# холостяцкая жизнь

Михаил Владимирович Чернышов

Конец одинокой жизни


Почему я назвал эту главу именно так, ведь до женитьбы было ещё долгих два года непростой жизни, каждый этап которой достоин быть вынесенным в заголовок. Наверно, потому, что это была квитэссенция моего существования в те годы - уйти от одиночества. Это одиночество я ощущал неосознанно, на уровне подсознания. Помню, как мне было одиноко именно в дни моих достижений и успехов. Потому что мне не с кем было разделить мою радость. Трудности я не привык делить, их я всегда преодолевал в одиночку, так мне было легче. А вот радость мне всегда хотелось с кем-то родным разделить. Отсюда и тоска, и желание найти родственную душу. В памяти отчётливо отложились слова одного моего знакомого из общежития, который тоже поступил в институт:"К чему стремились, того добились". Почему-то мне было особенно тоскливо после этих его слов гулять в одиночку по набережной Васильевского острова. К счастью, это было недолго, так как новые трудности заставили быстро забыть об одиночестве.

Итак, после возвращения из Ельца в начале сентября я явился в деканат, где меня отругали за долгую отлучку. Оказывается, на моё место чуть было не взяли кого-то другого, так как каждый "новоиспечённый" студент должен был прийти в деканат, заявить, что он готов учиться, получить студенческий билет и выполнить ещё несколько формальностей. Я этого не знал, но мне везло тогда, так как даже место в общежитии мне дали сразу и находилось оно в пяти минутах ходьбы от института. Очень удачно! Почему повезло, не знаю, но это именно везенье, никакого уменья тут мне не пришлось проявлять. Некоторым первокурсникам не досталось места в общежитии, им пришлось снимать квартиры, которые, правда, оплачивал институт. Но ездить нужно было издалека, из Левашово, именно там почему-то снимал институт комнаты для своих студентов. Это были частные дома, почти дачи, в которых было не очень тепло зимой. Но жили студенты там по-двое в комнате. Я помню это хорошо, так как немного позже, когда я уже стал старостой своей студенческой группы, мне пришлось ездить туда для того, чтобы выяснить судьбу одного своего студента и призвать его к порядку. Он перестал ходить на занятия, телефона у него там не было (там ни у кого не было телефона, в том числе и у постоянных жителей). Деканат в те времена очень строго следил за дисциплиной посещения занятий, а непосредственный контроль осуществляли старосты групп. Но это всё было ещё впереди, а пока я переселился из моей двухместной комнаты в старом общежитии на Васильевском острове в ещё более старый дом на Кировском (теперь снова Каменноостровском) проспекте в шестиместную огромную комнату с высоченными потолками и большим окном, выходившим на всегда шумный и пыльный проспект. Но я был очень доволен тем, что мне не надо было ездить в институт, да и вставать можно было за десять минут до начала занятий. Но это - в крайнем случае, а так я всегда старался позавтракать перед занятиями, если было на что. Но до занятий был ещё целый месяц, а пока меня опять ждали трудовые будни.

В те времена все первокурсники в обязательном порядке перед началом учёбы отправлялись на уборку овощей в так называемые подшефные совхозы. Это был, по сути, рабский труд, который практически никак не оплачивался, зарплатой была кормёжка весь этот месяц, который студенты находились на уборке. Кормёжка, кстати, тоже была "подножным" кормом, в основном той же картошкой, которую убирали и другими такими же простыми продуктами. Так вот, в тот год мужской половине нашей учебной группы "повезло", нас не отправили в совхоз, а оставили работать в институте подсобными рабочими на ремонтных работах . Так как я имел уже опыт работы в телефонной связи (в армии), о чём я конечно же сообщил, то мне доверили помогать в телефонном "обустройстве" института, то есть работать на институтской телефонной станции. А так как работа была не тяжёлая, да ещё и престижная (всё-таки связанная с электротехникой и электроникой), то, можно сказать, что мне очень повезло. Кстати, в дальнейшем я отплатил сполна за это своё неволное отлывание от сельхозработ, поработав "на земле" больше кого-бы то ни было из нашей группы, да и вообще с нашего курса сначала будучи студентом, а потом уже и работником института, когда я уже руководил там студентами (тоже не очень-то приятное занятие). А всё потому, что лез постоянно вперёд, занимался общественной работой и особо не боялся трудностей, а таких особенно "любило" партийно-административное начальство тех времён.

Числам этак к двадцатым сентября месяца 1972-го года для всего начальства стало ясно, что первый курс во-время, к первому октября, уборку не успеет закончить (то ли урожай был хороший, то ли, скорее всего, силы были неравны) и ему на помощь стали посылать всех, кого можно, а можно было всех, в том числе и тех, кто и так должен был там работать, то есть, нас, оставленных при институте. Поехали не все, нашли уважительные причины. Увильнуть от такой "почётной обязанности", конечно же, была возможность и у меня, но я, полный энтузиазма, а, по большому счёту, из-за того, что мне надоело болтаться без дела по институту и разыгрывать из себя человека, занятого важным делом телефонизации, быстро собрался, разузнал дорогу и на следующий день, не взяв с собой даже шапочки на голову, вынырнул в поле, засаженном от края до края морковью (это был последний год, когда можно было прямо в поле подкрепиться свежим овощем; начиная со следующего года и все последующие шесть или семь лет я видел перед собой только картофельные клубни). Помню только, как я сижу на ящике посреди поля вместе с однокурсниками и к нам подходят две или три девушки, усталые, но весёлые и, главное, любопытные. Дело в том, что пришли они с другого конца поля посмотреть именно на меня. Это были "сиротки" - девушки моей группы, прослышавшие о том, что наконец-то и к ним в совхоз начали присылать ребят из их группы. Одна из них была Наташа Панфилова, моя будущая и единственная жена. Ради этого момента, дорогие мои, я готов отдать сейчас всё, чтобы снова оказаться там в грязи и на холоде посреди поля и один посреди вселенной. Но это уже мои мысли сейчас, спустя тридцать лет. Этот сентябрь был юбилейным, ровно тридцать лет с тех пор, как я познакомился с Наташей. Тогда всё поверхностным знакомством и закончилось. Не пришло ещё время, да и не мог я ничем привлечь её внимание, так как был я ещё слишком эгоистичен, думал, в основном, только о себе. В своё оправдание могу только сказать, что этот мой эгоизм был оправдан трудностями, свалившимися на меня, а их, если вы помните, я привык преодолевать в одиночку.

А проблемы были у меня нешуточные, всё-таки от учёбы я отвык, а тут нужно было снова каждый день ходить на занятия, причём с самого первого дня поблажки никто из преподавателей не давал. Несмотря на задержку в один месяц, учебный план мы должны были выполнить до конца декабря, до первой сессии. Программа обучения в этот первый семестр повторяла материал последних классов школы, поэтому, конечно, вчерашним школьникам было легче. А вот таким, как я, "бывалым производственникам" было очень непросто. А мне ещё мешала и собственная легкомысленность, которая проявилась следующим оригинальным способом:

В те времена, также, впрочем, как и теперь, первокурсники имели право сами выбирать себе вид спорта, который потом становился для них обязательным, так как по физкультуре полагалось получать зачёт, без которого студенты до сессии не допускались. В списке, наряду с общепринятыми видами спорта: лыжами, лёгкой атлетикой, плаванием стояла и гребля. Всё-таки сказывалась близость города к "большой" воде. В то время берега Крестовского и Каменного острова были почти сплошь занятыми гребными и парусными клубами. Крестовский остров отделяет от Каменного протока, которая называется речкой Крестовкой. На самом деле эта протока соединяет два рукава Невы, называемые Большая и Малая Невки. На берегу этой протоки располагался студенческий гребной клуб "Буревестник". Вот в нём и занимались студенты, выбравшие себе этот вид спорта. К числу этих студентов относился и я. Когда мы пришли в первый раз на занятия в этот клуб, то тренер спросил у нас, не хочет ли кто заниматься на байдарке. Обычно все студенты занимались академической греблей. Но тренеры всегда стараются "найти таланты", а вдруг среди поступивших студентов окажется какой-нибудь выдающийся спортсмен из регионов. В тот раз оказался всего один человек из группы. Им был ваш покорный слуга. Почему-то я, сидевший всего два раза в байдарке, решил совершенствоваться в этом виде спорта. Проверить, что человек умеет, лучше всего, дав ему эту возможность. Хотя тренер честно спросил у меня, занимался ли я когда-нибудь до этого греблей на байдарках. На что я честно сказал: "Да". Я просто не знал, что туристская "лоханка" отличается от спортивной байдарки, как обычный автомобиль от болида "формулы 1". Обучение моё происходило своеобразно. Тренер - это был молодой парень - выдал мне байдарку, подвёл меня к воде и помог мне сесть в лодку, придержав её, что меня немного удивило. Как только он отпустил руку, я сделал какое-то движение и тут же перевернулся. Оказалось, что на спортивной байдарке нужно учиться держать равновесие приблизительно также, как при езде на велосипеде. На велосипеде в наше время все учатся кататься ещё в детстве. Но иногда всё-таки можно наблюдать, как этому учится взрослый человек. Со стороны это смотрится забавно, но для обучающегося это совсем не смешно, а иногда и больно. Мне больно не было, но купаться в октябре в Неве я бы добровольно не стал. Тренер, кстати, сразу же спросил у меня, не хотел бы я прекратить эти занятия и идти вместе со всеми "тренироваться на кошечках". Мои сокурсники "плавали" в это время в бассейне, не сами, а в лодке. В тёплом помещении, в бетонном котловане стоял макет восьмиместной лодки, вокруг которого была налита вода и они "гребли" разгоняя вокруг лодки воду. К тому времени большие лодки на открытую воду уже не пускали. Тренеру, видимо, не хотелось мёрзнуть на ветру. А мой молодой тренер попался такой же упорный, как я. После того, как я решил "купаться" дальше, он не прекратил это безобразие, а просто дал мне несколько советов, как научиться держать равновесие и, убедившись в том, что я умею плавать и не утону сразу, ушёл в помещение, оставив меня вместе с моим упорным и легкомысленным характером наедине с лодкой и осенней Крестовкой. Занятия продолжались два часа и за это время я окунался в ледяную воду раза три-четыре. И было это два раза в неделю. Надо заметить, что наследственное крестьянское благоразумие, всё-таки, не оставило меня в беде и именно благодаря ему после этих водных процедур я ехал прямиком в баню. Хорошо помню, что находилась она на Чкаловском проспекте Там я шёл в парилку и долго отогревался. А после бани заходил в пельменную рядом с баней, подкреплялся и только потом шёл в институт. И всё бы ничего, но в парилке я сидел как раз в то время, когда все мои сокурсники сидели на лекциях по очень важному в то время предмету :"История КПСС" (коммунистическая партия Советского Союза). Это был предмет настолько важный (по мнению тогдашних правителей), насколько и бесполезный, так как вся история там была переврана и представлена совершенно необъективно. С одной стороны, я ничего не потерял, но, с другой, на экзамене я получил "3" и то только потому, что преподаватель не хотел подставлять себя (именно себя, а не меня), поставив мне "2". Так как у него запросто могли спросить, почему это у него студенты не знают такой важной истории. То есть, в дело вмешалась политика и спасла мою репутацию и мой бюджет, так как стипендию с двумя "тройками", которые стояли у меня в зачётке после первой сессии, тогда давали. А здоровье моё спасла парилка. Я умудрился не заболеть, прокупавшись в ледяной октябрьской воде целый месяц. К ноябрю я уже научился держать равновесие и бывали дни, когда я "выходил сухим из воды". Не знаю, что будет если меня посадить сейчас в спортивную байдарку. Хотя на велосипеде я же езжу после большого перерыва.

