Ерохин В.: другие произведения.

Часть пятая Не стреляйте в пианиста

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:

 []

   Часть пятая
  
   Не стреляйте в пианиста
  
  
   Шинель
  
   Разночинцы были так тоскливы из-за своего атеизма.
   "Все мы вышли из гоголевской шинели".
   Гоголь совершил удивительную подмену. Реальный факт был другим: Кюхельбекер купил флейту, которой очень дорожил, и её украли. Он тяжело это переживал.
   Подменив украденную флейту украденной шинелью, Гоголь был по-своему прав: шинель -- нужная, полезная вещь, не то что флейта -- в сущности, пустяк, колебатель воздушных струй.
   И мир стал тягостно-гнетущим, серым, как шинель, как промозглое небо Питера.
  
  
   Театр
  
   "Мы длинной вереницей пойдём за синей птицей", -- пела фонограмма. На другом магнитофоне -- тоже студийном -- STM -- крутился ролик с чириканьем соек и дроздов, отдаваясь в звукоусилительных колонках, искусно впрятанных в ротонду с высокой, возможно, семиметровой клеткой с канарейками и волнистыми попугаями, которые сами по себе пели неохотно, но свист записанных на плёнку вольных собратьев подхватывали, и детишки, глазея на райскую клетку, радовались в антракте.
   Так же точно включалась фонограмма с "Интернационалом" на партсобраниях -- сами по себе партийные петь эту пакость стеснялись, не говоря уж о прочей публике, которую на "открытые" собрания загоняли силком, а с закрытых , напротив, изгоняли, даже если и некого было изгонять, по раз и навсегда наведённому ритуалу, очень похожему на "оглашеннии, изыдите" перед "Херувимской".
   Фонограммы и стали моей новой работой, а устроил меня сюда, в театр синей птицы, ни кто иной, как Саша Беатов, порвавший с карьерой сторожа и навострившийся таскать тяжеленные микрофонные стойки на сцену и обратно. Голоса у оперных артистов были хилые, зал огромный -- вот и понадобилась Наталье Сац наша свитерная братия, называвшаяся несколько обидно -- службой слаботочного оборудования.
   -- Меня Гуднарским дразнят, -- сообщил мне, знакомясь, начальник службы Юрий Петрович Гуднарский -- морской подполковник в отставке -- маленький, подтянутый, с подкупающее беззащитными глазами перелётной птицы, присевшей на чужой карниз.
   Народ там был простой и без затей: Сергей Сергеевич -- бывший главный инженер радиозавода, склонный к историософии телевизионный мастер Юлик -- впоследствии один из лидеров русской праворадикальной партии в Израиле, аскетично поджарый Слава -- фанат Высоцкого, владелец самой полной в Москве коллекции его записей, ныне ставший горячим поклонником моего друга Петра Старчика, о котором калужский режиссёр очень тонко заметил, что он (лысый, здоровенный, с ручищами профессионального шофёра) напоминает офицера разбитой Белой армии, подрабатывающего тапёрством в эмигрантском полуголодном Париже.
   -- С животом надо бороться, -- наставляла Наталья Сац тучного тенора перед поездкой в Токио. -- Японцы боятся больших и толстых людей.
   Мне нравилось, что в театре есть вахтёры -- никто внезапно не войдёт. Чувствовал себя как в крепости: "И никогда меня вы не найдёте..." -- лёг на дно.
   Я бродил мимо тенистых аквариумов в фойе, где шевелили плавниками золотые рыбки, заглядывал в репетиционный зал.
   -- Разве можно вставлять хвост себе в задний проход? -- выговаривала хозяйка театра студенту-практиканту из Алма-Аты. -- Привяжите его к поясу.
   Моей реальностью стали Баба-Яга, Колобок, нестрашные тигры, говорящие обезьяны и пьяные матросы на палубе пиратского корабля.
   Были, конечно, и идейно выдержанные спектакли: "Винтовка и сердце" по Михаилу Светлову, в конце которого герой -- комсомолец двадцатых годов -- взрывал себя вместе с белогвардейцами "гремучей гранатой" (громыхали опять же мы -- фонограммой из звукооператорской будки), и опера "Мастер Рокле" (на сюжет Карла Маркса) -- о чертях, захвативших власть в неведомой стране...
   Заверещал зуммер внутренней связи. Я надавил кнопку:
   -- Аппаратная!
   -- Третий звонок, -- сообщил чуть искажённый переговорным устройством голос помрежа Светы. Плавным жестом вводится ещё одна фонограмма -- хрустальная призывная мелодия (записывали действительно звон бокалов, безукоризненно подобранных по тону).
   Где-то глубоко внизу, в полутёмном зале, подсвеченный потайными лампами, разыгрывался большой оркестр.
   Но вот раздвинулся тяжёлый, расшитый золотом и стеклярусом тёмно-синий занавес. Я осторожно ввёл бесчувственные дотоле микрофоны. На сцену вышла величественная, в синем бархатном платье с приколотой
   к нему золотой звездой Героя, Наталья Сац и стала рассказывать зрителям о том, что синяя птица -- это символ октябрьской революции, принесшей детям счастье.
   -- Подводные лодки-малютки на гусеницах подкрадываются по мелководью, по дну к самому берегу, -- повествовал между тем Сергей Сергеевич. -- Перехватили переговоры с Москвой -- кто-то матом ругался.
   -- Далась им эта Норвегия, фьорды... -- удивился Саша сквозь наушники.
   -- Армии существуют для того, чтобы захватывать чужие территории. Для них это так же естественно, как для пьяного -- приставать к женщине в ночной электричке.
  
