ИЗ КНИГИ ТРЕТЬЕЙ. 'СТЕНАНЬЯ МУХИ'



                                       Посвящаю поэту Николаю Олейникову,
                                       чьё творчество подвигло меня на эту книгу,
                                       и поэту Николаю Старшинову, моему мастеру в Литинституте.


 ВЕЛИКАН В МОСКВЕ

Хожу по улицам Москвы
средь вопиющей суматохи,
гляжу, как бегаете вы,
и подавляю свои вздохи.

Куда, куда спешите вы?
Зачем не смотрите на небо?
Здесь, в небе, возле головы
моей ищите себе хлеба!

1995 г.


 ПРИТЧА

Видел я сегодня днём
в телевизоре такое:
всадник дразнит копиём
лошадь, что стоит в покое.

Он сидит верхом на ней,
и рукав его засучен.
На конце копья репей
или сена клок прикручен.

Пучок лакомый крутя
перед мордой лошадиной,
он смеётся, как дитя,
этой хитрости невинной.

Лошадь вздрогнула, пошла
за наживкой вожделенной
и слюною истекла,
глядя на пучок отменный.

Обманул скотину он
и рысцой бежать направил
за химерою на склон,
а потом в галоп направил.

И подумал я: ей-ей,
как судьба людей похожа
с участью скотины сей,
что в потугах изнеможет.

Но, однако, разум был
дан Адаму для того ли,
чтоб химерам он служил
по своей по доброй воле?..

1995 г.


ТРЕБУХА

Охо-хо да эхе-хе.
Тяжело жить требухе.
Дух ушёл на небо,
больше жить не треба.

1995 г.


 СОН

Я проснулся нынче рано.
Что-то, чую, не в порядке.
В голове моей нирвана,
холодеют мои пятки.

Полежал минут пятнадцать.
За окном кричали дети.
Кто-то пробовал ругаться,
кто-то пёр на драндулете.

Грохотал трамвай надрывно.
Холодильник заработал.
Шумно было непрерывно -
мир по фене своей ботал.

Я лежал как отщепенец.
Я лежал урод уродом.
Не выкидывал коленец
наравне с моим народом.

Стало мне, однако, страшно.
Отрываться неохота
от народной, бесшабашной
стройки до седьмого пота.

Выглянул в окно скорее
успокоиться на рожах.
И нырнул назад быстрее,
и воскликнул: 'Боже! Боже!'

Что стряслось с моим народом?
Я же, кажется, не пьяный.
Каждый выглядел уродом
с головою обезьяны.

Я опять к окну нагнулся.
Точно так: все обезьяны.
Как же так я обманулся?
Сколько ж я валялся пьяным?

Ай-ай-ай! Однако это
не причина, чтоб не кушать.
Я наелся винегрета
и сел радио послушать.

Вздор какой!.. Визжат и стонут,
что такое в самом деле?
Происшествием я тронут.
Что там, в рубке, обалдели?

Я, конечно, понимаю
как легко стать обезьяной.
Но никак не разделяю
этой перемены рьяной.

Нужно в рамках оставаться.
Нужно, знаете, стараться.
А иначе как же, братцы?
Как за мир не волноваться?

Ух, мохнатые какие!
Ух, как буркалами водят!
Галстуки висят на выях
и в костюмах они ходят.

Неужели обманулся
я в последних, ить, надеждах?..
Но внезапно я проснулся
на кровати и в одеждах.

Фух, да это сон!.. Как славно.
Страхи были-то пустые!
И рукой мохнатой плавно
я провёл по жёсткой вые...

1995 г.


 ТРУСЛИВЫЙ МИЛИЦИОНЕР

Страшно, страшно, страшно, страшно
биться в схватке рукопашной
с угрожающим мне Роком,
на меня глядящим оком
ой Медузы, ой Горгоны.
На моих плечах погоны
милицейские, и надо
мне по службе сего гада
превзойти, чтобы народу
надлежащую свободу
дать, но - ой, - взглянуть не смею
в око грозному злодею!..