Закрепить своё умение мне не удалось. Занятия мои были прерваны самым волюнтаристским образом. Просто старший тренер, он тренировал как раз академических гребцов, прослышал про мои "подвиги". Он долго кричал на моего тренера и, заодно, на меня. Я, правда, не понял. за что. Ведь я считал себя героем, сумевшим в неблагоприятных условиях овладеть "новой специальностью". Но с тренером я не стал спорить и уже в следующий раз сидел в большой лодке в бассейне и с удовольствием разгонял огромным веслом воду вокруг себя. А тренер ещё долго забавлялся ко всеобщему удовольствию и гоготу сокурсников, сидящих в лодке, подначивая меня: "Сильней греби, Чернышов. Это тебе не в Крестовке купаться".После второго курса обязательные занятия по физкультуре закончились и мы с ним больше не встречались. Но он остался в моей памяти среди тех преподавателей, о которых я до сих пор вспоминаю с благодарностью и с удовольствием от общения с ними в те трудные, иногда горькие, иногда радостные дни.

Если уж я упомянул о преподавателях, то сейчас и попытаюсь развить эту мысль и рассказать поподробнее об этих людях, с которыми мне пришлось столкнуться в мои студенческие годы. Готовясь к написанию этого абзаца, я попытался переворошить в памяти все лица и имена этих людей, а было их около семидесяти. Конечно, всех я не вспомнил, но только о трёх из них у меня осталось неприятное воспоминание, как о людях. Как специалисты почти все они были достойные люди. Впрочем, об этом тогда я не мог ещё составить определённого мнения, а вот их поведение и отношение к студентам я помню хорошо. Самый первый случай подлости, другого слова не придумаешь, продемонстрировал мне доцент Мусин, преподаватель математики. Он хорошо знал Киру Николаевну, Наташину маму, так как они вместе заканчивали в своё время институт, да и встречались часто, ведь работали оба в ЛЭТИ. Так вот, он решил, что я не пара Наташе (мы к тому времени "дружили" уже настолько близко, что это было заметно всем), ведь он знал и её возможности и мои (конечно, только в области математики, но для каждого преподавателя его предмет является самым главным) и решил "помочь" отвадить меня от хорошенькой и умной девочки. Он наглым образом поставил мне "3", особо даже не спрашивая на экзамене, а предмет тот я знал как раз неплохо, так как это была уже не чистая математика, а "Теория вероятности", то есть математика с элементами логики. Возможно, злость его усилилась ещё и тем, что на предыдущем экзамене, в предыдущую сессию, он был вынужден поставить мне "5", хотя он этого не хотел делать. Но случилось так, что экзамен у меня принимала другая преподавательница, та, которая вела у нас практические занятия. Очень часто доценты (Мусин был доцентом) брали с собой на экзамен таких преподавателей для того, чтобы они им помогали побыстрее принять экзамен. Поэтому всё было чисто и с моей стороны тоже, так как я не старался особо сдавать экзамен именно ей. Она сама предложила мне принять у меня экзамен, так как Мусин был занят или вышел куда-то из аудитории. До сих пор помню его раздражённый вопрос ко мне после того как он расписался против оценки "отлично" в моей зачётке: "Что, на рекорд идёте, Чернышов ?". Дело в том, что его пятёрка была уже третья в ту сессию и я, действительно, в первый раз (но не в последний) сдал все экзамены на отлично. За что получил и повышенную стипендию и место на доске почёта и, что для меня важнее всего, повышенное внимание ко мне со стороны Наташи. Она, кстати, никогда не говорила мне, что это было именно так и сейчас мне уже не у кого спросить, но очень хочется верить в это, потому что именно после той сессии мы с ней и начали "дружить". А на следующей сессии он отомстил мне вышеизложенным способом. Как студент с преподавателем мы с ним больше не встречались, так как институтский курс математики на этом закончился.

Но жизнь ещё раз свела нас и это была не очень желательная для него встреча. Именно на ней я ещё раз убедился в его подлости через трусость. Было это уже через четыре или пять лет. Я к тому времени после окончания института работал на своей кафедре инженером, а в качестве общественной работы мне было поручено быть куратором одной из учебных групп своей кафедры. Куратор - это мальчик на побегушках, с которого спрашивают об успеваемости подшевных студентов, который ездит с ними на все неприятные мероприятия: в совхоз, на субботники (бесплатный рабский труд) и т.д. Поэтому кураторами назначали всегда молодых и "ранних". И вот однажды деканат назначает совещание с участием преподавателей младших курсов и кураторов по вопросу улучшения успеваемости. Видимо в тот год набрали очень уж много оболтусов, а деканат в те годы был ответственным за успеваемость, включая личную ответственность за неё самого декана. А зачем уважаемому человеку дополнительная головная боль ? На том совещании судьба и свела нас с Мусиным ещё раз, причём проверяющей стороной был уже я, а он оправдывался в том числе и передо мной, почему оболтусы не хотят учиться. Эта система, когда в высшей школе в неуспеваемости были виноваты все, кроме действительно виновных, то есть неуспевающих студентов, была порочна и способствовала появлению огромного количества инженеров, которые инженерные задачи решать не могли. Тем самым было дискредитировано само высшее образование. Последствия этого мы видим и сегодня, когда высшая школа фактически разрушена, все институты влачат жалкое существование. Но в то время властям было выгодно иметь огромное количество невостребованных инженеров, которым можно было платить очень мало, но использовать огромную резервную "армию" в качестве сезонных рабочих для уборки урожая и для других непрестижных работ. Если вы смотрели кинофильм "Гараж", то помните, что там один профессор рассказывал о своей работе на овощебазе. Такое случалось, конечно, редко. Профессора на овощебазы, как правило, не ходили.

А на том совещании я, конечно, не задавал никаких каверзных вопросов. Мне это было не нужно, так как я не хотел подыгрывать той системе, которую сам считал порочной. Но страх доцента Мусина был явно заметен, видно было, что он не забыл своей подлости. Отвлекаясь от личных отношений, могу только обратить ваше внимание на саму систему, о разрушении которой я нисколько не жалею. Сами подумайте - доцент кафедры математики престижного ВУЗа боялся простого инженера, который, теоретически конечно, мог попортить ему карьеру, потрепать нервы. Хотя это, конечно, определяется и характером человека. О самом Мусине Наташина мама, Кира Николаевна, рассказывала такую историю: Он был в шестидесятых годах в командировке в одной африканской стране, читал там лекции по математике в одном из институтов. И как раз в то время в той самой или в соседней стране случилась история, когда какое-то племя людоедов съело или просто принесло в жертву посла одной из европейских стран. В ответ на протесты из этой страны был ответ:"Да, съешьте нашего". Я слышал эту историю и раньше и воспринимал, как анекдот. Но Мусин - это реальный человек, который после этого случая разорвал контракт, потеряв много денег и уехал из Африки, опасаясь за свою жизнь. Людоедов и, вообще, всех африканцев не оправдываю, но это - факт, хорошо характеризующий человека.

Второй случай нечестного отношения преподавателя к студентам является также следствием системы отношений между вузовскими коллетивами. Но он также определяется ещё и личными свойствами человека. Был у нас такой курс "Электрорадиоматериалы" и читал его нам один доцент, фамилии которого я не помню, но зрительно помню его очень хорошо. У него был явный дефект речи, он не произносил букву "р". Поэтому мне очень запомнилась его "эгудиция". Почему именно это слово? Потому что он был того мнения, что все мы, студенты с кафедры "Радиооборудование кораблей", являемся студентами "второго сорта". А настоящие студенты - это те, которые учатся на радиотехническом факультете, на котором работал и он сам. Вот те студенты обладают эрудицией, то есть, много читают и имеют знаний больше, чем неэрудированные. Эту "эгудицию" мы слышали чуть ли ни на каждой лекции. В результате он никому не поставил на экзамене "5", считая, что самая большая для нас оценка - это "4". Мне он тоже поставил "4", хотя я не сделал ни одной ошибки, поэтому я и могу утверждать, что он относился к нам предвзято. А причина была в том, что наш заведующий кафедрой раньше тоже работал на радиотехническом факультете, потом ушёл и создал свою кафедру, отбирая таким образом часть студентов, а значит и часть бюджета у этих "эгудированных" доцентов. Но, мне кажется, это не специальный продукт советской системы. Такие интриги существуют везде и везде от них страдают невиновные. К счастью, этот предмет был у нас только один семестр, мы сдали экзамен и расстались с этим "эгудитором". Хотя недобрая память о нём, я уверен, сохранилась у всех моих сокурсниках

Третий случай необъективной оценки относится уже к последнему году обучения, к последнему пятому курсу, когда лекции нам читали только преподаватели нашей "родной" кафедры. Был у нас такой доцент Каплин, офицер запаса и бывший преподаватель военного училища радиоэлектроники. На его примере я познакомился с той напыщенностью, которая приносит очень много вреда, в первую очередь, тем курсантам, которые учатся в военных училищах. Он давно уже ничего не представлял из себя, как учёный и преподаватель. Он мог только говорить псевдоумные речи, а на лекциях просто пересказывал переводы иностранных статей по теме курса. Речь у него шла, кажется, о предотвращении столкновения судов. Впрочем предмет был настолько заумный и псевдосложный, что у меня ничего не осталось в памяти. Помню только, что математические выводы были очень сложными и очень длинными и, самое главное, не просматривалось никакой логической связи между отдельными частями курса, да и лекций тоже. Поэтому после наших "наводящих" вопросов, как же нам быть на экзамене, он разрешил брать сложное математическое выражение из конспекта и просто анализировать его. Что я и сделал на экзамене, но оценку он мне снизил именно за это, нарушив предварительную договорённость. Вот, пожалуй и все преподаватели, о которых я вспоминаю с недобрым чувством. Все остальные, а было их около семидесяти, не вызывают у меня плохих чувств. Хотя, надо заметить, тех преподавателей, о которых остались очень хорошие воспоминания, было всё-таки немного. Может быть человек десять.

Одним их таких преподавателей была доцент Черненко. Она читала нам физику полтора года, то есть три семестра. Относилась она к нам по-матерински, хотя двойки на экзамене ставила тоже. Бездельников и разгильдяев хватало и у нас. Мне приходилось общаться с ней немного чаще, так как я был старостой группы и вместе с другими старостами я должен был давать ей на подпись журнал, в котором мы отмечали отсутствующих на лекциях студентов. Она была доброй и справедливой, так как особо не притясняла двоечников, а была готова принять у них экзамен почти в любое время, то есть не отказывалаась от дополнительных часов работы, за которую ей никто не доплачивал. Но это тоже не было редкостью тогда. Большинство преподавателей относились лояльно даже к явным лентяям и бездельникам. Таков был тогда в Высшей школе общий настрой - доброжелательный. Но принимать такое отношение от Черненко и оставаться такими же лоботрясами и дальше могли только отъявленные негодяи. Дело в том, что у неё, как оказалось ( и это знали все), была личная трагедия. Её сын был калекой, видимо это были последствия церебрального паралича, пережитого в раннем детстве. Он не мог ходить нормально, хотя передвигался сам, выбрасывая неестественным образом руки и ноги. Это знали все, потому что он был приблизительно нашего возраста и она водила его в наш институт. Видимо, он учился у нас. И вот имея такое горе, она , тем не менее, не озлобилась и терпела все выходки наших оболтусов, объясняя великовозрастным детинам, что надо прилагать усилия, чтобы освоить курс физики и не остаться неучем.

