# начало жизни

Михаил Владимирович Чернышов

Начало жизненного пути


Как уже было сказано в предыдущей главе, я прожил дома всего неделю, так как каждый день задержки увеличивал количествво пропущенных мною дней обучения на подготовительных курсах. Я ещё не знал, насколько это серьёзно, но чувство долга, которое у меня выработалось за годы армейской службы, не давало мне задерживаться. Да и особой потребности в отдыхе после армии я не чувствовал. Не чувствовал я и особой значимости своего поступка, а ведь это был, по сути, выезд в никуда, так как ни родственников , ни знакомых у нас в Ленинграде не было. Со мной в роте служили, правда, три ленинградца, но я с ними особо не дружил, хотя отношения были ровные. Поэтому я попросил одного из этих ребят помочь мне найти работу ещё до моего отъезда из дома. Накануне я получил от него письмо, в котором он советовал мне никуда не ездить, так как никакой работы он мне подобрать не смог. Это меня не остановило, хотя настроение подпортило. Но выхода у меня не было, так как свой жизненный путь я в общих чертах уже видел перед собой. С моим таким быстрым отъездом связан один забавный случай, о котором много позже рассказала мне моя мама.Этот случай нельзя назвать типичным для того времени даже для провинции, но и особо странного в этом тоже ничего не было. Короче говоря, мне уже подыскали там невесту и мать её очень рассердилась, когда узнала, что "птичка улетела из гнезда". Причём, люди были малознакомы даже моей матери, а я о них вообще никогда не слышал. Надо заметить, что в описываемые годы те, кто прошёл армейскую школу, ценились не только в отделах кадров предприятий как ценные работники, с которыми не будет в дальнейшем мороки, но и в обычной бытовой жизни. Я помню, как много позже, когда мой тесть, Николай Иванович (добрый деда Коля) "добывал" для нас с моей молодой женой Наташей комнату в коммунальной квартире, одним из его главных аргументов была ссылка на то, что я "прошёл армию". А тогда, в декабре 1971 года, я снялся с воинского учёта, "выписался" из родного дома, в котором родился и прожил 18 лет и уехал. Штамп о прописке имеет каждый из вас ещё и сейчас, хотя это уже давно является нарушением каких-то международных соглашений о соблюдении прав человека, подписанных нашей страной. Но что для наших нынешних правителей какие-то права человека ! А тогда об этих правах могли открыто говорить только за рубежом, а у нас в стране если кто это и делал, то на собственной кухне среди таких же "смелых", называемых нашей пропагандой "инакомыслящими" или "диссидентами".

Путь мой лежал через Москву, где мы с моими армейскими друзьями, которые, конечно, ещё не работали, "отметили" нашу встречу. Поэтому когда ранним морозным утром следующего дня я вышел на перрон Московского вокзала в Ленинграде, я был немного в возбуждённом состоянии не только от недосыпания и ожидания неизвестности. Здесь надо сказать несколько слов о том, почему я так смело ехал в неизвестность, имея всего 50 рублей в кармане и небольшой чемоданчик с личными вещами в руке. Этот чемоданчик лежит до сих пор у меня под кроватью. Я храню в нём, наверно, уже ненужные предметы элетротехничекой арматуры. У этого чемоданчика есть своя история. Он был прислан мне в воинскую часть (у нас там были только фанерные, с которыми уважающие себя "дембеля" ехать не могли) из Семипалатинска моей знакомой девушкой-телефонисткой, которая работала там на обычном гражданском узле связи. Мы познакомились по телефону , это был своеобразный "служебный роман". В основном мы беседовали в ночные смены, когда у неё не было работы. Потом она прислала мне фотографию. Посылал ли я, не помню. Но её фотография закончила свою жизнь необычно. Я её вставил в зеркало. Было у меня настольное круглое зеркало, которое вращалось. Спереди зеркало, а сзади фотография телефонной подруги. Так вот, через три года, в августе 1974 года, когда мы вместе с моей будущей и единственной женой Наташей работали вместе в студенческом стройотряде, о котором речь впереди, ей потребовалось зеркало, наверно, чтобы провести "боевую раскраску". Бытовые условия были у нас плохие, походные и своего зеркала она не имела. Я не задумываясь особо дал ей своё зеркало, а назад получил его полностью разломанным, а куда делась фотография, сейчас уже не могу вспомнить, но я её уже не видел. Долго ещё потом, спустя даже десятки лет вспоминала Наташа этот случай: "Дать своей невесте ( мы к тому времени решили пожениться) фотографию какой-то...!!! ". Тут она не находила слов... Представляю себе, как она разламывала это ни в чём не повинное зеркало... Когда Наташа сердилась по-настоящему, мне было очень неуютно. В нашей жизни я испытал это только два раза.

Но это я забежал вперёд во времени, а тогда я вышел на перрон с этим чемоданчиком в руке, было очень рано, темно и холодно. Никто меня не ждал и не встречал. А был я такой смелый, во-первых благодаря советской пропаганде, которая говорила со всех плакатов и даже из песен о том, что "молодым везде у нас дорога"..., а, во-вторых, благодаря неразумной экономической политике тогдашних советских властей. В соответствии с этой политикой в крупных городах строились заводы, которые не были обеспечены рабочими. Надежда этих "промышленников" была на дешёвую рабочую силу из провинциальных городов и из деревень. Сельское хозяйство подрывалось очень активно в те годы именно благодаря оттоку молодых людей из деревень в большие города. Все предприятия в этих городах обязательно имели свои общежития и имели право на так называемую лимитную прописку для своих работников. Слово "лимитчики" вы можете услышать даже с экрана, например, в таком фильме, как "Москва слезам не верит". Эта система описана, кроме того, во многих произведениях советской литературы. Лимитная прописка имела свои особенности. Во-первых, она давала право жить в этом городе только какой-то определённый срок, после которого её могли и не продлить. Во-вторых, если человек увольнялся с того предприятия, которое давало ему эту прописку, то он должен был получить прописку или с помощью другого предприятия или с помощью учебного заведения или каким-то другим способом. В-третьих, если человек уезжал из этого города, увольняясь по собственному желанию с данного предприятия, то он терял навсегда право приехать ещё раз в этот город по лимитной прописке. Конечно, всех этих тонкостей я тогда ещё не знал, да и не мог узнать, если бы даже захотел. Это была ещё одна неприятная особенность советской системы, не говорить до конца всей информации. Особенно ярко эта неприятная для обычного человека особенность проявляла себя в таможенных правилах, а именно, когда человек только в самый последний момент, на границе узнавал о том, что тот или иной предмет он не имеет право перевозить через границу и, следовательно, должен оставить его или отдать провожающим, если они были. А если их не было, а человек был туристом, то он вынужден был расставаться навсегда с этой вещью. Тому, кто и сейчас ездит за границу, должна быть знакома эта система, так как она нисколько не изменилась с тех советских времён, как бы это не провозглашалось нашими нынешними властями.

Так вот, планы мои были связаны с нахождением какой-нибудь работы, заселением в общежитие и проживанием в нём до следующего лета, до первой возможности поступления в институт. В те времена в нашей стране, особенно в больших городах, была принята система нахождения работы в так называемых "Бюро по трудоустройству". Это были небольшие помещения типа сегодняшних бирж труда, в которых сидели служащие, располагающие информацией о наличии свободных вакансий на предприятиях города. Это было очень удобно особенно для потенциальных лимитчиков, таких как я, которые не владели информацией о предприятиях и даже о профессиях, требуемых на них. Надо заметить, что я тоже был "не лыком шит" и на всякий случай захватил у своего армейского товарища из Москвы, Толи Белых, о котором я уже упоминал в прошлой главе, телефон его дяди, который работал инженером на заводе "Русский дизель", в надежде на его помощь в устройстве на работу. Странным образом бывают переплетены события и места в судьбах людей, но много лет спустя я всё-таки оказался связанным с этим заводом. Более того, деньги на покупку моего первого в жизни автомобиля, старенького "Москвича" цвета жёлтой охры, моей "охруни", я заработал в первые годы моей самостоятельной бизнес-деятельности в 1990-ые годы, в первые годы "диких" рыночных отношений, именно в сотрудничестве с конструкторами "Русского дизеля.". А тогда, по приезде в Ленинград, я позвонил с Московского вокзала этому настороженному инженеру с не очень-то радостноным голосом в телефонной трубке и даже договорился о встрече с ним вечером, но судьбе было угодно повести меня другим путём.

