ИЗ КНИГИ ВТОРОЙ. "ВРЕМЕНА"



ИЗ ЦИКЛА "ВРЕМЕНА"

ВРЕМЕНА СУТОК

УТРО

Я вышел на балкон, едва лишь
проснулся и протёр глаза.
Не господин, а лишь товарищ
из тачки грузно вылезал.

Он дверью хлопнул так, как будто
он вылез из грузовика.
Качнулась "Волга", и минута
была водителю горька.

А я стоял в трусах и кепке.
А солнце мне ласкало нос.
А рядом на большой прищепке
сушилась пачка папирос.

Её я уронил случайно
вчера в тарелку с супом. Но
скажу вам правду, - здесь не тайна, -
я не курю уже давно.

В кровати, за моей спиною,
лежала женщина клубком.
Так вот, её сушилась пачка,
что в суп упала вечерком.

А я же чист. И с никотином
порвал навек. Я лишь вдыхал
весенний воздух, что с бензином
водитель "Волги" намешал.

ДЕНЬ

Жара. Нашёл себе заботу
на целый день я. Вот дурак!
Зачем одел я на работу
кроссовки, свитер и пиджак?

Хоть вкус мой выявлен в одежде,
хоть я наметил даже стиль,
но лучше б было мне, невежде,
не воспевать автомобиль

с утра, а радио послушать,
где про погоду говорят.
А так - противно даже кушать, -
потеет всё, - вот сущий ад!

Но я терплю... Пиджак, пожалуй,
и снять могу. Но свитер - нет.
Под ним футболка с дыркой жжёной,
футболке скоро тыщу лет.

Кроссовки жмут... Купил вчера лишь
я их. Ах, лучше бы прошёл
я мимо лавки той, товарищ,
и эту дрянь не приобрёл.

Вот так, следи теперь за модой...
Что ж, буду в памяти иметь:
соотносись всегда с природой,
чтобы не мёрзнуть, не потеть.

ВЕЧЕР

Пришёл, разделся после терний
дневных. Чуть жив упал на стул.
Но вскоре жизни шум вечерний
меня... нет, нет, он не втянул

в круг элегических раздумий
меня. Но я услышал мир
ушами призраков иль мумий, -
он динамичен был, как пир.

Стемнело быстро. И до слуха
всё доносился рок-мотив.
Но вот в окно влетела муха,
во мне философа убив.

Я подскочил со стула разом,
ладошки рук упёр в бока
и стал коситься злобным глазом
на жёлтый угол потолка.

И "Независимой газетой",
статьёй про русское кино,
ударил по мерзавке этой
и трупик выбросил в окно.

Луна зажглась. Статичным небом
я был доволен. Сел на стул.
Сейчас попью чайку я с хлебом
и Ходасевича прочту.

НОЧЬ

Накрывшись старым одеялом,
свернувшись радостно клубком,
я замер, наслаждаясь малым,
не помышляя ни о ком.

Но запах простыни занятный,
что нос мой грубо щекотнул,
напомнил образ мне приятный,
что, как виденье, промелькнул

и скрылся... Хватит, я пресыщен.
А, впрочем, если бы она
сейчас... Но нет! О, враг отыщен!
Всё это полная луна!

Я штору на окне задёрнул...
Довольно думать об одном.
За стенкою сосед мой пёрнул,
вот подал голос управдом.

А, может быть, не управдом он,
а просто честный человек.
Подростки прекратили гомон,
видать, уж добрались до нег.

Как хорошо на этом свете
ругаться, лаять и гулять.
Но лучше нет, как на рассвете
свалиться замертво в кровать.


ДНИ НЕДЕЛИ

ПОНЕДЕЛЬНИК

Что понедельник день тяжёлый -
известно. Вот вам мой этюд.
Проснувшись утром, невесёлый,
лежу, плююсь, ну, как верблюд!

Москва, Москва... Что в этом звуке?
Какого чёрт сюда принёс?
Что толку в знанье и науке,
когда я вымотан, как пёс?

Нет, надо сваливать отседа.
За что меня карает рок?
Вчера ещё я просто мог
поспать едва ль не до обеда.

Затем я встал. Умылся, зубы
почистил. Мыльницу сложил.
Вдруг зарычали где-то трубы.
Я полотенце уронил.

Ах, чёрт... Вернулся в комнатушку.
Оделся. Чайник закипел.
Я выпил чаю, скушал сушку
и песню бодрую запел.

Нет, правда, что это, ей-богу,
за лень такая? Надо мне
себя расталкивать немного,
чтоб жить, как в западной стране.

ВТОРНИК

Сегодня мне она звонила
по телефону. Я едва
вошёл в квартиру. Солнце било
мне по глазам. А голова

была пуста, как комнатушка,
в которой я живу. Но вот
меж ног зашевелилась пушка, -
то одноразовый Эрот

виденья воскресил такие,
что я готов был подрочить.
Она сказала: "На любые
дни назначай." Конечно БЫТЬ!

"Но только воду отключили
горячую на месяц, - я
сказал на всякий случай, - или
на две недели." "Вот свинья,

кто это выдумал." "Конечно,
но всё ж в субботу приходи."
Мы поболтали и беспечно
с ней распрощались. И в груди

вновь стало пусто и приятно.
Сейчас супец себе сварю, -
слюну глотнул, - мозгам занятно, -
я суп порой боготворю.

СРЕДА

Чуть на работу не проспал я.
Вскочил в десятом уж часу.
И побежал рысцой, каналья,
и думал: яйцами трясу.