На младших курсах преподавал нам и ещё один преподаватель, о котором у меня остались самые тёплые воспоминания. Это - доцент Авдуевский, который преподавал нам электротехнику. Но забегать вперёд я не буду, чтобы не сбивать хронологию моего повествования. Кроме того, с этим предметом и с этим преподавателем связано у меня очень много личного. Поэтому подождём немного, тем более, что ждать осталось недолго, один год. А пока течёт полная событий жизнь первокурсника не сдавшего ещё ни одного экзамена. То есть, всё ещё впереди. Помню, как я написал первую контрольную по математике, с первого раза и на "хорошо". Как всё это далеко и как мелко по сравнению с тем, что мне пришлось пережить в эти институтские годы. Но я помню хорошо свою гордость за этот успех. Значит, я действительно могу учиться в таком престижном институте и не зря меня приняли в него. Математика была лакмусовой бумажкой для всех студентов в первом семестре. Тот, кто понимал математику и сдавал экзамены, как правило, оставался в институте и успешно заканчивал его. Мне математика давалась тяжело, видимо, у меня не математический склад ума. Для восприятия математических премудростей надо иметь абстрактное мышление. У меня же оно более практичное, поэтому мне легче давалась физика. И хотя в первом семестре я особенно не блистал познаниями в этой области, однако страха у меня перед этим предметом не было никогда. С ещё одним предметом в этом семестре у меня были странные отношения. Это - начертательная геометрия. Почему-то я решил, что это очень легко и поэтому на лекции я не ходил, а осваивать мне начертательную геометрию пришлось по учебнику за короткое время, отведённое на подготовку к этому экзамену: 3 или 4 дня. Именно после этого предмета я понял разницу обучения в ходе лекций и семинаров и самостоятельного познания всех премудростей науки, какой бы лёгкой она не была. Конечно, легче было осваивать предмет вместе с преподавателем, задавая ему вопросы, получая ответы, а не отыскивая их среди множества страниц учебников.

Посещать все лекции мне мешали бытовые проблемы, которые в начальный период времени были особенно трудны. Надо заметить, что и денег у меня тогда был немного, поэтому я не мог себе позволить никакой роскоши, а обычная жизнь и особенно проблемы с питанием требовали времени. У меня до сих пор остались нееприятные воспоминания о чувстве голода, который мучил меня на последних часах занятий в тот первый год обучения. Поэтому, если это были лекции, пропуск которых был не очень заметен, то я очень часто уходил просто для того, чтобы где-нибудь перекусить. Не зря бытует мнение, что студенты получают язву желудка именно из-за плохого питания в годы обучения. Меня чаша сия, к счастью миновала. Чувство самосохранения заставляло меня уходить с занятий и искать пищу насущную. Но всё это - в ущерб процессу обучения.

Про проблемы системы общественного питания в те годы я уже писал. В институтах эти проблемы были ещё более острыми. Пообедать быстро было невозможно, в столовых всегда были большие очереди. Перемены на это явно не хватало. О качестве пищи нельзя сказать ничего хорошего. Я, когда выпадала такая возможность, старался брать только натуральный продукт (если такой вообще существовал, но об этом мы не могли знать, только догадывались), например, кусок мяса или рыбы. Если же предлагалось что-то фаршированное или рубленное (котлеты), то никогда нельзя было знать, что за гадость туда замешена. Эта привычка у меня осталась до сих пор и, я думаю, она не раз спасала меня от расстройства желудка, так как и теперь ещё нет у меня никакого доверия к системе общественного питания. Мои проблемы с питанием усугублялись ещё и тем, что дома, каковым для меня была огромная комната в общежитии, меня никто не ждал и не готовил для меня ничего. Да и негде это было делать, так как даже туалет и умывальник находились на другом этаже, а кухни не было вообще. А внизу, в специальном помещении первого этажа располагалась душевая комната, но горячая вода была там не всегда. Надо, правда, сказать, что на том же первом этаже находился буфет, который был открыт часов до семи вечера и там можно было чем-нибудь перекусить. Но не более того. Должен заметить, что такой вот обстоятельный анализ кулинарных возможностей того времени, который я представил вашему вниманию, не приходил мне тогда в голову. Такой была наша обычная жизнь и бытовые условия в институте какого-нибудь провинциального города были ещё хуже. Нам ещё повезло в том, что мы могли дополнять материальную пищу духовной. Всё-таки Ленинград с его театрами и парками предоставлял в этом смысле большие возможности. Кроме того, он, наряду с Москвой, снабжался намного лучше других городов. Нельзя забывать, что в те времена мы не знали, что такое импортные продукты питания повседневнего спроса, то есть, мясо, рыба, хлебобулочные изделия. Всё было только отечественное, а его на всех не хватало. Редким исключением были бананы, за которыми стояли огромные очереди. Всем хотелось полакомиться заморским фруктом и, особенно, детям. И было это только в течение небольшого промежутка времени, в сезон уборки. В продаже бывали также вина из южных социалистических стран, Болгарии, Румынии, Венгрии. За ними очередей не было, но на прилавках они тоже не застаивались.

Но мне тогда было не до этих лакомств и не только по причине недостатка денег, но и по причине отсутствия соответствующей компании. Хотя на отсутствии компании, как таковой, пожаловаться не могу. Жили мы в нашей комнате довольно дружно, но интересы, надо заметить, за стенами института всё-таки были разные. Но все праздники мы отмечали вместе, кататься на коньках я начал при участии одного из моих товаришей по комнате. А ещё одного из моих тогдашних товарищей родом с Украины, Ваню Дулина, я иногда вспоминаю и сейчас в качестве отрицательного примера, когда пытаюсь воспитывать моего младшего сына, Андрея. Надо сказать, что ещё в нашей комнате жил один литовец, и один латыш.Тогда мы все жили дружно и никто из этих теперешних "иностранцев" не выделялся никоим образом из общей студенческой массы. У всех у нас была одна общая большая цель, закончить институт и найти потом хорошую работу. А до этого было ещё очень далеко. Учились все мы приблизительно одинаково хорошо, за исключением Вани Дулина. Он был хроническим "двоечником" и учился поэтому непрерывно, что было особенно заметно нам, товарищам по комнате. Ведь вся жизнь любого из нас была видна сразу. Мы сдавали сессию и уезжали на каникулы, кто-то домой, кто-то в стройотряд. А Ваня Дулин оставался в общежитии и продолжал сдавать "хвосты". Когда мы приезжали к началу следующего семестра, он только заканчивал сдачу предыдущей сессии и, естественно пропускал начало занятий. И так - постоянно, из года в год. Самое интересное, что он всё-таки закончил институт и даже судьба у него была похоже на мою. То есть, он женился на ленинградке и остался жить здесь. Я встретил его один раз случайно в метро. Но было это очень давно. С другими моими товарищами по комнате я не встречался уже больше никогда. Но от них у меня остались на память все их подписи на чеканке, которая висит у меня в квартире. Эта чеканка - подарок нам на свадьбу. Они все были в числе приглашённых и их можно видеть на свадебных фотографиях.

Но это я забежал немного вперёд во времени. До того счастливвого момента ещё долгих полтора года, а пока я каждый день встаю рано или поздно (по выходным), но всегда мне предстоит день, полный забот и проблем: учебных или бытовых. Да, быт ведь никто не отменял и мне приходилось самому стирать бельё в душевой внизу, самому гладить его. И так делали все. Постельное бельё нам выдавали каждую неделю. Это входило в обязанности коменданта общежития. За все эти услуги мы, конечно, платили, но оплата общежития была чисто символическая. Это было типично для той системы и того времени. Все жили бедно, кто-то ещё беднее, кто-то немного богаче. Но благодаря такой уравниловке у нас не было безработицы и жить (или выживать) с низким качеством могли все., за исключением тех, кто не мог с этим смириться. Таких людей было достаточно и называли их тогда, дя и сейчая тоже диссидентами. Надо заметить, что тогда мы могли услышать о таких людях только из передач зарубежных станций, голоса которых пробивались с трудом сквозь треск и скрежет "глушилок". В те студенческие годы я эти "вражеские" голоса не слушал. У меня просто не было приёмника и потому я, как и многие миллионы других. "советских" людей, не мог знать истинной правды об исторических событиях, о наших правителях и вождях, о сопротивлении диктатуре. Да, у нас же была настоящая диктатура, которая прикрывалась разговорами о человеколюбии и о светлом будущем, в котором все мы будем жить.

Рассказывая о недостатке информации и о сокрытии правды, которые конечно же имели место, я пытаюсь найти оправдание своим действиям и своему образу жизни тогда. Ведь я же не выступал против существуующих порядков, хотя и мне не всё в них нравилось. Более того, я даже косвенным образом способствовал укреплению этих порядков, учавствуя в общественной работе. В предыдущих главах я уже упоминал о том, что мой характер не позволял мне плестись сзади при движении всего общества вперёд. Шутка - шуткой, но, наверно, если бы я жил с мамой и папой и была бы у меня своя квартира, а не кровать в общежитии, может быть, я и был бы спокойней. В тех же условиях, в которых я оказался, мне нужно было рваться вперёд, добиваться улучшения своей жизни. Первым таким шагом оказалось назначение меня старостой группы после первого семестра. Наш староста, который был назначен в начале обучения по результатам сдачи вступительных экзаменов, сломался сразу же. Он почему-то перестал ходить на занятия и, естественно, не получил ни одного зачёта и не был допущен до сессии. Почему назначили меня старостой, не знаю. Сессию я сдал плохо, во-время обучения никак себя не проявил. Но они не прогадали, назначив меня старостой. Служить я стал не за страх, а за совесть. Хотя службы особой от меня и не требовалось. Главная моя задача была - не допускать срывов у отдельных психически неустойчивых студентов. Что я имею здесь в виду ? Известно, что принцип обучения в институте существенно отличается от такового в школе. В институте никто не заставляет студента учиться, нет жёсткого контроля за посещением занятий. Это расхолаживает особенно вчерашних школьников, ведь родителей в институт никто не вызывает, а они считают, что они учатся для родителей, а не для себя. Поэтому для некоторых из них теряется смысл обучения, особенно для тех, кто пришёл в институт, как говорят, не по призванию, а просто для того, чтобы получить высшее образование. Это тоже правильно, получать высшее образование, потому что призвание или любовь к выбранной (пусть даже с участием родителей) профессии придёт позже. Вот за такими студентами деканат устанавливал жёсткий контроль посещаемости, а проводить его должны были старосты учебных групп. По моему мнению, это было одно из положительных качеств тогдашней тоталитарной системы, которое спасло многие судьбы. Моему собственному мнению это противоречило. Я не считал правильным обязывать молодых оболтусов учиться, если они этого не хотели. И только теперь я понимаю, что был неправ и, тем более, я рад теперь, что способствовал тогда возврату на "путь истинный" некоторых разгильдяев для их же блага.