Но ещё до этого звонка я сделал свои первые шаги по земле, приютившей меня и давшей мне всё, что я сейчас имею, земле, на которой я был счастлив и стал несчастным. Шаги эти были сделаны по бульвару Загородного проспекта от метро "Пушкинская" до сквера перед "ТЮЗом". То, что первые шаги на второй моей Родине были сделаны именно там - случайность. Просто было очень рано, только что открыли станции метро и мне надо было как-то провести время, остающееся до начала рабочего дня. Я поставил свой знаменитый чемоданчик в автоматическую камеру хранения, опустив в ненасытную щель 15 копеек, и спустился в метро. Проехал бесцельно пару остановок, вышел наверх, это была станция "Пушкинская". Таким образом этот бульвар на Загородном проспекте стал для меня историческим местом. Много лет спустя, когда я в конце 1980-ых годов работал преподавателем в ЛИКИ (Ленинградский институт киноинженеров), я каждый день проходил по этому бульвару туда и обратно, так как здание этого института находилось на улице Правды, путь к которой лежал через этот бульвар, но особого пиетета не испытывал, проходя по историческому месту. Рутина, суровый быт могут подавить все чувства.

Прогулявшись туда и обратно по знаменитому бульвару, вдыхая полной грудью сырой морозный воздух, я почувствовал облегчение после дружеской встречи и проводах в Москве и жизнь показалась мне не такой безнадёжной. Вообще, главный вывод, который я сделал для себя - человеку нужно немного для жизни и счастья. Самое главное в этой формуле - "всё познаётся в сравнении". Вернувшись назад на Московский вокзал, я позавтракал и позвонил чужому дяде-инженеру на "Русский дизель". После этого я почувствовал себя ещё уверенней и решил пройтись прогуляться. Я убеждён в том, что людям творческим, ищущим, а к ним можно причислить всех молодых людей, так как они вечно чего-то ищут, то чего-нибудь поесть, то приключений на свою голову. Так вот, всем им для успеха в любом предприятии нужно немного куража. Нечто подобное было у меня, когда я вышел с Московского вокзала и пошёл бесцельно направо. Пройдя десяток метров по Гончарной улице, я наткнулся на вывеску "Бюро трудоустройства". Почему бы мне не зайти, подумал я в весёлом настроении, держа в уме вечернюю встречу с дизелестроителем. Что было дальше, в деталях не помню. В памяти отложилось, как я сижу на стуле, за столом напротив меня сидит пожилой мужчина в светло-сером костюме и весело предлагает мне одно место за другим, которые я также весело (вот он - кураж) отклоняю одно за другим. При этом я расскаазываю ему о том, чем бы я хотел заниматься, трясу перед ним своими воинскими документами, в которых стоит моя специальность связиста, показываю ему свою трудовую книжку, в которой написано, что всё, что я имел до армии - это ученик электрика со стажем два месяца. Не густо. Наконец он без раздражения говорит мне,:"Хорошо, идём со мной, если и это тебе не понравится, тогда уж не знаю"... Заходим мы в соседнюю комнату, там сидит тоже пожилой мужчина, который и предложил мне работу электромонтажником на судах на одном из судостроительных заводов, которых в этом городе имелось достаточно. Мне самому и в голову не пришло устроиться на работу на судостроительный завод, хотя в своих мечтах-планах я собирался связать свою жизнь с морем. Здесь уже сыграла свою роль легкомысленность и отсутствие жизненного опыта. И это просто судьба повернула мои ноги направо по Гончарной для того, чтобы я устроился именно туда, куда хотел. Этот второй мужчина был представителем Предприятия "Эра". Так незамысловато называемая организация действительно занималась, да и сейчас ещё занимается электромонтажом на всех судах и гражданских, и военных. То есть, сами корабли строят судостроительные заводы, а когда приходит пора, ставить на них и вводить в эксплуатацию электрооборудование, то этим занимаются работники Предприятия "Эра". Таким образом, работники одного предприятия работают на многих судостроительных заводах, иногда даже на нескольких попеременно. На каждом заводе создан свой коллектив, который объединён в цех. А центральное руководство, все отделы и отдел кадров тоже располагались тогда в Строгановском дворце на углу Невского и Мойки. Их оттуда выселили только в конце 1990-ых годов. То есть, от Гончарной до Мойки я проехал за пять минут на троллейбусе и начал устраиваться на работу судовым электромонтажником. Впрочем, всё это прошло довольно быстро и без проволочек, так как мой случай был самый стандартный. Меня направили работать в 7-ой цех, который находился , а может быть, и сейчас находится на Приморском заводе. Этот завод располагается на Петровском острове, который образуют реки Малая Нева и Ждановка, за стадионом Ленина, переименованным теперь, по-моему, в Петровский. В той стороне находятся также пивзавод "Красная Бавария" и канатная фабрика. А напротив, через Неву хорошо видны цеха завода "Алмаз", на котором выпускают и сейчас ещё суда на воздушной подушке.

Предоставили мне также и место в общежитии, которое находилось на Васильевском острове по адресу: 8-ая линия дом 41. Это был старый особняк, только что отремонтированный с большими лестничными пролётами и высокими потолками. Оказалось, что приехал я очень во-время, так как именно в этот период начался новый набор работников на Предприятие "Эра". Гонка вооружений была в самом разгаре и требовалось всё больше военных судов, следовательно, всё больше работников. Таким образом, первую ночь в Ленинграде я спал один в трёхместной комнате в чистом белье очень усталый и счастливый. Как будто так и должно было произойти. А если бы не вереница счастливых совпадений? Ведь меня не взяли бы даже водителем троллейбуса, так как мой дальтонизм сильно ограничивал круг видов деятельности, которыми я мог бы заниматься. Но тогда я об этом даже не думал. Всё получилось, как планировалось, ну и хорошо, живём до следующего раза, забыв про "Русский дизель" на 20 лет.

На следующий день я знакомился с местом работы и с коллегами. Выяснилось, что на Приморском заводе, где располагался 7-ой цех "Эры", строятся только военные малые суда. Это были пограничные катера и большие ракетные катера. Мне предстояло работать на последних. Это был уже настоящий корабль, метров сорок в длину и двадцать в ширину, хотя он и назывался катером. У него было очень характерное кодовое имя - "Овод". Действительно, "жалить" он мог очень "болезненно", так как весь был просто набит воружением. Тут и шесть крылатых ракет, и ракетная установка противовоздушной обороны, и скорострельная пушка на корме. Двигатели были очень мощные, из-за чего половину корабля занимало машинное отделение с тремя судовыми дизельными машинами и тремя винтами. Эти катера Советский Союз продавал, а вернее просто отдавал своим "друзьям": Индии, Южному Йемену и Египту. В то время Израиль был одним из главных наших врагов, окружающие его арабские страны - друзьями. Говорили, что одним из самых громких "подвигов" этих ракетных катеров было потопление крупного израильского корабля: эсминца или даже крейсера. Причём было это уже после очередной войны между ними в 1967 году. Просто был "инцидент" на море. Ведь когда в руках у военных находится такое прекрасное оружие, как эти катера, то у них просто руки чешутся использовать его, пострелять, убить кого-нибудь. При этом не надо забывать, что военные тоже люди и им хочется показать, в первую очередь, своим девушкам и жёнам, что они тоже на что-то способны в этой жизни. А что они могут ? Строить - не умеют, учить или лечить людей - этим занимаются учителя и врачи. Даже корабли и самолёты, автомобили и тракторы (пардон, танки) они водят для того, чтобы чего-то разрушить или кого-то убить.