1995 г.


 ВТОРОЙ СОН

Я проснулся нынче поздно.
Тяготило что-то адски.
Ба! Да я жучок навозный!..
То есть этот... колорадский!..

Вот и лапки шевелятся
все в волосиках колючих.
'Отчего это так, братцы?!' -
восклицал в слезах горючих

я каким-то странным скрипом
вместо голоса былого.
'Липа! Девочка. Эй, Липа!
Это я, малыш твой Вова!'

Так я звал жену из кухни
и надеялся услышать
долгожданное: 'Потухни!
Надоело тебя слышать'.

Вдруг над самым моим носом,
преогромный, словно тазик,
наклонился с злым вопросом
престрашенный чей-то глазик.

В красных жилках, толщиною
каждая с верёвку будет,
он моргал передо мною,
так что ныло в моей грУди.

Я ещё ноздрю отметил
всю в пупырышках, как в оспе,
из которой жуткий ветер
пахнул, точно на погосте.

'Липа! Липа!' - доносилось
мной с стоическим терпеньем.
Но лицо перекосилось
у любимой отвращеньем.

'Ах ты, мерзкая букашка!' -
надо мной прогромыхало.
И меня моя милашка
в землю пяткою втоптала.

Я проснулся с диким криком.
Сердце адски колотилось.
Липа спАла с томным ликом,
и лицо её светилось.

Хорошо, что это было
лишь во сне, а не в натуре.
А жена моя красива,
да и я хорош в фигуре.

1995 г.


 ПУСТОЙ СТЕРЖЕНЬ ОТ ШАРИКОВОЙ РУЧКИ

Я был нужен всем, пока
были полные бока
синей пасты.
Ёмкость же теперь пуста.
Я не пачкаю листа.
Точка. Баста.

Кончилась моя игра.
Но нет худа без добра.
Это ясно.
Я валяюсь под кустом,
размышляя об одном
не напрасно.

Обнажилась лишь сейчас
мне та истина, что нас
окружает.
Вывод ясен: мир открыт
для того, кто пуст и сыт
тем, что знает.

1995 г.


 ФИЛОСОФИЯ МУХИ, ВЫПУЩЕННОЙ ИЗ ГОРСТИ

С двух часов и до шести
я была в его горсти,
напугалась так, что, право,
жизнь казалась мне отравой.

Передумала я много,
поняла, что нету Бога,
потому как чернота
окружала ещё та.

Наконец, когда от страха
ныло чуть повыше паха,
он раскрыл свою ладонь,
и - я вылетела вон!

Боже! Как я ошибалась,
когда сильно испугалась,
и решила в пять минут:
Бога нет, раз МНЕ капут.

Мир прекрасен. Это так.
Как красив вот этот злак.
Эту весть, мне благом ставшей,
дал вкусить меня поймавший.

1995 г.


 СТЕНАНЬЯ МУХИ

Я на грани, я на грани,
я на грани вымиранья.
Я запуталась в герани,
ах, какое наказанье!

Почему со мной такое,
а с другими всё в порядке?
Все летают, все в покое,
я одна застряла в кадке.

Надо мною пролетают
те, кто нынче правит балом.
И не знают, и не знают,
как я здесь воняю калом.

Страшно мне и одиноко
в этой чёрной липкой сети.
Как жестоко, как жестоко
всё устроено на свете!

1995 г.


 ЗАДУМЧИВАЯ МУХА

Пять-шесть мух у синагоги
над покойником вились.
Вдруг одной из них о Боге
разговоры повелись.

Говорила эта муха:
я сегодня среди вас,
а ведь я Святого Духа
принимала в прежний час.

Это, знаете ли, что-то.
Это выше всяких крыш.
Я пророчила и вота,
Дух ушёл, оставив шиш.

И задумчивая муха
поклонилась до земли.
А её подружки брюхо
набивали, чем могли.

1995 г.


