Жизнь кажется счастливой до тех пор, пока у тебя есть работа и деньги. Банально, но факт. Когда остаёшься без работы и когда кончаются деньги, ты не только обнаруживаешь, что стала несчастной, но что была ею и раньше.
Работа, деньги и манхэттенское солнышко мешали тебе замечать твоё несчастье.
2
В Америке я восемь лет.
Меня зовут Светлана. Фамилия моя Портер. Прадед мой был англичанином и сто лет тому назад промышлял в Москве пивоварением. Это, наверное, забавно звучит: Светлана Портер, но я давным-давно привыкла.
Сейчас январь 2010 года, двадцать третье число.
10 января мне исполнился тридцать один год.
Я живу в квартире, доставшейся мне от Наташи. Наташе повезло: она вышла замуж за нью-йоркского таксиста, организовавшего в 2007-м маленький таксопарк. Ей тридцать пять, а ему побольше: пятьдесят. Её Роджер афроамериканец, а Наташа, как и я, - русская. Она из Москвы, по образованию социолог, по профессии - перекати-поле: то переводчица, то секретарша в совместной (русско-американско-немецкой и ещё с какой-то примесью) компании, то репетитор (бойко говорит на трёх языках, не считая английского), то экспедитор в таксопарке, то жена таксиста, собравшаяся стать матерью. Профессия жены нравится ей больше всех прочих. Знаете, почему? Потому что она и Роджер любят друг друга.
Вообще-то речь не о них, а обо мне. Я отвлеклась. Ушла в сторону. Съехала на обочину, как выразился бы муж моей подруги.
Впрочем, я ведь не писательница. Я просто веду дневник и будто разговариваю с кем-то, делюсь своей жизнью. И я делаю это так, как у меня получается. Не ждите от меня изысков Ивана Алексеевича Бунина. Или, скажем, стилистики моего русского земляка из родного Омска, одноклассника, со школы мечтавшего стать знаменитым писателем, но ставшего просто писателем:
"Тоша объявляет мне на улице, что я веду себя невозможно, а я отвечаю, что мне невозможно без неё, без Тоши, и нам надо пойти в сквер неподалёку, выпить водки и закусить зелёным луком и петрушкой, что продаёт бабуля у гастронома, а потом взяться за руки и пойти по городу. Это ведь счастье - идти вдвоём по городу, обниматься, пахнуть луком, водкой, и не важно, что идёт дождь. Тоша смотрит на меня как на тряпку.
Я гляжу Тоше вслед, пока тонкая фигурка под пёстрым зонтом не скрывается за старыми тополями..."
Нет, я не писательница; я лишь веду дневник. Умею ли я писать так, как надо уметь это писателю? Вряд ли. По крайней мере, я никогда не тянулась к литературе. Разве что как обыватель. К чему я тянулась - так это к своей жизни. Мы все тянемся к собственным жизням. Хочется жить счастливо и в любви, не так ли? И пока нет ни любви, ни счастья, мы тянемся и тянемся к ним: мы уверены, они ждут нас впереди. И хуже нет разочарования, чем не дождаться.
И дневник мы ведём большей частью потому, что "счастливого" и "любовного" в наших жизнях не хватает. Или их вовсе нет. И вот мы пишем - чтобы понять, куда они пропали и были ли они вообще. И будут ли. И бывают ли!.. Дневник - это страницы надежды. Неплохо сказано, но не мной, - Наташей.
Итак, давайте-ка подытожим. Я живу в Нью-Йорке: Манхэттен, Кэтрин-стрит, триста футов до Бруклинского моста. Живу в квартире, доставшейся мне от Наташи (я вселилась туда, потому что за свою приходилось платить 950 долларов, а у неё был rent в 700, что очень недорого для этого района Нью-Йорка и вообще для Нью-Йорка - в 2009-м цены на рент и на недвижимость упали), переехавшей к своему жениху, сделавшемуся в прошлом году её мужем. Я была у них на свадьбе. Они любят друг друга, и я люблю их. Они - единственные люди, у которых я могу попросить денег, а это самый верный признак дружбы в любом уголке земного шара, где существуют деньги. Её таксист-бизнесмен расчётлив, но никогда не задаёт щемящих душу вопросов: зачем тебе деньги, зачем тебе столько денег, когда ты их отдашь, и сможешь ли отдать, ведь теперь ты не имеешь работы, и ещё сто вопросов, вызывающих у спрашивающего восторг, у отвечающего - головокружение с обмороком. Муж Наташи спрашивает только одно, точнее, предлагает: "Сколько тебе? Сто? Двести?", а затем вздыхает и вынимает кошелёк, сладко пахнущий бензином. И можно жить дальше, и горько думать о том, когда же кончится дружба.
Квартира моя расположена на семнадцатом, последнем, этаже высотного дома (длинные широкие коридоры на этажах, старый гремящий лифт, от движения которого вибрирует посуда на столе). Bedroom (спальня) - если измерять на русский лад, а не в футах, - в 19 квадратных метров. Кроме бедрум, есть living-room (то есть гостиная, или, дословно, жизненное пространство, начинающееся прямо от двери), отдельная кухня и закуток-ванная - bath-room (вход из living-room). По русским меркам - двухкомнатная "хрущёвка". По нью-йоркским масштабам у меня маленькая квартирка. Но мне хватает. И не только мне - многим хватает. Многие иммигранты считают эти 1-бедрумные квартиры с отдельной кухней верхом блаженства - особенно прибывшие из России (из Эрэфии, как её теперь презрительно называют; раньше точно с таким же презрением говорили: Совдепия). Конечно, счастливчики, прилетевшие сюда с деньгами или на деньги, могут платить по 1250, 1500, даже по 2000 долларов рента, или купить дом за 400-500 тысяч долларов или роскошный apartment за 2-3 миллиона; но счастливчиков гораздо меньше, чем тех, кто похвастаться материальным счастьем не может. Один случайный знакомый - о нём впереди - рассказал мне о комнатках в захудалых отельчиках, которые иммигранты, уехавшие от дороговизны Нью-Йорка в заштатные городишки, снимают вчетвером, а то и вшестером, женщины вперемешку с мужчинами, платя по двести пятьдесят долларов с человека. Жизнь в этих комнатках похожа на коммунизм, отвергающий частную собственность и проповедующий общность жён. В дешёвых отелях не говорят ни об американской мечте - из уборщиц в президентки, - ни об образовании, ни о счастье. И там не ведут дневников. Там спорят о том, какой канал по телевизору смотреть, - и дерутся из-за номера канала или из-за языка канала. Или дерутся из-за того, что кто-то слишком долго занимает bath-room или потому, что из кармана пальто пропала десятка. Там, угасая день за днём, просто проходит жизнь.
Я не пробовала жизни в комнатках на четверых-шестерых. Мне ли скулить о несчастье?
Но что у меня впереди?
Я не хочу, чтобы моя молодая жизнь просто угасла. Да и кто же этого хочет? Беда в том, что жизнь отнюдь не обязательно движется ровно, словно по заранее вычерченной прямой линии. Или идёт вверх, с подъёмом, как бы в гору. Нет. Есть ещё дорога вниз, под гору, - и об этой дороге американцы, свято верующие в бога по имени Карьера, говорить не любят. Но дорога вниз существует - что для русских, что для американцев. "Объективно", - как сказала бы Наташа. И тот, кто оказался на дороге, ведущей вниз, к опусканию, к падению, к угасанию (как и ко всему прочему на свете) день за днём привыкает. И в какой-то равнодушный день уже не замечает, что от его былого горячего "не хочу" отпала отрицательная частица.
3
Так вот, я не хочу. Отрицательная частица сияет и трубит в полную силу. Как труба... тромбон... не знаю, как называется та длинная сияющая медная штука: в неё трубят парни с выпученными глазами и надутыми румяными щеками.
И я пишу в дневник о том, чего я не хочу.
И, понятно, о том, чего мне хочется.
Теперь - всё по порядку.
Дальше я буду, наверное, писать спокойнее. Наташа объяснила мне, что первые записи в дневнике получаются нервными. Это нормально, сказала Наташа. Нужно время, чтобы привыкнуть к дневнику. Ну да: дело привычки.
Сегодня двадцать девятое января, и я понемногу привыкаю.
Наташа, пожалуй, говорит мне кое-что нарочно. Чтобы успокоить меня. Я нервничаю вовсе не из-за дневника. Подумаешь, дневник, бумага! Я уже написала, из-за чего мы все нервничаем. Это то же самое, чего мы ждём и на что надеемся. Это у нас у всех одинаковое. Это не зависит от того, в России, Америке или Африке ты живёшь, и говоришь ли ты на русском, английском или суахили. Поэтому мне и кажется, что я, записывая в свой дневник, говорю с кем-то. Я говорю со всем земным шаром. Мне кажется, меня все понимают.
4
Жизнь моя стала портиться вовсе не от "мирового финансового кризиса". Кризис только подперчил безвкусное блюдо.
