# "школа жизни"

Михаил Владимирович Чернышов

Служба в армии


Самое моё "яркое" воспоминание об отьезде к месту службы - это тоска в поезде по дороге в Казахстан, где и проходила моя служба в армии. Такую сильную тоску я испытал ещё только один раз в жизни и было это уже много позже, почти через двадцать лет. А тогда я счастливо избежал отправки в танковые войска в ГДР и помог мне в этом мой незаживший до конца палец на ноге и женщина-врач из медкомиссии, которая жалостливо сказала:"отдохни ещё немного". "Отдохнул" я недели три и в конце ноября 1969 года (мне только что исполнилось 18 лет) уже ехал в поезде в неизвестное. Так как характер у меня был нелюдимый и никого в вагоне я не знал, то на меня и напала тоска, привкус которой я помню до сих пор. Буквально на следующий день я познакомился с тупостью и бессмысленностью армейских порядков.Помню, нас привезли в г.Ряжск, где мы должны были пересесть на поезд, который должен был довести нас к месту службы. Времени до его отпраления было часов шесть. И вот помню, нас повели колонной куда-то на окраину города, как потом выяснилось, в воинскую часть. Было это ночью, мы шли часа два. В воинской части нам приказали поспать часа два на деревянных нарах без какой бы то ни было подстилки, а потом опять часа два мы шли обратно к вокзалу. С точки зрения армейского командования это было разумно, все заняты и даже поспали. После двухчасового перехода все устали и, хотя были возбуждены, но быстро заснули и часа полтора ещё и поспали.

Тогда было принято не соообщать о месте, куда везут новобранцев - военная тайна ! Мы переехали Урал, а поезд всё шёл и шёл. Везли нас четверо суток. Помню, высадились мы из поезда ночью и первое впечатление - это ночь и пустота вокруг. О том, что вокруг действительно была пустота, а вернее бескрайняя степь, я узнал через пару дней, когда нас выводили из военного городка для 3-ёх километровой пробежки в качестве утренней зарядки. По приезде нас сразу же отвели в баню, где, раздевшись, мы навсегда распрощались не только с гражданской одеждой, но и, правда всего на два года, с гражданской жизнью. Ещё одно яркое впечатление первых часов армейской жизни - это когда мы вышли с другого конца из моечного отделения, нам дали обмундирование. Мы оделись и сразу перестали узнавать друг друга, так как все были одинаковые, как огурцы в корзине. Даже самые близкие друзья должны были долго присматриваться друг к другу, а потом начинался хохот, крики и радостные выкрики. Я же потерял сразу всех, к кому успел привыкнуть за эти четыре дня в вагоне поезда, который привёз нас на станцию Конечная. Хорошенькое название! Но дальше железнодорожных путей действительно не было, так как приехали мы на ядерный полигон под Семипалатинском, где был произведён первый испытательный ядерный взрыв и где взрывы эти гремели регулярно вплоть до самого распада СССР в 1991 году и запрещения их проведения. Следующее впечатление - это столовая, вернее та пища, которой кормили солдат. Каша на завтрак и на ужин, суп-бурда - на обед. Конечно, я не был избалован в отношении пищи, но изжога после ячневой каши мучила и меня поначалу. А вот некоторым было довольно тяжело привыкать. Я помню двух солдат родом из Москвы, которые не ели сливочного масла, бывает и такое. Так вот, они не ели его один день, а уже на второй что-то я не слышал, чтобы они от него отказывались. Дело в том, что в той армии, в том городке, в той столовой кроме масла, да ещё жареной рыбы иногда на ужин, не было ничего вкусного. Но поговорка про масло известна была не только там. А именно, "масло съели - день прошёл". Дело в том, что масло давали на завтрак и было это каждый день.Так что, на самом деле после завтрака день только начинался, но ничего интересного солдата уже не ожидало.

Нас, новичков, поселили всех вместе и к нам начали приходить представители частей, которые и разбирали нас потихоньку. Так что, через две недели почти никого не осталось. Полигон этот состоял из нескольких поселений. Основное - это центральный военный и гражданский городок, которые примыкали друг к другу территориально, да и по сути тоже. В гражданском городке находились научные учреждения, работники которых проводили испытания. Сами же заряды изготавливали в других городах, а к нам привозили. В городке жили и офицеры, у них там были квартиры, где они жили с семьёй или в одиночку. В военном городке стояли казармы, столовые, санитарные части и клубы. Солдаты могли выходить в гражданский городок только по увольнительным, но делать там было нечего, так как был он небольшой, развлечений там никаких не было и, кроме того, приходилось всё время глядеть в оба и отдавать честь, так как в, основном, он был заселён военными. Помню, как я в первые дни не отдал честь какому-то лейтенанту, так как не был уверен, что это действительно надо делать, настолько меня поразила бессмысленность этого действа. Так вот, он остановил меня и долго ругал, в конце концов, я должен был сам доложить о своей оплошности своему непосредственному начальнику, сержанту Хасаншину (имени не помню) непонятной восточно-бурятско-татарской национальности . Я так и сделал, потому что в противном случае это было бы укрывательство, которое в обязательном порядке наказывалось нарядами вне очереди. Наряд - это работа различных видов. Вне очереди давали только самые неприятные работы, так как это было наказание. К таким видам работ относились уборка туалетов и казарм, а также дежурство по роте, то есть по казарме, в которой жили, а в основном спали солдаты основного армейского подразделения - роты.

На этом полигоне располагались обслуживающие части. Для обеспечения жизнедеятельности нужна была охрана, строители и связь. Надо заметить, что за эти две недели "торгов" я сумел проявить настойчиваость и всё-таки оказался в батальоне связи, но в роте, которая обеспечивала телефонную связь, хотя выше этажом жили солдаты, которые обеспечивали радиосвязь. Но тут уж моих возможностей не хватило и я должен был радоваться, что не попал в батальон охраны, а то простоял бы все два года на вышках с автоматом в руках. Впрочем, до службы по специальности было ещё далеко, вначале нужно было пройти "дрессировку". Она заключалась в обучении всё делать быстро. Так, например, на подъём и построение отводилось всего 45 секунд. Объяснялось всё это необходимостью быть в полной готовности при объявлении тревоги. Какой-то смысл во всём этом был, но младшие командиры доводили этот принцип до абсурда. Кто были эти младшие командиры , эти сержанты и старшины ? Самому старшему могло быть только 20 лет, а если попадался кто-то и старше, например, 24 года, то это был уже просто "старик", который имел отсрочку от призыва, как правило, по болезни или по семейным обстоятельствам. Такие, как правило, устраивались где-нибудь получше, жизненного опыта у них для этого уже хватало. Каков был образовательный уровень сержантов ? Как правило, ниже среднего и ниже, чем у многих подчинённых. А всё потому, что именно такие люди стремятся командовать. Ничего другого им поручить и нельзя было, особенно в технических частях. Очень важен ещё и национальный состав младших командиров. Это были в основном люди нерусские и, чаще всего, украинцы, татары, и , вообще азиато-кавказские. Хочу заметить, что я не имею ничего против этих национальностей, но просто рассказываю здесь то, что сам видел и пережил. Так вот, именно таким людям давалась власть, практически безграничная, над себе подобными, но только на год-два моложе, а иногда и ровесниками или даже более старшими. А всё потому, что офицеры не хотели заниматься таким "недостойныым" делом, как воспитание и обучение новобранцев и перекладывали эти обязанности на своих помощников, сержантов. Сами они находили, видимо, себе занятие "достойнее" и уже часов в пять-шесть вечера их никого не было в казарме и власть переходила к младшим командирам. А те начинали иногда развлекаться, а другого развлечения, кроме как издеваться над "молодыми" не было. Но издевательство это прикрывалось необходимостью совершенствоваться и обучаться. Было это так: Вечером, перед отбоем солдату полагалось полтора часа "свободного времени". Оно должно было использоваться на стирку и подшивание воротничков, ремонт одежды, чистку сапог и тому подобную необходимую хозяйственную деятельность. В это время устраивались тренировки на быстрое раздевание, укладывание под одеяло, а затем быстрый подъём. Сами по себе тренировки эти необходимы, так как иногда в армию приходят такие "маменькины сынки", что они и в гражданской жизни доставляют массу неудобств своим родным и близким. Вот из-за таких "копуш" и происходили главные неприятности. Готовность армейского подразделения отсчитывается с момента, когда готовы все солдаты и часто бывало так, что из-за одного медлительного бойца, приходилось прыгать "дельфином" (так это называлось) всем, кто уже и не нуждался в тренировке. Это очень радовало младших командиров, особенно, выше названных национальностей. Они так прямо и говорили:" Разберитесь с ним сами, а то вам же хуже будет". Бывало, что "разбирались". Мне это всегда было противно, хотя злость к таким людям испытывал и я, грешен. Анализируя эти отношения, можно отметить следующие характерные признаки. Во-первых, младшие командиры выше названных национальностей издевались над своими соотечественниками точно так же, как и над русскими. Во-вторых, чем выше был у младшего командира образовательный статус, тем меньше походили эти тренировки на издевательства. Помню, был у нас старшина роты русский парень из Москвы и, кажется, после педагогического училища. Так вот он, хотя и "гонял" нас, но злобы к нему не было, в отличие от других сержантов. Конечно, очень большое значение во всех этих бессмысленностях имеет моральный фактор и идеология. Ведь для чего нужна была эта "скорострельность" ?

