Чернорицкая Ольга Леонидовна: другие произведения.

Фотомастерская Вадима Месяца

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  Часть 1. Проза
  
  
  Вадим Месяц. Лечение электричеством: Роман из 84 фрагментов Востока и 73 фрагментов Запада. - М.: ТЕРРА, 2002. - 320 с.
  
  http://magazines.russ.ru/ural/2002/2/mesiac.html
  http://magazines.russ.ru/ural/2002/3/mec.html
  Автор - человек из Сибири, минуя Европу, оказался на американском континенте и сделал попытку создать европейский роман - не то Джойс, не то Маркиз де Сад.
  ---
  "Джойс и Маркиз - скучные. Я вообще мало читаю - в
  основном пою песни. Джон Дос Пасос сыграл какую-то роль в весёлой юности.Слава Богу, что сводок с Югославской войны я почти не вставлял. Если бы приятели не
  сказали - Джона не заметил бы".
  ---
  Вышел роман-мистификация, и европейское письмо не спасло ни от русских проклятых вопросов, ни от американской наивности. Роман получился американско-русским. Русским - в своей платонической части, американский - в физиологической.
  "Проклятые вопросы - наёбка, деление на "восток-запад" - не совсем. В Нью Йорке - женщины, во Фриско - девушки. Очередная пошлость, но так оно и есть. Про Сибирь скажу ещё, что это было трогательно почувствовать себя националным меньшинством. Думаешь: ёкарный бабай, я - русский. Потом думаешь: хохол. Потом - из Сибири я, хлопцы.
  Валенок, бля. Это ход, пиар, если хотите. Кстати, ничего не знаю про американскую наивность. Если Вы имеете в виду, что их тоже можно обмануть, то правы".
  
  Заметим, что это деление не соответствует авторскому делению на фрагменты и "запад-восток". Нет в романе-мистификации ничего случайнее и необоснованнее авторского деления, достаточно сказать, что востока в "западной" части романа больше, чем в "восточной", запада нет совсем, фрагменты не совпадают с фрагментами повествования, а страшное название - "Лечение электричеством" - всего лишь авторская шутка: герои лечатся... огнями города. Это, конечно, страшно: сибиряк в огромном американском городе, но не смертельно.
  ---
  "Сибиряк в огромном городе - пятая колонна. Когда они начали
  бомбить Косово, я был в Норфолке - и всё спорил с одним татарином из Новой Мексики, говорил-говорил: а сам смотрел в иллюминатор - "я список кораблей прочёл до середины". Хороший город, там я купил несколько книжек Тома
  Роббинса. Да, еще рубашка белая у меня была, джинсы, я был нарядный парень.Ещё купил что-то про дзен, но читать не стал.
  