Я иногда думаю: будь у Криса другая жена, не Сильвия, или не будь он женат, я, как и прежде, имела бы дни, похожие один на другой и складывавшиеся в длинную прямую линию, не вела бы никакого дневника, была бы занята с утра до вечера, ездила бы по бруклинским и манхэттенским стрит и авеню на своей подержанной "Хонде", или спускалась бы в подземку, когда знала, что возвращаться с уборки придётся в час пик, а томиться в душных автомобильных пробках ни к чему, управлялась бы с увлажняющими и как бы обновляющими ковры чудо-пылесосами в богатых апартаментах, чистила бы всё, что видела, "Mr. Muscle", "Cillit", сыпала бы в ванны и унитазы "Domestos", натирала бы столешницы "Pronto Classic", возилась бы с целлюлозными противопыльными тряпками, салфетками для раковин и губками для ванн, и даже с посудомоечной машиной у Сэмюэлсов (жена Криса накапливала горы посуды до моего очередного прихода, а я убирала у них четырежды в неделю: во вторник, четверг и субботу с воскресеньем). Нет, нельзя представить мою историю без жены Криса. Не будь её - не было бы и истории. Сильвия так въелась в мою жизнь, что никаким "Доместосом" с хлоркой не вытравишь.
Всё началось с неё. Хотя нанял меня - в сентябре 2007-го - Крис. Ну да, он нанял меня, - но зачинщицей того, чтобы их дом в Бруклине, на Voorhies Avenue, убирал профессиональный хаузкипер, была его жена. С тех самых пор, как... нет, сейчас я не стану об этом писать, это ещё слишком свежо в моей памяти... в общем, имечко Сильвия мне кажется хищным. Сильвия - как кровожадный двигающийся цветок из старого фильма "День триффидов".
Ей это нравилось, Сильвии. Разговаривать. Она затевала безобидный разговор. Начинала с совершенно невинного вопроса: "Как дела, дорогая Светлана?" (Она выговаривала моё имя так: Свэтлана. С ударением на "э". Что-то кавказское слышалось в этом её произношении. Больше никто не произносил моё имя так странно. Я подозреваю, она произносила его так нарочно. Она вообще, по-моему, всё делала нарочно - с каким-то подсмыслом, подтекстом). Меня так и подмывало ей ответить: "Дэла замэчатэлно, крошька". Ответить баритоном. И тиснуть за задницу. Так, чтоб запищала. Чтобы поднялась куда-нибудь к потолку и замахала там крылышками.
И вот она начинает: "Ах, как хорошо вы сегодня выглядите, Свэтлана. Это у вас от Бога. Или это русское свойство? Или все иммигранты счастливы, а американцы своего счастья заметить не умеют?" Она не могла не свернуть на кривую дорожку. Она тонко укалывала меня: многие американцы, считающие себя коренными (хотя коренные тут индейцы, так же, как в нашей Сибири - татары), слегка и не слегка презирают приезжий сброд, людишек второго сорта. "В нашей гостиной диван слишком пыльный, - говорила Сильвия. - Вы не находите, Свэтлана? Пыль просто столбом. Я ложусь на диван, поднимаю пыль, и себя в ней не вижу. Это катастрофа". О, я умела ответить ей. Я отвечала ей как рабыня Изаура. Я умела иронизировать и подделываться так, что Сильвия и не замечала фальши. Она просто не понимала моей иронии. Нет, Сильвия не была глупа в самом обыкновенном смысле этого слова, но чувства юмора ей явно недоставало. Временами мне казалось, что она сердится просто потому, что не умеет рассмеяться. - "Мэм, - отвечала я триффиду, - я закончу с тарелками и чашками, и займусь диваном. Простите меня. Это моя вина. В прошлый раз я слишком долго чистила вторую bath-room, и не успела заняться диваном. Простите меня, мэм. Но сегодня ваш диван станет чище новенького. Вы, мэм, ляжете на диван и почувствуете, как вокруг вас пахнет кислородом. Вы увидите, как прозрачен воздух".
"Уау", - говорила она. Ей нравились поначалу мои ответы - пока она не привыкла к ним.
Иногда я бывала с ней очень многословна - хотя бы для того, чтобы она пореже могла называть меня Свэтлана. И для того тоже, чтобы она не успела наговорить мне гадостей.
Гадости она говорила без чувства юмора - и потому-то они были особенно обидны.
5
Люди, которые сидят дома, должны чем-то заниматься.
Я в прямом смысле говорю: должны. От слова "долг". Нет, даже обязаны. Пусть государство вменит им какое-нибудь занятие в обязанность. "Часть 1, 1. Домохозяйки обязаны... Не менее 3-х часов ежедневно..." Иначе домоседы становятся социально опасными типами. В Штатах много говорят и пишут о социально опасных типах. Любимая тема журналистов, конёк телеведущих, поднимающих рейтинг своего канала. Так почему бы не принять превентивные меры к тому, чтобы типов стало поменьше?
Итак, людям, сидящим дома, нужно чем-то заниматься. Создавать семью, к примеру. Если речь идёт о женщине. О той, что воображает себя домохозяйкой, о той, которой приятно осознавать, что её содержит муж и что ей работать ни к чему и даже вредно для её красоты. Но ей нужно чем-то заниматься - понимает она это, или нет. Если не понимает, тем хуже... нет, не для неё. Для тех, кто её окружает - начиная с мужа и хаузкипера.
Ей нужно рожать детей, заботиться о них, воспитывать, учить их считать и читать (первое в Америке важнее второго), покупать им собаку, купать эту собаку и выгуливать, следить за их баллами в школе и за тем, вымыли они руки и перед обедом, или только перед завтраком, и съели ли они завтрак.
У вас дом за городом? Прекрасно! Разбейте садик. Посадите несколько вишнёвых деревьев. Яблонь. Слив. Магнолий. Сделайте клумбы. В Нью-Йорке нынче модно делать маленькие яркие клумбы. Хозяйки на Voorhies Avenue соревнуются в том, чья клумба краше и экзотичнее. Или чья выносливее - и радует цветеньем и в ноябре.
Жить просто так - самое тяжкое бремя, какое только может нести человек. Человек его никогда не выдерживает, какой бы закалённый тунеядец и празднолюбец он ни был. Никогда и никто не выдерживает жизни, которой как бы не существует.
Поэтому делайте что-нибудь! Варите горячий вишнёвый суп с вермишелью (я ела такой однажды, это дьявольски вкусно), пеките яблочные шарлотки, готовьте по французской или тайской поваренной книге. Надоели фикусы? Закажите домой королевскую монстеру с листьями 3-футовой ширины. Или вырастите белые, жёлтые, розовые, алые, бордовые китайские гибискусы. Помогайте мужу в его работе, увлекитесь его работой, его идеями. Он будет благодарен вам за это. Кто знает, может, ваши советы будут столь удачны, что мужа повысят в должности и увеличат ему оклад? Или выдадут внеплановую премию? Заполняйте налоговые декларации. Возьмите на себя погашение всех надоедливых счетов по дому. Сортируйте почту, если её много. Создайте дома приятный порядок во всём. Сделайте так, чтобы жизнь казалась вашему мужу раем. Думаете, этого мало? Или, наоборот, так много, что не успеть - и не стоит и начинать?.. Почитайте газеты, обведите маркером анонсы и составьте культурную программу: в Нью-Йорке есть что посмотреть и кого послушать. Спросите мужа, интересно ли ему то или другое. Сходите с ним куда-нибудь и обсудите ваш культпоход. Учите с ним испанский или русский. Не кисните и не давайте закиснуть вашему любимому. Наконец, ведите дневник. Дневник помогает организоваться и делает жизнь интереснее. Даже когда жизнь ни к чёрту не годится. Пройдитесь по соседям. Попробуйте организовать женский клуб по интересам. У вас не получится? Откуда вам знать: вы же не пытались! Играйте в софтбол. Вспомните, какое увлечение у вас было в детстве. Есть лишние деньги? Купите компьютер. Купите фотоаппарат. Вдруг вы станете известным фотографом - и у вас пойдут выставки? Займитесь чем-нибудь полезным и интересным. Чувствуете себя немножко мужиковатой? И прекрасно! Почистите камин. Возьмите молоток, гвозди и замените лист ондулина на крыше.
Займитесь чем-нибудь полезным - или сами не заметите, как начнёте заниматься вредным.
6
Триффид-Сильвия занялась мною.
Мужем она тоже занималась, но мною, как я подозреваю, она увлеклась всерьёз, - во-первых, потому что я бывала на её глазах в те дни, когда муж был на работе (он был рекламист, creator, человек с очень долгим рабочим днём, и часто проводил в Нью-Йорке и субботы), а во-вторых, потому, что я, как Сильвия отлично понимала, наблюдала её безделье, её патологическую скуку, её лень, её неуменье и нежеланье занять себя полезным. Она словно бы мстила мне за то, что я всё это видела и запоминала. А может быть, она ждала от замужества чего-то другого. Не того, что получила.
Или она ждала как раз того, что получила? Я мало что знаю о ней, чтобы уверенно предполагать. Я не знаю названия её родного городка в Огайо, мне не известно, кто её мама и папа, есть ли у неё братья и сёстры, были ли у неё собака, кот или морская свинка, - или она предпочитала накалывать бабочек на булавки.
Я не знаю, чего она ждала от замужества, и ждала ли. Знаю одно: жизнь не скучна, - скучен тот, кто находит её скучной. Есть ли от этой внутренней скуки лекарство? Психотерапевтам в Штатах несть числа, и их скоро будет столько же, сколько по улицам ходит непсихотерапевтов. Скоро на каждого непсихотерапевта будет приходиться психотерапевт. Так вот, психотерапевт выпишет, конечно, скучающему что-нибудь. От депрессии. Но химические таблетки никогда никому не помогают. Как можно вылечиться от самого себя? Тут что-то генетическое. Плюс подходящие жизненные обстоятельства - дающие расцвести генетическому.