Для лучшей боевой готовности.

А для чего она ?

Для защиты Родины.

А было от кого защищать ?

Конечно!

Весь капиталистический мир был "якобы" против нас и готов был "сожрать" нас в любую минуту, если бы мы не прыгали каждый день в койку и обратно в строй, одеваясь за 45 секунд. И так в течение часа, а то и больше. Сейчас, когда даже заклятые когда-то враги - американцы, вроде бы, уже и не враги, то зачем вся эта боеготовность. Отсюда, я думаю, и происходит причина всех нынешних конфликтов в армии. Ведь служба в ней как была в большей степени бессмысленной с точки зрения здравого смысла, так и осталась, а люди стали более образованными с правовой и со всех других точек зрения. Ещё одна причина нынешних многочисленных конфликтов - это призыв в армию всех подряд, кого только сумеют заставить. Раньше в армию принципиально не призывали людей, имеющих судимость, не важно, за что. Помню, был один мой детский знакомый, которому дали два года за драку. Он не подлежал призыву никогда. А теперь те, кто прошёл школу тюрьмы, когда они попадают в армию, устанавливают там уголовные порядки с непременными издевательствами. Ведь они все уже морально надломлены. Я видел одного такого в первые дни своей службы. Он был возвращён к нам в роту из дисциплинарного батальона. Это тоже тюрьма, только армейская, в неё отсылают тех, кто совершил воинские преступления. Так вот, он должен был дослуживать у нас пару месяцев. Это срок, который он не отслужил тогда, когда его осудили и отослали в дисбат. Дело было связано, кажется с пьянкой во время дежурства. Это был совершенно сломленный, психически неуравновешенный человек. Его никто не трогал и не заставлял ничего делать. Но как-то он пришёл пьяным в казарму - неслыханное преступление - его увидел командир роты. Что там произошдо, не знаю. Помню только, что этот псих орёт матом на командира роты у всех на виду:"Я думал, ты человек, а ты...". Повысить голос на командира - это было тоже воинское преступление. И мы , салаги и не салаги, думали, что ему конец. Но командир, всё-таки был "человек". Уже дня через три этот несчастный был демобилизован и отправлен домой доживать свой век с надломленной душой.

Для меня первые недели службы в армии были очень тяжёлыми, так как я был не только слаб физически, но, что ещё хуже, не умел держать язык за зубами. А это порок, который наказывается в армии даже сильнее, чем физическая слабость. Ведь, как я уже упоминал, в командиры стараются пробиться, как правило, самые необразованные. И в дальнейшем они очень болезненно относятся к любой критике, собенно со стороны подчинённых. Такое происходит и в гражданской жизни, но в армии этот процесс усиливается, во-первых, молодостью, а значит бескомпромиссностью в критической ситуации и, во-вторых, почти неограниченной властью командного состава. Поэтому первые полгода я перемыл туалетов и полов столько, сколько человек десять таких же, как я новобранцев. Кроме того я даже заснул один раз стоя на посту и не упал, а сколько спал, не помню, так как часов у меня не было. А вообще-то спал я тогда очень мало, а засыпал всегда мгновенно, да и просыпался тоже. Что самое интересное - за это время я не только не похудел, а даже поправился и вообще стал себя лучше чувствовать. Через полгода благодаря такой школе жизни я научился держать язык за зубами, но физически я крепче не стал, всё это было ещё впереди. Больше всего меня самого поражало, как мой организм реагировал на все тяготы жизни. Очень хорошо помню один эпизод, связанный c жизнестойкостью моего организма. В первые месяцы у меня плохо заживали порезы и мелкие ссадины на руках и ногах. Как все говорили, это было связано с сухостью атмосферы. Влажность воздуха в казахских степях была действвительно очень низкой. Так вот, однажды у меня начал нарывать один из порезов и я обратился к своему командиру с просьбой освободить меня от мытья полов и туалетов, обьясняя это тем, что мне может быть ещё хуже. Куда там ! Никакие просьбы и демонстрации своих "язв" не помогли. Помню хорошо, окунаю я руку в ведро с грязной водой и думаю, что вот, мне конец. Но гряная вода оказалась для меня очень хорошим дезодорантом и, совсем наоборот, рана моя очень быстро зажила. Точно так же быстро заживали все мои мозоли, которые натирали мне кирзовые сапоги. Кстати, даже сапоги я не умел носить и протер дырки в голенищах уже через месяц. А сапоги выдавались на год. Мой командир-татарин с ужасом спросил, как я думаю ходить дальше, в чём, ведь наступила зима. Но меня это мало занимало. И ведь действительно проходил и пробегал оставшееся время, иногда, правда, одевая парадно-выходные на замену. Эти, другие, сапоги выдавали уже на все два года. Они помогли мне выжить.

Итак, началась зима. Первое впечатление - ужасный холод, так как на зарядку нас выгоняли на улицу в одних гимнастёрках. А гимнастёрка - это тонкая рубашка, а на улице - минус 5-10 градусов. Поэтому , чтобы не замёрзнуть, бегали мы быстро и зарядку делали как следует, не халтурили. В другое время, в другом возрасте точно бы половина народу простудилась и заболела, а тут даже я никогда за эти два года не простужался, а здоровье у меня было не очень крепкое. Что помогало, даже не понимаю. Наверно, то, что называют концентрацией воли, а просто говоря - желание выжить. Но пальцы на ногах я всё-таки подморозил, так как ещё не умел завязывать портянки. Смешно сказать, отчего иногда зависит здоровье и даже жизнь человека - от самой малости. Что такое портянка - это кусок ткани. Первобытный человек, наверно, проявлял больше чудес, завязывая вокруг ноги шкуру убитого им зверя, чтобы иметь возможность пройти по снегу. А советский солдат ушёл недалеко от того времени за эти тысячи лет. Он также должен был уметь завернуть свою ногу в этот кусок ткани и спасти тем самым её от замерзания. А я не сумел и пошёл квасить капусту со сбитой портянкой в сапоге. Помню, был сильный мороз. Нас, двоих новобранцев, отправили на кухню помогать в работах по приготовлению запасов. Нас привели в какое-то обледенелое помещение, в котором была вырыта небольшая яма, стены которой были обшиты досками. Туда сбрасывали резаную капусту, потом приказывали нам прыгать вниз и топтаться по этой капусте. Вы когда-нибудь видели, как квасят капусту ? Я до той поры много раз видел и даже сам участвовал в этом мероприятии, ведь квашеная капуста входит в обязательный зимний рацион русских людей. В ней много витаминов и других веществ. Вот поэтому её и включили в рацион советских солдат, а квасили её я и мой напарник. Вот там я подморозил пальцы на ногах. Деться было некуда, капуста была очень холодная. Я мучился, но терпел и только ещё сильнее топтался по витаминизированному корму для молодых и голодных защитников Родины, чтобы не замёрзнуть.Поэтому я не задавался особо вопросом, как мы будем всё это есть. И ведь ели и никто не заболел никаким расстройством ни желудка, ни головы. Нет, нас заставили обтереть сапоги о снег перед тем, как мы прыгали в яму, но гуталин, которым они были обмазаны, нас не заставляли обтирать. Не положено ! Сапоги должны быть всегда начищены !

А пальцы на руках я отморозил зимой на стрельбище. Вообще-то за эти два года я стрелял из автомата всего пять раз, хотя чистил я его очень часто и просто брал с собой "на прогулку". Прогулки эти происходили довольно часто и в большинстве бегом и на длинные, километра по три, дистанции. А вот зимой мы стреляли всего один раз. Стрельбище находилось километрах в трёх в чистой степи. В тот день был сильный ветер, а в степи это ещё страшнее, чем мороз, так как спрятаться там некуда. Рукавицы нам выдавали такие неудобные, что их надо было обязательно снимать, прежде чем нажимать на курок, так как, в противном случае, выстрел произошёл бы раньше, чем можно было бы прицелиться. Мороз в тот день был не очень большой, градусов пятнадцать, но этих секунд сорок, когда производилась стрельба оказалось достаточно, чтобы я перестал чувствовать пальцы на правой руке. Отогревал я их в неотапливаемом помещении стрельбища, запрятав их между ног. Так делали многие, не один я был такой мерзляк. Помню, зашёл к нам замполит батальона, розовощёкий капитан Орлов и начал насмехаться над нами по поводу того, что мы в реальной обстановке боя ничего бы не могли сделать против "противника" . Кстати, войны в Афганистане и в Чечне подтвердили его слова. Но виноваты в беспомощности армии не солдаты, а генералы, которые определяют тактику действий и экипировку солдат. А таких замполитов мы можем видеть и сейчас на экранах телевизоров, когда они разлагольствуют или просто врут в видеокамеры журналистов.