  
   Квартира
  
   Её население похоже на примитивное племя.
   Когда-то тут жил один человек -- профессор Барков, у него, на конспиративном заседании большевиков, бывал Ленин. Поэтому на наружной стене дома висит мемориальная доска и с экскурсиями заходят пионеры.
   Здесь дети растут, как цветы на помойке, как грибы. Все жители давно перероднились между собой. Одного -- Лёню -- они пришибли незадолго до нашего приезда, а когда мы приехали, соседи справляли по нему сорок дней.
   Лёня был, говорят, противный мужик, холостяк. Он приходил домой, закрывался в своей комнате и через пять минут выходил оттуда совершенно пьяным. Выйдя на кухню, он откровенно делился с соседями мыслями об их женах: что сегодня он трахнул бы вот эту бабу, а завтра -- вон ту. Как-то Вася урезонил его матом, Лёня обиделся и стал гоняться за ним с ножом. Тогда Вася угостил его гаечным ключом. Лёня затих.
   А через какое-то время соседи, как всегда, все вместе отмечали на кухне чей-то день рождения. Вдруг слышат: с чёрного хода какие-то странные звуки. Лётчик Максимыч высунулся и видит: Лёня перепутал чёрный ход с туалетом и поливает нижние этажи. Максимыч говорит:
   -- Лёня, мы кота ругаем, а ты...
   На что Лёня назвал его паскудой. Максимыч схватил его за грудки и потребовал извинений, а когда Лёня отказался, стукнул головой об стенку. Опять спросил:
   -- Извинишься?
   Лёня опять наотрез отказался, и Максимыч снова стукнул его об стенку. На другой день Лёня заболел воспалением лёгких, а через четыре дня умер. Максимыч к лету получил его комнату, отремонтировал её, поставил аквариум и сам поселился.
   В день нашего приезда, вечером, а пожалуй, что и ночью, Вася ходил возле туалета, время от времени стучал в дверь и тоскливо звал:
   -- Панков, а Панков! Ты что там, уснул, что ли? В туалете спать не полагается.
   Туалет вообще был местом конфликтов, ввиду перенасыщенности жилья.
   -- Она говорит: "Целый день в туалет не попадёшь", -- рассказывал Вася про Люську. -- А я ей говорю: "Ты встань с утра пораньше, просрись как следует -- и всё". Правильно, ёлки зелёные?
   -- Рыбой не пахнет? -- спросила Зина, протянув ко мне руку.
   -- Нет, -- понюхав, ответил я, несколько удивлённый.
   -- Ну вот, а они говорят, что от женщин всегда рыбой пахнет, -- торжествующе повернулась она к мужчинам.
   -- Да воняет, -- добродушно отмахнулся Максимыч, разливая самогон.
   -- Тухлой селёдкой, -- подтвердил Вася, беря стопку.
   -- У меня мать баптистка, -- сказал как-то Вася мимоходом.
   И вот приехала мать -- высокая, статная, сухопарая старуха, глядевшая спокойно и твёрдо, слегка отстранённо, с высоко поднятой головой. Она напоминала птицу -- журавля или страуса. Весь вид её был несколько немецким, как и подобает баптистам. Запомнились морщинистые руки с крупными, рельефными жилами, тонкий шейный платок. Ходила она с непокрытой головой, никакого намёка на крестик (в виде цепочки или тесьмы) не было. Разговоры вела исключительно благочестивые и всех звала на молитвенные собрания в Малый Вузовский переулок, в особенности художника Сашу Панкова.
   Однажды ночью на кухне разгорелась экклезиологическая дискуссия. Зачинщиком её был, надо полагать, Максимыч -- умелый и опытный полемист. Я потому так говорю предположительно, что, когда я вошёл с чайником, дискуссия была в самом разгаре. Максимыч и Вася сидели, откинувшись на табуретках, держа каждый недопитую стопку белесого, второй пробы, самогона. Васина мать-баптистка -- величественная и грозная, склоняющаяся к закату дней, но необычайно живая, слегка простоватая, но с заметным отпечатком просвещённости и внутреннего глубокого пафоса на вдохновенном лице слегка германского вида -- стояла, подбоченясь, у газовой плиты, спиной к ней, лицом к мужчинам. Зина и Неля застыли, одна на стуле у двери, другая, с дымящейся сигаретой, -- в дверном проёме.
   Кухня и раньше была местом жарких дебатов. Своих мнений никто не скрывал, даже если это были спорные мнения.
   Так вот, пилот Максимыч с задором спросил, что же это за вера такая -- баптистская:
   -- Ведь наш русский царь-то был -- православный?
   А вы, выходит, вере отцов изменили.
   -- Картинкам молитесь, -- отпарировала старуха.
   -- Я был в православной вере крещён, -- сказал Вася. -- И ты, мать, тоже.
   -- Мать-то разобралась, что к чему, -- возразила она, не сдаваясь.
   -- Разобрались, когда пое..., -- подытожил Максимыч.
   Но Васину мать не так-то просто было сбить с толку.
   И она перешла в наступление -- прошлась насчёт пьянства. Зина и Неля внимательно следили за ходом дискуссии.
   -- Попили, пожрали, поспали, посрали, -- бодро констатировал художник Саша Панков, проходя по коридору.
   -- Это точно, -- одобрил Вася Жуйков.
   Они напивались до потери сознания, и странно, как ещё остались живы. (Вася упал и рассёк себе бровь.)
   Алиса рассказывала, что однажды вечером на кухне Люся сказала Зине нечто нескромное с намёком на Васю, возбудившее жгучую Зинину ревность, хотя кому он, такой замухрышка, нужен. Зина, недолго думая, кинула в неё горячим чайником. Вася встал между ними, и кипяток, предназначавшийся Люсе, вовремя присевшей, шмякнулся из перевернувшегося и ударившегося об стенку чайника ему на спину. Истолковав Васин порыв в пользу завизжавшей Люси (которой несколько горячих капель всё-таки перепало), Зина кинулась схватить её за горло, а коль скоро Вася стал на пути, вцепилась ногтями в его обваренные плечи. Вася завопил благим матом. Осознав весь ужас своей ошибки, Зина побежала звонить в "скорую помощь", но вместо того, чтобы объяснить толком, что и где произошло, твердила только, что Люська -- б... Когда "скорая помощь", с трудом докопавшись до истины, приехала, глазам врачей предстала обнажённая Васина спина, покрытая волдырями, сам Вася, лежащий на животе и матерящийся уже обычным образом, без благости, а также Зина и Люся, хлопочущие около него с содовыми примочками. Врачи в свою очередь выматерились и уехали.
   Русскому человеку необходимо кого-нибудь ругать -- для самоуважения.
   Максимыч положительно, хотя и не без иронии, относился к войне Ирана с Ираком:
   -- Чурки чурок бьют.
   -- За колбасой очередь, как в мавзолей, -- сообщила Ира.
   Все были уверены, что когда умирает известный актёр, игравший Ленина, его кладут в мавзолей взамен предыдущего лауреата. А вместо Брежнева -- артист Матвеев.
   Мне приснилось, как один сосед рассказывал другому:
   -- Помню, было дело на фронте. Зашли мы на хутор, выпили там самогонки. Усталые были, голодные. И так я тогда блеванул!
   Другой закурил и ответил:
   -- Понятное дело -- война.
  