Надо заметить, что работа эта была общественная. Так тогда называли работы, которые не оплачивались, но иногда морально поошрялись. В настоящее время таких работ не существует, а ведь воспитательный процесс не должен был бы останавливаться. Теперь он полностью остановлен и в результате мы имеем, как теперь принято говорить, потерянное поколение, которое "выбрало Пепси". В те не столь уж давние времена воспитанием в духе "марксизма-ленинизма" занималась огромная армия партийных работников. Не надо забывать, что партия была только одна, все остальные были запрещены по конституции. Но ещё большую армию составляли те, кто работал бесплатно в свободное от работы и учёбы время. Практически каждый преподаватель в высшей школе имел общественную нагрузку, как минимум, он был куратором учебной группы. Куратор - это такой человек, к которому студенты могли обратиться за помощью, за разъяснением и который сам приходил в группу, проверял вместе со старостой успеваемость и посещаемость занятий. А кто из преподавателей или сотрудников института не имел постоянного поручения, тот ходил дежурить в ДНД (добровольная народная дружина), помощниками милиционеров, должен был сдавать донорскую кровь, ходить на овощебазы и ездить в совхозы, убирать картошку. И всё это бесплатно. Конечно, в учебных и научно-исследовательских институтах это было доведено до маразма. Поездка в совхоз считалась важней научно-исследовательской работы, то есть непосредственной задачи инженеров. Результат мы видим сейчас, когда страна наша всё больше становится сырьевым придатком и Запада, и Востока.

Тогда я не думал о таких высоких материях, а добросовестно выполнял поставленные задачи пока ещё без ущерба учёбе, так как староста группы - это хоть и общественная работа, но связанная с административными, то есть, властными функциями и отчитывался я перед деканатом. Кроме контроля посещаемости в мои обязанности входили и рекомендации по конкретным студентам. То есть, когда дело было совсем плохо и приходилось решать, что делать, отчислять студента или ещё подождать, то совета спрашивали, в том числе, и у меня. Тут совесть моя чиста, я всегда был за студентов. Хотя, надо признать, таких случаев было очень мало. Всё-таки, в основном, в те времена молодые люди приходили учиться, а если и бывали "загулы", то достаточно недолгие, которые можно было прекратить воспитательной беседой. И только пару раз мне пришлось воспользоваться нетрадиционным для институтов способом, обращением к родителям. Не помню, было ли это моей личной инициативой, но написать письма к родителям на работу пришлось мне. Представьте себе, к начальнику родителей приходит письмо, где выражена просьба помочь в воспитании детей-оболтусов. В прежние времена по этой причине могли и премию не дать. Ведь родители таких оболтусов были люди образованные и уж сами они "пахали" с утра до вечера и знали, что без образования не достичь материального благополучия в жизни.

Этот метод оказался настолько эффективным, что в дальнейшем достаточно было только пригрозить такой перспективой, как отношение к учёбе менялось кардинально. Да, наше поколение ещё не знало пепси, но было более управляемым. Заметьте, для своего же блага. Конечно, бывали и безвыходные ситуации, как-то: болезни, семейные обстоятельства, материальная недостаточность. Достаточно сказать, что из нашей студенческой группы (30 человек в начале учёбы) диплом получили только 15, ровно половина. Многие из второй половины тоже закончили институт, некоторые позже, кто-то перевёлся в другой институт. Но сам по себе факт уменьшения группы наполовину говорит о том, что жизнь иногда вносит свои коррективы в планы. Насколько я знаю своих товарищей, никто из них, поступая в институт, не планировал бросать его.

Некоторым просто не хватило силы воли, не выдерживали они тяжёлых материальных условий, уходили подрабатывать и постепенно приобретали вкус к "сладкой" жизни, снимали комнаты, уходили из общежития. А потом и из института. Одного такого я помню, даже фамилию запомнил - Павлов. Он ушёл уже со второго курса, а был ведь не самый глупый. А вот товарищ его по комнате в общежитии - Коля Рожков, которому учёба давалась намного трудней, так как поступил он в институт после армии, был немножко легкомысленным и получал только тройки. Так вот, он добрался до самого конца и хоть и со многими тройками, но всё-таки защитил диплом, уехал по распределению в Калугу на радиотехнический завод и был очень доволен судьбой. Он, кстати, относился к той группе наших товарищей, с которыми мы не порывали связи ни во время учёбы, ни после. Он даже как-то заезжал к нам в гости, ночевал у нас на Авангардной и благодаря ему я лучше понял характер своего сына, Кирилла, которому тогда было шесть лет. А дело в том, что Коля был неадекватно весёлым и когда он прощался, то у Кирилла непроизвольно вырвалось: "Приезжайте к нам ещё". Очень ему понравился шутовской Колин характер.

Сейчас, когда я мысленно анализирую состав отчисленных, оказывается, что это были только иногородние. Всё-таки ленинградцам было легче учиться и не только потому, что ленинградские школы давали лучшую подготовку. Значительно большую роль играли здесь бытовые условия, необходимость заботиться о "хлебе насущном". Но, с другой стороны, бытовые трудности играли положительную роль для людей волевых. Эти люди знали, зачем они учатся и вопроса, нужно ли это им в жизни, просто не могло возникнуть. А вот для ленинградских "маменькиных сынков" такая проблема возникала и вот тогда-то и приходилось вспоминать школьные методы и обращаться за помощью к родителям.

В начале второго семестра, в феврале-марте у нас началась кампания по записи в ССО (студенческие строительные отряды). Это были трудовые отряды, запись в которые производилась добровольно. За неучастие в этих работах никто не наказывал, но участие в них всячески поощралось. Я знаю много таких людей с моего курса ии вообще из института, которые ни разу не ездили на эти летние стройки и никто их не принуждал. Более того, в некоторые отряды, которые выезжали далеко, в Казахстан, в Коми, в Сибирь, не брали неопытных молодых людей. А девушек вообще старались не брать с собой, хотя некоторые из них всякими правдами и неправдами пробивались и, бывало, ездили даже на дальние и тяжёлые стройки. В каждом отряде их было не менее пяти. Они работали там, как правило, поварихами, но иногда и малярами или подсобными рабочими. Такая вот была романтика, но ещё и точный расчёт. Этот расчёт заключался в том, что очень часто именно в стройотрядах молодые студентки находили себе будущих мужей. Это происходило благодаря тому, что в те времена в стройотрядах в обязательном порядке присутствовала, так называемая, культурная программа. Она включала в себя, как минимум, проведение дискотек по выходным. К этим дискотекам готовились и девушки, прихорашиваясь по-возможности и прогоняя усталость. В каждом стройотряде для подготовки и проведения культурной программы обязательно был "комиссар". Это был точно такой-же студент, который кроме производственных задач выполнял ещё и "культурные". Благодаря наличию культурной программы стройотряды пользовались большим спросом в среде общественно активных студентов и студенток. Часто происходило так, что заработанные в стройотряде деньги не могли удовлетворить ожидания молодых людей.(Ожидания которых, надо заметить, всегда были выше реальных возможностей). Очень часто в таких ситуациях утешением служило удовлетворение от приятно проведённого времени в хорошей компании. В культурную программу составной частью входило проведение конкурсов и выступлений "художественной самодеятельности", а иногда посещение памятников архитектуры или просто красивых мест, в окрестности которых базировался стройотряд. Так что получался ещё и своеобразный летний отдых в кругу друзей.

Обычными маршрутами студенческих стройотрядов в те времена были:Ленинградская область (постройка коровников и складов), Казахстан (газо- и нефтепроводы) и Сибирь (железная дорога). Меня записали в стройотряд, который уезжал в западный Казахстан на постройку компрессорной станции на газопроводе. Надо заметить, что первокурсников в дальние стройотряды не брали, повезло только мне и ещё трём моим сокурсникам. Не брали по простой причине, работа и условия жизни в дальних стройотрядах были близки к экстремальным. Кроме того, очень часто на таких стройках студенты бок-о-бок работали с заключёнными, отпущенными на вольное поселение. Бежать там было некуда, кругом или пустыня, или тайга, в зависимости от местоположения стройки. И не все из этих вольноотпущенных были спокойного характера. Мне приходилось общаться с бывшим бандеровцем, нормальным , на первый взгляд, человеком, который однажды в состоянии алькогольного опьянения ограбил магазин. Хотя брать там было особенно нечего. В дальних посёлках в магазинах в то время можно было купить только хлеб (не всегда), рыбные консервы и водку "в ассортименте", из-за которой, собственно, и произошло тогда это печальное событие. Эти вольноотпущенные охотно шли на контакт со студентами и, особенно, студентками и необходим был жизненный опыт, чтобы сохранять дистанцию (ведь ссориться было бы ещё хуже) и не оказаться в одной компании с этими судьбой обиженными бедолагами.

В подготовительный период с марта по май руководстввом стройотрядов проводились "субботники", работы на стройках в выходные дни. Все заработанные во время этих работ деньги шли на покупку стройотрядовской формы и пропагандисткой атрибутики, как-то: красной ткани для плакатов, фанеры и краски для щитов с названиями стройотрядов. Иногда денег хватало даже для покупки гитар или магнитофона. Но, как можно заметить, всё это были предметы, необходимые для создания культурной программы. Эти "субботники" служили также дополнительным "фильтром" в деле выбора "бойцов" стройотряда. Очень часто бывало так, что тот, кто пропускал хотя бы один "субботник" отчислялся из отряда ещё до начала сезона. Зачастую субботники пропускали неуспевающие студенты, которым не хватало времени на выполнение учебных заданий . Таким образом, оказывалось, что в хороший стройотряд попадали только успевающие студенты, которых можно было использовать на самых грязных и низкооплачиваемых работах. Именно такие работы и приходилось выполнять на этих "субботниках" и не все из записавшихся в стройотряд были на это готовы. Можно задать резонный вопрос, почему же самые лучшие представители молодёжи, более того, студенчества, то есть, наиболее образованной её части совершали вроде бы нелогичные и унижающие достоинство поступки. Всё это называлось словом "романтика", на поддержание имиджа которой, тратились огромные ресурсы государства. Самые лучшие представители художественной интеллигенции в лице поэтов, писателей, композиторов, артистов, художников с помощью предоставленных в их пользование средств массовой информации создавали и поддерживали образ бескорыстного труда во имя высокой идеи. Конечно, были и положительные моменты всей этой огромной пропагандистской работы в чисто человеческом смысле. Самое главное - это желание помочь ближнему, не требуя ничего в награду, неприятие эгоизма. Конечно, особенно важно это было для молодых людей в период формирования характера. Попробуйте представить себе что-нибудь подобное при наличии рыночных отношений, когда трудовые ресурсы становятся предметом торговли. Такое просто невозможно в капиталистических странах, как невозможно сейчас и у нас. Поэтому я со смешанным чувством отношусь к попыткам возрождения студенческих строительных отрядов. Мне жалко молодых людей, уезжающих в эти отряды с желанием заработать деньги. Им никогда в этих отрядах не заработать того, что они хотят, а вот радости от "романтики", от труда рядом со своими ровесниками им там уже не испытать. Наверно, эту радость нужно искать уже где-то в другом месте.