Распорядок у нас был следующий: Подъём в 6.00, зарядка, туалет. Затем нас строем вели на завтрак, строем - с завтрака. Затем уборка помещений и занятия до обеда. Много времени уделялось политическим занятиям, на которых мы изучали или делали вид, что изучали труды всяких "классиков" марксизма-ленинизма. Я любил эти занятия, потому что на них можно было расслабиться и проходили они в тёплых помещениях. Самыми неприятными были тактические занятия, когда нас в полной экипировке с автоматом заставляли бегать по грязной, заснеженной или пыльной степи (в зависимости от времени года) и демонстрировать полную готовность защищать Родину. Но тогда я особо не задумывался над бессмысленностью этих упражнений. Стадный принцип и желание выжить брали своё. Именно поэтому, я думаю, не хотят наши генералы отказаться от прежних порядков и перейти на контрактную армию. Ведь только молодых и неопытных людей можно заставить делать бессмысленные вещи и при этом создавать общую картину боеготовности. Она, эта боеготовность, на самом деле является абсолютной показухой и совершенно не соответствует действительности. Исторический опыт, да и сегодняшние события в Чечне являются подтверждением моих слов. После обеда, самым вкусным блюдом на котором был кисель, который, правда, бывал редко, продолжались занятия до самого ужина. Самым вкусным блюдом на ужине была жареная рыба, тоже попадавшая на наш стол не часто. Затем - личное время, которое использовалось для приведения в порядок одежды и обуви, вечерняя поверка, на которой проверялось, все ли на месте и - в 22.00 отбой. Сейчас я с завистью вспоминаю, как я тогда засыпал, мгновенно, будто проваливался в яму и, кажется, снов мне не снилось. Вот это странное сочетание ежедневных унижений, а значит, переживаний и , в тоже время, полная безмятежность, как только голова касалась подушки или просто занятия телом горизонтального положения, возможно, видимо, только в юном возрасте.

Хотя, надо заметить, бывают и трагедии, все эти побеги с убийством сослуживцев и командиров, о которых мы слышим сейчас очень часто. Бывало такое и в те давние времена. Один из моих детских друзей не выдержал унижений, облил себя бензином и поджёг. Он служил в роте охраны, а туда редко попадали русские, в основном там проходили службу солдаты азиатско-кавказских национальностей. Выдержать всё это там было труднее.

Особый разговор о передвижении по городку. Ходить можно было только строем, если кто-то шёл в одиночку, его мог остановить патруль и отправить на гауптвахту - солдатскую тюрьму. И он мог просидеть там целый день и не просто просидеть, а проработать или прошагать строевым шагом. С ходьбой строем связан один смешной (теперь) случай, произошедший со мной. Строем полагалось ходить с песней, это очень нравилось некоторым особенно вредным старшим офицерам. Это было в самом начале моей службы, шли мы строем и командир скомандовал: "Чернышов - запевай" - это мне, которому медведь наступил на ухо. Я, естественно, тут же попытался объяснить начальнику, что он не прав "Не умею я". Опять - команда "Чернышов - запевай". Я - опять за своё. И тут слышу "Чернышов - два наряда вне очереди за пререкания - запевай" Делать нечего - запел :"Когда поют солдаты, спокойно дети спят" Была такая песня. Слышу:"Всё ясно - отставить, Иванов - запевай". Так, заработав два наряда, то есть, дополнительной грязной и унизительной работы, я избежал чести быть запевалой. А как ещё узнать, кто умеет петь ? Добровольно никто не признается, так как глупее и опаснее ( петь приходилось и на морозе) занятия придумать трудно. В армии все решения принимаются именно так, применяются все средства и методы к более быстрому выяснению ситуации. А какие последствия это вызывает для конкретных людей - это мало волнует командиров.

Но я не зря рвался в батальон связи, так как уже со второго месяца появилась отдушина в виде дежурств на узле связи. Как я уже сказал, все военные на этом полигоне обеспечивали проведение ядерных испытаний. Мы, связисты, обеспечивали всех телефонной связью. Для этого был построен узел связи, в котором мы должны были дежурить. Так как я был быстр на язык, то меня определили в "телефонистки". Мы дежурили на коммутаторе, так как автоматическая связь была не у всех и, кроме того, самые главные военные, генералы и полковники, имели прямые телефоны. Вот их мы и должны были соединять с теми, кто им был нужен. Коммутатор - это такой большой шкаф с "гребёнками" в виде металлических профилей, в который вводится много телефонных кабелей. Наша задача была - отвечать на звонки с прямых телефонов и соединять их с другими абонентами посредством соединительных шнуров, которые мы втыкали в определённые отверстия. В старых фильмах можно иногда видеть телефонисток, работающих на коммутаторе. Вот такой работой я и занимался. Конечно, это была отдушина в безысходности армейских будней. Кроме того, дежурство стояло выше всех остальных задач, так как это действительно была та работа, ради которой мы там и находились. Узел связи располагался в гражданском городке, на первом этаже штаба всего гарнизона. Шли мы туда пешком (конечно строем) минут двадцать. По пути могли видеть людей в гражданской одежде, девушек, детей. Видели, как поливают деревья жарким летом и подметают улицы, там шла обычная жизнь. Это немного скрашивало серость армейских будней. Смены было три: с завтрака до обеда, с обеда до ужина и ночная, в которую заступали после ужина. Работа на коммутаторе мне нравилась и пошла у меня хорошо, так как я мог быстро сообразить и быстро устранить неисправность, если такая появлялась. Но, всё равно, мне удалось побывать там не очень много в первые полгода, так как на дежурство назначались, в первую очередь, старослужащие воины. Они сами туда напрашивались, так как, благодаря этому, могли не участвовать в том армейском маразме, который я описывал выше.

Теперь что касается "дедовщины", которая столь актуальна в настоящее время. Тогда она тоже присутствовала в повседневной армейской жизни, но, как и сейчас, всё зависело от везения. В той части, где я служил, ярко выраженного издевательства старослужащих над новичками не было. Но элементы "дедовщины", конечно, были. Например, что касалось дележа масла - всех остальных продуктов хватало - приходится признать, что он был неравноправным. Нам, молодым, доставалось раза в два меньше, чем "старикам". Младшие командиры не вмешивались в эту ситуацию, так как это была установленная система. Нам, молодым, тоже не приходило в голову бунтовать против такого порядка, потому что он поддерживался всеми. Но, повторяю ещё раз, если "старики" были не из деревни и имели хоть какое-то образование, то отношения конечно же были мягче. Впрочем, если бы отпор был бы массовым, то ничего подобного не происходило бы. Для примера могу привести случай с собой, но было это уже через год. Так вот, один из демобилизующихся сослуживцев( помню даже его фамилию - Язиков, русский, родом из Москвы) перед своей демобилизацией попросил у меня часы, так как они были оригинальной формы, а взамен отдал мне свои. Я особо не возражал, так как мне было всё равно. Но мои часы спустя пару недель сломались и он начал меня в этом обвинять. Один раз, помню, я стоял на посту и когда он сделал очередной словесный агрессивный выпад против меня, то я инстинктивно схватился за штык-нож, который висел у меня на ремне, так как на посту солдат должен быть вооружен. Одного этого движения хватило, больше он ко мне не приставал.