По-моему, Сильвия ни капельки не любила Криса. Нет, нельзя сказать, что она разлюбила, - она не любила с самого начала. Не любила ещё до брака. Не надо быть психологом или психотерапевтом, чтобы понять это. Крис, поначалу очарованный её молодостью (ей едва исполнилось 23, когда они летом 2007-го поженились, а ему было 40), заметил это слишком поздно. Creators вообще мало что видят в жизни, кроме своего Creative, - и в том их и счастье, и несчастье одновременно, в точности по закону единства и борьбы противоположностей. Жалел ли Крис о браке? Собирался ли разводиться? Он никогда не говорил со мной на эту тему. Это было для него слишком личное. А я никогда не лезла к нему с расспросами - хотя, признаюсь, мне было очень любопытно. Я видела в жизни немало людей и наблюдала десятки семейных историй, и каждая была мне внове. И они не наскучивали мне. Я не из тех, кто думает, что все люди на одно лицо и с одинаковыми интересами.
Крис мне импонировал. Если уж кто и не похож на других людей, так это он. Creator был сложен. Ему не очень хорошо давалось общенье с другими людьми, над ним легко было подтрунивать, он умел - видно было, что у него есть опыт по этой части, - терпеливо сносить самые обидные насмешки и язвительные женские и мужские шуточки, - и иногда ему, быть может, нравилось быть объектом всеобщего развлечения. По крайней мере, он мог играть такую милую роль. Он был творческий человек - и этим всё сказано.
В нью-йоркской рекламной конторе Брюса Докинсона он писал слоганы. Он писал там слоганы много дольше, чем я живу в Америке. Собственно, это была его первая и последняя работа. Он никогда не искал работу. Он сочинял слоганы в стихах, в прозе, в белых стихах, модернистские, классические, какие угодно и сколько угодно. Он никогда не выдыхался. Он любил свою работу - так, как любят живого человека. Или, пожалуй, сильнее. И засиживался допоздна в офисе, чтобы закончить очередной рекламный заказ - дома Сильвия не дала бы ему спокойно работать. Творческие люди, женясь, часто делают неверный выбор. Им нужны какие-то особенные, преданные, самоотверженные жёны, умеющие забыть самое себя. Но где там!.. Часто рассеянный творческий человек с денежками женится только потому, что невеста женит жениха на себе. Творческий человек осознаёт происходящее уже в мэрии. Или в церкви, где обручальное кольцо может показаться ему наручником. Творческому человеку всегда некогда; он, как Бальзак, всегда живёт своими персонажами. Не важно, романными или рекламными. Надо с уважением относиться к любому полезному делу: и к писательскому, и к рекламному, и к водопроводному.
Крис сочинял за компьютером рекламные слоганы, четверостишия, двустишия для рекламы сладкой кукурузы, анчоусов или консервированных ананасов, и был чертовски талантлив, - и зарабатывал (в Америке обязательно надо об этом сказать) своими текстами такие приличные деньги, что находился если не наверху, то в самой крепкой сердцевине миддл-класса. "Заказчикам по душе то, что я сочиняю, - рассказывал он о своей работе. - Если я сам хочу съесть то, что рекламирую, значит, мой текст не самый худший".
За работой в офисе Крису было легко, а дома приходилось трудно. Мне кажется, он бы и ночевал в офисе, если б это было возможно. Он был жил в своей рекламе, не зная и не желая знать, что происходит за стенами его кабинета, - и клиенты были бы единственной связующей с миром нитью.
Дома ему было сложно говорить о простейших вещах. Он словно бы выдыхался на работе, листая словари и подбирая и перебирая словесные комбинации, ища рифму, подыскивая эпитеты или глаголы. Дома у него иссякал словарный запас. Он не находил слов, чтобы поговорить с женой о посудомоечной машине, в которую та воскресным вечером натолкала посуду с остатками еды, - и которую я с огорчённым видом открыла во вторник. Надо было почистить и сполоснуть тарелки, прежде чем ставить в машину, - и Крис мог бы деликатно объяснить это Сильвии. Но Крис не мог говорить о таких элементарных вещах. Он боялся нервничать, боялся потерять своё хрупкое вдохновение, боялся, что в его мозгу заведутся и начнут царствовать вовсе не те слова, какие любят и хвалят его заказчики; боялся, что быт подменит собою Creative. В кармане рубашки у него всегда лежали блокнот и пара карандашей в чехле; в любой момент его могла посетить креативная идея. И он не мог воспитывать жену. Я, понятно, тоже не могла воспитывать Сильвию. Рабыни не воспитывают своих хозяек. И Сильвия среди двоих покорных слуг превратилась в домашнего триффида.
Поначалу я была далека от мысли, что Сильвия делает это нарочно, ради особого наслаждения. Но рано или поздно начинаешь замечать, что кое-чего, назойливо повторяющегося, могло бы и не быть.
Я заметила это поздно.
7
- Мы живём как в хлеву, - частенько повторяла Сильвия.
Перед каждым моим приходом, как я подозреваю, она не ленилась натащить в дом грязи. В ведре? Я не знаю. Она умело распределяла грязь по комнатам. Подоконники, оконные стёкла, мансардная лестница, двери, даже листья фикусов - всё было не то в бурой пыли, не то в грязи. Словно в доме прошёл и высох грязный дождь. Должно быть, в дождливый день она запасалась жидкой грязью за забором, в сточной канаве, а в сухие дни разбавляла припасённую грязь водой. Вероятно, чтобы её грязного занятия не видели соседи, она выходила на улицу в ливень. Я легко представляю её, согнувшуюся в мокром плаще над канавой, наполняющую бурой жижей ведро. Я думаю, она делала летом запасы грязи на зиму.
- Домработница, которую ты нашёл, Кристофер Сэмюэлс, - она называла мужа именем и фамилией, когда хотела его уколоть, - не выносит грязь из нашего дома, а приносит её сюда. Она специально это делает, чтобы мы платили ей больше. Чтобы мы думали, как сильно нуждаемся в ней. Думали, что без неё не сможем прожить. Она управляет нами, она диктует нам.
- Мэм, я делаю всё, что могу, - устало отвечала я.
- Она вошла в образ русской диктаторши. Это истинная дочь Сталина.
Со второго года моей работы у Сэмюэлсов Сильвия перестала говорить мне, что я выгляжу хорошо. Ещё бы: я согласилась работать вместо пяти часов семь - за ту же плату. Но грязи в доме на Voorhies Avenue всё прибывало. Сильвия стала набивать посудомойку чистыми тарелками, если с грязными я успевала покончить. Незаметно от меня она заполняла машину полуфабрикатами и вообще любыми продуктами: от подгнивших овощей и фруктов до печенья и тортов. Я догадалась об этом не только по тому, что она несколько раз обвинила меня в краже упаковок из холодильника, но и по тому, что однажды с кусками торта в отсек машины попал упаковочный пластик. Сильвия нервничала, наверное, когда снимала упаковку. Или просто не думала об уликах. Она ведь не думала, что её рабыня поднимет бунт. Однажды двигатель посудомоечной машины не запустился. "Свэтлана сломала её", - сказала Сильвия. У рабовладелицы был торжествующий вид. В тот день я поняла, что Сильвия - вполне мутировавший, законченный триффид.
С той поры я раскусила её. Я бы и раньше раскусила, но мне казалось, что у такого замечательного Криса должна быть жена-душка. Я конченая романтичка, как выражалась моя покойная мама.
8
- Свэтлана, ты прожгла наш ковёр в столовой, - сказала мне Сильвия десятого января 2010-го, в воскресенье. (В мой день рожденья!) - Ничего не поделаешь, но я должна вычесть стоимость ковра из того, что мы тебе платим.
Я из того, что мы. Наш ковёр. В этом была вся Сильвия. Предсказывать её поведение было мне уже вполне по силам. Сильвия не отличалась разнообразием. Но, на мою беду, она отличалась логикой.
- Мэм, я не зажигаю спичек в вашем доме, - ответила я. Мне захотелось сделать реверанс. Но я подумала, что реверансную мелкую иронию Сильвия бы поняла. - Я и газ ни разу у вас не зажигала. Как я могла прожечь ковёр?
- Видите это чёрное пятно? Обуглившийся ворс? Вы курили в окно. Вот так вы его и прожгли. Вы не знаете, Свэтлана, одного правила тинэйджеров: когда куришь в окно, надо, чтобы ветер дул в сторону. А ветер в тот день дул вам в лицо. Это был южный ветер. Я проверила. Окно столовой выходит на юг. Горячий пепел упал на ковёр. И ворс прогорел. Радуйтесь, что вы не спалили дом и что я не подам на вас в суд.
- Но я не курю, мэм. И зачем мне курить в окно?
- Не курите? Разве вы сможете это доказать? Кого будет слушать судья: вас, иммигрантку, или меня - законную американскую жену американского мужа?
- Я не желала бы делать такие сложные прогнозы, мэм. И не желала бы вас обидеть или причинить вам ущерб. Я, видит Бог, не желала бы и возражать вам.