Но тогда эти мысли не приходили мне в голову. Романтика молокососная застила мне глаза, и видел я перед собой только прекрасный корабль и мощное вооружение. Мне самому предстояло вместе с другими отдавать свои силы и здоровье для того, чтобы потом кто-то применял это оружие против других людей с не менее мощным оружием. Новая рабочая обстановка оглушила меня не только в переносном, но и в прямом смысле. Хотя основные судостроительные работы были закончены и корабль уже был спущен на воду, но оставалось очень много достроечных работ, при которых применялись сварка и отбойный молоток. Вот он и создавал в гулком металлическом корпусе корабля такой грохот, что поначалу мне было не по себе. Да и продукты горения от сварки тоже не способствовали улучшению здоровья. Но это были производственные неудобства, которых достаточно на любом рабочем месте. Именно рабочем, ведь я начал работать в качестве обычного рабочего, хотя род моей деятельности был овеян романтикой моря. Само море, вернее Финский залив, я тоже увидел в первый раз с кормы этого ракетного катера, так как завод находился в самом устье Малой Невы и отсюда открывался прекрасный вид на морские просторы "маркизовой лужи". А чтобы мне не пришлось всю свою жизнь любоваться морем в таком качестве, я в тот же вечер съездил на подготовительные курсы, подтвердил свой статус учащегося, отсидев в первый же вечер на занятиях по физике и по математике. Занятия там проводились три раза в неделю по вечерам. Хорошо помню, как я после этих занятий ещё успевал до закрытия магазина попасть к колбасному прилавку маленького магазинчика, который так и назывался "Колбасы" и находился на углу Большого проспекта и 8-ой линии. На большее у меня не хватало ни времени, ни сил, да, наверно, и денег тоже. Потом шёл в общежитие и ужинал этой колбасой с чаем. И ведь был же сыт и доволен ! Конечно, это был просто счастливый случай, что всё находилось на небольшом удалении друг от друга: завод, общежитие и подготовительные курсы. Обучение проходило, кстати в здании обычной школы на 15-ой линии Васильевского острова, то есть тоже недалеко от общежития. Общественный транспорт в то время ещё ходил неплохо, так что я даже не опаздывал на занятия.

Но это, конечно, частный случай, а вообще-то и тогда наземный транспорт функционировал ужасно: большие интервалы, большая перегруженность в "часы пик", автобусы "чадили", трамваи громыхали колёсами на стыках. Было, однако, существенное отличие от нынешней ситуации, которое заключалось в полном отсутствии пробок на городских улицах, так как автомобилей в личном пользовании тогда было немного. Кроме того, доставка всех работающих или только числящихся на работе до рабочего места считалось святым делом. Поэтому, если где-то происходил сбой - пробка на дороге из-за аварии или авария в метро - то в дело сразу вмешивались все властные структуры и причина устранялась. Несмотря на это общая ситуация всё равно была неудовлетворительная. Я помню, что в троллейбус по пути на работу или с работы я втискивался, а не входил. С тех пор осталось благоприятное впечатление только о трамвае. В него входить было легче, так как сами трамваи были вместительней троллейбусов и автобусов, а двери были шире. Но они сильно гремели и шатало в них людей из стороны в сторону даже на той небольшой скорости, которую позволяли трамвайные пути. Поэтому теперь, когда я наблюдаю процесс разборки трамвайных путей на многих улицах, в том числе и там, где я сам трясся на этих "чудесах технической мысли", у меня не возникает никакой ностальгии. Общее впечатление осталось отрицательным. В тот первый год моей жизни в Ленинграде мне, к счастью, не довелось ездить на работу на метро, поэтому впечатление об этом виде транспорта тогда у меня были самые благоприятные, ведь я спускался вниз только по выходным, когда не бывает "часов пик". Мой путь на работу занимал всего каких-то 20-25 минут, в то время, как 40 минут до работы - это было тогда в порядке вещей. Я выходил из общежития после несытного завтрака, если на таковой вообще оставалось время. Проходил по улице 100 метров до трамвайной остановки, ехал на трамвае две остановки до стадиона "Петровский", пересаживался на троллейбус, проезжал на нём ещё три остановки до конечной станции, которая находилась напротив заводской проходной. Тем не менее, я умудрялся иногда опаздывать и главное в такие дни было не попасться на глаза старшему мастеру цеха, который часто стоял у входа и всех опоздавших встречал вопросом:"Почему позже?". На что Толик, мой товарищ, о котором речь пойдёт ниже, однажды сказал:" Ничего, зато я уйду раньше". В заключение темы о транспорте следует сказать о том, что маршрутных такси в нынешнем их состоянии тогда не существовало, поэтому альтернативы городскому общественному транспорту не было. Конечно, в безвыходной ситуации можно было воспользоваться такси, которое нужно было "ловить", так как машин не хватало и поэтому водители могли диктовать условия и часто они не соглашались ехать, если это было им не выгодно. Кроме того, поездка на такси стоила сравнительно дорого и на работу на такси в обычной ситуации никто не ездил. Как сказала Нонна Мордюкова, игравшая в комедии "Бриллиантовая рука" роль управдома в описываемые мною времена:"Наши люди в булочную на такси не ездят".

Ещё одна тема, которой я хотел бы коснуться - это организация общественного питания. На всех предприятиях, особенно крупных, питание было организовано неплохо, так как надзор за заводскими столовыми осуществляли профсоюзные комитеты. Поэтому вероятность отравиться или подхватить какую-нибудь инфекцию была мала. Назвать вкусным то, что там предлагали, язык не поворачивается, но цены были низкими. Достаточно сказать, что за один рубль советскими деньгами можно было пообедать и проголодаться только к ужину. А вот надзор за уличными столовыми был минимальным. Это означало, что там нужно было всегда быть начеку и самому принимать решение о том, что следует есть, а что лучше не трогать. Это не значит, что нужно было оставаться голодным. Почти всегда можно было поесть что-нибудь молочное. Раньше обычным блюдом в столовых была сметана, разлитая по гранёным стаканам. Точно также можно было получить и стакан водки. Стаканы были одинаковыми, а сметану я брал часто, так как это был продукт, который не могли испортить в столовой, так как с ней никто ничего не делал. В те годы, в начале семидесятых, сельское хозяйство ещё не было разрушено окончательно - это произойдёт позже, в восьмидесятых - поэтому в обычной уличной столовой ещё можно было поесть мясное и рыбное блюдо и остаться довольным. Конечно, нужно сделать скидку на то, что довольным был я, прибывший из провинции, да ещё и сразу после армии, о питании, а вернее, о кормлении в которой я рассказывал в предыдущей главе. Но в те времена была ещё одна проблема, связанная с тем, что столовых и кафе было очень мало, поэтому в них всегда были очереди, иногда очень большие. Возникали они в будние дни в обеденное время потому, что многочисленные мелкие предприятия торговли и бытового обслуживания своих столовых не имели. Поэтому их работники, не желавшие получать язву от питания бутербродами, все в одно время устремлялись в эти уличные столовые и создавали нездоровый ажиотаж вокруг этих грязных (в прямом смысле) заведений и многочисленные очереди. К этому добавлялся ещё один маразм советской системы общественного питания. Сами столовые устраивали обеденный перерыв и на час закрывались, давая возможность пообедать своим работникам. Охрана труда и забота о здоровье работающих граждан были основанием для такого безобразия. Вся эта система рухнула только при появлении рыночных отношений и свободной конкуренции в начале девяностых годов, но произошло это только после крушения самого Советского Союза.