Итак, служба моя после первых шести месяцев пошла лучше, мне стало легче переносить все тяготы и унижения и с профессиональной стороны вроде бы тоже всё шло неплохо, хотя работа "телефонисткой" меня не могла удовлетворить, я чувствовал, что могу и что мне нужно чего-то другого, чтобы идти вперёд в образовательном смысле, а не терять эти два года. Надо заметить, что один из плюсов советской системы был тот, что её идеология задавала темп движения вперёд. Пусть даже - это движение вперёд к мифическому коммунизму, но удовлетворяться сегодняшним днём, думать о душе, о смысле жизни было не принято, особенно среди молодёжи. Как поётся в одной песне у Высоцкого "...не надо думать, с нами тот, кто всё за нас решит...". Поэтому среди всего населения и, особенно, среди молодых людей бытовало мнение о том, что если молодой человек не получил в армии профессию и навыков по ней, то эти два года можно считать потерянными для жизни. А потерять два года в то время, когда твои сверстники шли вперёд - это было очень плохо и осуждалось всеми. По своему опыту могу сказать, что это мнение можно принять лишь отчасти. Конечно, мне в дальнейшей жизни, в институте было гораздо трудней поначалу воспринимать знания, но, с другой стороны, именно мой жизненный опыт, в том числе и армейский, позволил мне не только преодолеть эти трудности, но и обогнать к третьему курсу многих из тех, кто был моложе меня на четыре года и не "терял" время на армию. Причём, я имею здесь в виду не только силу воли, закалённую пережитым, но и философское понимание того, нужно ли мне дальнейшее образование и зачем. А это понимание привело к тому, что я начал воспринимать и понимать такие теоретические науки, как математику. Достаточно сказать, что в последнем, десятом классе школы я чувствовал некоторую растерянность всегда, когда сталкивался с математикой. Я просто не понимал, зачем нужны все эти многочисленные теоремы и формулы, куда мне с ними ? И, хотя у меня по математическим дисциплинам не было троек, но как только я выпал из привычной школьной системы и мне пришлось самостоятельно ориентироваться в математических знаниях на вступительных экзаменах в институт, тут же наступил полный провал.

Так вот, я решил пробиваться выше, а не останавливаться на достигнутом относительном "благополучии". В нашем взводе (ещё более мелкая армейская единица) служили те, кто обслуживал коммутатор и те, кто работал на аппаратуре дальней связи. Вот там была уже серьёзная техника, хотя связь была всего-навсего проводная, а не радио, с которой я был уже знаком близко. Я начал пробиваться в тот коллектив, в то отделение (самая мелкая структурная единица в армии). Это тоже было не просто, так как с коммутатора отпускать меня не хотели. Помог командир взвода, лейтенант Дорогов, неординарная личность, умная голова и пьяница одновременно. Таким в армии не было тогда, да нет и сейчас никакого карьерного роста. Достаточно сказать, что в свои сорок лет он оставался лейтенантом, командиром взвода, когда некоторые в его годы умудряются стать и генералом. В начале лета 1970-го года меня перевели в отделение дальней связи, где я наконец начал знакомиться и осваивать азы электроники. Отношение к "дальней связи" в роте было особенным, так как там были собраны самые классные специалисты, поэтому , когда у кого-то из других подразделений возникали технические проблемы, все шли с вопросами к нам. Помню один случай, который произошёл со мной в самом начале моей службы там. Пришёл как-то раз ко мне один старослужащий с каким-то вопросом по электротехнике. С чем это было связано, не помню, но нам нужно было измерить ток в сети 220 вольт. Так вот, я засунул концы от амперметра в розетку без всякого сопротивления и, конечно, сразу же сжёг прибор, ответив тем самым на вопрос этого солдата. То есть, фундаментальных знаний по предмету у меня не было никаких, но я уже дежурил самостоятельно, в том числе и в ночных сменах, когда ответственность была больше. Короче говоря, я зазнался, причём не только с профессиональной точки зрения, но и в физическом смысле, то есть, не занимался в свободное время спортом. А, надо заметить, физическое состояние любого, даже самого классного специалиста, всё равно ставилось тогда если не на первое место, то рядом, даже не на второе. Не знаю, как сейчас, а тогда в каждой казарме в самом центре, мешая даже немного повседневной жизни, всегда стоял турник и вокруг него в свободное время собирались человек пять желающих стать сильнее и это поощрялось всеми командирами. Помню, как однажды нас, роящихся вокруг турника, поразил подполковник Зайцев, начальник связи. Был он спокойный, как все технически образованные офицеры, немного даже полный и неповоротливый. Мы, солдаты, которые с ним непосредственно контактировали, очень уважали его за отсутствие раздражённости и грамотный подход к делу. Так вот, он, проходя под турником, вдруг остановился, подпрыгнул и провисел, "держа уголок" с полминуты. Не каждый из молодых и сильных солдат был способен на такое. А потом, спрыгнул под наши восхищённые возгласы и пошёл дальше. А я, повторяю, оставался слабаком и тот же самый лейтенант Дорогов, который сам был очень крепким и спортивным человеком, решил уже было выгнать меня назад в "телефонистки". Это сыграло свою действенную роль и я начал много бегать в свободное время и заниматься на турнике. Так получилось, что моё умственное развитие или, вернее, тяга к знаниям и нежелание быть выгнанным из "технической элиты" оказало воздействие на моё физическое развитие. А это, в свою очередь, начало формировать характер. Если в первые месяцы службы мне достаточно было не быть в самом конце, то после вышеназванных событий мне обязательно надо было лезть вперёд и приходить к финишу первым не только во время утренних пробежек, но и во время изматывающих марш-бросков в полном обмундировании и с автоматом за спиной. Какой чёрт тянул меня, не знаю, но в дальнейшей гражданской жизни это не только помогало, но иногда и доставляло неприятности, вызванные, правда, принципами построения советской иерархической системы, о которых я расскажу в дальнейшем.


Наступила вторая моя армейская зима с её морозами, прихватывающими пальцы сквозь рукавицы и степными ветрами, продувающими насквозь тонкую шинель. Но я был уже не тот и эти впечатления остались только в памяти. И совсем не потому, что выдали новую шинель и новые сапоги. Они были точно такие, как и год назад. Почему я уже не обращал внимания на степные зимние "прелести" ? Конечно, я научился наматывать портянки, чтобы не мёрзли ноги и затягиваться ремнём, чтобы не продувал ветер, но, наверно, произошло что-то другое, что заставило организм переносить все эти тяготы жизни. Точно также не боялся я уже и нарядов, тем более, что внеочередных у меня уже не было давно, а очередные было легче переносить не только потому, что всё уже стало привычным, но и потому, что психологически наказание переносится тяжело. Точно также ходил я в караулы, в том числе и зимой, но всё стало привычным, рутинным.

О караулах - особый рассказ. Это такой вид нарядов, когда охрану зданий, складов и прочего осуществляют не специальные охранные части, а обычные, в том числе и такие "элитные", как связисты. В караул заступают на сутки, в течение которых солдатам выдают оружие с боевыми патронами и они попеременно охраняют особо важные объекты. Конечно, для нашего полигона - это был очередной маразм. Дело в том, что весь наш полигон был окружён степью, а ближайший казахский аул находился в пятидесяти километрах. А наш городок, кроме того, был окружён колючей проволокой, в которой были сделаны проходы для транспорта. Асфальтовая дорога была только одна, она уходила в степь километров на пять, а там плавно кончалась и начиналась грунтовая с ямами и ухабами. Эту асфальтовую дорогу, по преданию, строил Берия в качестве заключённого после его свержения с "трона". В самом же городке жили научные сотрудники, обслуживающие работники и члены семьи офицеров, которые проходили самую тщательную проверку. Таким образом, воров и злоумышленников там не могло быть по определению. Но служба, в том числе и караульная, должна была существовать, потому что её предусматривал устав, отступать от которого никто не имел права. Хорошо помню, как я охранял банк летом - это ещё ничего, всё было по-настоящему: ходил я кругами, любовался чёрным звёздным небом, нарушая тем самым устав, так как караульному было запрещено всё, в том числе, и отвлекаться. А вот зимний караул я не могу до сих пор вспоминать без улыбки. Было очень холодно и мела пурга. Мы одевались, как Шурик в фильме "Операция Ы" : в тулупе с поднятым воротником, одетым поверх шинели, в огромных валенках, в которые мы влезали с двойными фланелевыми портянками, с маской на лице с овальным отверстием для глаз. Поверх всего это сооружения висел автомат, но если бы мне пришлось воспользоваться оружием, то нажать на курок я бы смог только стянув зубами тёплую рукавицу. Короче говоря, смотреть мы могли только вперёд, как собаки, а для взгляда в сторону, не приближается ли кто-нибудь к особо важному объекту (гарнизонный универмаг), нам нужно было поворачиваться всем туловищем. Если бы кто-то действительно подкрался и толкнул меня сзади, то сам я встать уже не смог бы. Смех, да и только, но патроны были боевые, поэтому мы должны были каждые два часа, придя с дежурства, разоружаться и сдавать магазины с патронами. Менять нас на посту имел право только один человек, а если бы с ним что-то случилось, то другие два и только вдвоём. Интересная игра в войну. Зато все заняты и изображают из себя защитников отечества.