- Ковёр недорог; по нему ходили лет пять. Каких-то две или три сотни долларов. Сущий пустяк. Несколько дней вашей не очень чистой работы. Мы и так держим вас из одного сострадания. Без нас вы болтались бы где-нибудь на улице.
Из сострадания? Болталась бы?
Но у меня семь клиентов. Шесть, если вычесть Сильвию с Крисом.
Я промолчала.
А не надо было молчать. Лучше было бы поспорить с ней. Наши обидчики - детища нашего великого терпения. Они влезают нам на спину и едут. И понукают нас. И становятся по-своему счастливы. Они словно бы достигают своей жизненной цели. Пусть эта их цель - только подмена настоящей счастливой цели. Они достигают её, и они торжествуют.
Мы же остаёмся в дураках и дурочках. И запоздало понимаем, что у тех, кто не занят ничем полезным, смыслом жизни делается вредное, - и они начинают измерять своё счастье несчастьями, которые сумели устроить другим.
9
- Я всё поняла, Свэтлана, - сказала мне в тот воскресный день Сильвия. - Вы, однако, умны.
Мы были в столовой. Она попросила меня сесть на диван напротив неё. Сама она уселась на стул за столом, и перед ней на столе лежала стопка бумаг - не знаю уж, каких; теперь я подозреваю, что это были какие-то компьютерные черновики Криса; но мы, люди, подчинённые государственной воле, побаиваемся любых бумаг.
- Я не могла понять: что держит вас в нашем доме? - начала она. - Я спросила вас на днях, и вы ответили, что у вас есть клиентура, и что вы подумываете уменьшить её, потому что очень устаёте. Неужели, думала я, я не надоела вам своими мелочными придирками, своими упрёками, своими фантазиями - которые вы, я догадываюсь, считаете ненормальными? Неужели - нет? Или вы ещё сильнее ненормальны, чем я, - и вам нравится, когда у вас отнимают триста долларов за ковёр, который прожгли не вы, а я - потому что мне надоел дурацкий зелёный цвет, и я хотела тёмно-синий, и я купила новый ковёр на ваши деньги, и смеялась над вами?
С вами всё в порядке? Вам находите нормальным то, что я превращаю посудомоечную машину в помойку? Вам по душе, когда на паркете и на коврах такая грязь, словно тут прошло с водопоя стадо буйволов? Вы убеждены в том, что за ночь на подоконниках сам собою образуется той слой закаменевшей пыли, - на создание которого у меня уходит времени не меньше, чем у вас на его удаление? Вам приятно, когда я называю вас не очень чистоплотной и неопрятной, и ленивой, и никуда не годной, - не имея на то никаких оснований? Вам нравится, что я измываюсь над вами и нахожу в этом какое-то болезненное удовлетворение? Вы получаете удовольствие от того, что я унижаю вас?
И я подумала было, - продолжала Сильвия, - что вы больны. Потом я решила, что вы равнодушны к унижению, или в вас, как во многих русских, есть что-то рабское, заискивающее. И мне поэтому наскучило унижать вас. В последние месяцы вам работалось спокойнее, не так ли? Вы молодец: вы довольно терпеливы. Говорят, долгое терпение - национальная черта русских. Признаю: вы, Свэтлана, в этом деле рекордсменка. По всем статьям.
Но теперь, Свэтлана, я знаю правду.
И эта правда поразила меня в самое сердце.
О да, я ошиблась в вас! Вы перехитрили меня. Говорят, все иммигранты опасно хитры. Что жизнь заставляет и учит их быть сатанински изворотливыми. Говорят даже, что иммигранты лет через пятьдесят подавят нехитрых американцев и будут здесь править.
Терпение? Оно не бывает без задней мысли. Как это вы говорите?.. Правильно: два сапога пара. Какая глупая поговорка!.. Если кто-то не объяснит её смысла, понять её нельзя.
Недавно я стала понимать, что означает ваше терпение. По некоторым выдающимся признакам. По таким, заметить какие решится не всякая верная жена. В иных случаях мы обман предпочитаем правде. Часто мы не верим собственным глазам и не доверяем собственным ушам. Не хотим верить. Не хотим признавать, что хитрость - царица мира сего.
Она с сухим шуршаньем стёрла слезу со щеки. Как по необструганной доске ладонью провела. Взяла со стопки бумаги верхний лист, положила обратно.
- Я не думала, что ваша русская хитрая зараза передастся и моему Кристоферу. Моему законному мужу. Вы обхитрили меня. Вы научили его хитрости. И научили этому. Он теперь умеет это.
- Чему научила, мэм? - не выдержала я.
- Не любить меня. - Сильвия схватила листок бумаги, закрыла им лицо и стала плакать.
Плач выходил у неё театральным. Лучше бы она обошлась без слёз.
- Вы, Свэтлана, научили его не любить меня. А потом... потом вы научили его любить себя.
10
И она стала говорить.
Это было великолепно. Захватывающе!
Сильвия сидела на стуле и рассказывала мою жизнь.
Мою жизнь, которой не было.
- Я и подумать не могла, - говорила она. - Два - нет, почти два с половиной года, - это тянулось. Зачем он женился на мне? Чтобы тут же броситься на другую? Что-то есть в нём ненормальное, вы не находите, Свэтлана? Если вы - хитрая, и если вы пользуетесь теми сотенными и пятидесятками, которые он прячет в вашу сумку...
- Десятки и двадцатки, мэм. Это те десятки и двадцатки, которые вы крадёте у меня. - Я твёрдо решила больше не молчать. Больше незачем. Хотя не молчать уже поздно. Если я и дорожила этой работой, то я всё равно потеряла её. Сильвия затеяла речь и спектакль не для того, чтобы уговорить меня остаться. - Которые вы называете "вычетами".
- ...прячет в вашу сумку и в карманы. Я всё вижу. Не пытайтесь обсчитать меня. Он просто покупает вас. Однажды из конторы он принёс вам большую банку персиков. Помните? Это было так смешно. Двадцатки и банка фруктовых консервов. Вы как те девушки, которые в войну отдавались нашим солдатам за пачку сигарет или банку тушёнки. Помните картинку в учебнике истории? Ах, ну да, откуда вам помнить...
Вы несчастны. У вас никогда не будет в Америке настоящей работы и настоящего положения в обществе, вам всегда будет не хватать денег и хотеться того и этого, чего вы купить не сможете. Я по-христиански прощаю вас. Но Кристофера я простить не могу. Спать в моём доме - с домработницей? Я могу понять: с секретаршей в офисе (но у него нет секретарши), - но... с русской девкой? Нет; я не права. Я, Свэтлана, должна простить его. Я не могу жить с тем чувством вины, с которым живут злые люди. С камнем на душе. Я, конечно, прощу его. Я буду холодна к нему, и он будет стоять передо мною на коленях. Он будет молить меня простить его, и я прощу его. Через год или восемь лет. Вот как я прощу его. Он высохнет от страданий, когда наконец я заговорю с ним. Он должен понять, как глубоко я страдала. Мужчины вообще не понимают, как страдает женщина. Мужчины нисколько не понимают женщин - и оттого и перебирают одну юбку за другой. Пытаются понять - но ничего не выходит.
А всё потому, что мы, женщины, значим для них не больше, чем ковёр или мебель.
Неужели я для моего Кристофера не больше, чем этот стол или стул? Неужели он хотел бы, чтобы я молчала и не двигалась, подобно столу? Может быть, он несчастлив со мной - и ему нужна другая? Или не другая, а двадцать седьмая или сороковая? Он такой же, как все мужчины. Скажите, Свэтлана, он счастлив с вами? О чём вы между собой говорите? Или вы занимаетесь любовью молча, как животные? И с вами говорят кроватные пружины? Или вы делаете любовь на полу? На диване? На письменном столе? Вы снимаете маленькую квартиру на Кэтрин-стрит. Я всё про вас знаю. Не отрицайте. Это глупо и бесполезно. Вы стоите у подоконника и смотрите в окно, а он подходит к вам сзади, обнимает вас, и вы делаете любовь. Вы имитируете наслаждение, а сами смотрите в окно со своего семнадцатого этажа, держитесь руками за подоконник, и думаете, скорее бы это кончилось, и ещё думаете, сколько сегодня он подбросит в вашу сумку. И принесёт ли в следующий раз банку с компотом. Или плитку молочного шоколада.
Housekeeper-prostitute!.. И многих мужчин вы так обслуживаете? А ведь вы бываете в таких почтенных американских семействах!
Кристофера, - продолжала Сильвия, - было невозможно заподозрить. Вы не дарите (ну разумеется!) ему подарков. Ему нельзя звонить на работу - в фирме Докинсона семейные звонки запрещены. Все линии - для клиентов. Сотовый телефон он выключает, потому что ему надо творить. Удобно, правда?.. Вы не занимались с ним любовью на моих простынях. Вы умеете напускать на себя очень деловой вид в моём доме. От него никогда не пахнет вашими духами. Знаете, почему? От уборщиц не пахнет не духами, от них пахнет хлоркой!.. Иногда мне казалось, что от Кристофера попахивает хлоркой, но я списывала это на то, что после вашей уборки весь дом ею пропах. Сплошной "Domestos". Вы принимаете ванны с "Доместосом"?.. Вы неплохо замаскировались. Вы незаурядный русский стратег, Свэтлана. Вы пользуетесь тем, что мы, американцы, очень открытые люди. Я не выдумала это, меня учили этому в колледже. Свою экономику мы называем открытой. И своё общество мы называем открытым. Это у вас - Сталин, Твардовски и железный занавес.