А в учебных аудиториях продолжался второй семестр, о котором в памяти моей уже почти ничего не осталось. Видимо, один день был похож на другой и не было ни радостных , ни горестных событий. А именно они и являются вехами, на которые натыкается поток жизни, несущийся с горы начала в долину смерти, где он успокаивается, наконец, вливаясь в огромное озеро, становясь частичкой мирового человеческого опыта. Такой вехой стала для меня вторая сессия, которая началась для нашей группы несколько раньше. Дело в том, что преподаватель истории КПСС, поставивиший мне тройку за предыдущий экзамен, предложил мне, как старосте, организовать досрочную сдачу его экзамена, видимо, чтобы уехать пораньше в отпуск. Наша группа должна была сдавать его экзамен последним в сессии, то есть где-то в конце июня. Я, конечно, согласился, сагитировал большую часть группы, а меньшей ничего не оставалось делать, как присоединиться к нам. Но они тоже остались довольны, так как сдача экзамена проходила очень гладко и все получили ту оценку, которая удовлетворяла их амбиции. Я тоже реабилитировался и получил в этот раз пятёрку, так как прочитал перед экзаменом по этой полностью искажённой истории большую книжку с одноимённым названием и этого хватило для высшего балла. Ещё одно воспоминание из той сессии - это слова преподавательницы по инженерной графике Ядвиги Залесской (наверно, полячки), очень спокойной и мудрой женщины. Это именно она поставила мне в предыдущей сессии четвёрку на экзамене, к которому я готовился по учебникам. Так вот, принимая от меня очередной чертёж с моими каракулями (кажется, это были шрифты), она сказала :"Ох, Чернышов, бедная та девушка, которая станет вашей женой...". Она узнавала характер по почерку. С этой "бедной" девушкой связано ещё одно воспоминание из того семестра, а именно, заочное знакомство с моей будущей тёщей.

В начале этой главы я уже упоминал о том, что моя будущая и единственная жена, Наташа Панфилова, училась вместе со мной в одной группе и на первом курсе учёба ей давалась легко. А вот с ннженерной графикой в середине второго семестра в нашей группе случились проблемы. Заболел один из преподавателей, который проводил у нас плановые консультации. Руководство кафедры не смогло оперативно заменить его другим преподавателем и мы несколько консультаций пропустили. Для бывших школьников, которые привыкли прилежно учиться и были дисциплинированы, это создало определённый дискомфорт, так как вопросы по чертежам возникали, а ответы на них можно было найти только в книгах, да и то не всегда. Конечно, гораздо проще было спросить на консультации у преподавателя, а его-то и не было. Поэтому Наташа пожаловалась своей маме, Кире Николаевне, которая работала тоже в ЛЭТИ преподавателем. И вот, помню, было это на перемене, мы прогуливались по коридорам в шестом корпусе рядом с дверью в деканат нашего факультета. Я заметил невысокую энергичную женщину, которая направлялась к этой двери. Вижу, Наташа Панфилова подходит к ней, коротко с ней разговаривает и та продолжает свой путь к двери деканата и входит туда. Зазвенел звонок, мы вошли в аудиторию, занятия продолжились. Я, конечно, не придал значения этой сцене и забыл бы её сразу, ведь тогда я ещё не знал, что Наташина мама работает в ЛЭТИ преподавателем по электрическим машинам, ведёт занятия для студентов нашего факультета и поэтому знает все институтские порядки и лично работников нашего деканата.

А порядки в те времена были такие, что достаточно было деканату выразить своё неудовольствие по поводу проведения занятий тем или иным преподавателем, как у него начинались неприятности на кафедре, вплоть до отстранения от работы, естественно. с потерей денежного и морального статуса. А всё объяснялось существовавшей тогда системой подбора предметов для подготовки будущих инженеров. Надо признать, что и сейчас эта система ещё не отлажена и, как мне кажется, сделать это идеально невозможно. Ведь наука и техника непрерывно развиваются и то, что в наши времена кажется для студентов определённого профиля излишним, через 5 лет может оказаться просто необходимым в работе инженеров. А в те времена при наличии властной структуры в лице КПСС, которая сама вроде бы ни за что не отвечала, но в необходимых случаях могла вмешааться во всё, так как силовые министерства (армия, милиция, КГБ) подчинялись ей, неопределённость и боязнь ответственности доходила до маразма. Поэтому всё в ВУЗах строилось на личных связях заведующих кафедр друг с другом и выпускающие кафедры могли диктовать свои условия. Конечно, все понимали, что без физики, математики и инженерной графики инженера быть не может. Но вот в каких объёмах нужно всё это преподавать, конкретно никто не знал и это создавало основу для волюнтаристских решений. А уменьшение, к примеру, учебного курса на десяток - другой часов могло привести к увольнению преподавателя, так как каждый из них для того, чтобы занимать свою должность, должен был иметь определённую часовую нагрузку.

Я объяснял так подробно для того, чтобы было ясно, что после визита Наташиной мамы в деканат, переполох на кафедре инженерной графики произошёл и мы снова получили преподавателя для проведения консультаций. Не помню уже как было дело, то ли наш штатный быстро выздоровел, или же, скорее всего, нам просто дали замену. Вот такая решительная была Кира Николаевна, моя тёща. После того как наша основная преподавательница, Залесская, которая читала нам лекции, рассказала об этом случае и о том, что кто-то пожаловался в деканат, я сразу понял, как было дело, но никому не сказал, даже самой Наташе. Сделал я это много позже, когда мы уже были женаты. Кстати, сама Залесская, рассказывала об этом случае спокойно, ведь это действительно была ошибка работников кафедры, а бедных студентов все норовят обидеть и прав у них на самом деле не так много. А сдавать хорошо экзамены и получать знания ( и стипендию) хотят все. Тогда ещё не было жёсткой конкуретной борьбы между студентами за первенство среди своих сокурсников, ведь рабочее место после окончания института получали все и не всегда лучшее место получал лучший студент. Но какие-то задатки конкуренции появлялись уже и тогда, особенно в среде интеллигенции. Кира Николаевна всегда воспитывала Наташу в духе подготовки к этой конкуренции и своим поступком она помогла не только ей, но и всей нашей группе.

От этой сессии у меня осталось ещё одно воспоминание, опять связанное с математикой и доцентом Мусиным. Он опять поставил мне на экзамене тройку, сказав, что мне чуть-чуть не хватило знаний до четвёрки и я с ним договорился о пересдаче этого экзамена. Но, как говорят, "благими намерениями устлана дорога в ад". Было жаркое лето, белые ночи и было мало силы воли у меня. Короче говоря, пересдавать я не пошёл, тем более, что это была единственная моя тройка в сессии, так что стипендию я заработал. У меня было свободных дней пять - шесть, которые я провёл с пользой для здоровья, особенно, нервного (всё-таки каждая сессия - это стресс), а уже второго июля уехал со стройотрядом в Казахстан.На вокзале меня никто не провожал, но Наташа Панфилова пришла провожать студента, который учился в нашей группе и с которым она дружила. У нас в семейном архиве есть наша фотография, глядя на которую можно сказать, что Наташа пришла провожать меня. Нас вдвоём на перроне вокзала перед отъездом поезда сфотографировал именно этот студент. Мы стоим рядом, как будто это было само собой разумеющимся, а ведь отношения наши в течение первого курса были совсем не такими радужными, как это кажется при рассматривании этой фотографии. До того момента, когда мы действительно взяли друг друга за руки и с тех пор пошли по жизни вместе, было ещё долгие полгода.

Итак, я снова оказался в Казахстане, как и в армейские годы, но теперь уже в западном, в Каракалпакии, где-то посередине между Каспийским и Аральским морями, в настоящей пустыне с верблюдами и настоящими казахами, которые, как им и было положено, жили в глиняных домиках и не работали ни на стройке, ни на существующей уже там старой компрессорной станции. Этим занимались приезжие русские и другие славяне. Компрессорная станция создавала давление в газопроводе и перекачивала его из Туркмении в Россию. Нам предстояло строить ещё одну компрессорную станцию для второй нитки газопровода, которую прокладывали рядом с существующей. Тогда, в 1973 году никто не мог себе даже представить, что пройдёт менее двадцати лет и всё это, и казахи, и туркменский газ, и даже верблюды станут заграницей, а русские, приехавшие на работу в Казахстан, окажутся заложниками политиков, как русских, предавших их и бросивших на произвол судьбы, так и казахских, притесняющих их, не понимая, что кроме русских никто не будет стоять смену возле гремящих компрессоров, в жаре и духоте. Условия их работы нам были знакомы, так как мы иногда заходили на компрессорную станцию, чтобы попить воды. Это большое здание размером с пятиэтажный дом, в котором установлены огромные машины-компрессоры, пышушие жаром и оглушающие грохотом. Конечно, нам на улице было ещё трудней, да и работа наша была значительно тяжелей, чем обслуживание компрессоров, но ведь мы приехали на два месяца, а компрессорная станция должна работать круглосуточно, многие десятилетия, пока из недр Земли не будет выкачан весь газ. А строители, как правило, механизаторы, трактористы, крановщики, должны были работать там и летом, и зимой. Но им как раз было проще, так как строители нигде долго не задерживались. Будет построена эта станция, их переведут в другое место и так постоянно.

Нас поселили в недостроеном доме, где ещё не была сделана внутренняя отделка. Это уже было хорошо, так как строители железной дороги зачастую жили в палатках. Я поселился в маленькой комнатке вместе с Володей Виноградовым, который учился на моей кафедре, но курсом старше. С ним судьба подружила нас на пару десятков лет. Он был ленинградцем, но каким-то нетипичным. В институт он поступил сразу после школы, но разительно отличался от обычных маменьких сынков Был очень практичным, ходил в походы, учился хорошо. В отряд его взяли несмотря на молодость за практичный склад ума. Володя начал ловить бедных скорпионов, которые там водились в больших количествах, несмотря на страшные рассказы об опасности их укусов. Он сажал их в стеклянные банки, стоявшие в нашей комнатушке, кормил их мухами, вылавливая их постоянно и наблюдая, как скорпион с ними расправляется у себя в банке. В этом террариуме мне и пришлось жить два месяца. Более того, он взял с собой в Ленинград двух скорпионов в одной банке, по дороге уговорил меня взять одного себе ( не знаю, почему я согласился, но убеждать он умел, в первую очередь, ненавязчивым занудством). Так вот, в поезде мы зашли в туалет, закрылись там и начали пересаживать одного скорпиона в другую банку. А скорпионы, вообще-то очень сильные. И вот, когда я сжал его, бедного, двумя палочками и начал пересаживать в другую банку, поезд вдруг качнулся на стрелке и мы были близки к тому, чтобы уронить это чудище на пол. В этом случае пришлось бы весь вагон выселять, так как укус разъярённого скорпиона действительно очень опасен. А были мы где-то возле Волги, до дома было ещё далеко, так что пришлось поволноваться. Но выдержки у меня хватило и я подождал, пока вагон покатится спокойно и пересадил всё-таки свой собственный знак зодиака в другую банку. Дальнейшая судьба этого скорпиона была плачевной, но поучительной. Я, конечно, не знал, что мне с ним делать. Ловить для него мух было невозможно хотя бы по той причине, что их уже не было, так как мы приехали в конце августа, да и вообще в общежитии у нас мух не водилось. Короче говоря, я держал его в банке целый год без корма и даже по прошествии этого времени он ещё шевелился, когда я выпустил его на стол. А через год я был уже женат и мне пришла в голову мысль залить этого скорпиона эпоксидной смолой, сделать что-то типа янтарного брелка со скорпионом внутри и подарить его Наташе с тем, чтобы она носила его на цепочке, как украшение. Но скорпион не дался на такое поругание. Когда я заливал его подготовленным составом, оказалось, что я перелил туда закрепителя и весь этот "брелок" пошёл трещинами, был испорчен. Пришлось его выбросить.