Теперь несколько слов об общем житие, от которого и происходит слово "общежитие", в котором я жил в начале своей жизни в Ленинграде. Конечно, у меня не было особых проблем с проживанием вдвоём или втроём в одной комнате общежития хотя бы потому, что я несколько недель назад жил с целой ротой в одном помещении, называемом солдатской казармой. Но тут же должен отметить, что как только у меня появилась возможность перейти из трёхместной комнаты в двухместную, я сразу же это сделал. Всё-таки гражданская жизнь накладывает свои особенности: хочется отдохнуть и уединиться, подумать и, чтобы тебе никто не мешал. Как я уже сказал, именно в это время начался новый набор на предприятие "Эра", поэтому очень многие из тех, с кем мне пришлось общаться и жить в одной комнате, были, как и я, только что из армии или пришли оттуда полгода назад. Во всяком случае, все мы были приблизительно одного возраста, а это, конечно, способствует совместимости и безконфликтному совместному проживанию. Моих земляков среди них конечно, не было, так как почти все они поступали на эту работу на постоянной основе, то есть, такой цели, как у меня почти ни у кого не было. Поэтому и происходили они все из городов Северо-Запада России и Ленинградской области. Но были все русские и это, конечно, ещё больше способствовало совместимости при общем житие. Хотя подружился я всё-таки не с кем-нибудь из общежития, а с коллегами с работы. Но они все были местные, один даже жил рядом с общежитием, второй был из Павловска, а третий с Гражданки. С ними, в основном, я и проводил свободное время, ходил в походы. А в общежитии был у меня один товарищ, с которым я даже жил пару месяцев в одной комнате. Звали его Толя Минин. Его примером, а вернее антипримером, я иногда пользуюсь в воспитательных целях, чтобы объяснить, как не надо жить. Толик был очень хороший человек, но очень слабовольный и несобранный. Мы познакомились с ним, когда ещё жили в разных комнатах. Работали мы в одном цеху, а потом стали работать и в одной бригаде. Поэтому мы часто общались и однажды он сам предложил мне переселиться к нему в комнату, так как у него кто-то выехал, а он не хотел жить с кем-то незнакомым. Я согласился, потому что он мне тоже импонировал. Поразил он меня тем, что он профессионально играл на трубе. Он был родом из Эстонии, из города Кохтла-Ярве. Это был шахтёрский городок, населённый в основном русскими. Не надо забывать, что Эстония тогда была республикой в составе Советского Союза и доехать до его города можно было в два раза быстрее, чем до моего Ельца. Из армии Толик пришёл на полгода раньше меня и уже успел поработать на "Эре" до меня, то есть, был уже опытным. Это он затащил меня на парашютную вышку в ЦПКиО (парк культуры в тогдашнем Ленинграде) , так как был неравнодушен к прыжкам с парашютом, потому что служил в десантных войсках и прыгал не раз с самолёта, а не с вышки. У меня остались о нём довольно тёплые воспоминания. Я помню, как наверху, на вышке, он шёпотом начал объяснять мне, чтобы я не боялся прыгать, что иначе, это очень большой позор для мужчины, если он испугается и спустится по лестнице с парашютной вышки. Мне было смешно, ведь я и не боялся нисколько, но всё-таки была приятна эта его забота. Но безволие его меня поражало. Это ещё раз доказывает теорию (она не только моя) о том, что самостоятельная жизнь требует от человека и от мужчины, в первую очередь, иногда другие качества и свойства характера, чем жизнь подневольная. Он был десантником, а пережить и выдержать это гораздо сложнее, чем работать "телефонисткой", умел играть на трубе так, что его приглашали в профессиональный оркестр. Но как только потребовалось довести до конца задуманное, силы воли у него не хватило. А было это так:

К маю 1972 года Толику надоело работать электромонтажником, захотелось чего-то другого. Надо заметить, что всем нам что-то не нравилось, кому условия труда, кому отношение начальства. И, конечно, всем не нравилась зарплата. Это, как я теперь понимаю, общая характерная черта всех молодых людей, быть недовольными существующим положением вещей. Кто-то бунтует бесцельно, кто-то имеет определённую цель и видит перед собой жизненный путь. И только по прошествии времени всё становится на свои места и кому что определено судьбой, то и происходит. Толик, как всякая творческая личность, знал, что он хотел, но не знал, как это сделать. А хотел он просто жить хорошо, играя в каком-нибудь оркестре. Он часто тренировался, имел даже конфликты из-за этого. Ведь играл он на трубе, а это громкий инструмент. Когда он делал это в комнате, то были недовольны соседи. Тогда он стал это делать в подвале, но и тут нашлась какая-то старушка из соседнего дома, которая пожаловалась воспитателю общежития и тот под угрозой обращения этой нервной старушки в милицию вынужден был запретить Толику играть и в подвале. Он ходил на прослушивания и однажды его пригласили в постоянный состав одного из оркестров. Помню, как он радостно сообщил мне об этом и о том, что руководитель оркестра похвалил его данные, его дыхание. Для музыканта духового инструмента очень важно правильное дыхание, важно уметь набирать как можно больше воздуха в лёгкие. Оказывается, для этого он должен дышать и грудью, и животом. Целая наука ! Так вот, 19 мая Толик был приглашён на первое выступление в составе этого оркестра. Это было выездное выступление в городе Зеленогорске. А Толик тогда ещё не уволился с работы, так как не хотел оставаться без средств к существованию. В тот день он отпросился с работы и около 12 часов уехал на Финляндский вокзал, чтобы попасть на определённую электричку, так как в Зеленогорске музыкантов ждал автобус, который должен был их куда-то отвезти на концерт. Но на вокзал Толик не попал, так как в этот день пионеры (была такая политизированная детская организация) отмечали день рождения своей организации. Это всегда был общегосударственный праздник с демонстрациями и шумными маршами по центральным улицам и площадям. В тот день была перекрыта Дворцовая площадь и прилегающие проспекты, по которым ходили стуча в барабаны и распевая песни розовощёкие пионеры в коротких штанишках. Троллейбус, в котором ехал Толик, был остановлен и встал недвижимо на час-два вместе с другим транспортом в уличном потоке. И у Толика не хватило силы воли, чтобы заставить себя сделать что-нибудь для спасения ситуации и всего своего дальнейшего жизненного пути. А сделать можно было многое: пересесть на другой транспорт, взять такси, бежать бегом, наконец, но он сидел и ждал. Было это в пятницу, поэтому я встретил его и узнал обо всём в понедельник. Он больше не пошёл в этот оркестр, так как своей неявкой на концерт он подвёл этих музыкантов и ему было стыдно появляться перед руководителем. После этого случая он даже не пытался найти что-нибудь ещё, а просто уволился и уехал к себе домой. Надо заметить, что он был хитрее нас остальных, так как приехал в этот раз не по лимитной прописке, а по временной. То есть, он был прописан временно, на год, по какому-то адресу, но жил в общежитии. Эту фиктивную временную прописку, возможность проживать в Ленинграде, тогда некоторые продавали, прописывая временно иногородних на свою жилплощадь. Иногородние платили за такую возможность получить работу и потенциальную возможность "пустить корни в большом городе ". Этот порядок, кстати, остался до сих пор, во многие фирмы можно устроиться только имея местную прописку. Система не изменилась нисколько.

Благодаря временной прописке Толик не терял возможность приехать ещё раз в Ленинград, уехав отсюда по собственному желанию, чего нельзя было сделать нам, лимитчикам. Он, действительно, приехал ещё раз, но уже по лимитной прописке и устроился работать электриком в жилконтору. Не помню, как, но я отыскал его спустя год, уже будучи студентом. Помню, он очень обрадовался моему появлению. Конечно, он нисколько не изменился: те же прожекты и несбывающиеся планы на дальнейшую жизнь, которую он, кстати, никогда не связывал с продолжением обучения. В этом была его основная ошибка. Мы ещё раз посидели в его комнате где-то под лестницей (служебная жилплощадь всегда была плохая), попили чаю и больше я его уже не видел. Но смешанное чувство жалости к нему и раздражения от его безвольности остались у меня до сих пор.

Второй мой товарищ из того времени - это Володя Кокин, с которым мы работали в одной бригаде и были вдвоём всё это время, пока я работал на "Эре". Мы пришли из армии одновременно и устроились на работу в один день. Он жил в Павловске и на его примере я в первый раз увидел неблагодарную судьбу жителей Ленинградских пригородных городов, городов-спутников: Пушкина, Павловска, Петродворца и других. Мы привыкли восхищаться красотами дворцов и парков этих городов, но в них очень много жилых домов, жители которых должны искать себе работу. Промышленности, а значит и предприятий в этих городах практически нет, поэтому большинство жителей работает на ленинградских предприятиях, вынужденно проводя в дороге очень много времени. Володя, например, добирался до работы около полутора часов. Сначала пешком до вокзала в Павловске, затем в электричке до Витебского вокзала, а затем на троллейбусе до завода. Если мы выеэжали рано утром в поход, то он был вынужден ночевать у кого-нибудь в городе, так как электрички начинают ходить не так рано, а вечером он должен был торопиться, чтобы не опоздать на последнюю электричку. От общения с ним я не мог получить ничего хорошего, несмотря на то, что мы часто проводили с ним вместе время в походах и даже в байдарочный поход я сходил в первый раз в жизни тоже с ним и с одним его родственником. А всё дело в том, что у него тоже не было высоких стремлений и, самое главное, он не собирался продолжать дальше образование. Спустя лет десять я встретил его случайно в мебельном магазине, где я подыскивал что-то для нашей квартиры на улице Авангардной. Он занимался частным извозом мебели. Всё у него было не так, как он предполагал: с работы он уволился вслед за мной, жена от него ушла, квартиры у него не было. А всё потому, что был он чересчур самонадеянным, а жизнь таких быстро ставит на место.