Твардовского, подумала я, она перепутала с Дзержинским.
- И что он в вас нашёл? - продолжала Сильвия. - Вы старше меня. В чём эта ваша русская сказочная красота? Тонкие упрямые губы, зелёные, как у кошки, глаза. Вы ниже меня. И грудь у вас маловата. Руки, покрасневшие от воды и резиновых перчаток. Золушка?
Сильвия начала смеяться, потом резко оборвала смех. Ну да - по сценарию ей полагалось плакать.
Я ушла в bath-room. Стала там переодеваться. Сильвия должна мне кое-что, но вряд ли она заплатит. У меня закружилась голова, и мне захотелось поскорее отсюда уйти. Я словно бы не верила в происходящее. Я сняла халат и повесила его на бортик ванны. Я посмотрелась в зеркало. Какое удивлённое и недоверчивое лицо!.. Разве оно моё?.. Я вдруг поняла, что не заметила, какое лицо было у Сильвии - пока она говорила всё то, что я теперь пишу в дневник.
Врала ли она? Понимают ли люди друг друга? Она не врала, я думаю. Была ли ложь её истинным призванием? Увлечением? Нет, не думаю. Сильвия верила в то, что говорила. Может, я и ошибаюсь. Но я думаю, она верила и в прожжённый мною ковёр, и в то, что я курю в окно против ветра, и в то, что посудомоечная машина ломается из-за моего неумелого с ней обращения. Сильвия, пожалуй, верит и в то, что моё имя правильно произносится Свэтлана, - и, значит, не она выговаривает его с акцентом, а я, русская, плохо выговариваю своё русское имя.
И, разумеется, Сильвия верит в то, что я спала с её Кристофером. Ну, а дальше - логично: что не Кристофер втянул меня в постыдную связь, а я, развратная русская девка с кошачьими глазами, приехавшая в ЮЭсЭй соблазнять верхушку миддл-класса, приучила его к безнравственности.
Я выхожу из ванной комнаты. Моя сумка, которую, как я понимаю, систематически обыскивала Сильвия, лежит в кресле у двери. Я кладу в сумку свёрнутый халат и шлёпанцы. С какой-то тоской гляжу на халат в сумке. Будто прощаюсь с чем-то. У меня такое предчувствие, что я больше не достану из сумки мой синий халат.
На Сильвию - она всё сидит в столовой - я смотреть не хочу. Я хочу испытывать чувство вины и смотреть в пол. Мы, русские, любим помучить себя, любим смаковать несправедливости. Любим плакать и сдаваться на милость судьбы. Мы фаталисты.
- Вы встречались с ним после работы, - говорит Сильвия. - И в ланч. Это удобно - работать далеко от дома. Раньше я и не задумывалась над этим. И вы называете его Крис, а не "сэр" и не "мистер Сэмюэлс". Да, я знаю, что он сам просил так его называть. Но только теперь я поняла, почему он просил. Это была двойная маскировка. Чтобы вы не проговорились случайно.
Говорит Сильвия с удовольствием. Не торопясь. Подбирая слова. Ей бы попробовать себя в политике. Родить двух детей, организовать какой-нибудь клуб, пожертвовать 1000 долларов, взятых у Криса, в ближайшую церквушку, найти спонсоров и баллотироваться. В губернаторы штата Нью-Йорк. "Да ведь она хорошо проводит время со мной! - осеняет меня. - Имеет со мной хорошее время, как говорят американцы. Я уйду - и ей будет не хватать меня. Она и не понимает этого!"
- Вы обыкновенная русская проститутка. Вам нужно стоять на улице. В компании сутенёра. Тоже русского. Это было бы честно, не так ли, Свэтлана? Но вы хитры - и предпочитаете ложь. И предпочитаете чистеньких американских мужчин. Выманиваете их из их дома - и обслуживаете их. И они жалуются вам на своих жён, да? Все вы, русские, читатели Достоевского. Разводите тёмную психологию там, где есть обыкновенная счастливая жизнь - которую вы мастерски умеет отравить и уничтожить. Вы мучители. И самомучители.
Тут я с ней согласна. Мы любим себя терзать.
- Вы отдаётесь нашим мужьям, едите их ананасы и персики, и слушаете, как они лгут, обвиняя перед вами своих жён во всех грехах, известных миру. Но вы не думаете о том, почему мужья никогда не уходят к вам и всегда остаются с нами. Вы не спрашиваете, почему? О да, вы знаете. Ответ прост. Вы ненадежны. Вы - не опора семьи. Вы всего лишь шлюхи, сменяющие одна другую. Вы всего лишь товар. Вы - те самые предметы мебели почти в полном смысле слова, которые мужчины видят в женщинах. Обычная мебель. Дерево, краска, лак, полки, ручки. Всё временное. Можно выбросить или заменить. И никакой ответственности. Да, это удобно. И она ещё называет меня воровкой! Я всего лишь пытаюсь вести хозяйство. Я не прожигаю ковров и не разбрасываю по комнатам окурки. И я содержу иммигрантку. Чувство благодарности есть не у всех людей. Что ж, и в жизни самого неблагодарного человека всегда наступает то время, когда он понимает, кого и за что должен благодарить. Но хитрецам не дано понять это рано. Как правило, они осознают это слишком поздно. Когда уже срубили сук, на котором сидели.
Я надела сапоги, но стою у кресла. Пальто перекинула через руку. Не открываю дверь, не ухожу. Сильвия, наверное, думает, что я хочу получить свои деньги, - но нет, я не думаю о деньгах. Я желаю дослушать пафосную речь, достойную профессионального афинского демагога. Я сажусь в кресло. Оно стоит спиною к столовой, и я могу слушать Сильвию, не видя её.
Но Сильвия - я слышу, она отодвигает стул, - встаёт из-за стола. Кажется, она всё сказала. Я поднимаюсь с кресла, поворачиваюсь к Сильвии. Она говорит напоследок:
- Вы многому меня научили, Свэтлана. Вы, иммигранты, очень умные, хитрые и расчётливые. Когда-нибудь вы победите Америку. Но не сегодня. Сегодня Америка покажет вам ваше место.
11
- Иди ты в баню мыться, - говорю я Сильвии по-русски.
Грубо говорю с порога. С этим и ухожу.
Она визжит мне вслед.
Я знаю: худшее, что можно ей сказать, - это что-то непонятное. В таком случае она оскорбляется самым жутким образом - пусть её и не собирались обидеть. Она оскорбляется потому, что во всех людях видит хитрецов, оскорбителей и злопыхателей. Иногда, когда к Сэмюлсам приходили гости, я замечала, как она краснела и надувалась. Что-то не то сказали за столом. Её, должно быть, считали глуповатой. "К Сильвии нужен деликатный подход", - сказал как-то Крис приятелю-рекламисту. - "Я понял, Крис, - ответил приятель. - Прости, неожиданно для себя я оказался грубоват".
Сильвия может равно обидеться и на что-то научное, или специальное, скажем, из рекламного жаргона, который посторонним часто кажется оскорбительным (ну, по части мрачно-язвительных шуточек рекламщикам сто очков вперёд дадут врачи), - и, конечно, может обидеться на иностранный язык в своём доме. Русский язык она вообще принимает как набор ругательств. Крис шепнул мне в первый же день, чтобы я не напевала по-русски. Чтобы старалась не употреблять русских слов. Чтобы выглядела как стопроцентная американка. Это единственная его просьба, сказал он. Больше он мне подобными глупостями докучать не будет. И попросил прощенья. На всякий случай. Это было так мило. И так грустно. Он в нескольких фразах умел сказать всё и про свою жену, и про свою жизнь с ней. Она, должно быть, понимала, что он может сказать мне что-то такое. Пусть не прямо. Не может ведь он совсем не говорить о ней. По правде говоря, она вовсе не стол и не шкаф. И не электроплита: включил - выключил. И все, кому он мог бы сказать о ней, в воображении Сильвии постепенно превращались в грязных проституток. Русских или американских, какая разница.
- Что ты сказала? Переведи на нормальный язык, ты, русская дрянь!
Кричит она, кстати, так же, как вопят разозлённые русские тётки. Я не оглядываюсь. Сажусь в машину. Кладу руки на руль. Я утираю слезу - настоящую - и улыбаюсь. День хмурый. Серый январский день. Самый подходящий для того, чтобы испортилась чья-то жизнь. Ещё рано: три часа дня. Непривычно уезжать от Сэмюэлсов в такой час.
Я вдруг понимаю: Сильвия нарочно выбрала для разговора мой день рожденья.
Вот же!..
Разозлённые русские тётки. Я думаю о Сильвии как о тётке - а ей нет и двадцати пяти. Я завожу машину. Поеду-ка я домой. В маленькую квартиру на Кэтрин-стрит, где не ждёт меня Крис.
12
В понедельник мне отказали Томсоны, а в среду - Мэйлзы.