Во всём остальном Володя был нормальный человек и мы прекрасно с ним уживались. Хотя надо заметить, что в комнате этой мы только спали, причём, что называется "без задних ног", так как очень уставали и от работы и от жары. Вообще, надо заметить, что этот "трудовой семестр", как его любовно называли в партийно-комсомольских кругах, удался на славу. Работы было очень много, она была тяжёлая, но денежная. Коллектив был хороший, командование тоже, была и культурная программа, и даже поездка, вернее, полёт на небольших самолётах АН-2 на Аральское море на двое суток. Тогда Аральское море ещё не высохло. Было очень хорошо искупаться в настоящем море посередине пустыни. Впечатление осталось следующее: изумрудно-зелёная и очень солёная вода. Но плавать в ней было очень легко благодаря повышенной солёности. Спали мы прямо на берегу на растелённом брезенте под открытым небом, так как ночи были очень тёплые, очень тёмные с чёрным небом, усыпанным звёздами от края до края. Дождя просто не могло быть. Надо заметить, что вообще за два месяца упало всего несколько капель и было это уже в последние дни августа, незадолго до отъезда. Скорпионы бегали по песку рядом, но на брезент они не забегали, понимали, что это не их путь.Вообще там я услышал очень много легенд о скорпионе. И что он выдерживает очень большую радиацию, и что он убивает сам себя своим ядовитыи шипом на конце хвоста, если понимает, что подходит смерть. Например, если его окружить огненным кольцом. Но таких экспериментов мы не делали.

Работать там было, конечно, очень тяжело. Достаточно сказать, что температура на солнце доходила до 52 градусов по Цельсию, а ведь мы как раз на солнце и работали. Единственная поблажка была - послеобеденный отдых два часа в самое жаркое время с двух до четырёх часов. Хорошо помню свои мысли о кружке холодного пива, как о чём-то несбыточном. На собственным опыте убедился в ложности утверждений о чудодейственных свойствах зелёного чая. Пробовали мы пить и холодный. и горячий, бесполезно, ещё больше пить хочется. Наверно, он утоляет жажду только аборигенам, когда они полулежат в чайхане завёрнутые в свои халаты и тюбетейки. Единственно, что помогало противостоять постоянному желанию пить - это в меру горячий крепкий свежий чёрный чай. Вода, ни холодная, ни газированная не могла облегчить страдания. Ну и конечно, самым чудодейственным способом было, попытаться забыть о жажде. А помочь это сделать могла только работа и её, к счастью, было достаточно. Мы производили очень много бетонных работ, заливали основания для компрессорных машин, для стен, выполняли фундаментные работы. А один раз выполнили работу, которую кроме нас никто бы не сделал.

Однажды на станцию в адрес строительного управления, в котором мы работали, пришли два вагона с битумом. Битум этот был просто навален в вагоны в виде больших бочкообразных кусков. Наверно, где-то в центральной России это было бы нормально, но когда принимающий груз снабженец поднялся наверх, он увидел, что все эти "бочки" битума слиплись из-за очень высокой температуры окружающего воздуха. Их нельзя было не только ссыпать в нижние люки, как это полагалось по технологии, но даже и отсоединить друг от друга. Это была однородная чёрная липкая масса с еле просматриваемыми границами между отдельными кусками. Как решали бы задачу выгрузки руководители стройуправления, не будь нас, не знаю. А здесь всё было очень просто, командир выделил пять человек, поставил во главе комиссара ( это как раз и была задача для него - вдохновлять рабочую массу на невыполнимый труд) и работа пошла. Эти пять бойцов постоянно менялись, так как выдержать очень долго такую работу было тяжело. Комиссар оставался во главе этой бригады до конца выгрузки. Выдерживать эту работу было очень трудно даже не физически, а морально, настолько невыполнимой она казалась с первого взгляда, а после нескольких часов работы она раздражала из-за слишком медленного продвижения вперёд. Я выдержал на этом вагоне два дня. Слаб я был ещё духом тогда. В своё оправдание могу сказать, что немногие выдерживали дольше. Через две недели оба вагона были разгружены. А ведь народ отвлекался от основной работы, исправляя ошибку какого-то идиота. Тем не менее, заработали мы в тот год очень хорошо. Достаточно сказать, что я получил за эти два месяца столько, сколько получал профессор за те же два месяца, а я стоял по этому показателю среди всех бойцов стройотряда только на третьей ступени от минимума, а всего этих ступеней было шесть. Это значит, что многие из бойцов получили больше, чем университетский профессор. Прошу учесть, что профессор в те времена получал действительно очень много, был эталоном в уровне заработка для всего работающего населения. Бизнесменов и бандитов тогда не было.

Знакомство с пустыней, как с совершенно особенной географической областью, оставило впечатление на всю жизнь. Во-первых, это резко континентальный климат, то есть, жара днём и холод ночью. Вообще-то ночью мы спали, но один раз мне пришлось постоять в "оцеплении". Газовики испытывали новую нитку газопровода следующим образом: они подавали газ под давлением в трубу, второй конец которой был открыт. Проводили они эти испытания ранним утром, когда ещё никого не было в пустыне, но чтобы какой-нибудь казах не подошёл к открытому краю трубы, всё равно было выставлено оцепление из бойцов нашего отряда. Помню, что было это часов в пять утра, уже светало, но было настолько непривычно одевать тёплую ватную фуфайку и выезжать в пустыню, по которой днём нельзя было босиком пройти, так как песок нагревался градусов до пятидесяти. А ранним утром он был ледяной по ощущению, температура воздуха была градусов семь-десять. Нет, жить в пустыне я бы не хотел. Насколько экстремальна там жизнь показал нам случай, который произошёл в одном из строительных отрядов, который располагался километров в двухстах от нас на следующей железнодорожной станции. Трое молодых людей, среди них одна девушка, решили прогуляться по пустыне. Представьте себе, насколько надо быть легкомысленными, чтобы даже подумать об этом, а они пошли. В их оправдание можно сказать, что у них всё-таки была цель. Это было Каракалпакское плато - огромная плоская возвышенность, начинавшаяся недалеко от железной дороги, тянувшаяся на сотни километров и притягивающая взор, так как больше смотреть в пустыне не на что. Она возвышается над пустыней не знаю на сколько метров. Но мы видели этот "порог" и из нашего посёлка (его название - "Бейнэу") и могло создаться впечатление, что плато начинается недалеко. Это как в горах: так как они очень большие, то кажется, что до них недалеко. Так было и с этими вчерашними школьниками, которые не сумели оценить расстояние, а их руководители не сумели уследить за своими "романтиками". Кончилось это очень плачевно, девушка умерла от теплового удара. Есть оказывается и такой - перегрев организма и сердце не выдерживает. Этот случай нам рассказали как предупреждение, чтобы ни у кого их нас не появилось желание повторить "подвиг".

Питались мы там очень неплохо. Там впервые я попробовал конину, но, правда в виде тушёнки и сайгачатину. Очень нежное мясо. Тем более, что было оно парное. Охотились на сайгаков наш командир, завхоз и местные начальники. Это было время, когда сайгаки (очень маленькие антилопы) передвигались стадами недалеко от места нашей стоянки. Охотились на них браконьерски - ночью с помощью света фар машины. Тогда я не задавался вопросом, хорошо ли это. Об экологии в те времена ещё никто у нас в стране, да и во всём мире, не думал. А зря! Нет уже Аральского моря, и виной тому бездумно большое потребление воды из питающих его рек, а песчанные бури стали явлением обычным. Одну такую пережили и мы, причём началась она внезапно. Только что светило солнце и вдруг его не стало, сильный ветер нёс песок, который забивался в рот, в уши. Дышать стало тяжело, пришлось спасаться в жарких душных комнатах. Самое интересное, что началась она в момент товарищеского матча по футболу, на который мы вызвали местных футболистов из строительного управления. Нас заранее предупредили, что мы наверняка проиграем. Почему местные были в этом уверены, мы поняли в ходе матча, который проигрывали уже минут через тридцать. А всё дело в том, что бегать стало неимоверно трудно, дышать очень тяжело. А ведь физически мы были гораздо сильнее местных жителей. Видимо местные климатические условия требуют какой-то особой выносливости дыхательной системы. А ещё минут через двадцать началась песчаная буря, которая и спасла нас от позорного поражения с крупным счётом. Игру пришлось прекратить и остаток выходного дня мы провели в закрытых помещениях, отпаиваясь водой и чаем.

Ещё одно "открытие" я сделал в тот год, но уже неприятное, которое касалось моего здоровья. А было это так: К концу первого курса у меня непонятно откуда появилась любовь к немецкому языку. И это при том, что по результатам тестов в начале первого курса я находился на последнем месте среди всех студентов нашей группы. Это и понятно, ведь после школы ( в которой я, кстати, с трудом получил четвёрку в аттестат) прошло четыре года, в течение которых я не касался учебника по немецкому языку. Откуда пришла эта любовь, я понял только спустя годы, когда жизнь забросила меня в Восточную Германию (ГДР), где я три года учился в аспирантуре и подрабатывал, обучая немецких студентов. Вот тогда и понадобился мне немецкий язык и та любовь, которая проявилась у меня к нему, видимо, по велению судьбы. Но это я опять опережаю события, а тогда в стройотряде у начальника стройуправления дочка училась на зочном отделении в каком-то институте и ей прислали задание по немецкому языку, которое она должна была выполнить и тоже почтой отправить на кафедру в свой институт. Учить немецкий ей, видимо, не хотелось и начальник управления поинтересовался у нашего командира, нет ли у нас полиглотов. А командир отряда знал об этом моём хобби, так как я в свободное время, которое выпадало, правда, довольно редко, занимался немецким языком. Он позвал меня к себе, поставил задачу и вот в один из рабочих дней, я остался в лагере с заданиями этой директорской дочки и начал его выполнять. Как я уже говорил, мы жили в недостроенном доме и у нас была только одна чистая комната - медпункт. Надо заметить, что в каждом отряде обязательно был врач. Это были студенты старших курсов медицинских ВУЗов, для которых такие поездки были хорошей практикой и возможностью заработать немного денег. Нашим врачом была студентка 1-го Медицинского института, которая пустила меня в свой медкабинет, освободила стол и я начал выполнять задание. Надо заметить, что аптечный запах в этой комнате не понравился мне сразу, но делать было нечего, другого чистого помещения не было. Короче говоря, к концу дня, когда я уже выполнил это задание, мне стало очень плохо, меня мутило, я был очень бледный. Как констатировала эта же студентка, я получил отравление посредством вдыхания запахов лекарств, которые лежали на полках. С тех пор я отношусь очень осторожно к запахам, помня о своём отрицательном опыте. Весь следующий день я провалялся больной и только к вечеру мне стало полегче и я смог на следующий день продолжить свой трудовой семестр.