Ещё с одним человеческим пороком познакомила меня жизнь в этот первый год моей самостоятельной жизни. Было это уже летом 1972 года. К нашему общежитию присоединили ещё один этаж старого особняка, сделали ремонт в комнатах. Они были все двухместными и уютными. Приблизительно к этому моменту времени я начал замечать у нас в общежитии странного "молодого рабочего", который выделялся из нашей молодёжной среды своим возрастом, так как было ему на первый взгляд лет пятьдесят. Как оказалось, он тоже был иногородним, жил в нашем общежитии и работал настройщиком. Это была уже инженерная профессия. Настройщики вводили в эксплуатацию электро- и радиооборудование, которое обслуживало судовые системы и вооружение. Они пользовались всеобщим уважением, работа их была овеяна романтикой, так как они участвовали в ходовых испытаниях, проводили пуски ракет и вообще были полностью ответственны за жизнь корабля. Этого великовозрастного настройщика звали Виктор, впечатление он производил приятное, был образованным и начитанным. Ему дали одну из этих новых комнат, а вторым к нему поселили по моему желанию меня. Я сам захотел с ним пообщаться, чтобы познакомиться ближе с той профессией, которую выбрал для себя. Если бы я знал, что он за человек, наверно не стал бы этого делать. А всё дело в том, что он страдал запоями, то есть был алкоголиком. Этим и объясняется тот факт, что он в свои сорок с лишним лет не имел своего угла и, естественно, своей семьи. В обычном состоянии он был прекрасным человеком с небольшим, правда, изьяном - он иногда очень много хвалился, рассказывая о том, какой он умный и как ему легко даётся учёба (он в свои немолодые уже годы учился на заочном на первом курсе ЛЭИСа - электротехнический институт связи). Давалась то она ему легко, но вот кончить институт он никак не мог, не хватало силы воли. Помню, что в шахматы он меня обыгрывал играючи и, вообще, с ним был интересно беседовать. Но когда у него наступал запой, он превращался в зверя на двух ногах. Нет он не буянил и не шумел, он был тихим зверем. Смотреть на него было жалко, но помочь ему я не мог ничем, хотя в первый раз и пытался, но он уже будучи пьяным сказал мне, чтобы я не лез, так как это у него скоро пройдёт. Действительно, запой длился у него дней пять. После этого он внезапно пробуждался из этого состояния, снова становился человеком, стыдился меня, не хотел вспоминать это своё скотское состояние. За те два месяца, что я с ним вместе жил, я наблюдал его в таком состоянии два раза, а так как деться мне было некуда, то наблюдать его приходилось довольно близко и я могу сделать некоторые выводы.

Прежде всего, алкоголизм - это болезнь, обусловленная ослаблением человеческой воли. Это ослабление вызывается не физиологическими особенностями человека, а его психическим состоянием, привести в которое такого слабовольного человека может самая простейшая жизненная трудность, с которыми мы все сталкиваемся ежедневно. Чаще всего это бывают люди не лишённые талантов и даже дарований, а потому более ранимы и менее психически устойчивы. Во время запоев эти люди не теряют памяти, они всё помнят, в том числе своё свинское состояние. Поэтому у них развивается комплекс хвастовства, в своей обычной незапойной жизни они стараются доказать окружающим, что они люди неординарные. Можно ли излечиться от алкоголизма. Да, если лечиться от слабоволия, а как это можно сделать? Только закаляя свою силу воли и воспитывая характер уже в самые молодые годы. Ведь если исследовать статистику, то наверняка окажется, что возраст алкоголиков начинается где-нибудь с 25 лет. Именно к этому возрасту уже появляются первые серьёзные неудачи в профессиональной и личной жизни и люди слабовольные пытаются убежать от них, проявляют "страусиный эффект" - прячут голову в песок. Кроме того, моё глубокое убеждение заключается в том, что излечиться от алкоголизма человек может только сам. Все эти "подшивания" и "кодирования" могут дать только временный эффект. И даже сам факт их применения говорит о том, что алкоголики - люди безвольные и трусливые, не имеющие своего мнения. Им сказали, что они умрут, если выпьют, они верят этому и боятся. Конечно, всех их можно излечить, если поселить в таких условиях, где нужно выживать , а не жить. Вот там, наверняка, проявятся их лучшие черты, которыми наделила их природа, и они помогут им выжить. Правда, назад в обычную жизнь, им лучше не возвращаться, но ничего страшного тут нет, наверно, они будут счастливы только в экстремальных условиях, такова их судьба.

Случай свёл нас с Виктором ещё раз через восемь лет. Было это в период очередной кампании по борьбе с пьянством, когда алькогольную продукцию можно было купить только с очень большим трудом в специализированных магазинах. Мы с друзьями-коллегами с кафедры "радиооборудование кораблей" ЛЭТИ, где я тогда работал после окончания института, зашли в какой-то специализированный "подвал" (как правило, такие магазины размещались в самых неприглядныых помещениях), чтобы в дальнейшем отметить какое-то событие в дружественной обстановке. И вот там в очереди я увидел Виктора. Он тоже узнал меня и рассказал, что ему наконец дали комнату в коммунальной квартире, где он и будет доживать свой век. К тому времени он был уже на пенсии и выглядел как старик - жалкое зрелище!

После всех этих рассказанных историй я не хотел бы, чтобы у вас создалось впечатление о том, что мне на пути встречались только "падшие". Нет, основной народ были нормальные люди со всеми своими недостатками и достоинствами, некоторые из них продолжили дальше обучение в институте или получили продвижение по службе. Главное впечатление, которое я получил о пролетариате в Ленинграде - это его отличие в лучшую сторону от того впечатления, которое я имел об отношениях между рабочими в Ельце. Здесь люди относились друг к друугу более спокойно, не чувствовалось такого напряжения, как в провинции. А когда случались конфликты, то они проходили в более спокойной обстановке, не чувствовалось провинциального озлобления друг против друга. Я думаю, что причиной этого являлись лучшие условия жизни и труда. В провинции люди надеются только на самих себя, а в больших городах тогда власти пытались соэдать некоторую видимость благополучия. Эти города были витринами нашего общества для иностранцев. Впрочем, в наше время тоже мало что изменилось, и если мы во время нашей поездки в Псков в 2000-ом году могли там нормально пообедать и накормить ездившего с нами немца, то это был частный ресторан. А вся заслуга тамошних властей только в том, что они не придушили на корню эту частную инициативу, как это бывало в описываемый мною период. В то время не было даже частных адвокатов, все они были объединены в коллегии и напрямую зависели от милиции и судов. Но я своей жизнью могу только ещё раз подтвердить принцип о том, что "всё познаётся в сравнении", потому что та жизнь кажется мне ужасной только при взгляде отсюда, из 2002-го года. А тогда мне было не до философско-политических оценок. Судите сами:

Я вставал в 7 часов или даже чуть раньше, так как работа начиналась в 8 часов, быстро завтракал и добирался до завода. Рабочий день был похож один на другой, но обладал своей романтикой, так как место работы часто менялось. Сегодня - это могла быть орудийная башня, а завтра - радиорубка. Это добавляло разнообразия, но характер работы был одинаковый - я распаивал электроразъёмы, то есть припаивал с помощью паяльника проводки многожильных кабелей к соединительным разъёмам различных приборов. Или протаскивал кабели по различным отсекам корабля, а потом заводил их в различные приборы. Работа эта требовала много физических и умственных сил. Каждый проводок в кабеле должен быть присоединён к своему штырьку в разъёме, а контактов в нём могло быть до тридцати двух. Ошибки устранялись за собственный счёт, что требовало времени, а значит уменьшения заработка, так как оплата была сдельная. То есть, сколько выполнил работы, столько и получишь денег. Условия труда были "полевые", то есть приходилось работать и на палубе зимой. Перчатки одевать было нельзя, так как в них разъём не распаяешь. А вечером после работы я спешил на подготовительные курсы, так что времени на раздумья не оставалось. Были, правда, выходные, но по выходным надо было заняться личными вещами, их стиркой и ремонгтом, и уборкой комнаты. Я начинаю вспоминать о том, что я отдыхал по выходным, только начиная с лета, когда мы начали выезжать на природу.