  
   Пир победителей
  
   Неспособные целенаправленно мыслить, с путаными, смутными ощущениями -- не в мозгу, а где-то в области предсердия, печени, почек, -- вожди народа с трудом прочитывали по складам неизвестно кем написанные для них и оттиснутые печатными буквами речи.
   Я всё думал -- куда подевалась "чёрная сотня"? А она вся перекрасилась в красный цвет.
   "Ты не понимаешь? Ты не понимаешь?" -- вопрошали они давящим полушёпотом. А это значило -- правила блатного мира, воцарившегося в стране. "Ты не понимаешь?" Нет, не понимаю.
   Эпоха погромов. Громили евреев, потом дворян, потом Церковь. А цель была одна -- грабёж.
   Большевики, с самого начала их правления, напоминали беспризорников, забравшихся на чужую дачу.
   "Культ"... Словечко это, введённое в оборот Хрущёвым, пришлось по душе всем. Неблагозвучное, вызывающее ассоциацию с культей -- то есть остатком руки или ноги инвалида, оно позволяло не употреблять всуе такие слова, как социализм, коммунизм, революция, большевизм, оставив на них ореол казённой святости, -- и вместе с тем критиковать, в качестве "извращений", то, что составляло суть строя, самое главное в нём -- массовую резню.
   Они разрушали цивилизацию, которую не создавали.
   Как ни странно, маленькая Кампучия дала наглядный урок гигантской России, пытавшейся, закрыв глаза, бежать от кровавого прошлого, как по льду, -- бежать на месте, а если и скользить, то к полынье, увлекая за собой весь мир.
   Мир, что-то поняв, отшатнулся -- кроме тех, в кого большевики вцепились мёртвой хваткой, в тоске по своим -- заложникам и рабам, -- обрекая на страшный союз.
   И, понимая всю временность своего царствования, они закатывали пиры, перед которыми меркла даже тренированная фантазия Пикуля.
   ...Представьте себе, что вам говорят: "Сейчас вам преподнесут роскошный обед: икра, коньяк, жареные цыплята, фрукты. Но прежде, чем всё это вкушать, вы должны съесть чайную ложечку дерьма".
   И это повторяется каждый день. Одни съедают, другие нет. Примерно так определяется партийность. Примерно таковы антикупюры в прозе певца "сердитых молодых людей" -- кучи вместо дыр. Наговорит, закавычит, припишет врагу -- и вещь становится "проходной".
  
