Чувакин Олег Анатольевич: другие произведения.

Обыкновенное волшебство точка ру

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:

    XXI век, близкое будущее. У тринадцатилетнего Павлина Луганского по кличке Дворянчик на вооружении суровый принцип: "Дружба нужна тем, кто не умеет за себя постоять!"
    В седьмом "А", где учится главный герой, ему завидуют и одновременно его боятся: он смел, решителен, упрям, он участник опасного дворового "футбола". Ему не удаётся ладить ни с учителями, ни с одноклассниками. Луганского считают заносчивым - тем, кто ставит себя выше других. Недруги Дворянчика устраивают ему изобретательные пакости.
    В понедельник, после незаслуженной двойки по русскому и трудной драки со здоровяком Филимоновым, Павлин, лицо которого украшает огромный "фонарь", знакомится с Эдуардом - "обыкновенным волшебником". Тот готов мальчику помочь, но не обещает ни волшебной палочки, ни сверхспособностей. Заснув после обеда, Павлин видит первый из удивительных снов - сцен из сказочно-рыцарских времён, показанных от лица сэра Пикока Лугового. Скоро Павлин понимает, что увлекательные сновидения - нечто большее, чем картинки, навеянные чтением любимого Вальтера Скотта...

Олег Чувакин

  

Обыкновенное волшебство точка ру

  

Фантастический роман

  
  
  

СОДЕРЖАНИЕ

  
   Глава первая. Дворянское имя
   Глава вторая. Обыкновенный волшебник
   Глава третья. В комнате с голубыми обоями
   Глава четвёртая. Сэр Пикок Луговой
   Глава пятая. "Дружба нужна тем, кто не умеет за себя постоять!"
   Глава шестая. Закон в новой редакции
   Глава седьмая. День реформ
   Глава восьмая. Необыкновенное заклятие
   Глава девятая. Доктор Джекил и мистер Хайд
   Глава десятая. Кольчужник с арбалетом
   Глава одиннадцатая. "Лечиться тебе надо, Филимонов!"
   Глава двенадцатая. Садовый чародей
   Глава тринадцатая. Интриган Мочалкин
   Глава четырнадцатая. Первый день королевского турнира
   Глава пятнадцатая. "Тяжело в учении, легко в бою!"
   Глава шестнадцатая. Возвращение щуки
   Глава семнадцатая. Желтков и Бугаев
   Глава восемнадцатая. "Сжечь проклятую ведьму!"
   Глава девятнадцатая. "Она рыцарей в тетрадке рисовала"
   Глава двадцатая. Поединок
   Глава двадцать первая. Классная руководительница, а не поросячий хвостик
   Глава двадцать вторая. Страшные Холмы
   Глава двадцать третья. Живая легенда
   Глава двадцать четвёртая. В замке графа Пустынного
   Глава двадцать пятая. Павлин чешет макушку
   Глава двадцать шестая. Укротитель великанов
   Глава двадцать седьмая. "Никогда!"