Сегодня дождь наверно будет.
Прохожие мне вслед глядят
и думают: 'Вот есть же люди,
что за собой ещё следят'.

В метро, по лестнице сбегая,
я ничего не уронил
и, столкновений избегая,
между стоящими юлил.

А в поезде - битком, и нету
куда колено преклонить.
Жаль позабыл купить газету,
чтоб расстоянье сократить.

До "Баррикадной" я добрался
минут за сорок. Молодец.
По эскалатору поднялся,
на воздух вышел, наконец.

И вот рванул, что было мочи
до Киноцентра. Но нашёл,
что я напрасно рвался очень,
я первым, в общем-то, пришёл.

ЧЕТВЕРГ

Так, так. Всё ближе выходные.
Я туфли снял, я снял носки,
переоделся и дневные
стряхнул заботы. И тоски

не испытал от стен жилища.
Здесь хорошо. Куда идти?
Вот в холодильнике есть пища,
вот я, стоящий на пути

к чревоугодничеству. Это
основа благости моей.
Попробуй, умори поэта
голодной смертью, он детей

на сковородке станет жарить.
А я - так хуже, чем поэт.
Я в детстве, например, ударить
мог девочку моих же лет.

Пивца мне хочется, но с пивом
сегодня попадёшь в наклад.
От пива будешь писать криво -
так детям дяди говорят.

Я отломил кусок колбаски,
зелёный лук макнул я в соль
и очутился словно в сказке,
где только не было Ассоль.

ПЯТНИЦА

Не полениться и заставить
пол подмести себя, смахнуть
пыль с подоконника - и править
стишок убогий, что уснуть

мне не давал вчера. Упрямый
характер у меня. Но я
иначе не могу, ведь дамы
за неименьем соловья

в железном городе - поэта
готовы слушать, лишь бы пел.
Вот и пишу я до рассвета,
всё вовлекаясь в беспредел

упрямства, даже фанатизма.
Но не изящен слог, увы.
Вот и сейчас из бытовизма
не вытянуть мне головы.

Зачем же снова в мир убогий
впадаю я? Зачем в свой стих
тащу, как Плюшкин, сор с дороги
иль глупый разговор двоих?

А потому что по другому
не получается. Ей-ей,
на этом баста. Мне по дому
убраться нужно, хоть убей.

СУББОТА

Да, жизнь бывает и красивой.
На склоне выходного дня
мы взяли по бутылке пива,
платила дама за меня.

Пристроившись у стойки бара
мы дули из горла пивцо.
В лицо глядела мне Тамара,
а я глядел в её лицо.

Потом, когда уже мы были
от дома, в общем, в трёх шагах,
позывы плоти принудили
быть девушку одной в кустах.

Я к этому вполне нормально
отнёсся. Что ещё за грех?
Темно уж было и морально
не пострадал никто из тех,

кто проходил вблизи Тамары.
А в комнате, наедине,
налил воды я в таз нестарый,
поставил греться на огне.

Достал вина. Две толстых свечи
зажёг. Ах, сладостно в груди, -
да, чую, славный, страстный вечер
нас ожидает впереди.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Спать, спать и спать. А завтра снова
идти работать. Вот и всё,
что мне отмерено. Не ново
мне знанье твёрдое моё.

К чему роптать? Ведь я не болен.
Легко мне должно крест свой несть:
я не влюблён, собой доволен,
я одинок, жилище есть.

Так что ж тоска? Как будто мчался
я к цели, но свернул с пути
и духом пал, и растерялся,
и понял - некуда идти.

Шок был когда-то. Но давненько.
Теперь-то к жизни я привык.
Душа моя - сырая пЕнька,
и стал болтливей мой язык.

Но хватит. Вон, визжат колёса
автомобиля за окном.
Какой-то юный недоносок
сидит за папиным рулём.

И скорости переключая
его брутальная рука
касается до платья края
девицы, пьяненькой слегка.


МЕСЯЦА ГОДА

ЯНВАРЬ

У магазина "Продуктовый"
стоял продрогший человек.
Он был одет в костюмчик новый,
но почему-то кушал снег.

А рядом женщина стояла
с лицом, как алая заря.
Мужчину за рукав держала
и укоряла почём зря.

Старушка продавала "Яву",
мужик, ещё в расцвете сил,
мне предлагал Акутагаву,
но слишком дорого просил.

А в недрах, где-то под землёю,
пронёсся электрички гул.
Я поскользнулся и туфлёю
воды студёной зачерпнул.

Я выругался мрачно, грубо,
соскрёб ногтём кусочек льда,
к носку приставший, и сквозь зубы
сказал себе: 'Вот это да!

Теперь по этакой погоде
замёрзнет мокрая нога'.
И побежал, и был на взводе,
и вот уже стихи слагал.

МАРТ

ЕЩЁ В ПОЛЯХ БЕЛЕЕТ СНЕГ,
а уж в Москве и грязь и лужи.
ЧТО Ж НЕГОДУЕТ ЧЕЛОВЕК?
Ах, это просто он простужен.

Простужен он. Но всё спешит
доделать то, доделать это.
А ночью видит он, хоть спит,
как выпускается газета,

где все четыре полосы
чисты, как снег в полях. И следом
уж видит капельки росы,
он маленький, за ручку с дедом

идёт меж трав. Кругом поёт,
что может петь. А та газета
порхает бабочкой, её
зовут капустницей. И летом

таких полно. И вот уже
он просыпается от муки.
Затем в кровати, в негляже,
сидит и ловит ухом звуки

ночного города. И гул,
столь устрашающий порою,
влечёт его поникший ум
к самодовольному покою.