Мистер Томсон, отказывая мне, ни словом не обмолвился о причине. Томсон - человек жёсткий, настоящий американский делец. Из тех, про которых думаешь, что они всегда в лицо говорят самую колючую правду. Но это самообман. Дельцы вообще, по-моему, никогда не говорят правду. И уж точно не говорят её в лицо. Он сказал на обыкновенный американский манер: "Мисс Портер, с сегодняшнего дня я не нуждаюсь в ваших услугах". За спиною Томсона маячила его жена. Она зачем-то сказала: "Наши дети в школе". Мистер Томсон выдал мне столько денег, сколько причиталось за уборку в понедельник: "Это вам за беспокойство". И выпроводил меня. В тот момент я и не подумала о Сильвии. Я позднее поняла - точнее, предположила, - почему миссис Томсон сказала о детях. Кто-то из детей, должно быть, снял трубку, когда позвонила Сильвия. Наверное, взрослых не было дома. Но Сильвию это не остановило. Она рассказала обо мне Джонни (ему четырнадцать) или Кэрри (ей шестнадцать).
То, что моих клиентов обзвонила Сильвия, я узнала от Мэгги Мэйлз. Четыре года я работала у Мэйлзов. Их дети росли на моих глазах. Двое младших и родились на моих глазах. Меня нанял Байрон Мэйлз, в то время отец двойняшек Мэри-Энн и Сюзи. А теперь у него и Мэгги четыре девочки. У них в семье и бэбиситтер, и хаузкипер, и даже наёмный бухгалтер, подбивающий им налоги по итогам года, - всё, как полагается в приличной семье из миддл-класса. Мэйлзы - добрые и умные люди без всяких странностей. Если бы весь мир состоял из таких счастливых семей, в мире не было бы ни войн, ни несчастий.
Может быть, поэтому-то Байрон Мэйлз и испугался - и сказал мне то, что сказал. Все счастливые люди боятся перестать быть счастливыми.
Байрон Мэйлз как раз приехал из офиса на обед. Он усадил меня на большой угловой диван в гостиной, предложил мне кофе, от которого я отказалась (и без того было сухо во рту, и я попросила воды, и он налил и принёс мне воды), и сказал мне: "Светлана, будем считать, что наш контракт окончился, и я не могу его продлить". Он говорил со мной минут пять. Его жены рядом не было. Никого не было. Он закрыл дверь в свой кабинет, и в квартире казалось странно тихо. Впрочем, в его шикарной квартире шесть комнат. "Я не собираюсь вам лгать, - говорил мистер Мэйлз. - Моя жена - очень беспокойный человек. Честно говоря, я ещё беспокойнее её. Когда речь заходит о моих детях. Точнее сказать: о семейной гармонии. Вчера вечером позвонила миссис Сэмюэлс. Вам не надо объяснять, кто она такая. Не думаю, что этично пересказывать то, что она говорила, тем более передавать некоторые выражения, в которых она описывала вас. Я не очень-то поверил ей. Моя жена говорит, что тоже не верит ей. Ну, или верит не совсем. Видите, я не лгу. Я говорю, как есть. Мне не очень удобно это говорить вам. Вы пятый год работаете у нас. Вы, можно сказать, часть нашей семейной истории. Мне неловко и потому, что у меня перед вами как будто есть обязательства. Вы вряд ли предполагали такой внезапный поворот событий. И я не очень представляю, кто вас заменит, и сойдёмся ли мы с вашей заменой. Но я ничего не могу поделать. Судьбу решают злые языки. Злые языки правят миром. Мы с женой не спали почти всю ночь. Мы говорили и говорили, и решали то "нет", то "да"; и наши "нет" и "да" казались нам одинаково убедительными. В конце концов, "нет" перевесило "да" по той простой причине, что для "нет" не требуются аргументы. У нас с Мэгги есть ощущение, что мы поступаем по отношению к вам не очень-то хорошо, но хотя бы нет чувства, что мы обманываем вас. Простите нас, пожалуйста".
Вот всё, что сказал мне Байрон Мэйлз. Он говорил медленно и смотрел мне в глаза. Он сидел на другом конце углового дивана. Потом он взял у меня пустой стакан, и проводил меня до лифта. Я спустилась вниз и села в "Хонду". Я и не ответила ничего Байрону. А что отвечать? И Байрон Мэйлз не дал мне денег, как мистер Томсон. В тот день мне не особенно были нужны десятки мистера Мэйлза, но почему-то подумалось о деньгах. Я ещё не понимала, что о деньгах мне скоро придётся думать очень много. Чем меньше денег, тем чаще человек думает о них. Чем меньше денег, тем чаще человек думает о том, как бы устроить так, чтобы их не стало ещё меньше.
Я поехала домой и поплакала немного на подушке. У меня становится много свободного времени, подумала я. Злые языки правят миром.
У следующих клиентов, сорокапятилетнего Филипа и тридцатипятилетней Энн, я мыла по четвергам, после Сэмюлсов. Филип и Энн требовали того, что по-русски надо назвать "генеральной уборкой", и я мыла до десяти, бывало, до одиннадцати вечера. В четверг я выматывалась так, что боялась ехать на машине, - и иногда оставляла машину на платной стоянке возле их apartment, забирала её на следующее утро. Я натирала у Филипа дубовый паркет, чистила двухтысячедолларовым пылесосом ковры, протирала широкие подоконники с пышными цветами - счёт цветам у них шёл на сотни, - два телевизора, сверкающий сталью кухонный гарнитур в индустриальном стиле, отдраивала огромную немецкую электроплиту (Филип был ресторанным шеф-поваром, и обожал готовить и дома). Эта пара была очень придирчива, особенно Филип, привыкший командовать поварами, - и утверждавший, что плита должна блестеть так, чтоб глазам было больно. За пять лет я научилась драить их плиту так, что он замолчал. Он вышколил меня.
В то воскресенье Сильвия позвонила и ему. Решительно, ей надо податься в политики. Она - я уверена - сделала бы блестящую карьеру. По крайней мере, чувства юмора у неё нет точно так же, как нет его у политиков (это их отличительная черта). Зато чувства собственного превосходства - хоть отбавляй.
Филип сказал мне: "Не закрывайте дверь, Светлана. Сейчас вы уйдёте и больше не вернётесь". И вынул из бумажника и протянул мне две сотенных. Я, привыкшая ему беспрекословно подчиняться, взяла две бумажки по сто долларов. "Подождите минуту", - сказал он.
Вышла его жена в халате. Он ушёл.
"Знаешь, - сказала мне Энн, - вдруг ты соблазнишь его? Я теперь сама не знаю, верю я этой телефонной стерве, или нет. Но в моём мозгу застряла мысль: "Что, если она соблазнит его?" И я не могу от этой мысли избавиться. Но зато я могу избавиться от тебя".
13
К концу следующей недели у меня не осталось ни одного клиента.
- Вы знаете, мисс Портер, что она сказала нам? О, это было так неожиданно. Она сказала нам...
Моя жизнь опустела.
Я не сразу это почувствовала.
Вначале я недоумевала. После Филипа и Энн я пыталась возражать и бороться за своё место под солнцем.
Это было всё равно что бороться с самим солнцем!
Я сердилась, злилась на Сильвию; я готова была искусать её, и думала про неё разные вещи, которые нельзя никому ни про кого думать. Я решила было поехать к ней, решила набить эту наглую американскую морду, раскрасить её в цвета национального бело-красно-синего флага. Но вообще-то я гражданка законопослушная. Чересчур даже законопослушная. Я и возразить-то не умею - таким, как Сильвия, например. "Да, мэм"; "Как пожелаете, мэм". К чёрту её!
И следом за этой мыслью у меня возникло странно веселящее ощущение. Чуть не праздничное. Я ведь, в общем-то, создание упрямое. С третьего или четвёртого отказа мне стало весело. Я ощутила прилив энергии.
Приехав к пятым - это были Робертсы, которых я не очень-то и любила: ворчуны и ужасные мелочники, они во всём придирались ко мне. Я подумала, что в ближайшие дни я могу с большой точностью - много точнее и яснее халтурщика Нострадамуса - предсказывать будущее. И что могу пользоваться открывшейся возможностью.
- Вот что, дорогие мистер и миссис Робертс, - сказала я этим шестидесятилетним ворчунам, жившим без детей. Самый младший сын удрал от них, когда ему не было и восемнадцати. Я не могла представить, как с этими папой и мамой, которые 24 часа в сутки ворчат и прискребаются друг к дружке и ко всем, кого видят в супермаркете или на улице, даже к кошкам, собакам и птицам, могли ужиться дети (трое мальчишек). - Я не дам вам уволить меня. Нет! Этой радости я вам не доставлю. Я ухожу. Прощайте. Контракта у нас нет, так что я вам ничем не обязана.
Я расстроила их. Они сами собирались сказать мне что-то. Мистер Робертс, кажется, даже составил список моих грешков - оканчивавшийся, вероятно, телефонным горем несчастной миссис Сэмюэлс.
Шестым - прекрасному семейству Шеллеров: папе (43), маме (36), дочери (13), следующей дочери (12) и сыну (10) - я объявила со вздохом:
- Не мучайте себя. Please. Это не нужно. И мне, и вам от этого легче не станет.
Я уже знала, что Сильвия рассказывала всем моим клиентам примерно одно и то же: "Свэтлана спала с моим любимым мужем. В моём доме теперь такая трагедия! Ах, я готова наглотаться снотворного и уснуть навсегда!"
О да. Уснуть в 25 лет. Умереть от скучищи.