Глава первая. Дворянское имя

  
   Некоторые люди верят в то, что жизнь идёт либо хорошо, либо плохо, а середины нет. Будто бы одно плохое непременно соединяется с другим плохим, а хорошее - с другим хорошим. И получаются в жизни то чёрные полосы, то белые. А смешанных полос - ну, чтоб не очень обидно жилось на свете, - отчего-то не бывает.
   Понедельник представлял собою сплошную чёрную полосу. Очень чёрную. И очень широкую.
   Во-первых, Павлин опоздал на урок. А почему опоздал? Потому что проспал или не мог найти учебник? Ну, здрасьте! Он опоздал потому, что у школы встретился ему третьеклашка Женька Зеленцов, сосед по дому, и попросил найти набор ручек. "Они в таком зелёном чехольчике", - сказал Женька, вцепившись в рукав Павлина и с какой-то собачьей преданностью заглядывая ему в глаза. - "Отцепись, - сказал Павлин. - Какие ещё ручки?" - "В зелёном чехольчике. Твой Мочалкин попросил у меня посмотреть - а сам как бросит их!"
   Если бы не прозвучала фамилия Мочалкин, Павлин бы нипочём не стал искать какие-то ручки. И вообще нечего возиться с салагами: начнёшь с ними нянчиться, так они моментально на шею сядут. Вообразят, будто ты их друг пожизненно. Им и невдомёк, что друзей не бывает!
   Шарил, шарил Павлин в траве - без толку. Чего только нет в траве: и сигаретные пачки, и этикетки от жевательных резинок, обёртка от мыла и даже чей-то носок. Нет только Женькиных ручек. А тут - звонок. Противно так прозвенел, издевательски. Если б первым уроком была не математика, а, скажем, история!.. Павлин выпрямился. "Подставляй лоб", - сказал Женьке. Тот вздохнул и послушно откинул стриженую голову. Павлин приложил ладонь к Женькиному лицу, оттянул средний палец - самый сильный - и дал Женьке чувствительного щелбана.
   - Ой! - покачнувшись, вскрикнул Женька.
   - Опоздал из-за тебя, мелкого!
   - Нет, это потому, что ты не хотел искать!
   - Да ну? Психолог выискался! И что ты ко мне привязался? Вечно путаешься под ногами! И скажи, какой дурак носит ручки в зелёном чехольчике? Каждому захочется взять и бросить их в зелёную траву!
   - Я думал, ты добрый! - потирая покрасневший лоб, сказал Женька.
   - Чёрта с два! - отрезал Павлин, направляясь к школьному крыльцу. - Добрых не бывает. Все вокруг злые, запомни.
   - Но я же не злой... - заныл сзади Женька.
   "Сколько раз говорил себе: не помогай никому - хуже будет! - думал Павлин, вбегая в школу. - Лучше о себе подумай. Мочалкин и тут сумел мне навредить!"
   Ручек в зелёном чехольчике Павлин не нашёл, а вот на математику опоздал. Всего-то на минуту. Но ведь Марии Аркадьевне не объяснишь, что он искал в траве ручки. Да что - Марии Аркадьевне! Как бы хохотал над ним Мочалкин или Корыткин, начни он рассказывать про Женьку и ручки!
   Павлин стоял, ощущая, как его рюкзак за спиною упирается в доску. Класс глазел на него, как бы припирая его взглядами к стене.
   - Луганский, - сказала Мария Аркадьевна, - ты хотя бы осознаёшь, что за этот учебный год опоздал ровно пятьдесят раз? И сегодняшнее опоздание у тебя - юбилейное. Давай-ка сюда дневник, Павлин Луганский. Юбилейное опоздание следует отметить.
   Классная никогда не звала его Пашей. Только Павлином. Полным именем.
   Он скинул с плеч рюкзачок, подал молча классной дневник. И показалось ему, что Мария Аркадьевна с удовольствием пишет на дневниковой страничке. Будто она рада была его опозданию. Не опоздай он - и нечего было бы писать в дневник.
   - Юбиляр! - сказал с задней парты Мочалкин.
   - Помалкивай, Мочало! - Павлин нашёл на среднем ряду рожу Мочалкина. - Не то худо будет. Так худо, что вообще говорить не сможешь. Придётся азбуку немых изучать.
   - Павлин, - сказала, возвращая дневник, Мария Аркадьевна, - кулаками делу не поможешь. Дисциплинированным прилежным ученикам нет нужды в кулаках и угрозах. Вот, например, Владик Спиридонов никому не угрожает. Зачем отличнику кому-то угрожать? Где у нас Владик? Ах да, Владик в больнице. Почему Спиридонов может учиться на "отлично" и не опаздывать, а ты не можешь? Или тебе это позволено, а другим - нет?
   - Луганский считает, что с его именем всё позволено, - сказал с "камчатки" Мочалкин. - Мы для него - никто. Он же по происхождению дворянин. Почти что царь. Говорят, в стране скоро выборы отменят, самодержавие введут, вот некоторые дворянчики и повылезали из щелей. Надеются в цари или в какой-нибудь сенат пролезть.
   - У него родословная, как у собаки! - Корыткин противно захихикал.
   - Не беспокойся, - сказал ему Павлин, - твоя родословная на тебе прервётся!
   - Замолчите, Мочалкин и Корыткин, - сказала Мария Аркадьевна. - А ты, Павлин Луганский, мог бы вести себя сдержаннее.
   Угу, сдержаннее!.. Не очень-то Марьюшка торопилась остановить Мочалкина - кстати, далеко не отличника, сдувавшего математику у Спиридонова! Будто не знала Мария Аркадьевна, кто у кого в классе списывает! Ну конечно: Мочалкин - её племянник, ему можно! Хотя не скажешь, что у тёти и племянничка тёплые отношения. У кого вообще могут быть с Мочалкиным тёплые отношения? Да и с Марьюшкой тоже!
   - Седьмой класс заканчиваете, - сказала Марьюшка, - пора бы и ума набраться.
   Долго Марьюшка будет держать его у доски?.. А племянничек у него допросится! Пусть попробует ещё назвать его "юбиляром"! Он вышибет ему все зубы и нос набок своротит. Без предупреждения. И будет Мочало похож на шамкающего пенсионера-инвалида.
