответ на эти, ладно, штампы,
но всё-таки вопросы, одного
характера: что всё-таки первично:
дух иль материя? Что ж, рассуди логично.

18

Во всякой вещи, что нас окружает,
содеянной людьми, идея есть
своя. Кто этого не знает?
Будь табурет то, двери или жесть,
космический корабль - всё человеком
спланировано прежде. Для чего?
Не в этом дело. Важно, что от века
был человек творцом, из своего
сознания черпающий те формы,
которые и ныне вокруг нас
мы видим. Следовательно, что мы
имеем: мысль первична, раз
любая вещь лишь плод её фантазий,
пускай утилитарных. Дальше. Скажем,

19

на космос взглянем. Это ль не ответ?
Какой порядок! Разве непонятно,
что Автор есть гармонии сей. Нет?
Взгляни на дерево. Взгляни на эти пятна
вечерних сумерек. На воробья. Цветы
увидь. Ужель во всём идеи
ты прежде не находишь, или ты
считаешь всё случайностью? Скорее
соображай: как можно удержать
разнообразие такое без первичной
идеи, то бишь плана, как стоять
заставить мир, когда бы хаотично
он развивался? Понимаешь? Вот.
И я о том. Наверно, прав народ

20

Израиля. Буквально прав. Пророки
их правы. Подведём же, наконец,
какие никакие, но итоги.
Что выяснили мы? Любой мудрец
нам интересен, но ищи ответа
в себе самом, а лучше - наблюдай
за внешним миром. Этого совета
придерживайся в меру: понимай
в какой сегодня точке ты развитья,
и, может быть, к другому ты сейчас
судьбою призываешься: наитье
тебе подскажет...
                            Наступает час,
когда я птицам хлеб крошу с балкона,
поэтому с письмом кончаю оным...

1996-1997 г.г.