АПРЕЛЬ

Сосулька на асфальт упала
огромная, как сталактит.
А рядом женщина бежала,
вон та, которая стоит.

Она стоит и смотрит дико.
Её лицо бело, как мел.
Она сейчас не вяжет лыка,
она забыла кучу дел.

Но шок прошёл. Она умчалась.
Я тоже, кажется, пришёл
в себя от зрелища, - казалось,
что было мне нехорошо.

Вот уж действительно - нас случай
на каждом вздохе лёгких ждёт.
И тот из нас игрок везучий,
кто всё живёт, живёт, живёт...

Поёжился я от порыва
струи воздушной - и бежать
скорей в метро. И думал: диво:
чуть солнце сядет - холодать

пространство начинает лихо.
А всё ж таки уже апрель.
И утром, если в доме тихо,
послушать можно и капель.

МАЙ

Сегодня треснуло стекло
от переменчивой погоды
в моём подъезде. А мело,
представьте, снегом. У природы

не всё в порядке с головой.
Ведь май кончается и зелень
кругом. Уж месяц, как домой
я приходил не в тень, а в темень

от зелени, что за окном
моим растёт. И вот вам спектр.
Метёт, как будто бы Содом
с лица земли стирает НЕКТО.

Ну что ж. Заслуженный урок.
Всё кончится, должно быть, хуже.
Гляжу: прошёлся ветерок
по разрастающейся луже.

Скорей на кухню. На плите
горит огонь. Я прикоснулся
к нему ладонями, затем
одёрнул руки, улыбнулся.

Да, всё по прежнему. Увы,
огонь нас жжёт, а холод студит.
А помню... Нет, забыл. А вы?
Кто помнит, что в грядущем будет?

ИЮНЬ

Был сильный ветер накануне.
Асфальт после дождя подсох.
Я в детстве, помнится, в июне
едал черешню и горох.

Но лучше то забыть. Уж слишком
воспоминанья давят грудь.
Вчера купил сальца с излишком -
во что не знаю завернуть.

Сходить ли что ли за газетой?
Пройти тут остановки две.
Спустился вниз. Шестое лето
встречаю в хладной я Москве.

Какие девушки гуляют
по закоулкам и дворам!
Они томны, они витают
попарно, группкой к облакам.

А мне так видится изнанка
всего, на что бы не взглянул.
Водитель хмурый за баранкой
мне словно брату подмигнул.

Ребёнок корчится от боли,
а мамы уж простыл и след.
Я жизнью, в общем-то, доволен,
хоть думаю, что Бога нет.

ИЮЛЬ

Я из прохладного подъезда
попал на адский солнцепёк.
В июле даже гений - бездарь,
когда не пьёт он квас иль сок.

Но денег нет, чтоб выпить сока
прохладного, как буква ЩА.
Да и потом одна морока:
попьёшь - захочется борща.

Прищуренными я глазами
обвёл колышущийся жар.
Вон там, за ближними кустами,
щенок бездомный пробежал.

Он также от жары тоскует
и также голоден, как я.
И, видно, тоже не ворует,
раз рёбра уперлись в края

его облезлой жёлтой шкуры.
Но тут он странно заглянул
в мои глаза. Одной фактуры
мы были с ним. Я протянул

к нему ладонь, но он отпрянул,
насторожившись прорычал,
прочь побежал, и вот уж канул,
а я за хлебом побежал.

АВГУСТ

Теплынь. Хоть день идёт на убыль.
Луч солнца на окне блеснул.
В кармане я нащупал рубль,
он грязным был, я оттолкнул

его. Как славно в это время
сидеть у моря, абрикос
жевать, поглаживая темя,
иль чёрный от загара нос,

иль плавки, что подсохли скоро;
глядеть на солнца красный круг,
на чаек, падающих в море
иль дремлющих на берегу;

на волны тёплые, на тину,
на белый выжженный песок,
с усладой предаваться сплину
и слышать детский голосок

какой-нибудь бегущей Салли...
Не правда ли, всё, как в раю?
Но для того и на вокзале
я с чемоданами стою!..


НОЯБРЬ

Усыпал первый снег сегодня
асфальт, деревья и кусты.
Я у окна стоял, как сводня
своих грехов и чистоты.

Я помню, мне открылись двери
в мир, где струилась чистота.
Но, кажется, чрез две недели
разлад случился, и мечта

став знаньем, скрылась в подсознанье.
Остался в сердце пустоты
объём. А снег - напоминанье,
он образ, символ чистоты.

Так я стоял и думал. Всё же
приятен сердцу первый снег.
И каждый ощущает то же,
что я - таков уж человек.

А если так, то есть надежда,
что всё это придумал Бог.
И пусть сегодня я невежда,
быть может, завтра я пророк.

Я засмеялся. Слишком точно
я знаю механизм игры.
Не верю я в любовь заочную,
устал от этой я муры.

3-20 июня 1993 г.


***

                                          Ю. Н.

Столкнувшись чуть ли не плечом в плечо
сегодня в Киноцентре с тем, кого я
в младые лета так боготворил,
и уловив потухший взгляд титана,
который он отвёл куда-то вбок,
я горечь знал, как если бы печати
последние сняты, и я узрел
ту правду, что не дарит утешенья...

1993 г.


***

Я всё ещё в Москве. Живу,
Бог знает, для чего здесь. Лето
проходит предо мной. И где-то
мне страшно, - я не на плаву,
я на мели. Река же жизни
течёт, бурлит, мелка, грязна.
А я один сижу и на-
блюдаю за потоком извне.