 КОНВЕРТ

Я носил конверт в кармане
много лет и много зим.
Думал я, что к некой тайне
приобщён я буду им.

И когда глядел на лица
окружающих, - в момент
мне хотелось приобщиться
к тайне, что скрывал конверт.

Наконец, настали сроки,
и конверт открылся сам.
Ох, тяжёлые уроки
были вычитаны там.

Но зато теперь я смело
в свою будущность гляжу,
верю в избранное дело,
а о прочем не тужу.

1995 г.


 ГВОЗДЬ

На Гвозде висел портрет
гения. Чрез годы
он был снят, другой надет
был портрет, что моды
новые привнёс. Затем
и его сменили.
Третий гений уж со стен
улыбался. Были
и четвёртый, пятый и
сотый... Кто не знает!
И подумал я, что их
всех объединяет?
Вам ответ на мой вопрос
будет знать нелишним:
их объединяет Гвоздь,
что был вбит Всевышним.

1995 г.


 ПАУЧОК

Я вишу на паутинке
целый день вниз головой.
В уши вставил по сурдинке,
чтоб не слышать жизни вой.

Жизни вой меня пугает,
я беспомощен и слаб,
кто ж меня не понимает,
тот кричит, что я-де КРАБ.

Краб, мол, хищник ненавистный,
убирайся в океан,
там на камень сядь зернистый
и пугай рыбёшек клан.

Ах, за что такие речи
мне, висящему едва?
Взгляд поймайте человечий
мой доверчивый слегка.

Огорчён и неутешен,
говорю вам: я не краб!
Я на ниточке подвешен,
я, глядите, очень слаб.

1995 г.


 МИКРОБ

Да, я гнида, я микроб!
В молоке ли, в каше ль,
в хлебе ли живу я, чтоб
у людей был кашель.

Да, я доставляю вам
много огорчений.
Но терзаюсь по ночам
сотней угрызений.

Я ведь не невежда, я
побывал в музеях,
средь художников стоял,
рыскал в галереях.

Блока, помнится, читал
со студенткой вместе.
А мой прадед заражал
даже его тестя.

Утро каждое встаю
со стыда сгорая.
Как мне стыдно за свою
сущность негодяя!

1995 г.


 ЗИМНИМ УТРОМ

Солнце светит мне в окошко,
снег у водокачки.
Дворник ходит по дорожке,
бегают собачки.

Забываешь о наследстве
лет, что прожил в свете.
Невозможно без приветствий
это утро встретить.

Сердце, как в весёлой качке,
прыгает паяцем.
Захотелось как собачки
прыгать и смеяться.

1995 г.


 ИНФАНТИЛЬНАЯ СОБАКА

Во дворе дрались собаки:
визги, лязги, море слёз.
В стороне от этой драки
молодой стоял барбос.

Он глубокими очами
на собачий зрел позор
и высокими речами
выносил им приговор.

Наконец, одна собака
в передышке подошла
к нему с речью: 'Что за врака
тебе в голову пришла?

Что бормочешь ты, несчастный?
Почему ты не поймёшь,
что твой гневный лай напрасный
с толку сводит молодёжь?

Цели есть. Они понятны
и сопливой детворе.
Подключайся к нашей ратной
увлекательной игре.'

'Да, - собака отвечала, -
нынче ж буду среди вас.'
А сама потом сбежала,
только ей сказали: ФАС.

Ох, смеялися над нею
молодёжь и старики.
'Надо ей намылить шею', -
тявкнул маленький Кики.

1995 г.


 НЕ ПОНИМАЮТ

В магазине по стенАм
вывешены тут и там
только что с завода
ходики с заводом.

Все они идут, и вот
обыватель, открыв рот,
тупо скользит взглядом
по часам и рядом.

Но однажды на стене
ходики, которых не
очень-то и видно,
встали вдруг. Обидно.

Из толпящихся зевак
лишь поэт увидел знак
в этом многозначный,
став лицом невзрачный.