  ---
  Недельное сочувствие Югославии
  Разговоры о войне в насмешку, понарошку, на публику.
  "Ваши вчера сбили наш. Самый секретный. Во цирк". Все это перемежается с разговорами об искусстве, неграх, которые "поют и потеют", зачитывается агитлистовка, из которой ясно, что главное, отправляясь воевать, взять с собой "герметичные пакеты с запасными хлопчатобумажными носками, а водка непременно должна быть отечественная. И у тех, кто слушает содержание листовки, складывается представление, что их на пьянку приглашают. Разумеется необходимо, отправляясь на войну, решить имущественные проблемы - написать завещание и заверить его у нотариуса. Цивилизация цинична. В рамках игры зарницы все всерьез - все всерьез как бы собираются идти добровольцами выступать на стороне, с которой воюет страна, их приютившая. И хотя ясно, что никто никуда не пойдет, позиция определена, сомнений нет (ментальность!) Различные мелочи как бы мешают как бы добровольцам:
  " - У тебя есть резус-фактор?<...>
  Не знаю <...> Надо к врачу сходить, дорого, наверное..."
  И законное, на зарницах впитанное: раз ты не знаешь своего резус-фактора, на войну тебя не возьму , читай, в разведку с тобой не пойду. Как известно, для того, чтобы с тобой кто-нибудь согласился пойти в разведку, ты должен соответствовать многому и обладать обширным спектром положительных качеств.
  Почему же мы все-таки не идем? "Нам не надо идти на войну, нам надо есть витамины" - обамериканенный вариант сказки "Война грибов" из собраний Афанасьева.
  Вадим, неужели все эти разговоры действительно имели место быть?
  ---
  "Конечно, в книжке 90 процентов вранья, документальность заключалась не в верном изложении фактов, а в остраненности какой-то. Для меня образцом был, наверное, "Мой друг Иван Лапшин", где звучат самые неожиданные нелепости иногда на заднем плане, а всю музыку и делают. Некоторые персоны, описанные в книжке, - похожи на своих прототипов. В России я таких людей не встречал.
  Поп действительно не умеет читать, например. Вася, будучи неплохим мужиком, может засунуть пустую пивную бутылку в выхлопную трубу чужого автомобиля.
  Я не знаю почему. Дикость всё это и к моей культуре мало имеет отношения. Я в то время в одном колледже служил, а соседи были такие вот. Я их полюбил даже в каком-то смысле, хотя и глаз подбивали, ногу один раз попортили - до сих пор болит. Когда Вы говорите о какой-то моей культуре (субкультуре? нарочитом безкультурии?), то по "Электричеству" наверное нельзя судить.
  Дай Бог в начале года выйдет книжка рассказов - там совсем другой материал. И роман, за который я сейчас принимаюсь, будет выглядеть совсем по другому.
  Кстати, крайне удивлён, что Вы заинтересовались "Электричеством", многие барышни считают это грубым (кстати, я вычистил из книжки почти весь мат - раньше было живее), или называют "черным юмором", хотя там по-моему всё весело и светло. И ещё подумал: если бы в России сидел, на странности русской речи не стал бы обращать такого внимания, там привыкаешь быстро к интонациям и их смыслам, а здесь всё-таки слух режет. И потом: Я же почти переехал в Россию, я там прожил почти год после десятилетнего отсутствия (с кратковременными набегами) и полюбил так называемый русский мир по-новой.
  Всерьёз полюбил. А ведь было время полного отторжения. Меня угораздило даже креститься в лютеранской церкви. Ну и что изменилось? Поначалу в Москве мне казалось, что звон церквей - вторжение в личную жизнь. Теперь скучаю. Пост Великий соблюдал - почему бы и нет? Скоро Рождественский пост - это пьяницам полезно. Давайте, такими запсочками разговаривать. У меня сейчас на длинное и вразумительное просто нет времени. Я пришлю что-нибудь новое. Впрочем,
  прямо сейчас что-нибудь пришлю.Слушайте, а почему Вам стало интересно чем
  я
  занимаюсь?"
  ---
  Ага, спасибо. Мне кажется, следовало спросить: Вы по-прежнему фотограф?
  