  
   Колыбельная в царстве птиц
  
   -- Если тебе комсомолец имя, -- изрёк, вернувшись в аппаратную, Сергей Сергеевич, -- то у тебя должно быть молоко и вымя.
   Я не ответил, приникнув к микшерскому пульту, чтоб не засвистели микрофоны в синеющем тьмой океанских глубин притихшем зале.
   -- Но это было давно, -- рассказывала детям Наталья Сац, -- ещё когда был царь. А потом синяя птица, а точнее -- октябрьская революция принесла нам счастье.
   Что вспомнилось ей тогда? Двадцатый год, шумное кафе поэтов, где она сиживала среди муз и граций Луначарского? Или дымный, матерящийся, простуженный барак опутанного колючей проволокой лагеря, затерявшегося в казахских степях?
   Трудно сказать.
  
  
   Доктор Джаз
  
   Если что и создано прекрасного в двадцатом веке -- так это джаз. Невидимая крепость, воздушный замок.
   Он возник из народных глубин, ободряющий и утешающий, звонкий смех чёрных рабов, которые, по выражению одного американского музыковеда, "поют не от счастья, а для того, чтобы сделать себя чуточку счастливее".
   И в самом деле -- первые джазовые музыканты-негры воздвигли из звуков невидимый град, остров любви и добра, противостоящий океану зла окружающей жизни. Самые униженные и забитые на свете люди спасали себя от уныния и горя -- и в их душах рождалась исцеляющая музыка надежды -- самая радостная на свете.
   Их деды хранили память о солнце далёкой Африки и о пиратских кораблях, в недрах которых их увозили с родной земли, о невольничьих рынках и бичах надсмотрщиков: "Как петь нам песнь в земле чужой?"
   Они не знали нот, их музыка была импровизацией, обаятельной и экспрессивной, пронизанной стремительным ритмом и упоительно-острыми гармониями. Она была непосредственной и первозданной, поразившей измождённую мировой войной Европу искренностью и простодушным гуманизмом. В ней было всё, кроме растерянности и трагизма, в ней была цельность и неизменность оптимистического взгляда на мир, состояние которого есть всегда проекция твоей собственной души. Она была праздником бедняков, дружеской пирушкой подгулявших работяг, яркой карнавальной мистерией, парадоксально-ироническим гимном миру. Её очаровательные, царственно-небрежные, дразняще-свежие созвучия опрокинули и лишили интереса самые изощренные конструкции европейских модернистов; её натуральный, в меру подчёркнутый демократизм попирал снобистскую изысканность эстетов, утверждая с истинно американским напором, помноженным на темперамент внуков Африки, выпестованное двадцатым веком достоинство простолюдинов.
   Максим Горький называл её "музыкой толстых". При звуках джаза в воображении Пешкова почему-то неукоснительно вставал пугающий пролетарского писателя образ здоровенного и наглого детины, грозно размахивающего огромным фаллосом.
   Первая джазовая пластинка была записана в Америке 15 марта 1917 года -- в тот самый день, когда русский царь Николай II отрёкся от престола.
  