Куда податься? Посвятить
чему, кому свою нелепость,
ну, то есть жизнь. Разбита крепость
моей души. И освятить
её уж нечем: нету силы,
необходимой для любви.
Есть только дурь в моей крови,
а в сердце - холодок могилы.

Уеду из Москвы. Здесь я
и впроголодь живу и без работы.
Здесь чаем обпиваюсь я до рвоты
и мелким прихотям не раз твержу: нельзя.
Должно же быть хотя бы оправданье
подобной жизни. Если его нет,
то или становись под пистолет,
иль хоть смени ландшафта очертанья.

июнь 1993 г.


В ЕВПАТОРИИ

1

Здесь нет таких очередей,
как в Симферополе. За хлебом
я вышел. Улочкой своей
побрёл под синим чистым небом.
Татарские кругом дома.
А там, внизу, мечеть. Как тихо.
Природа говорит сама:
живи себе, не зная лиха,
ты в Евпатории. Ну что ж,
я и готов, но платят мало
мне на работе, так что дрожь
берёт от злости. У вокзала
морского дети, рыбаки
притихли, глядя на природу.
Я лебедей кормлю с руки,
а мой сосед глядит на воду.

2

На набережной хорошо.
Тепло. На небе нет ни тучки.
Я сделал верно, что пришёл
сюда. А эти закорючки,
что волнами зовутся, мне
напоминают, что недавно
я был ребёнком, и оне
вот также набегали плавно
на берег влажный. Но, увы,
не возвратить того, что было.
Ну и не надо. Головы
не стоит вешать мне уныло.
Жизнь только жизнь. И сверх её
стоит один весёлый разум.
На набережной хорошо
всем отдыхающим. Всем сразу.

3

Подул холодный ветерок.
На небе появились тучи.
С ладоней отряхнув песок,
я встал с песка и думал: скучен
вид непогоды. Побыстрей
домой что ли пойти? Там всё же
занятье есть......................
.....................................

4

Как холодно и склизко. Быр-р!
Который час? Лишь пятый. Скоро
совсем стемнеет. Сердцу - мир,
желудку - голод. Лютый ворог
мне пожелал бы лучших дней.
Действительно, что за убогость.
Какой-то старый дуралей
у магазина чистит ноготь
отвёрткой. Он-то не поймёт
моей печали. Впрочем, я-то
могу держать, когда придёт
час Правосудья, как за брата,
ответ за этого хрыча.
А, впрочем, он иного сорта.
Он, может, верит в Ильича,
а я не верю даже в чёрта.

5

Как ночь черна. Ни фонаря
зажжённого. Вот это город!
Как видно, не желают зря
безлюдье освещать. Я молод
в такие ночи. Вот сейчас
на небо звёздное гляжу я
и думаю, в который раз,
как мир огромен. И живу я,
быть может, только для того,
чтобы Творцу сказать:" О, Боже!
Я часть лишь дела Твоего,
но я иль мне подобный может
воздать хвалу Тебе. Когда б
Ты вразумил меня. Я мерю
иною мерой жизнь. Я слаб
и потому в Тебя не верю..."

январь 1994 г.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Как низок этот потолок.
Как ломит боль мои суставы.
В какой-то каменный мешок
попался я. Куда, лукавый,
меня завёл ты? Это склеп,
а не жильё. Начнём сначала.
Послушай, помнишь, как нелеп
ты был то ль в тоге генерала,
то ли пророка, что на мир
глядел надменно, а душою
давно был пуст, как тот сатир,
не претендующий порою
на большее, чем БЛЯ сказать?..
Теперь ты видишь, что итоги
тобой заслужены, и тать
тебе за то учитель строгий?..

январь 1994 г.


ДОМА

Нет, здесь я не могу писать
стихи. Здесь даже стены
смеются надо мной. Здесь мать
моя ходила. Перемены
большие протекли с тех пор,
и матери уж нет на свете,
а я всё также, словно вор,
пишу украдкой, словно эти
рифмованные строки, как
порок какой-то, за который
мне стыдно. Чувствую, не так
меня поймёт читатель, скорый
всё трактовать. Я мать любил.
Она меня любила тоже,
но не хотела, чтоб я был
поэтом. Впрочем, это всё же
не то, не то... Наверно, стыд
есть главная причина дрожи
сердечной. Помню, глупый вид
был у меня, когда в прихожей
шаги я слышал чьи-нибудь,
что, как казалось, направлялись
ко мне, ко мне... Мгновенно грудь
моя хладела, и сжимались
в паху сосуды у меня,
а если стоило кому-то
действительно войти, как я
краснел, как мак. Ещё б минута -
я б падал в обморок. Но всё
кончалось как-то прозаичней.
Я становился нагл, и зол,
и раздражителен. Приличней,
конечно, было б не писать
совсем стихов, ведь говорила
мне не однажды моя мать,
что жизнь жестока. В жизни сила
нужна с расчётом пополам,
а я избрал такое поле,
где сам себе готовишь срам
и оплеухи. Но не волен
уже я что-либо сменить.
То время утекло навеки,
когда иначе мог вступить
я в жизнь и быть как человеки...
Теперь я в комнате опять,
где протекало моё детство,
пишу, и хочется сказать, -
от прошлого не отвертеться...

27 января 1994 г.