Но всё, хорошее и плохое, когда-нибудь заканчивается. Уезжали мы в последних числах августа. Было это днём, мы стояли у окна и смотрели в последний раз на пустыню, посёлок с серыми домами, верблюдов вдалеке. Минут через пять всё это скрылось вдали и глазу стало не за что уцепиться в этом безжизненном на первый взгляд, прожжённом насквозь безжалостным солнцем, уголке Земли, в котором я не побываю уже никогда. Поезд проехал мимо моего отеческого дома по пути в Ленинград, куда занесла меня судьба и где был теперь мой "дом" ( пока только в переносном смысле). Помню хорошо чувство щемящей радости, когда поезд подходил к перрону Московского вокзала. Откуда она взялась, не знаю. Тогда меня это поразило, ведь радость та была неосознанной, она появилась откуда-то изнутри сама по себе. О том, что мне суждено будет действительно остаться здесь навсегда, тогда я ещё не знал и серьёзно об этом ещё не думал. Хотя бы потому, что думать мне было некогда. Мы приехали накануне начала семестра. Уже на следующий день я пошёл в институт и всё началось снова: занятия, бытовые проблемы, общественная работа. Нет, конечно, ничто человеческое было мне не чуждо, тем более, что находясь в общежитии, когда в комнате живёт шесть человек и каждый приехавший готов поделиться своими переживаниями и рассказами о прошедшем лете...Конечно, мы погуляли немного, конечно это мешало тоже. Но я хорошо помню своё ощущение этой вольности. В один прекрасный день, спустя дней десять после начала семестра, я вдруг заметил, что такая разгульная жизнь затягивает. Наверно, так и становятся безвольные люди алкоголиками и бомжами. Можно пропустить одно занятие, можно проспать и не пойти на работу, можно раз-другой не выполнить обязательство перед другим человеком и всё, ты уже не тот, а тебе уже не верят и не доверяют. Это прозрение пришло ко мне внезапно, я как-будто встрепенулся и... "взялся за ум". Должен заметить, что ничего геройского здесь не было, как раз героем я себя и не хочу представить, так как постепенно все мои соседи по комнате и друзья по учёбе ( других у меня не было) втягивались в учебный процесс и где-то через пару недель режим у всех был уже "рабочий". К слову сказать, отдыха, то есть бездействия в летние каникулы у меня не было никогда. Во-первых, мне нужны были деньги, так как никто мне не помогал. Только один семестр, третий, мать посылала мне немного денег, хотя я и не просил и было их немного. Но лишними они, конечно, не были. Просто мой отец в мой приезд домой на зимние 1974 года каникулы внезапно заинтересовался, на что я живу, сделал выговор моей матери, бабе Клаве, и после этого она начала посылать мне, кажется, по 50 рублей в месяц (моя стипендия была 55 рублей). Но, повторяю, я и не просил никогда, так как знал, что лишних денег у моей матери не было. Кроме того, я привык надеяться только на себя, поэтому и работал постоянно: в учебное время - на кафедре, а летом - на стройке. А второй причиной был мой беспокойный характер, я просто не мог сидеть без дела и никогда не понимал тех людей, которые отдыхали всё лето и делились потом воспоминаниями о том, как здорово они провели два месяца, валяясь на пляже.

В этом абзаце подошло время обсудить одну очень важную тему, о которой я вкратце упоминал уже несколько раз. А именно, тему моего вхождения в общественную жизнь и, особенно, политическую общественную жизнь. Тема эта важна не только в личностном плане. Она касается всех без исключения людей, которые жили в одной общественной системе, называемой тогда "развитым социализмом", а потом очень быстро перешли в противоположную систему общественных отношений, которую наши сегодняшние идеологи любят называть "рыночными отношениями". То есть, как это стало возможным, почему не было никаких особых кровавых событий, которыми сопровождались все подобные переходы в истории человеческого развития. И это не только Россия и не только октябрьский переворот 1917 года. На эту тему написано много исследований, сказано много слов с экранов телевизоров и на страницах журналов и газет. Теперь - так сказать, анализ изнутри, от непосредственного свидетеля и соучастника. Итак, осенью 1973 года я продолжил обучение на втором курсе. "Акклиматизация" прошла успешно. Амбиций у меня было достаточно. Мне казалось, что я всё понял в этой жизни, достоин чего-то большего и, главное, я могу этого большего достичь. Впрочем, эти амбиции посещают каждого в таком возрасте и ничего плохого в этом нет. Хотя уже в этом возрасте люди начинают делиться на порядочных людей и подлецов и, самое страшное, что подлецов посещают точно такие же амбиции. Надо заметить, что в то время среди моих сверстников мне встречались и такие. Для выискивания людей с амбициями в то время существовала молодёжная организация, называемая "комсомол". Его отделения работали везде и, особенно, в высших школах, так как именно умные молодые люди - студенты - более способны к анализу и могут рано или поздно сказать: "что-то тут не так". Поэтому все тоталитарные системы, то есть диктатуры, всегда стремятся не допустить людей до такого анализа и стараются придумать занятие молодым людям и не позволить свободного распространения информации. Кому стало скучно читать и кто думает, что это уже в прошлом, может обратиться к сегодняшнему дню и провести параллели. "Идущие вместе" - это как раз и есть государственная молодёжная организация нынешней тоталитарной системы. И задачи у неё точно такие, как и у прежнего комсомола. Условия, правда, стали немного другими: Нет уже "глушилок" и мы можем слушать всевозможные "голоса" и не только на иностранных языках. Совсем недавно существовал даже относительно независимый от правящего класса телевизионный канал "НТВ", который, правда, уже "кастрировали" и правдивую информацию там тоже уже не получишь. Но о таких условиях в те годы мы даже не мечтали, поэтому я, как и подавляющее большинство других, искренне верили в то, что самое лучшее общество на Земле - это наша страна. Небольшое сомнение, правда, заложила во мне сама жизнь и рассказы моей матери, которая поведала мне однажды о том, что мой дед со стороны отца - о ужас - был кулаком, но испуганно сказала мне, чтобы я об этом никому не говорил. Я не только не говорил, но даже умудрился и забыть об этом, во всяком случае, когда ко мне обратились с предложением заняться общественной работой в комсомоле, я согласился сразу, даже не вспомнив о том, что именно эта система хотела сделать так, чтобы я никогда не появился на свет.(Напомню, что мой отец прибавил себе два года и в пятнадцать работал на шахте, чтобы просто выжить. Я, как и вы, видел условия работы на шахте только на экране телевизора. И всё равно это страшно и ужасно. А в трицатые годы двадцатого века это было ещё тяжелей.). А я начал активно сотрудничать с политическими организациями и делал это добровольно и добросовестно. Забегая вперёд скажу, что отрезвление пришло очень быстро и глаза на всю подлость этой системы открыла мне сама система и организация работы в комсомоле. Потому что на руководящих постах там сидели подлые, беспринципные люди. А узнавать правдивую информацию из "радиоголосов" я начал значительно позднее и она, эта информация, только убедила меня в правильности моего отношения к той тоталитарной системе, в которой мы все жили и которая называлась - Советский Союз.

Итак, с осени 1973 года я начал заниматься работой в комсомоле, но пока не очень активно и поэтому это не очень мешало моей учёбе. А учиться стало уже интересней, так как со второго курса у нас начали появляться предметы, имеющие прикладной характер, более технические и более понятные людям с практическим складом ума, к которым относится и автор этих строк. Одним из таких предметов был "Теоретические основы электротехники" (ТОЭ). Он сыграл в моей жизни решающую роль, помог найти мне моё счастье. А было это так:

Преподавателем ТОЭ у нас был Авдуевский, ещё один из преподавателей , о котором у меня остались самые добрые воспоминания. Он читал нам лекции, а также вёл практические занятия, то есть решение задач. Он вызывал нас иногда к доске, как в школе, и вызванный к доске должен был решать задачу на новую тему. И вот однажды он вызвал к доске Наташу Панфилову, продиктовал условие и она начала чертить электрическую схему под его руководством. У Наташи была одна особенность, она рисовала всё крупно, насколько позволяло место. В тот раз место позволяло, поскольку доска была большая, а схема была простая и небольшая. А крупно рисовала она, поскольку привыкла всё делать тщательно и аккуратно. Так вот, Авдуевский диктует ей условие и, желая помочь ей сэкономить время и усилия, говорит:" Что-то вы рисуете такие большие резисторы, вы такая маленькая, а рисуете такие большие элементы". Это вызвало смех и улыбки в аудитории, да и сам Авдуевский заулыбался своему невольно вырвавшемуся сравнению. Не берусь утверждать, что именно этот случай побудил меня заметить, какая Наташа милая и красивая, но произошло это именно в то время. В тот день она была одета в моё самое любимое красное вельветовое платье. Как раз в то время я начал садиться за одну парту с Наташей именно на этих занятиях и помогал ей решать задачи по ТОЭ. Как потом рассказывала Наташа, её очень поразило, что кто-то помогает ей решать задачи, ведь до той поры именно она помогала всем, так как особенно по математике немногие на курсе могли с ней сравниться. А тут помогают ей и кто ! Так что привлечь её внимание помогла мне электротехника. А уже к концу семестра мне было тоскливо, когда не было в институте Наташи, хотя вне занятий мы ещё не встречались, да и в институте на отвлечённые темы ещё не беседовали. Так получилось, что в самом начале сессии Наташа заболела и первый экзамен не сдавала вместе со всеми, а было это то ли 30-го, то ли 31-го декабря и я, оправдываясь заботой о своих студентах (обязанности старосты), позвонил ей первый раз, а потом написал ей поздравительную открытку. (Наташа сохранила эту открытку и 14.05.03 после пяти лет моей одинокой жизни я её снова прочитал. Это ведь моя открытка, я мог её прочитать, а чужие письма я не читаю.)

Это было начало нашей дружбы, которая переросла затем в тесную привязанность, которую и называют любовь. Почему я полюбил Наташу, объяснить очень просто. Я не встречал ни раньше, ни потом такую красивую девушку с таким мягким и добрым характером. Её любили и до сих пор вспоминают добрым словом все, кто с ней общался в жизни. А вот почему она согласилась выйти за меня замуж ? Как потом она мне рассказывала, ей так надоели её сверстники, эти ленинградские оболтусы, за которыми она не чувствовала надёжности. А ведь для девушки самое главное - это чувствовать, что далее в жизни всё будет надёжно и что молодой человек не подведёт и самостоятельно будет решать проблемы, которых, как знают все реальные люди, встречается в жизни огромное количество. Хотя, надо заметить, цветов я ей перетаскал столько, что, по её рассказам, бывали дни, когда для них не хватало посуды в доме. Этому. кстати, меня никто в моём Ельце не учил, это было веление души.

Итак, ко всем моим заботам в четвёртом семестре добавилась ещё одна. Как получше выглядеть, когда я иду на свидание с Наташей. Это было совсем не просто, ведь у меня не было даже светлой рубашки. Пришлось срочно купить белую нейлоновую рубашку, тогда это был высший шик. Это сейчас я никогда бы не одел 100%-ную синтетику, а тогда я стирал её (высыхала она мгновенно) и шёл к Наташе домой или мы шли гулять. Наташа потом рассказывала, что её очень умилял тот факт, что я специально для встречи с ней стираю свою рубашку. Она знала, что другой светлой у меня нет. К тому времени относится и событие, которое помогло мне, правда совершенно неосознанно, завоевать и сердце Киры Николаевны, Наташиной мамы. Было это в начале марта и связано опять с электротехникой и нашим преподавателем Авдуевским. В то время в ЛЭТИ регулярно проводились олимпиады по ТОЭ среди студентов 2-го курса. Авдуевский, полный амбиций, призвал меня выставить команду - 5 человек - от группы, я сагитировал 4-ёх и участвовал сам, правда не особо готовясь, так как какое-то время тогда уже отнимала у меня Наташа. Группа наша заняла 5-ое зачётное место (всего их было шесть, а команд около 40) , а я лично занял 13-ое место, не очень-то высокое, но, правда среди двухсот участников. Как потом оказалось, это произвело на Киру Николаевну большое впечатление, а она, конечно, уже знала, что мы с Наташей "познакомились ближе", так как Наташа всегда ей всё рассказывала, а уж о том, что она "гуляет" со старостой, она не могла умолчать. Кира Николавна работала тогда ассистентом в ЛЭТИ на кафедре электрических машин, так что она могла оценить реально всё, что происходит в институте. Поэтому она не только не препятствовала нашим встречам, но даже ничего против не имела, когда мы начали совместно заниматься ТОЭ у них дома. Как проходило моё знакомство с родителями, я не помню, но комнаты их тогда поразили меня красотой и наличием старинных фамильных предметов (после моей 6-ти коечной комнаты в общежитии). Некоторые их этих предметов стоят сейчас в моей новой квартире, остальные я оставил Кириллу, который живёт с семьёй в квартире Киры Николаевны. Жили тогда Панфиловы и Анна Сергеевна в двух комнатах коммунальной 4-ёх комнатной квартиры. За год до этих событий умер Наташин дедушка и она жила в комнате с бабушкой. Когда мы приходили заниматься, то нам предоставляли большую, родительскую комнату, а сами уединялись в меньшей комнате. Николай Иванович, Наташин папа, правда, работал в то время и, когда мы занимались, он был на работе. Наташа, помню, угощала меня кофе с конфетами, Кира Николаевна смотрела глубже и предлагала мне суп или ещё что-нибудь посерьёзней. Но всегда, когда она выходила из соседней комнаты, чтобы зайти к нам, это проделывалось с большим шумом (стуком двери, топаньем по коридору), чтобы мы успели "подготовиться" к её встрече. Надо заметить, что эти занятия много дали, в первую очередь, мне, потому что понять как следует что-то можно только тогда, когда это объяснишь кому-нибудь другому. Вот так и бывает в жизни, что совершенно чужие люди становятся очень близкими.