  
   Не стреляйте в пианиста
  
   В газете "Труд" появилась статья: что пора возродить такие народные формы музыкального творчества, как марш.
   Стало известно об отмене торжественного концерта в честь Дня милиции, и поначалу джазмены решили, что выплыли на свет крупные взятки или милицейский заговор против страны.
   Наутро выяснилось, что умер Брежнев.
   Стояла мощная охрана, но смерть оказалась сильнее.
   Звучали печальные марши.
   Со стен домов до самых тротуаров свисали красно-чёрные, как исслезнённые глаза, державно-траурные флаги.
   К Колонному залу тянулись фетровые шляпы и драповые волосатые пальто.
   Во всех православных храмах по распоряжению властей отпевали раба Божьего Леонида.
   Его смерти боялись все, потому что ожидали только худшего.
   Музыканты вспоминали знаменитый лозунг пятидесятых годов: "Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст". И красочный агитплакат "От саксофона до ножа -- один шаг" с соответствующим рисунком. Говорили, что предполагалось даже демонтировать линию на ленинградском заводе музыкальных инструментов, где производились отечественные саксофоны, но потом оставили эту затею (и, кстати, зря, потому что извлечь из этих самоваров музыку не удавалось пока что никому).
   Всё это, понятно, было в духе времени (и пространства, конечно, -- вспомним ныне дикий призыв в американских кабаках начала века: "Не стреляйте в пианиста -- он играет, как может") -- но утешало мало.
  
  
   Стеклянный рояль
  
   При захоронении Брежнева раздался непонятный гулкий звук -- как будто от удара. Оказалось -- солдаты почётного караула выронили тяжёлый саркофаг, и он грохнулся об катафалк, издав усиленный динамиками тот самый стук -- знак извечной советской халтуры.
   -- Интересно, что сейчас Андропов делает?
   -- Стишки садистские пишет. Что же ему ещё делать?
   Выступил по телевидению новый верховный полуначальник с неразборчивой внешностью и типовой фамилией парткомовского выдвиженца. Прежние вожди всё же носили на себе оттенок таинственности или величия, или сказочной придурковатости. А это был типичный руководитель среднего советского учреждения, только что не в нарукавниках.
   И вся страна стала восприниматься как одна большая и скучная контора, которых тысячи в ней самой.
   Окаменевшая гримаса поэта-трибуна всплыла в моей памяти, когда певец с наглым индюшьим глазом и свиным подбородком, чуть только не подмигивая, загорланил на всю страну его песню "Ты только прикажи..."
   Мелькали на смутном экране космонавты с мордами убийц и убийцы с улыбками космонавтов. Генерал с лицом порочного ребёнка.
   А мне вспомнился стеклянный рояль, увиденный когда-то в клубе текстильной фабрики "Вымпел". Стеклянный рояль "Беккер" на стальных ажурных ножках. Сквозь прозрачные призрачные его бока, как бы пронзённые рентгеновскими лучами, пульсировали мягкие изящные молоточки, ударяя по медным струнам... Он был как странное доисторическое насекомое.
   Я всё думал: как он попал в фабричный клуб? У кого-то его, конечно, отняли. Кого-то при этом, возможно, подстрелили...
   Ещё более интересный факт мне рассказал Юлиан Антонович Грамши. Владелец фортепьянных фабрик господин Стейнвей с наступлением нацизма переехал из Германии в США и там развернул своё дело. Когда началась война, он платил американским лётчикам хорошие деньги за дополнительные бомбовые удары по отмеченным им на карте точкам -- заводам его конкурентов: Беккера, Шрёдера, Бехштейна, Циммермана. К весне 1945 года германская фортепьянная промышленность была полностью утрачена -- не осталось даже чертежей. (Правда, долго ещё у нас в России славилось пианино "Красный Октябрь" -- пока не кончились вывезенные из побеждённой Германии рамы, деки и механизмы клавиатур.)
  
  
   Ускорение
  
   Посреди дневного киносеанса в зале вспыхивал свет и какие-то парни в штатском проверяли у публики документы -- ловили злостных прогульщиков.
   На улицах милицейские патрули досматривали сумки и портфели прохожих: шла борьба с несунами -- расхитителями социалистической собственности.
   Билет в автобусе взял -- ещё арестуют, по нынешним временам.
   Прочёл название остановки: улица Исаковского. (Сподобился, сукин сын.)
   Мешкова говорила, что ей хочется стрелять во всех из автомата.
   Такое же точно настроение было у Маринки Дергачё- вой в её новой квартире в кооперативе "Лебедь". Подав мне чай, она сказала:
   -- Можешь помешать половым членом.
   На это трудно было ответить.
  
  
   Соломинка
  
   Время от времени появлялась баба-милиционерша. Она выгоняла спекулянток из сортира.
   Во всех мужских сортирах дежурили гомосексуалисты, ища своего.
   "Держи меня, соломинка, держи", -- эта страшная песенка Пугачёвой отвечала потребностям души и Гены Маврина, и девчонки, вошедшей в вагон метро с двумя пластинками "Как тревожен этот путь".
   Женщина шла и в темноте сбила железный барьер ограждения возле "Националя" -- со страшным грохотом и звоном. Кучерявый откормленный дебил шёл и весело, нескончаемо хохотал над этим.
  