***

Вот перистые облака
застыли на вечернем небе.
Слегка грущу я, но слегка.
И кажется, что мне из дебрей
своих ошибок, путь прямой
к такому грустному закату
своей судьбы. Но разум мой
покоен, видя в том не плату
за своенравье, а итог
чему-то большему. Быть может,
итог ВСЕМУ. Зачем мне Бог
сейчас, когда ничто не гложет
моей души, когда ничто
мой ум не связывает с миром?..
Я наступил ногой на что-
то мягкое. Рядом с сортиром
лежал мой путь. Вот и намёк
на то, что с миром я повязан.
Повязан. Да. Но есть ли Бог?
Ответ ни разу не доказан.

1994 г.


ПОЭТУ

Никто нам не поможет, милый друг.
Жди лучшего, но будь готов и к смерти.
Гуляй себе, не думай, что досуг
во вред тебе. Он кстати. И поверь, - те,
что будут презирать тебя - глупцы.
Они во власти косности и алчи
своей. Их сделали отцы,
а нас с тобою боги. Даже жальче
их, чем тебя. Ты робок, ты и наг,
ты понял, наконец, что ты последний
в ряду людей, твой утомлённый шаг,
голодный взгляд и возраст летний
мне говорят, что кончился спектакль
тобой разыгранный перед глупцами.
Смени же пьесу. Не гляди же так
печально. Рядом с подлецами
будь сам подлец, когда захочешь вдруг
свершить карьеру или нечто хуже.
Но лучше оставайся так, мой друг,
как я: пустым, беспечным, дюжим.

4 марта 1994 г.


СОЛОВЕЙ И ПОПУГАЙ

Раз слушал старый Попугай
как Соловей поёт и злобно
плевал на землю. 'Вот лентяй!
О чём поёшь? Мне неудобно
и рядом-то с тобой стоять.
Пустая птица ты. Нет, чтобы
речь человеков повторять.
Ох, эти мне врали и снобы!
Тьфу, тьфу...'
                        Умолкнул Соловей
и Попугаю молвил кротко:
'Прости меня и будь добрей
ко мне...' 'Ну нет уж. Коли соткан
мир из эфира твой, - кормись
и ты, чем Бог подаст...' И плюнул
опять на землю...
                              Что же, ввысь
взлетел Соловушка и сдунул
его как будто ветер. Тут
наш Попугай взялся за труд
обычный свой самозабвенно:
'Попка дурак... Желе отменно...'

Что тут сказать? Мораль проста,
её я часто повторяю:
чужда по духу красота
не одному лишь Попугаю...

1994 г.


СКЕПТИЧЕСКОЕ

Серый полдень за окном.
Я один. Уныло в доме.
Думай, думай об одном,
пребывай в глухой истоме.

Всё потеряно навек...
Нет, нет, нет! Ни в коей мере
не поверю! Человек,
даже если он о вере
без ухмылки и тоски
вспоминать уже не может,
всё ж до гробовой доски
чуда ждёт. А там положат
в гроб его, а он, бедняк,
( хорошо, коль умер быстро)
так и не узнает, как
обманулся в ожиданьях.

март 1994г.


ОСАДОК

Я был неправ сегодня в споре.
Досадно. Глупо. Уж давно
не становился в разговоре
я на своё гнилое дно.

На Я своё... Умел речисто
я говорить, держа предмет
беседы вне себя, и чисто
на сердце было. Ныне след

я чувствую: досада гложет,
а прежде всколыхнулась спесь...
Но сон грядущий мне поможет
забыть себя, какой я есть...

1994 г.


РАЗГОВОР СТАРИКА С ПОЭТОМ

СТАРИК

О чём печалишься?

ПОЭТ

                   О том, хоть мне неловко
тебе сказать об этом, что устал
я жить. Где цели, где сноровка
быть во главе людей? Где капитал
душевный? Всё растрачено. А мне ведь
до смерти далеко. А как мне жить,
когда в свои года, - мне двадцать девять
всего, - на всё согласен положить
прибор я, извиняюсь. Всё известно.
Всё скучно мне. Ни в чём нет новизны.
А то, что кажется немного интересным -
недосягаемо. Куда от прямизны
пути деваться? Где взять "русских горок"?
Слыхал, дед, о таких?

СТАРИК

                          Слыхал, слыхал.
Твоя тоска пройдёт. Ещё вот сорок
лет проживёшь, и ты поймёшь, что мал
и глуп ты нынче. Будут ещё "горки".
Но я хочу сказать тебе, - поймёшь
ты жизнь, дружок, тогда, когда от корки
до корки её таинство прочтёшь.

ПОЭТ

Я прочитал!

СТАРИК

               Но книги не захлопнул!
Опять бродят в тебе тщеславные мечты.
Опять ты недовольно ножкой топнул
на жизнь свою. Опять для суеты
открыт твой ум. А надо стать ребёнком,
чтоб закосневшие мечтания убрать,
и мир увидеть вновь и вновь на ломком
и странном языке себе сказать
любое слово вслух и подивиться
гортанным звукам; нужно поглядеть
на всё глазами детскими...

ПОЭТ

                               Мне лица
не нравятся людей...

СТАРИК

                        Ты лицезреть
возьмись природу. Или вещь. Подробно
рассматривай. Старайся пробудить
ты любопытство...

ПОЭТ

                   Дед, мне неудобно,
меня ты учишь, словно я ступить
уж не могу и шагу без подсказки.

СТАРИК

Прости. Господь с тобой. Я лишь хочу,
чтоб ты был счастлив.

ПОЭТ

                       Всё это лишь сказки.

СТАРИК

Прости меня ещё раз. Я молчу...

1994 г.