Рассказывая об этом периоде моей жизни, я сколько ни пытался, не могу вспомнить других ярких событий. Всё настолько затенено этим самым ярким событием - близким знакомством с Наташей, что всё остальное вспоминается очень смутно. Как в яркий солнечный день широкий проспект с фасадами домов притягивает ваше внимание и вы не замечаете дворов и тенистых сквериков в глубине квартала. Только широкая перспектива перед вами и яркое тёплое солнце манит вас вперёд. Вот таким солнцем и была для меня Наташа. Да и жизнь действительно была для меня "широким проспектом". Только не ленись и ты дойдёшь туда, где вдали, нет не видно, а только чувствуется нечто волнующее и призывное, называемое нами - "счастливая жизнь".

Действительно, из той поры мне, кроме регулярных занятий по выполнению курсовика по ТОЭ у Наташи дома, вспоминается ещё, разве что, общественная работа. Как я, полный энтузиазма, взялся за невыполнимую задачу "перевоспитания" всего студенчества моего факультета в духе патриотизма и властвующей тогда псевдокоммунистической идеологии. Я, ослеплённый яркой перспективой будущей жизни, открывшейся передо мной, решил, что никакой другой "правды" не существует, кроме той, что проповедовалась нам со всех экранов и газетно-журнальных страниц. Мне доверили сразу ответственный пост председателя персональной комиссии. Я стал "прокурором" комсомольской власти. В моей компетенции было наказывать или миловать всех студентов, нарушивших какие-то законы, в том числе, и настоящие. Хотя, в основном, это была плохая учёба, потери комсомольских билетов и прочие проступки, наказывать которые доверили выполнять комсомолу тогдашние власти. Или же помню случай, когда группа студентов альпинистов то ли по незнанию, то ли по беспечности, а, может, и сознательно, в силу протеста, зашла в погранзону, забравшись на скалы в северном побережье Ладожского озера. Там действительно находится прекрасное, надо заметить, единственное в Ленинградской области, место, где альпинисты могли потренироваться в естественных условиях. И до границы с Финляндией там километров пятьдесят. Но наши правители окружили ещё с ранних времён нашу страну плотным кольцом колючей проволоки в несколько полос. Одна из этих полос (правда, без колючей проволоки) и проходила по этим скалам. Студентов задержали, продержали сутки на погранзаставе, а потом отпустили с передачей "дела" общественным организациям. Пришлось объявить им выговор. Таков был "совет" сверху. Хотя уже тогда у меня возник внутренний протест, почему им нельзя там ходить, если они занимались вполне безобидным и даже очень полезным (во всяком случае для своего здоровья) делом. Помню, что во время разборки этого дела, вопросов и ответов в ходе выяснения обстоятельств, у меня в голове крутился отрывок из песни Высоцкого :"А на нейтральной полосе цветы - необычайной красоты".

Вот так и бывает в жизни, что человек (чаще всего это происходит с молодыми людьми) принимает на веру какую-то одну теорию, будь то псевдокоммунизм или национализм, не замечая ничего вокруг и свято верит в неё, пока сама жизнь с её горькой "правдой" не открывает глаза на реальные вещи и оказывается, что всё не так просто. Иногда бывает достаточно и более объёмной информации, особенно, об исторических событиях, чтобы человек начал задумываться и анализировать поступки правящего на данный момент правительства. Во времена описываемых событий такую правдивую информацию получить было очень трудно, даже если для этого было желание или время. У меня их не было, но глаза на истинное положение дел и на весь обман мне открыла сама жизнь. Происходило это постепенно, поэтому и заняло по времени около трёх лет. А начиналось очень бурно, уже к концу семестра я занимал вторую по значимости "должность" в факультетской комсомольской организации. Наташа реагировала на это моё продвижение с помощью своего поэтического дара. Вот такой "шедевр" она выдала как-то раз во время прогулки, когда я рассказал ей о своём назначении. Я хорошо помню, что было это на Васильевском острове около здания двенадцати коллегий светлым майским вечером. Она вдруг с большим юмором продекламировала на манер частушки:"Я гуляла, я гуляла с "врио" оргсекретаря, потеряла, потеряла, потеряла разум я". Здесь надо объяснить, что такое "врио" - это "временно исполняющий обязанности" и что такое оргсекретарь - это "секретарь по организационным вопросам". Я объясняю так подробно потому, что никто сейчас уже и не поймёт всего этого маразма, а тогда мы этим жили и неплохо жили. Так нам, во всяком случае казалось. Чувствовать мы могли, я думаю, поглубже, чем сегодняшняя молодёжь, потому что цинизма в жизни было поменьше. Мы верили в наше светлое будущее, как в бога. Но, кроме того, мы ещё и работали, чтобы его достичь.

Так и подошла наша четвёртая сессия, готовились к которой мы уже вдвоём, хотя и жили ещё раздельно и о свадьбе речь ещё не вели как следует. Не до того было. Но перед сессией на майские праздники (было 4 выходных дня) мы с Наташей сходили в байдарочный поход с друзьями родителей. Байдарку нам родители дали свою, а друзья с удовольствием взяли нас с собой, так как Наташу они знали с пелёнок (это были, прежде всего Быковы, дочка которых, Света, дружила с Наташей с раннего детства, разница в возрасте у них была около года) и она уже пару раз ходила с ними и с родителями в байдарочный поход. Мы сидели с Наташей вдвоём в нашей байдарке и она очень помогала мне грести. Без неё мне было бы очень трудно, так как часть пути по реке Луга мы шли против течения, а байдарка была большая, трёхместная. До сих пор вспоминаю, насколько в том походе была доброжелательная атмосфера, как все поддерживали друг друга (люди ведь все были уже немолодые, только мы с Наташей - молодёжь) и, если шутили, то по-доброму.

Сессию мы сдали неплохо, а Наташа и просто хорошо, несмотря на явную потерю времени, ведь всю весну мы встречались очень часто и не только для того, чтобы заниматься электротехникой. Для меня эта сессия ознаменовалась ещё и неприятным событием, связанным с Наташей. Преподаватель математики хорошо знал Киру Николаевну, они вместе заканчивали в своё время институт, да и встречались часто, ведь работали оба в ЛЭТИ. Так вот, он решил, что я не пара Наташе, ведь он знал и её возможности и мои (естественно только в области математики, но для каждого преподавателя его предмет является самым главным) и решил "помочь" отвадить меня от хорошенькой и умной девочки. Он наглым образом поставил мне "три", особо даже не спрашивая, а предмет тот я знал как раз неплохо, так как это была уже не чистая математика, а "Теория вероятности", то есть математика с элементами логики. Наташа, конечно, тоже расстроилась и утешала меня, но лучше всего успокаивала меня Кира Николаевна, когда угощала нас после этого экзамена обедом. Вообще та сессия была полна неприятностей. Накануне экзамена по любимой мной электротехнике пришла телеграмма, извещающая меня о скоропостижной смерти отца (инфаркт, мгновенная смерть). На следующий день (14.06.74) я сдал экзамен и улетел на похороны. А когда прилетел спустя три дня, то через день пошёл сдавать следующий экзамен. Тем не менее, всё закончилось благополучно, Наташа сдала сессию хорошо и повезла меня в Мартышкино, где в то время жила на снимаемой даче Анна Сергеевна. Мы поехали к ней прощаться перед отъездом в стройотряд, потому что Наташа должна была "получить благословение" от всех членов семьи.

Надо заметить, что я поехал в этот отряд уже мастером. Это была третья по значимости должность после командира и комиссара. Этот отряд, конечно, не шёл ни в какое сравнение с моим первым, Казахстанским. Все бойцы были студентами первого или второго курса, было много девушек. Да и ехали мы недалеко, в Лугу, и строить собирались склад минеральных удобрений. но ехал я в этот раз уже не добровольно. Это было моё общественное поручение и отказаться я от него не мог. Единственным достоинством было то, что вместе со мной ехала Наташа, да и все командные должности занимали студенты моей группы, поэтому жить было веселей. И вот мы уже под Лугой в великолепном лесу недалеко от озера. Хотя, конечно, нам было особенно некогда любоваться красотами и наслаждаться летними забавами, купанием и загоранием, так как работа была тяжёлая и работы было достаточно много.

А в конце летнего периода ещё в стройотряде мы с Наташей решили пожениться. Как потом мне говорила Наташа, в тот момент, как она чувствовала, мы должны были что-то сделать: или расстаться, или соединиться уже навсегда. Как хорошо, что мы выбрали последнее, хотя , честно говоря, для меня не было другого выбора, я уже просто не представлял свою жизнь отдельно от неё. Ещё один эпизод, который запомнился из этого лета - это наше участие в съёмках фильма в качестве массовки. Помню Наташу переодетой в гимнастёрку, она изображала санитарку, поскольку фильм был о войне, назывался он "На всю оставшуюся жизнь". Речь в нём шла о санитарном поезде, который ездил во время войны к линии фронта забирать раненых. Режиссёром был притесняемый тогдашними властями и очень известный сегодня Пётр Фоменко. Это нестандартный фильм о войне, потому что он был правдивый без бравурных маршей, с болью и кровью. Его иногда показывают и сейчас ещё к Дню Победы. Меня на экране видно три секунды сбоку, может быть потому, что выбрал меня в лейтенанты сам Фоменко. А выбрал он меня из-за моей причёски, я был в то время немного обросший. А Наташа хоть в кадр и попала, но в фильме мы её не нашли, хотя искали мы вместе, когда смотрели ещё в самый первый раз.

Там же, под Лугой, Наташа сообщила о нашем решении маме, когда та приехала к ней в гости, благо было это близко от города. О том лете у нас сохранилось много фотографий парадных и рабочих. Рассматривая их, я вспоминаю многие подробности нашей жизни там, но самое главное, что можно сказать - это то, что Наташа показала себя достойно, выполнила поставленные задачи и не спасовала перед трудностями, хотя до этого в таких условиях ей жить не приходилось, а уж работать - тем более. Меня этот отряд, конечно, не порадовал, так как было много нервотрёпки из-за моей должности, да и денег не удалось заработать. Но всё это было мне не важно, ведь закончилось моё одиночество. И спутницей моей по всей дальнейшей жизни стала самая лучшая девушка, без которой жизнь эта теряет всякий смысл.


5