Много лет спустя, в 1993 году я был вынужден прожить два месяца в одном доме с австрийцем в лесном посёлке в Костромской области, где он руководил монтажом линии по выпуску паркета, а я был при нём переводчиком. Мы часто рассказывали друг другу истории из своей жизни и однажды он очень смешно рассказывал о своей службе в австрийской армии в молодые годы. Было так смешно, потому что маразмов, подобных тем, о которых я уже рассказал, было предостаточно и в его армейской службе. Тот же серьёзный подход к отданию чести ( слово то какое !) и беготня по полям с ружьями и криками "Ура" ( они, правда, кричат что-то своё особенное, австрийское) и напыщенность офицеров от чувства собственного величия и значимости при отдаче приказов. Все армии похожи друг на друга в основном - в своей принципиальной ненужности для человеческого общества. Отсюда и надуманность всех действий и армейских уставов. Живя с австрийцем, я был вынужден зарабатывать деньги, чтобы прокормить себя и семью. Через два месяца я уехал и вернулся снова домой. Совсем по-другому было в Казахстане. Служба моя продолжалась, продолжались и маразмы.

Об одном из них я хочу рассказать особенно. Речь идёт о секретности, возведённой в СССР в ранг особого вида оружия. Да, это действительно было так и дело не только в бутафорности нашей караульной службы. После того, как сейчас мы узнаём, сколько аварий было на наших подлодках и в ракетных частях уже не кажется анекдотом высказывание о главной заботе командира расчёта стратегических ракет : "Главное, чтобы она вышла из шахты". Так вот, полигон наш был суперсекретным, хотя о месте его нахождения и каждом испытании было известно всем разведкам, потому что скрыть такое невозможно. Но можно напустить тумана, чтобы нельзя было понять, что правда, а что вымысел. Поэтому со всеми молодыми солдатами проводились специальные беседы и уроки обучения, строго запрещалось писать в письмах к родным о точном месте и характере службы. Наш обратный адрес был Семипалатинск..., хотя располагались мы в 100 километрах от него. Разговаривать по телефону было запрещено. Все письма вскрывались и проверялись, в этом нам пришлось убедиться месяца через три после начала службы.

Дело в том, что один из моих сослуживцев по отделению и работе на коммутаторе (его фамилия - Никаноров) отправил домой письмо, в котором рассказал всю правду. Опустил он письмо в почтовый ящик в гражданском городке, так как нас предупредили о том, что все письма из военного городка прочитываются. Но оказалось, что прочитывались все письма, в том числе, и от гражданских лиц, так что его "хитрость" не удалась. В письме он рассказал о том, что это ядерный полигон, о том, чем мы занимаемся, чем он сам занимается, приврал, видимо, чтобы придать себе веса в глазах своих родителей ( писал он, кажется, им) и повысить свою значимость. Я знаю это хорошо, потому что нас собрали в клубе и зачитывали это письмо при всех и при нём. Такой вот был образцово-показательный "суд". Слушать всё это было неприятно, отношение к этому солдату было и до этого недружественным, так как был он неприятным в общении, а после этого случая компанию с ним вообще никто не водил. Болтунов любят ведь только шпионы -" болтун - находка для шпиона". Все понимали, что без этого можно и прожить, тем более, что истерия шпиономании нагнеталась тогда не только в армии, но и во всём обществе. "Холодная война" была в самом разгаре. Я тоже первый раз рассказал о том, где я служил своей жене под большим секретом в 1977 году, то есть спустя шесть лет после демобилизации. А подписку о неразглашении с нас брали на пять лет, так что формально я мог бы рассказать и открыто, но делаю это только сейчас в этих строках, так как теперь, после того, как на этот полигон свозили на экскурсию даже американских журналистов, секретов тут, конечно, никаких уже нет. Поэтому, когда вы сегодня слышите о собраниях бывших политических заключённых, то отнеситесь к ним с уважением. Это не всегда герои, а просто люди, имеющие собственное мнение и имеющие смелость высказать его. Так вот, этих людей помогали сажать доносчики и, как я полагаю, одним из них был этот "болтун". Его не наказали, даже не сняли с дежурств на коммутаторе, а ведь там мы слышали много больше того, что нам полагалось. Нас это очень удивило тогда. Я для себя сделал тогда только один вывод: надо слушать свою интуицию. Дело в том, что мне самому хотелось рассказать в письме матери о том, куда я попал, тем более, что она, беспокоясь за меня, часто спрашивала, чем я занимаюсь. Потом, правда, перестала, видимо узнала и сама, где я нахожусь. Сказал ей, видимо, мой брат, который часто слушал "Голос Америки", "Свободу" и другие радиостанции, которые сильно глушили, но поймать их можно было. Так вот, в одном письме я в завуалированной форме написал ей о том, где я, но потом, замазал эти слова. Как показала история, сделал я это правильно. Теперь, что касается вербовки "доносчиков". Всё, о чём я здесь написал - это только мои собственные выводы, к которым я пришёл на основе анализа некоторых случаев моей жизни и пришёл я к этим выводам гораздо позже, уже после окончания института и нескольких лет работы, а работа моя была связана с секретностью и работал я на военную промышленность, так что мне пришлось пообщаться с "ловцами человеческих душ". Было у меня несколько интересных случаев, но об этом потом.

Несколько слов об офицерах, с которыми мне пришлось общаться за эти два года. Я застал ещё то поколение офицеров, которое не заканчивало военное училище, а всего-навсего курсы "Молния". Это значит, что у них не было высшего военного образования, которое подразумевает хоть какой-то кругозор и эрудицию. Они подходили ко всем проблемам с житейской точки зрения. Например, не может солдат делать что-то в силу своей физической или умственной неподготовленности или просто не подходит по характеру, значит не надо его мучить, а лучше найти для него что-нибудь другое, если, конечно, можно это сделать. Для примера можно было бы привести нашего командира роты лейтенанта Лудилина. Он был уже в годах, но оставался лейтенантом, таким его и перевели от нас в другое подразделение. Об одном случае, когда он проявил мудрость при решении сложной проблемы, я уже рассказал. Речь шла о том солдате из дисбата. Помню, как он агитировал нас оставаться в армии на сверхсрочную службу. Было это в самые первые дни моей армейской жизни. Я хорошо запомнил его слова о том, что многие, если не все, демобилизованные солдаты чувствуют себя героями, перед которыми открыты все дороги. Как же, ведь они пережили такие трудности и выстояли в борьбе с ними. Они могут бегать по три километра в полной экипировке, спать где попало и даже стоя, выдерживать жару и холод. Но из всего этого в гражданской жизни требуется только последнее и то не всегда. Армия - это как инкубатор, условия там хоть и суровые, но тепличные, так как солдаты не должны думать о добывании пищи, постройке дома и зарабатывании денег на содержание себя и своей семьи, а это значительно труднее, чем преодоление полосы препятствий с криком "Ура" и бросание учебных гранат в воображаемого противника. Незаслуженных наказаний в обычной жизни значительно больше и они иногда даже более неприятны, чем мытьё туалетов и полов в казарме. Всё это я понял гораздо позже, а не тогда, когда лейтенант Лудилин нам об этом рассказывал Мне тоже пришлось испытать на себе его принцип подбора людей. Ему потребовался писарь, мне предложили занять это место, так как я был бойкий на язык и грамотный. Мне этого ужасно не хотелось, хотя известно было, что это очень "тёплое" местечко, можно было избежать всех нарядов и грязной работы, тем более, беготни по степной грязи и снегу. Но жажда романтики не позволила мне претендовать на это место. Я был вызван в кабинет и он приказал мне что-то написать, чтобы увидеть мой почерк. Я всегда писал "как курица лапой", а тут ещё специально выписал такие каракули, что он ничего мне не сказал, но больше и не тревожил меня. А себе в писари взял одного украинца по фамилии Мартыненко, который, хотя и говорил с явным украинским акцентом, но мало походил на истинного жителя незалежной, так как был высокий, худой и ходил выбрасывая вперёд ноги, как журавль. Но был спокойный и безобидный, хотя все над ним потешались и издевались и за его вид и за его должность.

Другого офицера, лейтенанта Дорогова, командира моего взвода я уже упоминал. Это был технически грамотный человек, который разбирался в электронике и хорошо знал вверенную ему технику. Это было очень редким явлением для командного состава. Но его сгубило пьянство, видимо от тоски, ведь применить ему свои знания было негде. Что было с ним потом, не знаю, кажется, он демобилизовался и остался жить в том же гражданском городке и работать по специальности. У меня в памяти отложился случай нашей ему помощи в неприятной ситуации. Мы, уже старослужащие воины, везли его, мертвецки пьяного, домой, чтобы он не попался на глаза начальству. Помню, как мы сдавали его на руки жене, а он отшатнулся непроизвольно назад, так как узнал её ( к нему на мгновение вернулась память) и, видимо, не хотел домой. Да и она, помню была не в восторге от того, что получила такой "подарок". Помню ещё одного офицера нашей роты, лейтенанта Каратаева, с садистскими наклонностями на базе служебного рвения. Один раз, будучи дежурным по части, он "застукал" меня спящим на ночном дежурстве на узле связи. Это был проступок довольно серьёзный. Как же, боеготовность тут же упала, а главнокомандующий не смог дозвониться и приказать, чтобы мы взорвали очередную бомбу. На самом деле, конечно, всё работало исправно, а если бы что-то случилось, на этот случай у нас был обычный звонок, который мог разбудить кого угодно. Дежурные по части, конечно, должны были приезжать и проверять порядок, но другие офицеры это делали так, чтобы всё было заранее известно и не доводили до конфликтов. Закончил лейтенант Каратаев свою карьеру у нас в роте серьёзным конфликтом. Ему доверили довести нашу роту в казарму с полевых учений. Мы были с полной выкладкой и с оружием, а он налегке и ему, видимо, хотелось показать , в первую очередь, самому себе, какой он бравый офицер. Он гнал нас так, что хотя я и был уже достаточно закалённым, но и мне было тяжело, а один из солдат был отправлен после этой пробежки в санчасть с болями в сердце. Фамилия его была Лапин, комплекция у него была под стать фамилии. Он был невысокий и по-крестьянски коренастый на невысоких косолапых ногах. Таким всегда было сложно выдерживать высокий темп бега. А тут, как он не просил лейтенанта Каратаева, тот только подгонял и давал наряды вне очереди за "саботаж". Короче говоря, этот факт стал известен, состоялся "офицерский суд чести" и длинноногого садиста перевели от нас куда-то.