  
   Рубеж
  
   Ужасно отчаянье, порождённое бессмысленностью жизни.
   Мне не хочется умирать, пожалуй, по инерции текущего бытия, вялотекущего бытия, где быта нет, но нет и событий, а есть печальная несбытость начал.
   Я вступил в первый год моей счастливой старости, вторую половину жизни, стараясь не делать ошибок и не совершать грехов, заниматься творчеством и благодарить Бога за Его великодушие и щедрость, помощь и заступление свыше.
   Младенчество моей начинающейся старости, поры плодов, срединный рубеж жизни -- 35 лет, смерть отца, венчающая детство.
   Всё -- в сердце. Здесь главное.
   Без Бога мы все безотцовщина, душа ощущает своё сиротство.
   Не думал я, обладавший неуклонным и неискоренимым оптимизмом во всех обстоятельствах жизни, что мной овладеет безысходность.
   Всюду, во всех лицах и глазах вижу я следы вырождения. Молодые дебилы -- жертвы алкогольного зачатия.
   В глаза и нервы старших вошёл страх их отцов, разрывающий сердца, разлагающий тела саркомой.
  
  
   In the mood
  
   Когда мне плохо, мне не хочется есть, а хочется курить. Говорят, что так умер Зощенко: закрылся в пустой комнате, ничего не ел и курил, пока не умер. Это было после газетной травли.
   В семидесятых годах вышла "Повесть о разуме", где перед нами предстал новый, неожиданный Зощенко, обнажилась его нежная, нервная, утончённая душа, которую он умело прятал за масками обывательских монологов.
   Блок умер от скуки при социализме. Ему не надо было служить в учреждении, а он начал делать это ещё до Октября -- в комиссии по расследованию деяний царской охранки. Канцелярщина съела его, он не мог писать стихи.
   Что такое совучреждение для поэта -- показала Цветаева в прозе "Мои службы".
   Мне жалко и Маяковского, который истёр себя до рукоятки о точильный камень коммунизма.
   Мандельштам погиб, когда вступил в тяжбу с Союзом писателей, -- погиб задолго до своей физической гибели. Нельзя ходить на совет нечестивых и садиться на одну скамью с губителями. Когда к человеку невозможно придраться, его уничтожают просто так, на всякий случай.
   Надо держаться, не поддаваться унынию текущей жизни, не слушать, не читать, не отвечать, попытаться, несмотря ни на что, делать своё дело, держа, сохраняя баланс, пока мир не перевернулся.
   И то, что эта женщина, поскользнувшись, упала, вымазав пальто то ли солью, то ли песком, и дворник, подметавший тут же тротуар вместо того, чтобы чистить его, -- были явлениями одной причины.
  
  
   Прогноз
  
   Я спросил отца Александра Меня о том, что будет. (Мы выбрались из такси в каких-то запутанных и тёмных черёмушкинских дворах-переулках.)
   -- Леонид Ильич был хорош своей косностью, -- похвалил батюшка отошедшего в лучший мир вождя, -- он спрятал под сукно немало горячих проектов.
   -- Но от шефа КГБ, который так ловко вскарабкался на трон, вряд ли можно ждать чего-нибудь хорошего.
   -- Он, правда, поинтеллигентнее остальных -- играет в теннис, знает английский язык. К тому же Брежнев реальной власти не имел, а Андропов имеет. Но здоровье Юрия Владимировича даёт основания полагать, что это всё -- ненадолго...
  
  
   Луна-парк
  
   Два интеллигента у винного магазина на Профсоюзной дрались портфелями.
   Люди ехали в метро и спали, и кивали головами в знак согласия.
   1268 -- дата на руке восточной женщины означала её место в очереди -- скорее всего, за коврами.
   Империализм тяготеет к захвату мира как своему идеалу, провинциализм -- к семье.
   Есть в империализме что-то подкупающе мужское -- задорный наступательный порыв, вечнозелёный шарм наивной наглости.
   Русские несли бремя белых от Каспия до Аляски.
   Империализм преодолевается космизмом.
   Нью-Йорк -- столица мира. Москва провинциальна. Понятие массовой культуры -- не более чем знак желания интеллектуалов играть в очаровательные американские игры, пуститься в их духовный луна-парк.
   Россия -- безумие, миф, царство злых и лукавых бесов.
   Где утешение в скорбях?
   Как говорил Шопенгауэр, всюду в мире и видел одно и то же -- борьбу за власть.
   На стене красовалось коротенькое слово: "Ух!" -- новое русское ругательство из двух букв.
   У забора отливали пьяные дружинники. И странно было, что станция называется -- "Маяковская".
  