Перст приставив к голове,
он сказал: 'Давно в Москве
всем часам пора бы
поломаться, дабы

каждый догадаться мог,
что того, что создал Бог,
времени - в помине
нет в сией пустыне'.

И разгневанный поэт
вышел вон, а ему вслед
улыбались люди,
говоря: 'Ну, будет...'

1995 г.


 ФЛЮГЕР

Управляемый потоками
воздуха, он всё ж таки
крепко скручен проволоками
к двум шестам, что высоки.

Для людей недосягаемый,
ветру лишь подвластен он.
Как мой разум, омываемый
правдою со всех сторон.

1995 г.


 ПУСТОЙ СОСУД

Я давно пустой сосуд.
Внутри плесень, неуют.
Жду, когда наполнят влагой
меня вновь и тем спасут.

1995 г.


 ВОДОСТОЧНАЯ ТРУБА

Водосточная труба
жаловалась луже:
'Надоела мне вода,
грязная к тому же.

Я ржавею от того,
что противно стало
выделенье своего
кала, я б сказала.

А ведь, кажется, вода,
а такая лажа,
раз выходит - слышишь, да? -
хуже грязи даже.

Впрочем (сделала труба
заключенье), может,
у писателей судьба
на мою похожа?'

1995 г.


 СТЕНА

Я стоял перед стеной.
Мысль моя же простиралась
через стену, за одной
девочкой, что там играла.

Я её не видел, но
был уверен, что она там.
Сердце ныло, как давно
не случалось. Каждый атом

мозга был подавлен той
мыслию жестокой, что я
уж не буду за чертой
сей стены, что сдохну, стоя

перед нею, и когда
я смирился с мыслью этой,
то не умер, а - да! да! -
встречен был иною метой,

что уму дала понять:
мир вокруг себя природы
изучай, и ты опять
обретёшь всё то, что годы

уничтожили, когда
рвался ты путём коротким
в местность горнюю, туда,
где есть место только кротким.

1995 г.


 ПЕЧАТНАЯ МАШИНКА

Я печатная машинка.
Злая моя доля:
чуть какая где заминка -
автор недоволен.

Очень уж он точность любит
этот странный гений.
Между тем себя он губит
сотней заблуждений.

Мне смешно: меня ругает
он за опечатки,
сам же мнения меняет
прямо как перчатки.

Одного боюсь я шибко,
что помрёт, мордастик.
Уж и так кричит: 'Ошибка -
все былые страсти!'

1995 г.


  ТАБУРЕТ

Табурет, я табурет.
Ноги есть, а толку нет.
Дерево я, дерево,
где нутро взять зверево?

1995 г.


 МЫШЬ

Я сижу в своей норе
и порой не знаю,
ночь ли, день ли на дворе,
лишь пшено глотаю.

И в кромешной темноте
всё худые мысли:
для чего плодятся те,
что, как я вот, скисли?

Я, к примеру, не хочу
ничего от жизни.
Я давно в башке кручу
киноленту тризны.

1995 г.


 КУРИЦА, КОТОРАЯ РОДИЛАСЬ СРЕДИ МЫШЕК


Родилась я среди мышек.
Мышкою считалась.
Но однажды из подмышек,
мне так показалось,

крылышки растут. И точно.
Что за наважденье?
Нужно выяснить мне срочно
смысл перерожденья.

Мышек спрашивать стеснялась
я о тайне этой.
Да к тому ж мне мир, казалось,
стал с угрюмой метой.

Всё не нравилось у мышек
мне с того момента.
Я мечтала зреть детишек
с крыльями... И енто

было неосуществимо.
Но однажды в хмурый
день увидела, как мимо
пробегают куры.

О, как сердце моё прыгать
стало от волненья!
О, как крылышками двигать
начала я с пеньем!

Много мной с тех пор сменилось
изб, дворов и улиц.
И однажды мне открылось
знание всех куриц.

С той поры уже не смею
мышек презирать я.
Ведь летать я не умею,
все мы, значит, братья.

1995 г.