***

Зелёные обои и портрет
Тургенева. На потолке потёки.
Мне скоро стукнет тридцать лет,
а я белею, одинокий,
на серой грязной простыне
в гостях и, в потолок уставясь,
хочу понять, что дальше мне
с собою делать? Сколько, маясь
от праздности, мне плыть и ждать
чего-то? Это ли не шутка
Создателя? И как понять,
коль нет надежды у рассудка,
зачем живу? Привычка жить?
Инерция? Страх смерти? Скука?..
Пустое... Встану и пойду-ка
налью чайку. Чтоб ощутить
в стихах и в жизни под ногами
мне почву, - надобно дробить
мир до молекул и слогами
учиться заново писать,
не доверяясь мысли смело.
Иначе ясно, что сказать
мне нечего... Такое дело.

1994 г.


***

Там, за окном, так ярок полдень.
Снег отражает солнца свет.
На крыше дома, что напротив,
гуляет кот; за ним сосед
крадётся. Пролетела быстро
ворона. Я встаю, иду
к окну поближе. Словно искры
в глаза попали: не в ладу
сетчатки глаз с столь ярким солнцем.
Я жмурюсь, вниз гляжу. Мой ум
воспомнил вдруг, как комсомольцем,
когда я не был столь угрюм
( точней, совсем угрюм я не был),
глядел на праздник я такой
и думал о духовном хлебе,
и дрыгал радостно ногой.
Теперь иллюзьям негде взяться.
Но наступил через иной:
я научился наслаждаться
природой, вещью и собой.
На всё гляжу натуралистом:
природу, вещь, людей, себя,
мгновенье каждое, что длится,
я наблюдаю, истребя
в себе рефлекс житейской цели.
Так хорошо сейчас стоять
и вниз глядеть. Так славно в теле
своём покой лишь ощущать.
Так удивительно, что руки
мне повинуются, что вот
я слышу все мирские звуки,
что осязаю, вижу от
сего окна до горизонта...
Нет, правда, чем не чудеса?..
Поменьше, други, в жизни понта,
и вам откроется краса
ещё покруче, чем в рекламе...
О чём я?.. Да, концовка вот:
я говорю о пополаме,
что только избранный поймёт.

18 февраля 1994 г.


ВЕСНА

Светит солнце ярко. Тает снег весенний.
Радостные визги, детский блеск очей...
У окна мне жарко. Хорошо мне в лени
щуриться на брызги солнечных лучей.

Я один на свете. Ничего не знаю.
Что со мною было? Кто мои враги?
Хорошо б, как детям, всем поэтам в стаю
сбиться,-  вот бы мило вправились мозги.

1994 г.


***

Ирина, милая. К тебе
лежит душа моя. Твой образ,
столь неожиданно в судьбе
моей возникший, я, опомнясь,
ловлю в мечтах своих. Я прочь
мысль устремляю, но невольно
всё возвращаюся в ту ночь,
когда нам было так прикольно.
Так. К сердцу нежность и сейчас
волною тёплой прибывает.
Звони мне. Ладно? Тайна нас
пускай опять соединяет...

1994 г.

***

Я немножко тобой околдован.
Не могу я сказать, что дела
мной заброшены, но я чуть скован
в своих планах. Меня довела
ты до ревности даже. Но всё же
не хватает нам близости. Да?
Приезжай ко мне, милая. Кожи
твоей запах пьянящий сюда
пусть вернётся, о, прелесть. Послушай,
приезжай. Я сижу у окна,
я недавно нормально покушал,
в голове моей ты лишь одна.

12 апреля 1994 г.


***

Двадцать градусов тепла.
Солнце светит, небо сине.
Утро. Дворника метла
на асфальте. В магазине
пахнет рыбой и ржаным
хлебом. Очередь у кассы,
как обычно. Я воды,
хлеба и творожной массы
выбиваю. Да, хорош
будет завтрак. Жаль, потратил
много денег я. Ну что ж,
дело близится к зарплате.
А пока что насладись
этим утром. Между прочим
к внешней жизни приобщись
и задумайся о прочем.

1994 г.


***

Наверное я всё-таки поэт.
Раз ничего другого не умею
я толком делать. Да, прощать не след
себя, когда в бездействии коснею.

Трудиться надо. Наливай же, друг,
себе погуще, а певцу пожиже.
Певец, он ведь загнётся не от грыжи.
А от чего?.. Вдаваться недосуг.

1994 г.


***

От полотен Рембранта печаль
и катарсиса сладкое чувство.
И утраты. Сейчас Олег Даль
мне припомнился вдруг. Он искусство
понимал. Он носил в себе свет,
хоть и мучился чувством потери
вещества, что один лишь поэт
ощущает в себе в полной мере...

1994 г.


***

Земля от сумерек чернеет.
Гудят машины. Воет пёс.
Вверху полоска розовеет
немого неба. Сколько слёз
душил в груди в былые годы
отрочества в такой я час.
Я был тогда не часть природы,
я ангел был тогда, что гас
и тосковал при виде бренной
угрюмой жизни. Я страдал.
Но всё прошло. Я постепенно
стал жить, где все, я демон стал.

1994 г.


***

Прохладно. Вот так лето. Всё Москва.
В Крыму так в это время жарко, душно.
Пробилась наконец-таки трава
из-под камней. Мне хорошо и скушно.

Что жизнь? Однообразный ход вещей.
Летают мухи. Дышится отлично.
Я разлюбил за что-то голубей.
Люблю ворон. И это символично.

1994 г.