  
   Гараж
  
   Напротив помещалась военная академия имени Фрунзе -- в бывшем женском монастыре.
   (Фрунзе воздали все почести, какие только возможно. А слушок о том, что смерть его не была случайной и что кто-то усатый ему помог, всё-таки пополз...)
   Ночью во дворе академии трещал мотор. Это было похоже на "Гараж" Катаева -- тем более что гараж торчал алюминиевыми рёбрами перед нашим окном.
   Мы так и думали, что там расстреливают, а чтобы не было слышно криков и выстрелов, заводят мотор грузовика.
   Потом я увидел, как чуть подальше, в свете фонарей, прошли солдаты с деревянными лопатами и за ними проехал, издавая тот самый треск, снегоочистительный комбайн.
   Я успокоился и уснул.
   Мне привиделся сон из трёх частей.
   Сначала мы стояли на лестнице, ведущей от нового цирка к Детскому музыкальному театру. Шёл какой-то митинг. Оратор -- кажется, директор, -- говорил что-то о качестве нашей продукции -- спектаклей, видимо. Тут же рядом тёрся Федя Черненко -- бывший новоиспечённый главный инженер, требовал внимания.
   Потом актёр Толя Петренко, встав в позу вожака волчьей стаи Акелы, стал выкликать поименно депутатов какого-то совета, а их, как на грех, никого не оказалось. Тогда он закричал, что теперь -- отныне -- все члены совета должны ежедневно в шесть часов вечера собираться на этом месте, а все стали ехидно хихикать -- ведь как глупо быть депутатом и из-за этого куда-то тащиться после рабочего дня.
   Потом все повалили в театр. Повалил и я и попал в некую репетиционную комнату, где бритоголовый грубиян на фоне японского пейзажа бил руками и ногами по голове убегающего и вновь появляющегося партнёра. Когда я вошёл, бритоголовый ударил жертву кувшином по спине. Кувшин разбился.
   Я прошёл через эту комнату и вышел в коридор. Там меня встретил Сергей Сергеевич, задавший обычный для него вопрос:
   -- А что, Володя, вы такой большой любитель профсоюзных собраний?
   Проснулся в тоске, с мыслью об Окуджаве ("Моцарт на старенькой скрипке играет").
   Во сне спросил у Бороздина:
   -- Серёжа, у тебя есть закурить?
   Взял сигарету.
   Город был похож на Петропавловск-Камчатский и Севастополь -- всхолмлённый, с крутым поворотом дороги, домами начала прошлого века, у большой воды.
   И опять проснулся в тоске. Это мать, наверное, меня звала, посылая в ночь свою тоску.
  
  
   Он ушёл
  
   На портрете лицо отца было слегка подретушировано -- подведены губы, глаза чуть очерчены, волосы притемнены. Выражение стало немного лживым и сладко-насмешливым, непосюсторонним, умиротворённым и сглаженным, словно с неким новым знанием.
   И всё же это был мой отец -- его черты, зримые и незримые, проступали, проглядывали через ретушь, сквозь этот несколько вылженный, присиропленный облик -- мой отец, суровый и прямой, деликатный и сдержанный, очень искренний и много думающий человек с ясной речью, трезвым и отчётливым взглядом на вещи и людей.
   И мне стало ясно, что через тёмную сладость икон можно узреть, прозреть, провидеть, сквозь толщу веков и многослойность записей, прописей, пониманий и интерпретаций, узнать истинный облик, лик Христа, познать, признать неуловимый, не ясный нам пока, с первого взгляда, проникновенный и потаённый, затаённый в глуби и тайне образ -- чёткий и резкий, мирный и властный, ласково-струящийся и безошибочно дерзкий, влекущий, не знающий страха, неустанно внимательный, умный, живой.
   Гремел военный оркестр.
   Гроб с телом моего отца вынесли из подъезда на морозный двор.
   Он лежал, отмучившись, спокойно, не глядя на товарищей, снявших ондатровые шапки.
   Красно-чёрный гроб на белом снегу, траур труб.
   И я подумал: "Вот -- коммунисты хоронят своего".
  
  
   Широка моя родная...
  
   "Нет для нас ни чёрных, ни цветных". Они даже сами не понимали, что в этом и заключался скрытый, а может быть, и явный расизм -- в рассуждении:
   -- Это ничего, что вы чёрные, мы и не посмотрим на этот ваш недостаток, вы для нас -- всё равно что белые, нормальные люди.
  
  
   Пролетарский гимн
  
   "Кипит наш разум возмущённый". (Это надо же было додуматься!)
  
  
   Обмен
  
   "Снегопад, снегопад, если женщина просит..."
   -- Меня -- женщину с такой внешностью, -- возмущённо рассказывала Стелла, -- повалить на кровать! Да ещё этот самогон и колбаса...
   -- Что делать, -- посочувствовал я. -- Аристократы перевелись.
  