Лето 1972 года началось в начале мая. Стояла прекрасная жаркая погода, которая закончилась только в середине сентября. Это был тот год, когда в первый раз в истории страны вся Москва была окутана дымом от торфяных пожаров. Торфянники горели и вокруг Ленинграда, но было это позже, в августе, а тогда, в мае, я познакомился в первый раз с красотами окружающей город природы, лесов и, конечно, прекрасных песчанных пляжей Финского залива на Карельском перешейке. Леса меня поразили чистотой и растительностью, разительно отличающейся от того, что я знал по природе средней полосы. Первое впечатление от сосновых лесов с черничником было у меня, как от парков. Ведь в средней полосе преобладают лиственные леса с густыми зарослями кустарника или высокой травы, через которые приходится продираться. А тут по лесу можно было гулять, как по парку.

В те времена часть денег из бюджета предприятий в обязательном порядке выделялась на спортивно-оздоровительные мероприятия. Распределением этих денег распоряжались работники профсоюзного комитета. В зависимости от того, кто входил в этот комитет и каковы были интересы председателя профкома, устраивались мероприятия определённой направленности. У нас, видимо, в этом комитете были любители рыбной ловли и водного спорта, потому что на берегу какого-то очень красивого озера на Карельском перешейке была построена турбаза и мы с друзьями-коллегами пару раз туда выезжали, отдыхали там, катались на байдарках. А один раз сходили в поход по реке Ижоре, которая, кстати сказать, совсем не подходила для такого похода. Была она очень мелкая, так что около Колпино нам пришлось какую-то часть пути даже тащить байдарку по мелководъю. В памяти остались поля и дачные домики по берегам этой речушки, но одно весло кто-то из нас умудрился сломать, кажется это был я. "Сила есть, ума не надо". Но в конце концов мы выплыли в Неву, которая поразила меня своей широтой и полноводностью. Была белая ночь, мы пересекли путь какому-то огромному судну (навигация на Неве происходит только ночью, когда разводятся мосты), пристали к низкому песчанному берегу, вытащили на него байдарку и... больше я ничего не помню. Мы все заснули мгновенно. Так устали, что не потребовались ни палатка, ни костёр. Утром мы по Неве спустились к городу, нашли где-то, по моему, у моста Володарского, низкий берег, собрали байдарку и были очень довольны и счастливы. Этот мой поход сыграл со мной злую шутку, но было это чуть позже, в октябре, когда я уже учился в институте. Поэтому запасёмся терпением и подождём до осени. Ведь я ещё беззаботно учусь на подготовительных курсах и не знаю, что готовит мне судьба.

Из того времени у меня есть один свидетель, который я как талисман вожу с тех пор с собой. Это маленький медведик, который мне подарил один из моих товарищей по работе и культурному времяпровождению. Звали его Сергей, был он разгильдяем, но весёлым и незлобным человеком. Может быть, поэтому я и взял у него этого медведика, который стоит теперь в обнимку ещё с одним медведем, о котором я ещё буду упоминать в дальнейшем повествовании. Судьба свела этих двух медведей навечно.

Самое главное, что меня поражает сейчас, когда я вспоминаю тот мой первый год в Ленинграде - это мои успехи по математике и физике на занятиях по подготовке к поступлению в институт. Тяжёлая жизнь после окончания школы и армейская служба вправили мои мозги настолько, что я перестал бояться математики, а физика всегда давалась мне легче. Мы писали контрольные на этих занятиях и я получал по ним хорошие отметки. Помню, что какой-то особенной радости это у меня не вызывало, настолько я был "настроен" внутренне на успех, что считал это само собой разумеющимся. Кроме того, я понимал, что главная проверка моих "достижений" ещё впереди. Это напряжение от ожидания я помню ещё и сейчас. В памяти осталось, как я еду в метро и пытаюсь описать законами физики все движения вагона. Вот он тормозит, ага, это первый закон Ньютона - закон инерции. Вот он ускоряется, ага, формула: S=V0t+at2/2 - это формула пройденного пути при равноускоренном движении. Наверно, так и сходят с ума, но бог миловал, а, скорее всего, тяжёлая жизнь "приземляла" и не давала окончательно унестись в "высшие сферы".

В конце мая закончились занятия на подготовительных курсах. А с 1-го июня можно было подавать документы для сдачи вступительных экзаменов в Макаровку. Но перед приёмом документов всем абитуриентам необходимо было пройти медкомиссию. И тут меня ждал такой удар судьбы, что пережить его мне помогла только моя легкомысленность. Оказалось, что для меня дорога по пути моей мечты закрыта навсегда из-за моего слабого цветоощущения. Точно так же, как и перед призывом в армию, меня проверили на цветных диаграммах и вынесли "приговор": "на радиотехнический факультет - нельзя". В чём смысл этого ограничения, мне непонятно до сих пор. Ведь радисты только слушают и никогда не смотрят, а уж тем более цветные картинки. Отчаяния тогда я не чувствовал, просто обошёл ещё и средние морские училища и даже арктическое, которое тогда находилось в Константиновском дворце в Стрельне, который теперь хотят сделать резиденцией президента. Впечатление от посещения этого дворца тогда у меня осталось очень плохое не только потому, что в тот день шёл дождь, наагонявший тоску. Даже там меня не взяли на радиотехнику, а предложили поступать в зимовщики, от чего я отказался, хотя меня даже уговаривали. Видимо, у них там был недобор в папанинцы.

Пытаюсь сейчас вспомнить, как я действовал дальше и не могу. Помню, что ходил также на работу, никому не рассказывая о своей беде. Да и кому я мог об этом рассказать, у меня ведь не было никого близкого. С тех пор я знаю, что самое тоскливое в жизни - это когда нет человека, которому ты можешь рассказать о своей беде, пусть он даже не может тебе помочь. Как я теперь знаю, самый эффективный приём психиатров - это стараться стать близким человеком своему пациенту, тогда он расскажет все свои беды и, тем самым, встанет на путь выздоровления от всяческих неврозов и помешательств. К психиатру я тогда не пошёл, не до того было, надо было зарабатывать деньги, так как жить мне было не на что, кроме своей зарплаты. Странное дело, вспоминая сейчас те дни, я не могу сказать, что мне не хватало денег, хотя получал я их немного. Просто потребности у меня были очень незначительные: минимум развлечений и умеренность в еде.

Тем не менее на моём счету за этот короткий промежуток времени имеются две попытки подзаработать дополнительно. Конечно, на эти "приключения" меня подтолкнули мои Ленинградские товарищи. Мне бы это не пришло в голову, хотя бы потому, что я просто не знал всех возможностей в этой области. Первый случай - это сдача донорской крови, на которую меня подбил Володя Кокин. Было это в какой-то поликлинике в Пушкине, так как это место он знал, оно было близко от его дома. Заработали мы у этих кровопийцев немного. Деньги, правда, выдали сразу, но проели и пропили мы их тоже сразу. С того случая у меня сложилось устойчивое неприятие добровольной отдачи крови. Только для родного, близкого человека мог бы я отдать свою кровь. А всё потому, что происходило это в каком-то грязном, холодном помещении. Чувствовал я себя не очень хорошо. А так как питался я до этого плохо, некалорийно, то у меня случился лёгкий обморок после того, как из меня выкачали 400 миллилитров моей крови, которая оказалась, кстати, не такой уж ценной, IV-ой группы. Это значит, её мало кому можно влить, но вот мне можно вливать любую группу, так как моя кровь будет совместима со всеми группами. Меня немного мутило, в глазах потемнело, на что медсестра, оглядев мою худосочную натуру, сказала, что к сдаче крови надо готовиться специально, а не идти на такой подвиг голодным. В дальнейшем, учась в институте, мне пришлось выдержать немало неприятных сцен, отказываясь от сдачи крови, так как в те времена, в семидесятые годы, всех подневольных и полуподневольных людей (к которым относили и студентов) заставляли сдавать донорскую кровь бесплатно. За это объявляли благодарность, за отказ - выговор. Два раза мне всё-таки пришлось сдавать по 200 миллилитров, так как я был в рядах активистов-комсомольцев и мы должны были быть примером для остальной "массы" студенчества.

Второй случай попытки заработать провалился, так же, как и первый. Был связан он с возможностью заработать грузчиком (биндюжником) на овощебазе.