***

                       Так не старайся быть умней,
                       В тебе всё прихоть, всё минута.
                                      Осип Мандельшам

Когда сидишь на стуле ты
и ручкой нежной сигарету
всё вертишь, я в твои черты
всё вглядываюсь и умильней нету,

чем наблюдать в тебе зверька
иль птичку. Я тогда невольно
вдруг засмеюсь, а ты слегка
пугливо или недовольно

мне скажешь: отчего твой смех?
И я отвечу осторожно...
Но стоит только, как на грех,
поспорить нам, как я безбожно

ожесточаюсь и мрачней
твержу о том, что вижу ясно:
о, не старайся быть умней!
В тебе так естество прекрасно...

1994 г.


***

Хорошо с тобою, милая.
За окном стреляют вороги.
Да, ты девочка красивая,
обними меня. Мне дороги
эти крепкие объятия.
За окном стреляет братия.
Пусть воюют, но не трогают
эти плечи, эти ямочки.
Пусть идут своей дорогою
мимо, мимо моей самочки.

1994 г.


***

Девочка моя хорошая,
я сижу на табурете и
жду, когда ты позвонишь мне, чтоб
встретиться с тобой на улице.

Ничего, сижу, не делаю,
лишь томлюся в ожидании,
и считаю, что напрасно так
я веду себя, как юноша.

Нужно волю проявить мне и
дело делать, чтоб избавиться
от глухого беспокойства, что
я бездействием сгублю себя.

А пока - сижу и жду звонка
телефонного и ем халву,
и надеюсь, что вот-вот уже
позвонишь ты мне, хорошая.

4 июля 1994 г.


ГРОБ НА КОЛЕСИКАХ
(По мотивам детской страшилки)

                          Агнюше Легкодух

Как-то мальчик пяти лет
без родителей в квартире
ночевал, и всюду свет,
по всем комнатам, в сортире,
он включил, чтоб отогнать
мрак за окна, где сгущалась
ночь. И вот он лёг в кровать,
чтобы веселей дремалось,
телевизор он включил,
широко зевнул, укрылся
одеялом, ощутил
теплоту, покой, зарылся
носом в одеяло - и
в телевизор вперил глазки,
где фильм "Радости земли"
шел к весёленькой развязке.
Вдруг погас в квартире свет -
сердце ёкнуло ребенка, -
глядь, а фильма больше нет
про лихого поросёнка.
На экране диктор. Он
мрачно, нараспев вещает:
" Каждый год, таков закон,
в эту ночь нас посещает
жуткий призрак. Берегись
всякий, кто остался дома
без родителей. Молись.
Коль молитва не знакома,
то спеши на все замки
дверь закрыть и лечь в кроватку.
А услышишь как звонки,
затаись и свою мамку
вспомнить постарайся, чтоб
не влетел к тебе с размаха
на колёсах чёрный гроб,
и не умер ты от страха.
Но пока сей гроб в пути
и въезжает в город плавно,
постарайся не сойти
ты с ума, ребенок славный..."
Раз - зажёгся снова свет
по всем комнатам в квартире.
В телевизоре же след
диктора простыл, четыре-
пять секунд рябил экран,
после фильм весёлый снова
покатился. Наш Степан
ужасом недолго скован
оставался, снова он,
позабыв угрозы дядьки,
фильмом пёстрым развлечён
и беспечно на кроватке
всё полеживал. Как вдруг
снова свет погас, и диктор
появился вновь: "Эй, друг,
что лежишь? Степан и Виктор,
Коля, Петя и Антон,
бойтесь, ибо в вашей спальной
очутиться может он,
гроб, что улицей центральной
уже катится. " И тут
на экране появился
чёрный гроб, что свой маршрут
совершал и уж катился
возле дома, где Степан,
наш герой, лежал в кроватке.
Тут от страха мальчуган
заорал и голос шаткий,
хоть и звонкий, слышен был
за версту в округе дома.
Мальчик глазоньки закрыл,
но услышал вновь знакомый
и весёлый диалог
в фильме, что смотрел он прежде.
Долго мальчик всё не мог
верить трепетной надежде
и открыть глаза, но вот
через силу он решился
и напрасно: снова тот
на экране появился
диктор. "Эй, Степан, спеши!
Шкаф к дверям пристрой, иначе
твоё тело от души
отделится нынче. Начал
уж по лестнице к тебе
на шестой этаж взбираться
гроб. Решительный в судьбе
миг настал твоей. Пугаться
пока нечего, но ты
шкаф скорей к дверям пристрой. Ну!
Не пугайся же беды
и веди себя спокойно".
На экране снова гроб
на колёсиках, что прыгал
по ступенькам вверх. Ах, чтоб
провалиться ему! Шмыгал
Стёпа носом, слезы лил
и кричал от страха звонко.
Телевизор же рябил,
а потом про поросёнка
фильм продолжился. Но наш
Стёпа не внимал рассказу
бодрому. Он ералаш
в голове своей не сразу
разобрал. Но только он
начал верить, что напрасно
он пугался, как пижон,
диктор, снова про ужасный
чёрный гроб заговорил.
Ах, он вот ворвётся в двери!
Тут наш Стёпа завопил,
скрылся в одеяло, щели
все возможные закрыл
и лежал, дрожа всем телом.
Сердце из последних сил
колотилося в дебелом
тельце парня. Стёпа ждал,
когда гроб ворвётся, в жутком
напряженье. Вдруг сказал
диктор: "Это была шутка.
Мальчик Стёпа, вылезай
смело из под одеяла.
Просто дедушка Мазай
со Степашкою немало
нынче выпили. Они
пошутить решили, злыдни.
Филя с Хрюшею за них
извиняются. Обидней
нет, чем знать, что малыши,
что глядят "Спокойной ночи",
напугались от души,
и на лоб их лезли очи.
Вылезай же, наконец,
мальчик Стёпа, не пугайся!"