  
   Моё последнее танго
  
   Мне приснился Сталин -- старый, измождённый, больной, с костлявым, исхудавшим лицом, как у больного раком, небритый, с обвисшими усами, поредевшей седой шевелюрой, каким в жизни он никогда не был, в бязевой нижней рубашке, он сидел за столом, уставленным пустыми бутылками из-под коньяка, заваленным обглоданными костями, веточками от виноградных гроздьев, арбузными корками, подперев голову костлявой рукой, и грустно, печально, тоскливо смотрел перед собой потухшим взглядом. Он был похож на ракового больного -- одинокий, несчастный старик-кавказец.
   Ещё мне приснился лиман -- степь и берег моря где-нибудь на Херсонщине или близ Одессы. Там стоял дом о трёх стенах, фанерный или картонный, с дверным проёмом, сквозь который виднелось окно без стёкол, а за окном, в рамном переплёте, -- море и степь. Двери не было, а в проёме, прямо на траве, стоял Будённый -- загорелый, в белой майке, со скрещёнными на груди мускулистыми руками, в галифе, босой, с торчащими тесёмками кальсон, с усами, небритый, склонив стриженную ёжиком голову на грудь, он задумчиво говорил:
   -- Да, теперь-то я всё понимаю...
   Сон о путешествии в Венгрию.
   Мы шли по Будапешту.
   Характерные надписи на мадьярском языке, им соответствующие на русском. В гостиничном ресторане -- русская свадьба.
   Вышел официант в расшитой рубахе с пояском, в плисовых шароварах и сапогах гармошкой. Магазин с продукцией завода "ВЭФ" -- приёмники, магнитофоны (вывеска: "Колониальные товары").
   Две студентки. Комната. Ранний вечер.
   На улице -- шум машин и мотоциклов, фигуры военных. "Рашена поехали..." Потом вошла хозяйка квартиры -- Потапова в цветастом халате, её полупьяные родственники. В кухонном окне мерцала световая реклама: "Летайте самолётами Аэрофлота".
   И -- сон про репрессированных: гостиница, лужи (музыкальное училище), колодец, кольцевые коридоры, площадка -- площадь райцентра, нереальные вывески: "Пчеловод...", "Семеновод...".
   Пустые витрины. Нигде нет продуктов питания.
   Ниже этажом -- зал с пальмами, буфетная стойка. Кафе, длинные столы, накрытые белыми крахмальными скатертями и целлофаном. Пир победителей. Бешбармак, курица в тесте, зелень. Блюдо с ложкой. Водка, все пьют. Федя Черненко подкладывает:
   -- Давай, старик, навались.
   Морские офицеры, адмиралы. Старая еврейка поднимает тост за своего лучшего друга -- сына, который тридцать лет просидел в лагерях.
   Старая движущаяся фотография: она молодая, в кубанке, в шинели, в муфте, с саблей; он в пенсне, улыбаясь, оба с решительными счастливыми лицами.
   Старый комсомолец с цветочками. Маленький (усохший), в белом картузе. Лицо, искажённое тиком, зелёный бидончик в сетке -- пустой, без крышки. Синий вытертый костюм (китель?).
   Черномазая девчонка в плаще -- словно из тех лет. Родное его село Черняново.
   Падает медленный тёплый снег. Застывшие на фотографии фигуры.
   И всё это -- не для них -- еврейских, интеллигентских лиц в пенсне -- допросы, стужа колымских лагерей. Выжить там было непросто -- там тоже надо было сделать карьеру, выслужиться, понравиться кому-то...
   По-прежнему влекло к себе мужчин и женщин. От этого рождались дети.
   Пожилой мужчина кормил лошадь виноградом. Это был маршал Будённый.
   И звучало танго -- старомодное, наивно-сентиментальное, насквозь буржуазное, но так отвечавшее духу времени, темному духу революции:
  
   Мой милый друг,
   Мой верный друг сердечный,
   Твой образ вдруг
   Затеплится в окне...
  
   Не забывай
   О юности беспечной.
   Прощай, прощай --
   И помни обо мне.
  
   Не потеряй
   Себя, мой друг безгрешный.
   Наш отчий край
   Во гневе и в огне.
  
   Не пожелай
   Печали безутешной,
   Не умирай --
   Подумай обо мне.
  
   Ах, если б нам
   Исполнить всё с начала:
   Роскошный май,
   Беседы при луне...
  
   Назло врагам
   Чтоб снова прозвучало:
   Прощай, прощай --
   И помни обо мне.
  
   (Сладостно, как мысль о самоубийстве.)
  
   Купол неба и чаша земли, колокольни, церквей корабли в злые годы, в крови и в дорожной пыли, нас от гибели уберегли. Мы сквозь бури прошли и судьбу обрели, нас спасли купол неба и чаша земли.
  
   -- Всё равно помирать -- день терять, -- сказал звонарь Кузьма Обрамыч.
  
  
  
 []

ГЛОССАРИЙ

 []
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"