А команду на всё это дал наш командир батальона, подполковник Цыганков, тоже из старослужащих, тоже без высшего образования. Его мы уважали за одну его суровость, а потом зауважали ещё больше после того, как он поговорил с нами "по душам". Было это так: После года службы наш батальон связи переехал в новую казарму. Здесь кровати стояли уже в один этаж, так как места было достаточно, помещения были просторные и светлые. А то, что площадь полов стала больше, меня уже не волновало, так как мыть их я уже перестал. Так вот, нас заставили готовить плац перед новой казармой, то есть копать небольшой котлован и укладывать туда бетонные плиты. Помню, копаемся мы потихоньку, нам ведь нужно было продержаться до обеда. Известна такая байка о единстве пространства и времени в армейской математике: Командир даёт команду " копать от забора и до обеда...". . Видим, подъезжает командир батальона, мы начали немного поживей двигаться. Он подходит и начинает ворчать, именно ворчать, а не ругаться. Потом снимает шинель, берёт в руки лом и показывает нам, как нужно работать, действительно "завёл" нас. Мы же были, всё-таки, молодые, люди, хоть и испорченные армейской системой. А "завести" молодых людей, сагитировать их на выполнение любой задачи личным примером гораздо проще, чем людей в более старшем возрасте. Короче говоря, мы начали работать уже по-другому, а он вдруг начал давать характеристику некоторым из нас за все годы службы, ведь он знал нас хорошо, кого-то лично, кого-то по докладам командиров. И так точно он это делал, хвалил одних, ругал других, что мы от удивления начали отвечать и разговаривать с ним "не по уставу". Надо заметить, что разговаривать военнослужащие должны не как обычные люди, а "по уставу", что не допускало разговорной речи между подчинённым и командиром. Можно было только спрашивать разрешения и отвечать на вопросы. Задавать вопросы, хотя и допускалось, но не поощрялось. А тут, нормальный разговор, со смехом и прибаутками. Короче говоря, зауважали мы его ещё больше. А вот за то, что он добился перевода нашего батальона в новую казарму, нам даже в голову не пришло уважать его, салаги, ничего не понимали. А ведь он даже получил "неудовольствие" от какого-то проверяющего генерала из Москвы за то, что солдатская казарма перестала быть похожей на таковую, тёмную с низкими потолками и двухярусными кроватями. Дай волю таким генералам, они бы и среднее образование отменили для будущих солдат. Ведь чем ниже образование и уровень жизни солдат, тем проще заставлять их работать на себя и посылать на смерть.

Приблизительно за полгода до моей мобилизации командиром нашего взвода назначили лейтенанта Рябошапку. Хотя фамилия у него была типично украинской, выглядел он как русский: молодой, худой и очень самолюбивый. Нам с ним было тяжело после нашего пьяницы, потому что он пытался всё сделать "по уставу", но ничего у него не получалось. Всё это происходило не только потому, что он не находил у нас поддержки, но, в основном, потому, что уставы советской армии, как и все советские законы, были написаны не для обычных, а для "советских людей" , новой общности, как называла наш народ советская пропаганда. То есть, для мифических бездушных винтиков. А люди были совершенно нормальные со своими недостатками и достоинствами. Вот это и не было учтено в уставах. Когда я сравниваю теперь офицеров, с которыми мне пришлось общаться, то вижу, что старослужащие потому не вызывали раздражения и злости, что они подходили ко всем задачам ещё и с практической, житейской точки зрения. В этом случае даже неприятности, наказания находили понимание и не оставляли тягостного осадка и обиды в душе. Лейтенант Рябошапка был совсем другой. Как и все молодые и самолюбивые, он разговаривал только свысока. Ничего не понимая в технике, пытался нам диктовать все действия. Это нам, которые "собаку съели" на этой аппаратуре и знали её всю до винтика. Но, к счастью, наши нестроевые командиры, о которых я уже упоминал, начальник связи и его заместитель, очень быстро поставили его на место и он перестал командовать нами на узле связи, но отводил душу в казарме. Помню хорошо, как однажды на физкультурных занятиях он показывал нам, как нужно грамотно сделать подъём переворотом и не смог его сделать, позор! После этого мы стали уважать его ещё меньше, хотя любому другому простили бы и сделали бы всё, чтобы замять этот инцидент. В последние месяцы службы, когда, бывало, он доходил до истерики в своём рвении и попытке всех нас наказать, ребята посылали меня к нему для того, чтобы я с ним поговорил и договорился. Он, как всякий молодой человек, легко отзывался на разговор "по душам", тем более, что вели мы его без свидетелей. Не знаю почему, но у меня это получалось, хотя я был даже моложе его года на три. После этих разговоров он затихал ненадолго, а потом опять срывался в служебном рвении. Год спустя, когда мы уже были на гражданке он отомстил одному из моих товарищей по взводу и по дежурству на узле связи. Толя Белых был родом из-под Москвы, из Электростали и был заядлым радиолюбителем, то есть разбирался в электронике очень хорошо, в отличие от меня. Так вот, он нашёл себе через некоторое время после демобилизации хорошую работу в одном из полувоенных институтов, но там требовалась характеристика с места службы. Этот Рябошапка написал ему такую плохую характеристику, что Толю на эту работу не взяли, несмотря на все его достоиства, как специалиста. Мне, к слову сказать, тоже требовалась характеристика, но я делал её сам, ещё будучи в армии и сумел "обойти" эту Рябошапку. Но об этом - позже.

Наступила пора моего "стариковства". Это последние полгода службы в армии, когда солдаты становятся самые старшие и, следовательно, самые опытные. Я не ходил уже в наряды, а только дежурил на узле связи и даже на занятия появлялся очень редко, находя уважительные причины. Младшие командиры, которые были одного с нами призыва, не трогали нас, потому что мы прошли всю службу вместе, то есть, принадлежали одному своеобразному "братству". А более младшие командиры не трогали нас, потому что не положено было трогать "стариков". Странное дело, но даже если бы они начали это делать, они не нашли бы поддержки даже среди офицеров. В своей жизни я столкнулся с одним таким и об этом сейчас мой рассказ.

Летом 1971 года к нам во взвод прислали после окончания школы младших командиров прослужившего полгода сержанта Семёнова. Такие фамилии, как известно, встречаются не только среди русских, но очень приняты среди сибирско-северных малых народов. По-моему он был бурят или ненец, или ещё из какого-нибудь Кызыла. Такие люди не понимают юмора, не понимают ситуации и, главное, как себя нужно вести в жизни. Современные бумагомараки сказали бы :"Он вёл себя неадекватно". Но самое неадекватное. что он делал - пытался нарушить существующий порядок и просто не понимал, почему ему никто не подчиняется, когда в школе его учили, что он "командира". Мне было жалко этого сержанта и я старался вежливо ему объяснить, что он неправ. Но, конечно, я тоже не подчинялся его приказам. Все "старики" потешались над ним, я - нет. Более того, я пытался "смягчать углы" тогда, когда сержант Семёнов обострял ситуацию со "стариками" из других взводов. Мне было легче это сделать, так как он был по уставному порядку моим непосредственным командиром и иногда, в отчаянии, спрашивал меня :"Чернышов, почему меня не слушаются?". На что я ему вежливо, но с издёвкой отвечал:"Не положено". Но, безусловно и моя доля вины есть в том, что закончилась эта история плохо, ведь я тоже смеялся вместе со всеми тогда, когда было смешно. Не надо было делать этого. Кто бы подсказал тогда...