Кто-то из моих друзей, уговорил несколько человек. Мы взяли отгулы на основной работе и попытались подрядиться на разгрузку вагонов с фруктами. Сейчас не помню точно, но видимо мысль наша работала в направлении дармовой подкормки витаминами. Ничего у нас не вышло, так как никого с улицы не брали. Этим делом нужно было заниматься заранее, подготавливать, договариваться с работниками баз. В результате, часа через три все пришли ко мне и съели в качестве утешения мой запас макаронов. После чего все разошлись по домам. Тем всё и закончилось. Грустно, но поучительно. Потому что любое дело должно быть сначала продумано и подготовлено.

Но бывают и исключения, которые только подтверждают правило. Хотя одно из этих исключений решило мою судьбу. У меня была привычка пробегать глазами газеты после обеда (или ужина) . И вот однажды через какое-то короткое время после моего фиаско с карьерой радиста в одной из них я наткнулся на объявление о проведения "дня открытых дверей" в каком-то институте, название которого мне ни о чём не говорило. Но название кафедры, на которой проводилось это мероприятие, привлекло моё внимание: "радиооборудование кораблей". Это было как раз то словосочетание, которое было главной частью словесного выражения моей мечты. Хотя я не планировал поступать в институт, потому что просто не знал, что в них, оказывается, есть и такие специальности, но на этот день открытых дверей я сходил. Проводился он в выходной день. Я это помню хорошо, так как я, как самый любопытный, хотел попасть во все комнаты моего будущего места учёбы, а в дальнейшем, как оказалось, и работы. Но не все комнаты были открыты по случаю выходного дня и мои будущие преподаватели и коллеги извинялись передо мной за это.

Это было спасение моей мечты, как сказали бы историки - судьбоносное решение. Судьба, по моему мнению, это коридор, по которому человек идёт всю свою жизнь и выход ждёт его только в конце этого коридора. Единственное, что может делать человек в течение всей жизни - это переходить от одной стенки этого коридора к другой. Тем самым он может избегать каких-то ошибок. Это как раз и есть тот случай, про который говорят: "он сам решил свою судьбу". Конечно, я сам принял решение и подал документы в ЛЭТИ, но этому шагу предшествовало большое количество случайностей, очень похожих на повороты в этом коридоре судьбы, потому что поворачивал я только ударившись лбом в стенку. Только потом замечал, что коридор-то поворачивает и шёл дальше. Кстати говоря, сделать этот вывод о судьбе может каждый человек сам, но только если он начнёт вспоминать и анализировать свои поступки и всё свою жизнь. Я смог сделать это только сейчас.

А тогда мне было не до раздумий. Передо мной стояла теперь уже скорректированная новая задача, над выполнением которой я должен был много работать, ведь поступить в ЛЭТИ было значительно труднее, чем в Макаровку. Время у меня ещё было, так как в то время вступительные экзамены в институты проводились строго одновременно: в университеты с 20-го июля, во все другие институты - с 1-го августа. Таким образом, у меня было ещё два месяца для дополнительной подготовки, но заниматься мне уже надо было самостоятельно. Это я и делал по вечерам и по выходным. А днём продолжал ходить на работу, которая в эти жаркие летние дни приобрела другую неприятную особенность. Во внутренних помещениях. дышать было нечем, ведь корабль был ещё недостроен и вентиляция не работала. Эта жара тем летом оставила ещё одно незабываемое впечатление. Дело в том, что в течение месяца я ходил на работу особенным образом: вставал на полчаса раньше, бежал бегом в качестве утренней зарядки по 8-ой линии до Университетской набережной, затем по набережной до стрелки Васильевского острова, нырял здесь, у ростральных колонн, в Неву. Затем освежённый прохладной речной водой садился на троллейбус 7-го маршрута. Он вёз меня прямо к заводской проходной. Утренняя зарядка, равной которой у меня не было больше никогда в жизни. Равной по физическому и эстетическому наслаждению. Представьте себе свежее утро, ещё не нагретый воздух и великолепные здания сказочной архитектуры, мимо которых я бежал - Академия художеств, Меньшиковский дворец, Университет. Ансамбль зданий Английской набережной (тогда набережной Красного флота) на противоположном берегу, проступающих сквозь лёгкую утреннюю дымку. Сфинксы на берегу, невозмутимо взирающие на меня, в отличие от прохожих, взирающих на меня с лёгким удивлением. Всё дело в том, что в те времена это явление, бег трусцой по утрам, только начинал входить в обиход советских граждан. Наши власти ещё не решили, хорошо это или плохо. С одной стороны - спорт, значит, хорошо, с другой стороны - спорт пришёл с Запада, значит, плохо. Поэтому это явление никто не пропагандировал и не поддерживал, но некоторые особо "продвинутые" граждане уже начали бегать, не дожидаясь одобрения "сверху". Я, конечно, бегал не трусцой, а как следует, быстро, но скоро вынужден был закончить заниматься этим "чуждым советскому обществу" времяпровождением. Виноват был в этом не бег, а купание в Неве, без которого и сам бег терял всякую привлекательность, так как очень не хотелось потным и усталым ехать на работу, а потом целый день работать в жаре и пыли. Приблизительно через месяц я обнаружил, что у меня на груди высыпала сыпь. К врачу я не пошёл, но знающие люди сразу сказали, что это скорее всего от купания в Неве в черте города. Так оно и оказалось. После того, как я прекратил купание, сыпь быстро сошла и уже не появлялась. Так я познакомился с особенностями большого города, вернее с его бедами, уже знакомыми к тому времени жителям всех европейских городов. С тех пор я в Неве не купался уже ни разу в жизни.

Вот и приблизилось 1-о августа, день сдачи первого зкзамена по математике.

Не хочу сказать, что я не ощущал волнения, но до сегодняшнего дня у меня в памяти осталось только ощущение самопроизвольности происходящего, как будто это происходило не со мной. Я взял на работе отпуск на две недели для сдачи экзаменов и всё началось. Хорошо запомнил начало дней сдачи экзаменов, потому что они все были одинаковыми: я шёл завтракать в пирожковую на 7-ой линии (она и сейчас ещё существует), съедал там пару пирожков со стаканом чего-то, называемым в меню кофе (эту бурду наливали тогда именно в гранёные стаканы) и ехал на трамвае в институт. По письменной математике я получил "3", но расстроился не очень сильно. Хотя старший мастер на работе (не помню, зачем мне нужно было туда сходить) заявил после этого собщения совершенно безаппеляционно: "ну ждём тебя назад на работу". Но этот вредина просчитался. На устной математике, экзамен по которой был следующим на очереди, преподаватель спросил меня в конце нашей беседы:"какой был перерыв после школы ?". Видимо, не всё было гладко в моих ответах. Я честно ответил:"4 года". "Ну тогда и я вам ставлю "4"- сказал он и тем самым решил мою судьбу . (Просто я перешёл к той стенке коридора судьбы, у которой стоял этот преподаватель. Там ведь были ещё математики, принимающие экзамен!). После этого я совершенно успокоился и к следующему экзамену, а это было сочинение, почти совсем не готовился. Не только потому, что на нём достаточно было не "завалиться", так как сочинение не шло в зачёт при подсчёте баллов, но ещё и потому, что это было бесполезно делать, так как всех героев, а уж тем более их характеры, я основательно забыл за эти четыре года паузы после школы. Снова перечитывать классику я начал уже гораздо позже, ведь для этого нужно не только желание, но и время. Поэтому я заранее решил писать сочинение на свободную тему, справедливо надеясь на то, что мой жизненный опыт подскажет мне выход из ситуации.