  
  Он - фотограф, она - фотомодель, повествование напоминает фотоснимки, где каждый фрагмент - предельно натуралистичное, а от этого искаженное изображение реальности, возможное только в фотографии.
  ----
  "Фотографии я делаю в
  чудовищных количествах - мне приятны деревья и обнаженные барышни. Океан,в
  основном".
  ---
  Фотография позволяет вглядываться гораздо глубже во внешнее, в то время как внутреннее сокрыто от взора наблюдателя. Объекты фиксации - фотомодель, героиня романа Лизонька (цветное изображение), и бабка Грабора (изображение черно-белое). Такое ощущение, что автор рассматривает семейный фотоальбом и вспоминает. Воспоминания случайны также, как случайно расположение фотоснимков в фотоальбоме: "Вот она кормит уток... Вот она пронзительно вчмокивает устрицу в свой соленый рот... Вот она проводит языком по губам и делает глазки... Вот она пьет из горлышка свой любимый коньяк и тянется губами поделиться...".
  А вот беседы случайны по-Достоевскому.
  ---
  "Подслушанные и записанные разговоры, там ведь не Вася говорит, а
  Бродский-Генис-Толстая-и т.п. Обрывки фраз, кстати, можно включать в любую разумную беседу - Достоевского полюбил именно за это".
  ---
  К случайным фотоснимкам добавляются случайные предметы: "Он еще раз повертел пачку в руках. Gauloises. Blondes. Filter. Табак серьезно вредит здоровью. 0,9 мг никотина. Сделано во Франции. Все чужое".
  Взаимоотношение фотографии и времени непрямое. Фотография схватывает время, но в ее крепких кулачках время деформируется и предстает в виде гипервремени, гиперреальности. Можно было бы и роман назвать гиперобъективным. Но все, что превышает объективность - сверх, гипер - все может быть отнесено уже к категории субъективного.
  ---
  "Сделано во Франции. Всё чужое". Я встретил Попа на Бродвее, где он продавал виды Нью_Йорка (огни "большого города"). Он подарил москвичам всё, что у него
  оставалось, отвел в бар и напоил текилой. Книжку я ему подарил - но ведь
  он,
  бля, не умеет читать по русски.
  Про нелинейные диалоги хочу рассказать.
  Про объективность хочу рассказать.
  Про гипер-субьективность хочу рассказать Вам, Ольга".
  ---
  Рассказывайте, Вадим - я продолжу этот набросок в другом жанре. Я уже знаю - как он будет продолжен.
  Но пока продолжим о случайности. Случайны ли эти случайные люди, может быть это лишние люди среди случайных вещей?
  Сейчас лишние люди после "Андеграунда, или Героя нашего времени", написанного Маканиным - это самые правильные и прогрессивные люди. Они - настоящее нашей сегодняшней литературы. Если лет 15 тому назад ты не был лишним человеком, то ты лишний - сейчас. И это не только в литературе. Может быть, бытие лишнего человека 15 лет назад было особенно трагичным, а сам лишний человек наиболее обречен. Лишние люди пушкинско-лермонтовских времен имели хоть какую-то социальную опору, лишние люди прошлого десятилетия такой опоры не знали - рушилось вообще все! И на волне этого всеобщего разрушения они вдруг почувствовали себя такими, как все! Они сроднились со своей эпохой и почувствовали себя востребованными - именно поэтому они и состоялись! Ничего не сказано в романе о судьбе героев, но совершенно ясно, что, выйдя из своей личной трагедии, они обрели себя. В этом я вижу смысл заглавия "Лечение электричеством" - сама эпоха вылечила представителей андеграунда.
  Они осознали себя случайностью среди случайностей и стали ближе друг другу, отсюда постулируемая современными поклонниками Тимура Кибирова пошловатость современного искусства. Оно стало более интимным, что ли. Это и спасает его, все как в картине Айвазовского "Девятый вал" - шаг в сторону - и ты погиб уже сейчас. А так, стоя на мостике, прижавшись к таким, как ты, в этом стихийном интиме ты выживешь возможно, и даже станешь героем, пусть и нашего времени (с иронией).
  
  Часть 2. Поэзия. "ГРОЗА (РОМАНТИЧЕСКАЯ)"
  
  Поэзия Вадима Месяца также наполнена электричеством - и она фотографический снимок, не совпадающий ни с внешним, ни с внутренним, находящийся на границе между тем и другим. Объектив фотоаппарата не совпадает с нашим собственным глазом, отсюда ощущение остранения. Но мы пытаемся найти какое-то объяснение изображенному, мы фиксируем на нем свой взгляд - и фотографическая реальность в отличие от простой реальности не может отвлечь наш взор, не может спрятаться. Разглядывая фотоснимок необычного, мы можем легко найти какие-то ассоциации и одомашнить это необычное. Фотография одомашнивает все, даже стихийные бедствия, она приручает реальность. Изображение грозы столь же спокойно, как и изображение пролитого молока, мы найдем здесь зрительные аналогии.
  
  
  
  
  Окинув безумные взоры кровавым белком,
  Гроза заливала полнеба парным молоком.
  И брошенный наискось ливнем соломенный крик
  В глухой немоте проходил переплетами книг.
  
  Молния предстает в образе стрел, львов и полотеров - опасность ее в результате подобных метаморфоз сведена на нет.
  
  В прыжке оттолкнувшись ногою с живой тетивы,
  По каменным стенам метались прозрачные львы.
  И свет, на мгновенье скользнув по высоким углам,
  Стремился шальным полотером по голым полам.
  
  Фотограф улыбки человеческие может классифицировать по сказанным во время той или иной улыбки словам. Есть улыбка слова "сейчас" - это полуулыбка - она соответствует полночи, и полукругу.
  
  Но полночь была неподвижна отвесом храмин,
  Вставая в душе серединою всех середин,
  Подобная тихой улыбке на слове "сейчас"
  И миру всему, вполукруг обступившему нас.
  
  Фотограф умеет уловить соответствие жеста и человеческой души. Есть соответствие жеста простору - широкий жест. Есть соответствие жеста предметам, ощущениям, состояниям души.
  