Однажды он принимал дежурство по автопарку у сержанта из первой роты. Обычно принимающий дежурство проверяет чисто формально наличие самого автопарка, как такового, потому что в его обязанности входит только поддержание там порядка в течение суток, дежурство на проходной и прочая чушь, без которой водители вполне бы могли обойтись. Что там произошло, не знаю, как рассказывали, возникла ссора из-за какой-то ерунды и сержант Семёнов в пылу перепалки пырнул штык-ножом в живот того парня, который сдавал ему дежурство. Штык-нож - это повседневное оружие всех дневальных и дежурных. Закипела у него, видимо, кровь таёжного охотника, а дальше - дело одной секунды и жизнь поломана. Такие люди не задумываются о последствиях своих действиях, когда у них под рукой оружие, а в крови кипит обида. Причём обидеться они могут по самой пустяковой причине. Поэтому теперь, когда я слышу о том, что в армию опять начали призывать чеченскую молодёжь, сердце моё неспокойно, я вспоминаю сержанта Семёнова.. Его сразу же отвели на гауптвахту, а потом быстро куда-то убрали. Дальше его следы в моей памяти теряются, но поговаривали о том, что дисбата ему не избежать. А тот, кого он пырнул ножом, провалялся в госпитале до самой демобилизации, месяца три-четыре. Он тоже был одного со мной призыва. Для его здоровья это происшествие тоже, конечно, имело последствия в жизни.

Однажды в начале лета 1971 года с одной из площадок, затерянных в степных горах от наших коллег пришло сообщение о выходе из строя аппаратуры дальней связи. Я вызвался поехать и устранить неисправность. Сыграла свою роль жажда к перемене мест и разогретая летним солнцем и жаждой свободы романтика. Мне уже было недостаточно той свободы, которую давало положение "старика". По-прежнему приходилось, хоть и неспеша, вставать по подъёму, искать какие-то уловки, чтобы избежать тупой беготни по степям с автоматом, разыгрывая из себя Шварценеггера. А командировочных особо никто не трогал, к тому же, у меня было важное задание, от которого зависела судьба той части, в которой мне пришлось работать. Всё это было один раз сказано самому злобному служаке, дежурному по части на площадке "Г" ( странное обозначение), прапорщику, который сгонял с кроватей "стариков" и он перестал меня трогать. Хотя в самый первый раз он даже задохнулся от той наглости, с которой я накрылся одеялом во время подъёма, повернувшись на другой бок. Я быстро заменил сгоревшие транзисторы и у меня было довольно много свободного времени, так как командованию я доложил, что устранение неисправности требует времени. Местные "старики" решили показать мне свои "угодья", взяли автомобиль, военный "козлик", сообщили своему командиру, что они должны устранить неисправность на линии, и мы поехали по степи между разбросанными тут и там горами. Красивейшие места в своей своеобразности. Представьте себе невысокие горы с деревьями на пологих склонах, а кругом и между ними степь, покрытая травой и цветами. Мы подъехали ко входу в небольшой тоннель, по которому были проложены в глубь горы рельсы, стояла ржавая вагонетка. Это была брошенная шахта, в которой когда-то был произведён ядерный взрыв. Конечно же мы зашли внутрь, завела романтика безответственная, а ведь период полураспада некоторых радиоактивных элементов составляет тысячи лет. Затем мы поехали по степи. Помню, что было очень жарко и мы остановились у небольшого озера искупаться. До сих пор в памяти осталось впечатление какой-то неживой, хотя чистой и прозрачной воды. Да и само озеро выглядело как-то неестественно среди степи и гор вдалеке. Плавать было как-то неуютно, а всё потому, что озеро это было создано когда-то давно ядерным взрывом (об этом предупредили меня мои "гиды"). В нём не было растительности. А единственными живыми существами в этой воде бывали солдаты, по легкомысленности залезающие в прохладную и манящую воду. Откуда она бралась никто не знал, родников и речек там не было. Наверно, это была талая вода, снега там хватало, а вот дожди летом бывали очень редко. Мы тоже очень хорошо освежились и поехали дальше. Эта наша поездка чуть не закончилась трагически. Было это так: Каждый из нас хотел посидеть за рулём, а так как водитель был "молодым", то мы особо не слушались его советов и возражений. И вот, когда за рулём особенно долго сидел один из "гидов", он , видимо, задумался, а дорога, надо заметить, была очень плохая. Он не справился с управлением и съехал с дороги в степь по жутким колдобинам. Кто дремал, тот сразу проснулся, но машина, к счастью не перевернулась. После этого за руль сел штатный водитель и довёз нас спокойно до места. Во время этой "экскурсии" мы посетили ещё одну площадку, на которой велась подготовка к воздушному ядерному взрыву небольшой мощности. Через пару дней я вернулся к себе на место постоянной службы.

В конце лета к сезону сбора арбузов я заработал свои первые десять суток ареста за серьёзный проступок. А связан он был действительно с желанием полакомиться арбузами, которыми были засажены бахчи недалеко от нашего гарнизона. Кстати, в свою первую весну армейской службы мне даже пришлось участвовать в посадке арбузов на гарнизонной бахче. Нас, человек сорок, выстроили в ряд на краю перепаханного поля, дали каждому по карману арбузных семечек и запретили грызть их. Посадка выполнялась следующим образом: дали команду идти вперёд, мы должны были на каждом шагу делать ямку каблуком сапога, опускать туда семечко и засыпать ямку. Легко и быстро и, самое главное, никакого дальнейшего ухода, кроме полива, так как дожди там бывают очень редко. В период сбора арбузов нам даже выдавали в столовой арбузы, но очень мало и редко. Вот мои коллеги - линейщики из третьей роты и решили полакомиться сладкой ягодой и подбили меня на это "преступление", пообещав завести на узел связи арбузов. Линейщики - это такие солдаты, которые выезжают на линию проводной связи и устраняют неисправность, если она случается. А команду на устранение неисправности даёт тот, кто дежурит на "дальней связи". Я согласился с планом "любителей арбузов" и выслал машину с линейщиками якобы для устранения обрыва проводов. А эти любители сладкой жизни вместо того, чтобы набрать арбузов и вернуться мирно назад, заехали в казахский аул -"Майское"- купили "огненной воды", потом их потянуло на дальнейшие увеселительные прогулки и в результате на обратном пути они попались патрулю. Был вызван на гауптвахту заместитель по технической части майор Голубев, старый служака, но человечный и уважаемый командир. Его особенность была такая, что он ездил из гражданского городка к нам в казарму или в автопарк на велосипеде, хотя ему, конечно, полагалась и служебная машина. Но он был такой своеобразный человечный человек. А такие могут легко "влезть в душу" молодым людям, которыми и были те солдаты. В результате они "раскололись" и "сдали" меня. Помню, сижу я на узле связи в своём помещении. Пять часов утра, брезжит рассвет, мирно жужжит аппаратура, тепло, уютно и я дремлю в предвкушении сладкого, богатого витаминами угощения. Вдруг влетает майор Голубев и начинает меня пытать. Я ни в чём не признаюсь, так как я не знаю, что мои подельники меня уже предали, а он мне об этом не говорит. А я же не хочу их предать, так как мне был уже знаком кодекс чести. В результате майор Голубев предлагает мне компромисс: я "сдаю" моих подельников, а он оставляет меня в покое, но я остался твёрд. Зачем ему нужно было добиться от меня признания, не знаю, видимо из воспитательных соображений и из чувства самоутверждения. Но не того напал. И вот, помню, снял он меня с дежурства и повёл на гауптвахту. Идём мы вместе, он везёт рядом свой дурацкий велосипед и продолжает меня "воспитывать". Короче говоря, просидел я на гауптвахте до вечера, вернее прошагал строевым шагом, и это после ночного дежурства. Ноги потом гудели и спать очень хотелось. Шагать пришлось, потому что этот инцидент пришёлся на воскресенье, а по выходным не бывает обычных работ, которыми занимаются арестанты: подметание улиц, работа грузчиком на складе и прочее. По выходным на гауптвахту присылают сверхсрочников, у нас в тот день был какой-то прапорщик, и они "гоняют" весь день бедных арестантиков по плацу строевым шагом. Вечером пришёл мой старшина роты, моего призыва парень из Москвы, хоккеист по фамилии Деркач, и забрал меня. А на следующий день перед строем зачитали приказ, в котором мне объявили 10 суток ареста на гауптвахте. А майор Голубев, на которого я никогда не держал зла, всем рассказал, что я обхитрил его технически и объявил меня личным врагом, что, впрочем, не мешало ему шутить по моему поводу и со мной вместе в редкие минуты нашей с ним встречи. Он отвечал в основном за автомобилистов и линейщиков и наших "высоких материй" не касался. Начало отбывания наказания не должно было затягиваться после его объявления. Максимальный срок был, кажется, 10 дней. Была такая своеобразная видимость законности. Отводить меня на гауптвахту командир роты (именно он, как отец родной, должен был это делать) не хотел. В последний день он мне сказал, придумывай что-нибудь, а не то... Я пошёл к врачу, старшему лейтенанту Карацюпе, но не симулировать болезнь, а просто взять справку. Дело в том, что этому врачу я уже устраивал не один раз возможность поговорить со своими родными. Телефонные переговоры всегда стоили денег, а я имел возможность соединяться по военным каналам связи практически с любым городом. Друзья солдаты, которые дежурили на коммутаторах, всегда помогали и препятствий практически никто не чинил. Случалось так, что на военных узлах связи служили настоящие телефонистки. Вот они, бывало, могли не пожалеть солдата. Что с них взять, женщины! Так что, этот мой клиент Карацюпа дал мне справку, что я болен и не могу сидеть на гауптвахте. Он, правда, спросил меня, за что меня наказали. Я честно всё рассказал , чтобы у него не было сомнений в том, что ничего злостного я не совершил, а просто пал жертвой обстоятельств и неверных друзей. Эти друзья, кстати, спустя месяц опять обратились ко мне за помощью, но я отказался от сотрудничества с ними и правильно сделал. Как оказалось, разговор наш подслушал дежурный по узлу связи старшина-сверхсрочник, который сам мне в этом признался. Он же и инициировал разбирательство и наказание этих солдат, которые просто выпили в тот вечер и решили опять прогуляться по окрестным аулам. Надо сказать, что наш призыв был, по отзывам командиров, очень беспокойным. После него командир гарнизона решил больше не заказывать и не "покупать" солдат из Москвы и центральных регионов. Слишком умные и беспокойные. Никого из нас не отпустили в отпуск и никому не дали никаких других поощрений. Якобы, не заслужили. С нами вместе служили ребята из Кузбасса и с Алтая. Некоторые из них ездили в отпуск и получали благодарности. Для нас они тоже были друзья. Но в группу единомышленников они не входили. Образовалась у нас своя группа, внутри которой у нас были свои секреты, за некоторые из которых нас могли не только на гауптвахту, но и в дисбат посадить. В частности, с конца лета, мы начали отмечать дни рождения друг друга. Делали это с применением горячительных напитков, за употребление которых полагалось незамедлительное наказание. Мы же делали всё это настолько конспиративно, что об этом никто ничего не знал. Праздновали, правда, без шума на узле связи, но на Иртыш купаться ходили, что также было запрещено. Помню один раз я нырнул там на мелководье вместе с моим товарищем из Липецка, У него была очень странная фамилия - Винивитин. После этого мы с ним неделю ходили с царапинами на лице. Стыдно вспомнить, какие по молодости совершаются глупые, безответственные поступки. А ещё один раз после празднования очередного дня рождения я решил покататься на автомобиле по возвращении в казарму, тянуло меня к транспорту, хотелось приключений и я их нашёл. На следующий день штатный водитель этого автомобиля, молодой солдат, наябедничал (вообще-то это было развито тогда в обществе и в армии) и мне снова объявили 10 суток ареста. Пришлось снова идти к моему медицинскому защитнику. Так и остался я должен родной армии 20 суток ареста. В то же время я начал очень усиленно заниматься спортом, бегал по утрам километров по пять-десять, упражнялся на турнике и брусьях. И всё от тоски и скуки, потому что армейская жизнь уже не доставляла ничего нового. Даже уход от обязательных для всех занятий и учений уже не доставлял ни проблем, ни удовольствия. Тем более, что нас уже никто не трогал, кроме нашего молодого командира взвода, мириться с которым ребята посылали меня.