В Америке по телефонной книге можно найти чей угодно номер. Вот зачем она расспрашивала меня о моих клиентах, делая вид, что пытается примириться со мной и завязать интересный мне разговор. Она называла меня хитрой. Я - хитрая?.. О, какая я дура!
"Муж звонит мне, - врала моим клиентам Сильвия, - и предупреждает, что задерживается допоздна в офисе. Но это вовсе не означает, что он и правда в офисе. По правилам их фирмы к ним могут звонить только клиенты. И сотовый телефон у него выключен. Такая уж важная у моего мужа работа! Почти как у президента. И вот он находится где-нибудь с ней, целует её и делает с ней непристойности. Почти как Клинтон с Моникой Левински!"
14
Наконец, мои последние клиенты.
У меня уж не было сил начинать разговор. Пусть сами скажут, пусть поговорят со мной. Разве я обязана объясняться? Ведь это они меня прогоняют. Иммигрантка всегда подозрительна - вот вам первая причина (ничего, что иммигрантка три года или пять лет не давала поводов для подозрений). Американцы - нация очень беспокойная, и правде предпочтут избавление от беспокойства - любым способом. И это вам вторая причина. И третья: я вовсе не такая невзрачная, какой меня рисует Сильвия. Я старше её, но и только. Поэтому у людей появляется пусть не вера в слова Сильвии, но сомнение в моей моральной стойкости. А этого вполне достаточно, чтобы породить вторую причину. В общем, замкнутый круг, колесо причин.
- Я вас слушаю, - говорю я седьмым моим клиентам.
Миссис Маккомб отвечает мне:
- Мы не то чтобы... думаем так... то есть верим ей полностью. Но она показалась нам такой расстроенной, такой убитой горем, что, кажется, доля истины в её словах есть. А у нас ведь дети. Что, если они узнают?.. У вас нет детей?.. Это большая ответственность - дети. Вы прекрасно всё понимаете. Эта история забудется, и вы найдёте себе других клиентов. Мы не очень верим эмоциональной миссис Сэмюэлс, но мы должны быть осторожны. И вам советуем быть осторожной.
Она даёт мне двадцатку. Я смотрю не на миссис Маккомб, а на двадцатку. Маккомбы последние мои клиенты. То есть последние мои бывшие клиенты. Я объехала всех. Я беру двадцатку. Чувство радости, того странного веселья, которое на днях охватило меня, полностью прошло. Я поняла сегодня, откуда оно взялось у меня. Я не верила, что мне откажут все. Я не допускала мысли, что моя жизнь так круто переменится. Я верила, что хотя бы одна семья или пара семей оставят меня, - и я скажу им спасибо. Я не верила, что я останусь одна, без тех людей, что составляли мою жизнь. Не верила, что это может произойти из-за какой-то дурацкой сплетни, высосанной из пальца скучающей ленивицей Сильвией.
Миссис Маккомб прикасается к моей руке. Я стою у "Хонды" и думаю, - и я забыла про миссис Маккомб. У миссис Маккомб какое-то чересчур храброе лицо. Наверное, она собирается сообщить мне что-то неприятное. Отданная двадцатка - так, пожалуй, она считает, - даёт ей на это право.
- Миссис Сэмюэлс говорит, что вы обслуживаете, должно быть, и наших мужей.
Тут чувствуется национальное американское объединение. Наших. Коллективное сознание, сострила бы моя подруга Наташа. И полное, кстати, отсутствие малейшего проявления личности. В этом, говорила мне Наташа, американцы точно такие же, как мы, русские. Они умеют индивидуально накапливать деньги, а во всём прочем они на нас похоже как две капли воды. И они точно так же не любят выделяться из стада. Они делают то, что принято; то, что делают все вокруг них. Закон любого общества!
- И что наши мужья... - сказала миссис Маккомб.
- Миссис Маккомб, вы же говорили, что у вашего Гэри хронический простатит и что "клубнички" ему не хочется уже лет десять. И что величайшее счастье для него - пописать.
- Вообще-то вы правы, мисс Портер, - пробормотала миссис Маккомб. - Я признаю это.
- Спасибо, миссис Маккомб, и на этом. Вы хороший человек, и дай вам Бог здоровья. И верности мистера Маккомба!
Я зло смеюсь, но тело моё дрожит. Меня лихорадит. Заеду в аптеку, куплю шипучий парацетамол. Выпью и лягу под одеяло. И всё, что случилось за последние дни, приснится мне; и когда я проснусь, пойму - всё и было сном.
15
Что ж, я не сидела сложа руки. Я поехала к тем, кого можно было назвать потенциальными клиентами. В ноябре, в декабре прошлого года кое-кто готов был меня нанять, но я отказала. Я была очень занята: всеми этими Сэмюлсами, Робертсами, Маккомбами. Я открыла свою записную книжку и перебрала все адреса и телефоны. Кому-то я позвонила, к кому-то - приехала, считая, что лучше поговорить лично.
К первым я приехала почти что удачно: явись я неделей раньше, я бы, возможно, получила работу.
- Не так давно вы приглашали меня, - сказала я миссис Гриммэн, хозяйке роскошного манхэттенского apartment - площадью, если перевести на русские мерки, с три-четыре трёхкомнатные квартиры. Таких apartments одиночки-хаузкиперы побаиваются. Случается, что привередливые хозяйки заставляют работать по 11-12 часов кряду, от рассвета до заката. Платят, бывает, очень хорошо. Но когда клиентов много, и сильно устаёшь, то от уборки огромных apartments, как правило, отказываешься. Либо берёшь только эти apartments - и отказываешься от всего остального. Я не могла бросить всех своих клиентов. Зато они бросили меня.
- Неделю назад, мисс Портер, мы наняли домработницу. Я сожалею, - ответила мне миссис Гриммэн. - Мне очень жаль, честное слово. Я бы очень хотела вам помочь. Но я не могу отказать моей домработнице. Согласитесь, это было бы некрасиво.
- Да, мэм.
Внизу, на стоянке, открывая машину, я увидела двух разговаривающих мужчин. Я узнала одного: это был муж миссис Гриммэн. Я постояла немного, делая вид, что ищу что-то в сумочке. Они говорили о хаузкипинге. А какой хаузкипер пропустит разговор о хаузкиперах?
"Послушай, Бак, да ведь твоя домработница - одно название, - говорил мистеру Гриммэну его приятель. - Ты говоришь ей почистить ковёр и сдать вещи в химчистку на 59-й; она улыбается и не чистит ковёр и не сдаёт вещи в химчистку. И продукты она покупает не у Тэдди, а в каком-то занюханном магазинчике, хозяин которого - мексиканец. Она не понимает по-английски. Или притворяется, что не понимает. И она не стоит ни цента из тех денег, что ты ей платишь. Это она должна бы тебе платить. За уроки английского". - "А мне наплевать, где она покупает продукты и как она там убирает. В свой кабинет я её не пускаю. Это моя беспокойная жена вбила себе в голову, что на всём нужно экономить. С тех пор, как в нашей компании уволили шесть человек, ей всё кажется, что и я кандидат на сокращение. И она экономит и откладывает. И вернулась на работу в колледж. И ещё больше стала откладывать. Это не так плохо, как выглядит со стороны". - "О чём ты? Что за экономия: платить уборщице, которая не убирает?" - "Жена думает, что поступает по-христиански, помогая бедным несчастным иммигрантам и давая им половину платы, полагающейся американцам. Она думает, что мексиканцы слишком гордые, чтобы просить милостыню". - "Поэтому им приходится делать вид, что они работают?" - "Так она думает". - "Или твоя жена философ, или..." - "Или не философ".
Вот бы мне, думала я, садясь в "Хонду", неделей раньше сюда приехать. К миссис Гриммэн. К жене-философу. Или не философу. Я бы очень хотела вам помочь. Может быть, среди тех, кто уговаривал меня когда-то, отыщутся ещё философы? Чем русские не мексиканцы?
Но то ли новость распространилась за пределами моей клиентской географии, то ли люди, с какими я говорила, уже наняли хаузкиперов, то ли всех до самого дна пропёк финансовый кризис (как мистера Баттона, сказавшего мне, что акции, в которые он вложился в 2008-м, погорели, и ему самому впору наниматься хаузкипером), - словом, я оказалась не у дел. Сильвия торжествовала бы, носилась бы по дому как девчонка, прыгала бы от радости, даже, пожалуй, поцеловала бы Криса, знай она о моём полном крахе.
Все рекомендации у меня - я перебрала их дома, - старые, подписанные датами двухлетней, трёхлетней давности. Это рекомендации, которые я показывала самым новым из своих старых клиентов. Американцы любят рекомендации. И любят проверять их, звонить по телефонам. И по факсам передают. "Миссис Икс, пожалуйста, ответьте нам: вам знакома эта рекомендация?" В детективов играют. Отчего-то я не удосужилась попросить у клиентов ни одного свеженького reference. Да ведь и не было такой нужды. Разве я искала клиентов? Нет, это они уговаривали меня.
В итоге я characterless. Не имеющая рекомендаций. Потому что показывать старые референсы - хуже, чем не показывать никаких. Рекомендации с устаревшими датами будут вызывать подозрения. Я же говорю, здесь все чувствуют себя сыщиками.
С ума сойти - как в одночасье переменяется жизнь! Нет, не в одночасье. Сильвия потратила на изменение моей жизни два года. С такой черепашьей скоростью она не многим испортит жизнь. Когда она поймёт это, она станет работать быстрее.