  Я что-то рассказывал, будто предчувствуя труд
  Брожения, перерождения новых минут,
  Сгорающих, как города, чтобы каждый твой жест
  Стал равен простору испуганной жизни окрест:
  
  Размытым дорогам, лепечущим в ливне лесам,
  Поваленным наземь деревьям, усталым глазам,
  Свечам, черным книгам, раскрытым на главном стихе,
  И всем, кто сегодняшней ночью проснулся в грехе.
  
  Соответствие молнии и фотовспышки разъясняет смысл стихотворения: все, что успевает запечатлеть художник - это отточия, чистое различие. Мы живем в мире, исполненном электричества. Оно дает нам возможность познать мир, запечатлеть его в нашей памяти.
  
  И гром рассыпался над нами как сказочный ком,
  Бескрайнею снежной лавиной, горячим песком.
  И хищный затвор фотовспышки внутри темноты
  Работал и метил отточием наши черты.
  
  И ты поднималась, смиряя тускнеющий блеск,
  И шла, превращая шелка в электрический треск,
  И, словно от давней тщеты отряхая ладонь,
  Спокойно бросала лягушечью кожу в огонь.
  
  Вот оно - лечение электричеством. Это лечение фотовспышками, освечивающими контуры предметов, обостряющими сознание и дающими возможность увидеть реальность, которая не сможет уже скрыться от нашего взора.
  
  А вот исполненное фотографической точности и фотографической философии стихотворение, посвященное родителям. Предмет рассмотрения - собственные впечатления и воспоминания, утратившие свою живость и ставшие гербарием, фотоснимком. И то и другое роняется как бы случайно и, несомненно, будет затоптано и рассеяно. Здесь присутствует самоидентификация автора с фотоснимком - он себя уже воспринимает как свое собственное изображение:
  
  Окруженные грозами и горами,
  Мы войдем в приусадебный планетарий.
  Со страниц разлетится живой гербарий,
  Смешается с расколотыми мирами.
  
  В кои веки мы вместе. Неотличимы
  Чужими в молчании голосами.
  Так пустой и зовущий огонь лучины
  Спорит с солнечными часами.
  
  Мне достаточно одного желанья,
  Через восемь лет на вас обернувшись.
  Осторожного оживанья,
  В телефонной трубке проснувшись.
  
  Когда молнии шаркают, словно спицы,
  По кремнистым вершинам далеких горок.
  И на луне никому не спится
  От скрипящих людских каморок.
  
  Окруженные грозами и горами,
  Мы уходим к уюту родного дома
  Черно-белым портретом в семейной раме,
  Как в глубины прозрачного водоема.
  
  Забывая далеких и объяснимых,
  Обладая лишь одним талантом -
  Возвратиться на землю, как фотоснимок,
  Обронённый рассеянным экскурсантом.
  
  Примечание:
  Вадим Месяц
  Род. в г. Томск. Сын академика Г.А.Месяца (род. в 1936). Окончил Томский ун-т. Кандидат физико-мат. наук. С 1993 живет в США; координатор русско-американской программы при Стивенс-колледже (Хобокен).
  
  Дебютировал подборкой стихов в "ЛГ". - 27.01.1993 (предисловие А.Фридмана и письмо И.Бродского А.Фридману). Автор кн. стихов; Календарь вспоминальщика. М., "Сов. писатель"; Выход к морю; Час приземления птиц. М., "Наука/Интерпериодика", 2000. Печатает также прозу: Ветер с конфетной фабрики. Повесть. Былина. 1993; Когда нам станет весело и светло. Рассказы. Стихи публикуются в "ЛГ", в ж-лах "Урал" (1996, Љ 10; 2000, Љ 10), "Знамя".
  
  Первая премия англоязычного ж-ла "Новые голоса в поэзии и прозе" (США).
  
  Живет в Нью-Йорке.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Клименко "На краю времени, на пороге мира" В.Романов "Вариант "Зомби" В.Проскурин "Прививка от космоса" И.Сербжинская "Вечный Странник" Ю.Иванович "Невменяемый колдун" Ю.Волошин "Южный румб" А.Маслов "Сапожок Пелесоны" Ю.Остапенко "Птицелов" О.Бондарев "Рыцарь понарошку" К.Баштовая,Вик.Иванова "Тяжело быть младшим" А.Гореликова "Серебряный волк" А.Муравьев "Меч на ладонях" К.Пензев "Великая Татария (истор.)" И.Эльтеррус "Замок на краю Бездны" И.Новак "Мир вне закона"

Сайт - "Художники"