 ПУСТАЯ СОЛОНКА

Нет в солонке больше соли.
Я пуста. Беда.
Позавидуешь тут доли
человечьей. Да.

Человек набит костями,
мясом и водой,
и до самой смерти в тяме
уступает той,

что, как я, пуста, ненужна,
но зато всегда
наблюдает за наружным
беспристрастно. Да.

1995 г.


 НЕУДАВШИЕСЯ ПОХОРОНЫ ПОЭТА

Хоронили мертвеца.
Службу заказали.
Маску сделали с лица,
гением назвали.

Собрался народ, рыдал.
О, как жаль поэта!..
Бог же с высоты взирал
на кривлянье это.

И вернул на землю Он
душу забулдыги.
О, как всяк был оскорблён,
о, какие фиги

кое-кто крутил и зло
говорил со страха:
'Вновь Петрову повезло,
графоману, бляха...'

1995 г.


 МОЛНИЯ И ГРОМ

Я стоял среди квартиры,
потеряв ориентиры.
Ночь стояла на дворе,
я был словно мышь в ведре.

За окном шёл дождь уныло.
Мне, однако, нужно было
сделать три шага вперёд,
где стоял большой комод.

Но я не был так уверен,
что мой ум на ТО нацелен,
вдруг там не комод, а стол,
вдруг я б не туда пошёл.

Сомневаться стал во всём я.
Да и в свой попал ли дом я?
И кружилась голова
так, что я стоял едва.

И когда уже сомненья
навалились, как каменья,
вдруг блеснула за окном
молния, как в сне каком.

О, как сразу прояснилось
то, что прежде мраком крылось!
Вот комод, а вон стена,
вон гардины у окна.

Всё разложено по полкам
в голове моей, всё толком.
И подумал я, что так
правда побеждает мрак.

И хотел на этой ноте
ящик я открыть в комоде,
как раздался за окном
содрогнувший стены гром.

Замер я, и холод липкий
организм покрыл мой хлипкий.
И зловещий этот гром
долго помнился потом...

1995 г.


 В ЯМЕ

Я сижу печальны в яме.
Я упал в неё давненько.
Расскажите моей маме,
как её страдает Венька.

Он упал и он расшибся,
ему холодно и больно.
Он согласен, что ошибся
и учить его довольно.

Пусть она попросит Бога,
чтоб Он Веню взял из ямы
на поверхность, где дорога,
где живут друзья и дамы.

Они ходят и не слышат
его криков о подмоге.
Они воздух там колышут,
споря яростно о Боге.

Мама, мама, на том свете
ты в раю уж гость недавний.
Я же здесь, а сверху дети,
что в меня бросают камни.

1995 г.


 БАБОЧКА И ПОЭТ

Бабочка с рисунком ярким
мечется на воле.
Сын какой-нибудь доярки
ловит её в поле.

Заскорузлыми перстами
он её хватает.
И пыльца в момент местами
с крыльев исчезает.

Он бросает её в поле,
позабыв мгновенно.
Гибнет бабочка на воле
после сего плена.

Я подумал: рок хватает
так творца жестоко.
Но поэт не погибает,
он ведь выше рока!

1995 г.


 ИЕРАРХИЯ

Таракан сидит над книгой.
Таракан умён как бес.
Таракану крутит фигой
бог десницею с небес.

Ангел втихаря бормочет,
обкурившись анаши:
'Не получишь, старый кочет,
ты бессмертия души'.

Таракан не слышит брани.
Таракан в пылу слегка.
Завтра, завтра в рог бараний
он согнёт студента К.!

1995 г.


УХО

Мимо пролетает муха.
За окном болтают люди.
Я одно большое ухо,
я лежу себе на блюде.

Я лежу себе недвижно.
В моей раковине мраки.
Я почти индийский Кришна,
только вот с нутром собаки.

Слышу, как сосед с работы
возвращается нетрезвый,
а навстречу обормоты,
его дети, скачут резво.