Я думаю, спустя время Сильвия снова обзвонила моих (уже бывших) клиентов. Зачем? Как - зачем? Чтобы узнать, не уволили ли они Свэтлану. Да, я думаю, она обзвонила их всех повторно. И они - все, как один, - подтвердили, что да, они расстались со мной. Представляю, как она была счастлива, слушая их ответы и поддакивая отвечающим, и напрашиваясь на благодарность за то, что предупредила их. Не знаю, довелось ли выслушать ей хоть одну благодарность. Ну да ничего. Она ещё на ком-нибудь потренируется - и научится заслуживать благодарности. Хотя бы поддельные, вымученные. Такие благодарности ещё ценнее: они словно бы подчёркивают власть того, кого приходится принудительно благодарить.
Кардинал Ришелье из штата Огайо. Триффид.
Займитесь чем-нибудь полезным - иначе сами не заметите, как займётесь вредным.
Может быть, Сильвия радуется и тому, что ей не надо больше таскать в дом грязь, пачкать листья фикусов, засорять едой посудомоечную машину и прожигать ковры.
16
Когда я осознала, что у меня нет больше работы, что я растеряла всех клиентов, - я вдруг почувствовала себя чужой в Америке.
Это странное чувство, и описать его непросто. Я, собственно, и не знаю, зачем пытаюсь его описывать. Наверное, затем, чтобы лучше понять: что со мной происходит и почему вокруг меня всё так сложилось. Наверное, за этим люди и ведут дневники.
Чужая в Америке. Та, которая будто бы прилетела сюда только-только, и не знает, куда приткнуться и чем заняться. Нет, не то. Я живу в квартире на Кэтрин-стрит, и у меня за месяц вперёд - за февраль - заплачено. И чем заняться, я тоже знаю. Я housekeeper. Так что - не то.
Чужая - это другое. Безработный, который десять лет шатается по нью-йоркским улицам, отнюдь не чувствует себя здесь чужаком. Кварталы, мосты, тоннели, дома, асфальт, клёны, вязы, пыльные летом и голые зимой, мусорные контейнеры за пиццериями и кафе для него - родина. И нечего смеяться. Смейтесь лучше над собою: самокритика никому ещё не повредила.
"Чужая!.." - шепчу я себе. И записываю свой шёпот.
Уже три абзаца - с одного слова. Пластинку заело.
От прошлого в дневнике я перешла к настоящему. В прошлом я не казалась себе чужой, а в настоящем - кажусь.
В том, что я чувствую себя чужой, нет ничего иммигрантского. Я восемь лет живу в Нью-Йорке. Иммигранта, особенно если он научился без акцента шпарить на американском английском и имеет фамилию Porter, как я, в плавильном котле наций учуять-унюхать трудно. Вообще меня смешит, когда американцы кичатся своим благородством, происходящим от "Мэйфлауэра". Здесь кого только нет: поляки, евреи, немцы, русские, пакистанцы, индусы, китайцы, негры, мексиканцы, вьетнамцы, украинцы, белорусы. Даже туркмены и таджики. Тут цвета кожи и разум всего мира. В XXI веке скорее выделяются и попадают в меньшинство те, кто происходит от английских переселенцев. Наташа мне говорила, что социологи подсчитали: к 2050-му году подавляющим большинством Штатов будет испаноговорящее население. Но я не об этом. А о том, что я не потому чужой себя чувствую, что прилетела из России. Нет, иммигрантам, к тому же legal, как я, скорее свойственно ощущение умеренного такого гонора, чувство маленькой победы над миром, нежели нездоровое чувство вины.
Я потому чужая, что меня выгнали. Вот! Всё, я поняла. Они все выставили меня. И разницы нет, по какой причине. И пусть некоторые из них сожалели о том, что отказали мне. Отказывать и увольнять всегда не очень удобно, но что поделаешь. Жизнь состоит из "да" и "нет". Может быть, они надеялись, что не все работодатели укажут мне на дверь. Они не думали, что я окажусь совсем без работы. Об этом никто не думает, потому что все добрые. Но так уж вышло, что я в считанные дни растеряла всех клиентов. У меня словно оборвалась связь с миром.
Обычно так и бывает в жизни: радостные дни идут полосой, а потом сменяет их жирная полоса дней чёрных. Кажется, что все против тебя сговорились - хотя никто не сговаривался, и ни в какую мистику я не верю; Стивен Кинг - это кумир для школьников. "Для пионеров", - сказала бы моя мама после третьей рюмки.
Да. Меня прогнали, и я почувствовала себя чужой в этом городе. В мегалополисе, жизнь в котором мне казалась всегда лёгкой, как бы текущей сама собою. Вот ещё одна причина: теперь жизнь здесь мне не кажется лёгкой. Теперь надо думать о том, о сём. Жизнь выглядит лёгкой и простой лишь тогда, когда о ней не задумываешься. Как только явилась причина задуматься - всё, прощайте, лёгкость и воздушность; привет, трудные горькие дни. Когда у меня была постоянная клиентура и когда по рекомендациям приятельниц и приятелей тех, у кого я скребла, чистила и мыла, меня нанимали новые клиенты, даже уговаривали меня ("об отказе не может быть и речи") и предлагали оплату побольше, мне - так все думают, не я одна такая дурочка, - казалось, что и дальше будет на меня спрос, и дальше будет бить ключом жизнь, и если будет конкуренция, то не между хаузкиперами, а между нанимателями, - и если будут квартиры и apartments в Нью-Йорке сверкать чистотой, то в том и моего мёду капля есть. Я буду нужна и завтра - так же, как нужна сегодня! Так будет всегда! Политики и правители говорят из телевизоров об "устойчивости" и "стабильности". Это излюбленная ими тема. Люди верят в устойчивость и стабильность. Я и без говорливых политиков в это верила. Они были у меня: устойчивость и стабильность. Я каждый день ездила на машине или в поезде подземки на работу. Я уставала так, что к вечеру у меня подкашивались ноги, - и не всегда было настроение включать маленький телевизор на кухне и смотреть фильм или слушать про "стабильность". Мне и не нужно было про неё слушать. (Российские политики, кстати, тоже толкуют про "стабильность". Это общая религия, которую разделяет весь мир. Или общая болезнь).
И я никогда, никогда не чувствовала себя в Нью-Йорке чужой. Это новое для меня состояние. И я знаю, почему оно новое. Прежде тут я никогда не была одна. Всегда возле меня был кто-то. Сначала Александер, который привёз меня сюда. Наташа, которая сейчас немного отдалилась от меня - из-за своего замужества. Клиенты. О, клиенты!.. Они не давали мне почувствовать себя ненужной и одинокой. У старого Натана Бердски, который любил пить со мной кофе - минут сорок мы с ним его пили, чашки по три, со сливками и сахаром, и рядышком на стуле восседал его громадный котище-мэйнкун, - я чувствовала себя едва не его дочерью. Или, скорее, внучкой. Чем-то средним между той и другой. Он говорил со мною о романтических книгах Клиффорда Саймака и о том, что в мире осталось слишком мало людей, верящих в счастье и что почти всех их вытеснили люди, верящие в доллар. Мистер Бердски умер в 2006-м. Или ещё Джоанна Беркли. Любила, чтобы я называла её Джо. Родители её хотели, чтобы у них родился мальчик - её матери врачи разрешили иметь только одного ребёнка, - ну, она и была мальчиком. Мужчиной с густыми, сведёнными к переносице бровями, с грозным прямым взглядом, от которого не спрячешься, которому не соврёшь. Это была мужественная женщина, воспитавшая двоих девочек и сироту-племянницу. Муж бросил её. Мы быстро нашли с ней общий язык. Меня ведь тоже бросил Александер. У Джо я давно не работаю, с 2007-го. Её дочь и племянница учатся в колледжах, а старшая уже работает в юридической конторе, и со своим хозяйством Джо управляется без меня. Да и времена настали трудные. Она как-то приглашала меня в гости. Или взять Байрона Мэйлза. С его женой Мэгги и четырьмя девочками: Мэри-Энн, Сюзи, Кристин и Софи. Я не виню Байрона и Мэгги. Будь я замужем и будь я матерью четверых детей, как бы поступила я сама?.. Я работала у Мэйлзов дважды в неделю, по средам и воскресеньям. Мне ли было думать, что у меня нестабильное положение!.. Воскресенье - день тяжёлый, говаривала я в ту пору. Было нелегко, потому что в воскресенье я убирала и у Сэмюлсов.
Впрочем, ещё тяжелее был четверг: шеф-повар Филип плюс триффид-Сильвия.
Одна Сильвия чего стоила!..
Мне теперь кажется, что я бы с удовольствием вернула те дни, когда скучающий триффид обливал грязью свой дом, чтобы потешиться над глупой хаузкипершей.
Да, мэм. Конечно, мэм. Вы абсолютно правы, мэм.
Я начинаю скучать по забившейся посудомоечной машине, по грязным оконным стёклам, по испачканным листьям цветов, по истомлённому скукой лицу Сильвии (такие лица быстро старятся, между прочим), по Крису, который иногда с жалостью взглядывал на меня, думая, что я его взгляда не замечаю, а то, тайком от жены, подсовывал мне в сумочку или в карман пальто десятки и двадцатки.