Но не встанет наш малец,
как его не дозывайся!..

1994


ХВАЛА ПИВУ

Бутылку пива - и порядок.
Уже не так остра печаль.
И нет ненужных вам оглядок
на прошлое, где вечно жаль
чего-то... Глупости. Всё в мире...
того... не вечно под луной.
Бряцайте, юноши, на лире
и веселитеся с женой.
А мне одно теперь искусство:
пивцом рассудок размягчать,
на всё глядеть с улыбкой грустной,
икать и сладко засыпать.

1994 г.


ГЕКЗАМЕТР

Юного Вакха послал за бутылкой однажды
Зевс, Вседержитель, любитель большой отдохнуть.
Русской хотелось ему в этот раз выпить водки с богами,
и потому юный Вакх в Елисеевский послан им был.
Но незадачливый Вакх возвратился ни с чем, - продавщица
молвила: мальчик, тебе ещё рано, уйди, пока цел.

1994 г.


***
    
                                     И. Б.

Давненько, грешник я, не брался за перо.
Рука дрожит, в груди моей стесненье,
вот только темы нет. Что делать? Тяжело
без темы начинать стихотворенье.

Но можно. Тут ведь только лишь сказать,
положим, "а". А дальше мысль потянет
своё веретено и замолчать
порой непросто. И куда не взглянет, -

во внутрь ли души или вовне
себя поэт, - везде найдёт для темы
предмет достойный. Или недостойный. Нет
для поэта, в сущности, проблемы

в том, что считать достойным, а что нет.
Хоть, впрочем, в юности иной из нас и верен
только прекрасному, но всё-таки поэт
творит и в смраде, когда рай потерян.

1994 г.


ЭТАКАЯ БАЛЛАДА

                        Смятенье, исходящее от А,
                        надежда, исходящая от Б.
                                           Иосиф Бродский

Из пункта А в пункт Б на полдороге
остановился путник наш убогий
и молвил: я не вижу смысла ноги
и дальше натирать. Я посижу.

"Ты просто неудачник," - говорили
ему его знакомые и были
недалеки от правды, он не в силе
был в это время, как я погляжу.

Он был в упадке. В полном был смятенье.
Его товарищи, не прекратив движенья,
за горизонтом растворились, рвенья,
как видно, поднабравшись на прямой.

Один лишь наш печальный проповедник
"жизнь - не прямая" говорил и, верь, ник
главою непокорной, как Коперник
пред тупостью и косностью людской.

Он одинок был. Это я о плюсе.
В конце концов, герой наш оглянулся
и понял, что, не двигаясь, вернулся
в пункт А, откуда всякий выходил.

И вдруг увидел невозможно ясно,
что жизнь, пока он шёл, была прекрасна,
и что теперь опять надежа гласно
из пункта Б ему придала сил.

24 октября 1994 г.


В ОСЕННЕМ ПАРКЕ

Сыро и прозрачно в парке. Осень.
Тишина. Людей в округе нет.
Каплет мелкий дождь. Я между сосен
по грязи и жухлым листьям след
оставляю каблуком и в воду,
в виде лужи, с нежностью смотрю,
ибо в ней, как в зеркале, природу
грустную, что сверху, узнаю.
Ветки лип, и туча, что клубится
словно дух неугомонный. Да,
как я рад, что в силах насладиться
зеркалом безмолвного пруда.

1994 г.


СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В ЛЕСУ

Впадаю в графоманство, или это
накопленная сила вновь поэта
во мне живит? А, может, то, что лето
уже окончилось, и Болдинская осень
( о, если бы! ) меня средь этих сосен
настигла и, друзьям уже не сносен,
ищу я прислониться где, и ручку
из книжки достаю, и закорючку
вношу на лист бумаги, и на тучку
невидящее око навожу.
Сейчас, сейчас я музе покажу!
Но нет!.. Я ничего уж не скажу,
чего бы вы не знали. И не надо.
Я сам устал от истин до упада.
Мне хочется, чтоб знания лампада
светила тем, кто у руля страны.
А я усядусь лучше на штаны
под сосенкой и буду ждать луны,
чтобы воспеть любовь и лепесточки.
Но жаль, что нет сухой в округе кочки,
а то б я сел и после "л" бы точки,
как Маяковский ставил... Впрочем, вру.
Пожалуй, я "любовь" перечеркну,
а вставлю-ка "берёзу". Я кору
её люблю. Вы поняли, наверно,
что о любви я помню лишь примерно
и потому, конечно, будет верно
не внутренний свой мир ( что никакой )
живописать, а этот вот покой
наружный. Что и сделаю в другой
я раз. Природа совершенна.
Есть время у меня её отменно
зарисовать. Но не сегодня, верно.

1994 г.


***

Как чёрной тушью по белой бумаге -
скелет дерева на фоне неба.
Вчерашний снег тает. Капли влаги
висят на тонких веточках. Хлеба
я накрошил в кормушку из жести
для воробьёв на своём балконе.
Жду их. Спрятался в комнате. Вести
по радио слушаю. Вот на фоне
грязно серого неба с неясным звуком
самолёт проплывает. Прекрасно. Грустно.
Сумерки. Надо успеть за луком
сходить в магазин и хотя бы устно
прикинуть тему для сочиненья
нового. Я же писатель. Это,
хоть и смешно, а даёт направленье
жизни, даже спасает где-то...

1994 г.