Слышу, как гудят машины,
как сосед, живущий сверху,
пишет на холстах картины,
в краски стряхивая перхоть.

Слышу, как собака лает,
как летают самолёты,
как сосед слюну глотает
и рисует бутерброды.

Слышу, как зовут ребёнка,
как дрожит в конфорке пламень,
как упавшая гребёнка
ударяется о камень.

А когда приходят сроки
ночи выступить на сцену,
слышу, как молчат пророки,
покоряясь жизни плену.

Как растёт трава, я слышу,
как НИЧТО уничтожает
то, от коего завишу
я и всё, что звук рождает.

Хорошо там, где мы будем.
Хорошо убить все страсти.
Хорошо всем этим людям
не уметь сказать и здрасьте.

Я лежу себе недвижно.
В моей раковине мраки.
Я почти индийский Кришна,
только вот с нутром собаки.

1995 г.


 АНГЕЛ СМЕРТИ

Ты всегда со мною рядом,
и куда не кину взгляд,
не могу с тобою, гадом,
не считаться, если взглядом
зрю хоть свадебный обряд.

Впрочем, ложь, что будто кто-то
избежал моей судьбы,
то есть знать, что жизнь - работа,
что всегда настигнет рвота
после песен и гульбы.

1995 г.


 ЧЕРНИЛЬНИЦА

Черноту в себе держу,
знанью гордому служу.
Упаду на белый лист -
сокрушу того, кто чист.

1995г.


 ПЕТУШКИ

Петушки на воле бьются,
петушки квокочут.
В небе ангелы смеются,
демоны рыгочут.

Петушковые им страсти
слаще всякой снеди.
Здрасьте, здрасьте, здрасьте, здрасьте,
петушки соседи!

1995 г.


 ОБРАЩЕНИЕ К ШКАФУ

Многоуважаемый шкаф!
Ты величественен как граф!
Твоё содержимое
не одним поколением чтимое.

Однако с некоторого дня
ты что-то вроде Троянского коня,
чьё содержимое
несёт разрушенье необратимое
природе.

1995 г.


ПОЭТ-ПИСТОЛЕТ

Хорошо быть пистолетом:
даже если он кого
и убьёт, его за это
на посадят самого.

А стрелявшего посадят.
Это ясно. Почему ж
нам, поэтам, часто гадят,
а иной никчемный муж

норовит убить поэта?
Но за что, скажите мне?
У поэта с пистолетом
сходство есть ведь. Сатане

или Богу, как хотите,
пусть судья ваш шьёт срока.
А поэта отпустите,
он - орудье языка!

1995 г.


 ЗАМОК, КАК У КАФКИ


Снилось мне, что по пустыне
я иду, а впереди
Замок встал, под небом синим,
с надписью: 'Сюда иди'.

Шёл я долго, приближался
медленно я к Замку, но
я внезапно оказался
в поезде; и вот в окно

уж глядел на Замок. Вскоре
всё быстрее стал расти
Замок, далее уж море
открывалось на пути.

Моё сердце колотилось
в понимании того,
что взаправду воплотилось
ожидание всего,

что нам жизнь открыть готова.
Но внезапно поезд стал
поворачивать, и снова
отдалялся идеал.

О, как я стучал в окошко
кулачками, скрежетал
и царапался, как кошка.
Но напрасно! Он пропал,

Замок. Долго я ладони
всё протягивал туда,
где на синем неба фоне
Замок часто я видал.

А теперь уж я не верю,
что тот Замок - не мираж.
Впрочем, старую потерю
я сменил на сей гараж...

1995 г.


 ПУСТАЯ КЛЕТКА

Клетка опустела, но я
не печалюсь. Даже рад.
Нет естественней покоя
и свободы, на мой взгляд.

Воробей сидит на ветке.
Туча по небу плывёт.
Хорошо, что в этой клетке
больше НЕКТО не живёт.

Если и придёт ко мне гость -
ненадолго всякий раз, -
так всё чаще это нежность
ко всему, что видит глаз.

1995 г.