С наступлением осенних холодов и приближением демобилизации многие из нас начали думать о предстоящей гражданской жизни и о своём месте в ней. Я, конечно, вернулся к своей прежней мечте о дальних плаваниях, но тяжёлая армейская жизнь выбила из меня определённую часть легкомысленности и мои дальнейшие планы были связаны уже только с получением высшего образования. Сейчас уже не помню, каким образом я получил информацию о Высшем морском училище имени адмирала Макарова в Ленинграде, но поступать я решил только туда. Благодаря тому, что я мог звонить практически в любую часть страны, я поговорил с руководством подготовительных курсов, перевёл деньги за обучение на них (откуда я их взял?) и предупредил, что я опоздаю на два месяца. Мне подтвердили всё это и сказали, что проблем нет. А какие могут быть проблемы, если деньги я перевёл. Теперь передо мной стояла трудная задача, получить положительную характеристику, которую почему-то требовали на подготовительных курсах, видимо, потому, что это всё-таки было училище, то есть полувоенная организация. А вот с хорошей характеристикой была проблема, особенно, после того, как я получил два серьёзных взыскания. Поэтому я решил пойти по пути наименьшеего сопротивления и написал не хвалебную, а самую нейтральную характеристику, правильно рассудив, что отсутствие положительных качеств в характеристике - это ещё не значит присутствие отрицательных. Сам себе поражаюсь сейчас спустя 30 лет, откуда взялась эта мудрость не по годам, ведь меня этому никто не учил тогда. Наверно, наследственная крестьянская способность к выживанию проявила себя таким образом, приспособившись к реальным обстоятельствам. Помню, как командир роты ухмыльнулся, прочитав моё "сочинение", в котором стояло, что я есть я и больше ничего. Он не стал чинить мне препятствий, подписал и будущее моё приобрело более реальные очертания.

В конце октября вышел приказ министра обороны о демобилизации и я перешёл из "стариков" в разряд "дембелей". Эта романтическая напыщенность, связанная с армейской жизнью, вся эта мишура названий и обозначений всегда вызывала у меня в дальнейшей гражданской жизни насмешку, ведь по сути, это был не самый тяжёлый период в моей биографии. Да и у всех молодых людей в дальнейшем проходит этот романтический задор, он просто гасится жизненными трудностями, которые и являются настоящими. Но тогда мы, "дембеля" чувствовали свою особенность и отношение к нам со стороны сослуживцев и командования было особенным. Я уже упоминал о том, что наш призыв был особенным и особенным было наше отношение к внешней мишуре. Мы, например, не готовили себе никаких побрякушек, которые были до нас приняты в дембельской среде, всякие ремешки, новые часы, шинель, шапка, сапоги. Всё это, кстати, зачастую отнималось у молодых солдат, что было ещё одним проявлением "дедовщины". Мы это не понимали и не принимали. Зачем нам новые сапоги, когда мы все мечтали о том, что по приходу домой выбросим всё это и оденемся в нормальную одежду. А молодые солдаты должны будут проходить и промучиться в старом дембельском обмундировании целый год. Хотя среди нас были и такие, кто пытался, а, может быть, и сделал этот нехороший поступок. Это были, в основном, ребята из деревни. Ведь именно там живы дольше всего старые предрассудки и привычки: солдат должен приходить домой весь сверкающим, а грудь должна быть колесом, чтобы все девушки упали в обморок. Нам всё это было чуждо, мы уже думали о будущем. В этой связи нужно сказать, что командиры наши оказались не на высоте. Они обыскивали наши вещи перед отъездом как раз на предмет наличия в наших чемоданах каких-нибудь побрякушек, осматривали наши сапоги, шапки и шинели, надеясь обнаружить новые. По-моему, ничего такого не было обнаружено и нас отпустили. Помню, как мы ехали в поезде до Семипалатинска, но чувства свободы у меня ещё не было. Весь остальной путь до родного дома в Ельце помню смутно. Хорошо запомнилось, как мы делали пересадку в Новосибирске, потом в Москве, как в Москве на вокзале прощались с москвичами. Это было очень трогательно, ведь, всё-таки мы прожили в прямом смысле вместе два года и пережили за эти годы немало. Я потом ещё два-три года всякий раз при проезде через Москву встречался с моими армейскими друзьями. Но потом время развело нас, хотя эти дни, конечно, невозможно забыть. Ещё помню, как я проехал мимо родного города, дело было ночью, выскочил на какой-то станции, , вскочил во встречный поезд и наконец прибыл на место. Очень ясно осталось в памяти, как я подхожу к отчему дому, а дело было в конце ноября и морозы ещё не ударили как следует. Так вот, иду я по сплошной чернозёмной грязи в темноте и выбираю места почище, куда мне поставить ногу в начищенном сапоге. Так и началась моя гражданская жизнь, так столкнулся я с её реальностью.

Ещё один раз мне всё-таки пришлось одеть военную форму. Было это в тот день, когда я ходил в военкомат вставать на воинский учёт. Это полагалось делать в военной форме. А вот уже снимался я с учёта в гражданской одежде и было это через неделю. Ровно столько я пробыл дома, а затем покинул родной дом и уехал в Ленинград учиться и жить. Именно там и прошла вся моя осознанная жизнь с её радостями и тревогами, счастьем и горем. Но об этом уже в следующих главах.


2