Свободная тема была в тот раз из коммунистических лозунгов: "нам песня строить и жить помогает". На самом деле это была строка из песни к какому-то из придурочно-весёлых фильмов тридцатых годов. Как оказалось, ни один из них не передавал правду истории, но смотреть их легко и весело. Может быть поэтому обычные люди и смогли пережить все ужасы тогдашней жизни и не сошли с ума в массовом порядке, потому что они отдыхали душой и забывались на просмотрах вот таких фильмов. А ужасы были настоящие, а не придуманные голливудскими или мосфильмовскими фантазёрами. Помню свидетельство бабушки Ани (бабушка моей жены Наташи) о том, что у них в коммунальной квартире жила одна женщина-доносчица. Может быть, она была душевно больна, но она писала доносы на (якобы или в действительности) имевшие место высказывания соседей по своей квартире против Советской власти и существующего строя - диктатуры Сталина. И людей арестовывали, а потом они пропадали. Особенно в этих воспоминаниях мне запомнилось выражение мстительной удовлетворённости в глазах и словах бабушки Ани о том, как все жильцы отомстили этой доносчице. Дело в том, что когда после войны люди начали возвращаться в свои квартиры или в комнаты, то для их прописки на прежнее место жительства милиция требовала подтверждение соседей о том, что эти люди действительно жили здесь до войны, блокады и эвакуации. Видимо, все документы были утеряны в этом ужасе войны, бомбёжек и массовых смертей. Так вот, эти жильцы, и бабушка Аня тоже, не подтвердили факт её проживания в их квартире. Куда потом делась эта женщина, бабушка Аня не знает. Когда по телевидению или по радио приводят свидетельства ужасов повседневной жизни того периода времени, то трудно понять, что это действительно так было. Да и было ли вообще. Фальсификаций в истории было и есть очень много. Но вот этому свидетельству бабушки Ани я верю, потому что я сам это слышал, а ей не было смысла выдумывать.

Но это я отвлёкся, а теперь назад, в аудиторию, где я сижу и пытаюсь "фальсифицировать историю" - придумать, как песня помогала мне "жить и строить". Наплёл я и про армию, где, якобы, только благодаря песне мог вынести все трудности защиты отечества. Про внеочередное мытьё туалетов из-за этой противной песни (смотри предыдущую главу) я ничего не написал. Рассказал я и о песенной поддержке при проведении субботника на "родном" предприятии. Успел я там тоже поработать на апрельском субботнике в честь В.И.Ленина - одного из основных предводителей октябрьской революции, а, вернее, переворота в России в 1917-ом году. Его сделал потом главным вождём диктатор Сталин потому, что к тому времени он уже умер, а остальные были ещё живы и их он сделал врагами. Историки, конечно, нашли документальные подтверждения и того, и другого. Так и я подтвердил в этом сочинении факт "радостного" труда на этом бесплатном и рабском мероприятии. За что и получил "4". Почему не "5", не знаю, наверно, всё-таки поставил где-то не там запятую, когда в порыве вдохновения искажал историю собственной жизни. Вот так и историки-писаки. Разве не подтвердят они всё что угодно, если у них будет на это государственный заказ и вознаграждение. А с другой стороны будет висеть угроза материальных.потерь, а, может быть, и самой жизни - в случае отказа исказить исторические факты. Как много позже сказала одна красивая женщина - преподаватель философии - в красивейшем здании на набережной реки Мойки, где мне как-то довелось посещать в добровольно-принудительном порядке занятия в Университете марксизма-ленинизма, находящимся как раз напротив Строгановского дворца.... Так вот, она сказала (и это были её единственные правдивые слова из всех, сказанных за долгие часы занятий) :"единственно настоящая свобода - это свобода экономическая". За эти слова ей можно простить всю остальную философскую ложь. Действительно, человек только тогда по-настоящему независим, когда от сказанных им слов правды он не понесёт материальных потерь. В этой связи мне припоминается один случай, в котором замешан мой старший сын Кирилл и который произошёл много позже описываемых событий, что только подтверждает правильность вышеприведённого высказывания.

Было это 1999 или в 2000 году. В то время мой младший сын ещё учился в той 506-ой школе, которую раньше закончил Кирилл. Я, как примерный родитель, довольно часто посещал эту школу и учителя меня хорошо знали. Так вот, в одно из посещений мы разговорились с Евгенией Ивановной, бывшей классной руководительницы у Кирилла. Она начала взахлёб рассказывать о том какой Кирилл был принципиальный. "Это ведь он открыл мне глаза на то, как надо говорить правду !". Что же такого сказал этот правдолюб ? Оказывается, на каком-то собрании или занятии, когда она начала рассказывать официальную версию финской войны 1939-1940 годов, Кирилл в виде "реплики с места" сказал, что всё было не совсем так, как она тут излагает. К тому времени (начало 1990-ых годов) в открытой публикации начали появляться правдивые изложения исторических событий и Кирилл, как любитель истории, познакомился с ними и решил "рубануть правду-матку". "Ах какой он был принципиальный, какой он был смелый, а я испугалась, начала перебивать его, не давала говорить"- умилялась Евгеша. Всё понятно, ведь ещё неизвестно, как повернулась бы жизнь, если бы удался путч 1991-го года. А что могла делать учительница средней школы ещё, кроме как учить детей, получая за это зарплату и кормя на неё своих детей. А Кирилл знал, что дома его всегда ждал сытный обед и тёплая постель. Он был экономически независим ! Вы никогда не задавались вопросом, почему бунтуют и выступают против существующего строя в основном молодые люди. Возьмите ту же революцию в России или современных "антиглобалистов". Потому что молодые люди всегда могут отступить на заранее подготовленные (правда не ими) позиции - родительский дом и родительскую поддержку. Хочу здесь заметить, что я нисколько не осуждаю такой порядок вещей, хотя и не всегда его поддерживаю, но, видимо, это диалектика развития свободного общества.

А я? Как поступил я, когда потребовалось сказать правду? Если бы я не наплёл всякую чушь в том своём сочинении, разве меня приняли бы в институт? Нет, и мне пришлось бы выбирать другой жизненный путь, ведь отступать мне было некуда, возвращаться назад в Елец не входило в мои планы, да это уже было невозможно, так как это был не мой "коридор судьбы".

Итак, оставалась только физика, которой я уже не очень боялся. Но даже тут судьба в виде счастливого случая помогла мне. Когда я вместе с другими стоял у двери аудитории, в которой проходила сдача экзамена и ждал своей очереди, оттуда вышла одна девушка (это была Лийка из параллельной группы, о жизни которой я ещё и сейчас слышу от общих институтских знакомых) и стала рассказывать, какой у неё был билет, как она отвечала, что было правильно, что неправильно. Проницательный читатель уже наверно догадался, что мне достался именно этот билет, когда спустя некоторое время я зашёл в аудиторию. Везенье ! Хотя А.В.Суворов, по официальной версии, великий русский полководец, однажды на замечание его завистников относительно очередной победы :"Везенье !" - сказал:"Раз везенье, два везенье, боже милостивый, должно же быть когда-то и уменье". Оказаться в нужный момент в нужном месте - это и значит перейти от одной стенки коридора судьбы к другой. Я перешёл и получил очень легко "4" на экзамене по физике, что с избытком хватало для "прохождения в институт по конкурсу". Так сложно называлась процедура поступления в институт, которая почти не изменилась до настоящего времени. В то время было и отличие от сегодняшних правил. Оно заключалось в том, что, во-первых, был раздельный конкурс для вчерашних школьников и для тех, кто имел не менее двух лет трудового стажа. Под эту категорию попадал и я. Во втором случае проходной бал был ниже. Таким образом "рабоче-крестьянское" государство пыталось сделать равные условия для поступления отличникам и вчерашним троечникам типа меня. Ведь, что греха таить, моих елецких знаний хватило бы только для троек в нормальной Ленинградской школе. Для своей реабилитации могу сказать, что набранных мною баллов хватило и для прохождения по общему конкурсу. Но тут мне помогла бы вторая тогдашняя особенность - участие среднего балла аттестата за среднюю школу в общей сумме, а он у меня был 4,5, то есть сравнительно высокий. Как бы там ни было, радости моей не было предела. Хотя бы потому, что мне её не с кем было разделить. Родители были далеко, Толик к тому времени уже уехал, мои друзья с работы этой радости просто не поняли бы. Мой "сокамерник"-алкоголик Виктор, конечно, поздравил меня с победой, но особой радости не высказал, начал только рассказывать в полном соответствии со своей хвастливой натурой , что он поступил в своё время очень легко и, вообще, всё для него просто. Да, подумал я, надо ехать в Елец, там я отъемся и высплюсь. C работы уволился я быстро и уже через пару дней, увидев свою фамилию в списке среди принятых в институт, ехал к родителям в далёкий уже для меня Елец, далёкий не в пространстве, а во времени, так как та, предыдущая, жизнь уже стала для меня историей. Ехал через дымный туман от горевших торфянников, через жару счастливого для меня лета 1972 года после первого победного шага, исторического поступления в институт и начала жизненного пути.


2