   Всех бы, честное слово, избил! А Марии Аркадьевне щелбана бы влепил - как Женьке. Несправедливо выходит: она его может наказывать, он её - нет! Она его может злить, он её - нет! Откуда у неё и у других учителей такое право? Почему учителя никогда ни в чём не разбираются, а имеют на всё готовое решение? Так им удобнее? Хоп - и всё по одному сценарию. Опоздал - давай дневник. Плохо у тебя с математикой - давай дневник. А почему опоздал и почему плохо с математикой, им не интересно. И некоторым учителям, думал у доски Павлин, похоже, очень нравится, когда им подают дневники. "Девиз всякого русского есть чем хуже, тем лучше", - повторяла мама Павлина - откуда-то из Пушкина. Кажется, из письма Вяземскому. Любила мама девятнадцатый век. Чем хуже, тем лучше! И вот учительнице куда больше нравится исписывать дневники, чем наблюдать примерное поведение таких тихонь, как Спиридонов. Владька скучный, ни на что, кроме примера, не годится, - а с ним, с Павлином Луганским, можно такие спектакли у доски прокручивать!
   И Мочалкин с его дружками Марьюшке тоже нравится, пусть она это прямо и не показывает. Павлин живо представил, как на переменке Мария Аркадьевна и троица, состоящая из Мочалкина, Корыткина и Пузырёва, шушукаются в уголке, совещаются о стратегии и тактике.
   - Павлин, ты слышишь меня? Не желаешь со мной разговаривать? - донёсся до него, как сквозь вату, голос классной. - Или не желаешь мне подчиняться? Я всего лишь предложила тебе сесть.
   Павлин поднял голову, посмотрел в лицо Марии Аркадьевне. Как странно, что она выше его, и ему приходится смотреть на неё снизу вверх! И как странно, что он подумал об этом! И вообще, Марии Аркадьевне бы не в школе, а в концлагере работать. Отрабатывать там на заключённых разные психологические приёмчики. Сводить их с ума, а потом, как отработанный материал, запечатывать в газовые камеры.
   - Мочалкин ведь объяснил вам, - сказал Павлин, глядя не на учительницу, а на Мочалкина на "камчатке", - что мне всё позволено.
   - Ах да, я забыла.
   Он прошёл к своей парте - на среднем ряду, в центре класса, - сел, достал учебник, ручку, тетрадь. За партой он был один: в начале учебного года классная усадила с ним Лариску-старосту, но той не сиделось с ним, и она попросилась поближе к "камчатке", и повод сочинила - "чтобы удобнее было наблюдать за классом". К Павлину никто перебраться не захотел. Классная считала, что пустой стул по соседству "должен бы навести кое-кого на размышления кое о чём", а Павлин думал, что наплевать ему на тех, кто говорит о "кое-чём".
   Марьюшка вызвала к доске Катьку Мыкалову, писать домашнюю задачу. Как всегда, хмурая, Мыкалова быстро застучала мелом.
   Забыла! Ничего Марьюшка не забыла. На последнем родительском собрании (мама потом рассказала ему), в марте, Мария Аркадьевна произнесла целую речь о "чрезмерно высоком самомнении Павлина Луганского, вызванном, очевидно, укоренившимися у ребёнка понятиями о своём исключительном происхождении - возможно, ошибочно внушёнными ему дома". На родительских собраниях Марьюшка говорила умно и длинно. Может быть, за компьютером речи подготавливала. "Паша, у тебя высокое самомнение? - спросила мама, подглядывая в листочек. Она за Марьюшкой записала. - Ты считаешь себя лучше других в классе?" - "Ничего я не считаю, мама, - ответил Павлин. - Если что-то там считает Мария Аркадьевна, то это не значит, что так же считаю я. А математику она, кстати, объясняет плохо". - "Ты пытаешься оправдаться. Или перевести разговор на другую тему". - "Не пытаюсь. Не умею я врать, мама. Ты же знаешь". - "Может, уже научился". - "Ты нарочно меня злишь, мама? Почему все меня злят? Почему права всегда Мария Аркадьевна, а то, что думаю я, никому не интересно?" - "В дворянские времена..." - начинала мама. - "В дворянские времена я бы давно застрелил всех на дуэли. Или шпагой бы проткнул. Или меня бы проткнули. Тоже неплохо! Надоели мне все!"
   Быть может, ничего бы этого не было, не начни Мария Аркадьевна в прошлом учебном году, первого сентября, когда Павлин пришёл в эту школу, в шестой "А", знакомиться с несколькими новичками, ведя алым ногтем по журнальному списку. Павлину она сказала с интересом: "Какое редкое имя. Наверное, у него есть своя история. Расскажи нам, Павлин, почему тебя так назвали. Я думаю, это всем будет интересно". Ему пришлось встать и рассказать о своём имени. О, это всем было очень интересно! Впервые он услышал смех Мочалкина, Корыткина и Пузырёва. И Мария Аркадьевна улыбалась и кивала - не то их смеху, не то его сбивчивому рассказу. На следующий день, когда Мочалкин на пару с Корыткиным стали его дразнить, он бросился в драку с ними обоими - прямо на школьном крыльце. Их разнял физрук. Палыч. Павлин запомнил, что сказал тогда физрук: "Драка? Вместо драки рекомендую заняться спортом. Ссориться - глупо, побеждать - умно".
   "Какое редкое имя. Наверное, у него есть своя история"! Никто не спросил у Павлина, кривящегося от стеснения, рассказывающего через силу то, что знал от мамы, хочется ему рассказывать или нет. Никто!
   Будь у него имя попроще, он был бы, наверное, другим человеком. Зачем мама назвала его Павлином? Не Мишей, не Колей, не Сашей, не Васькой - как кота. Нет, выбрала именно Павлина! Разве так называют сейчас детей?
   Мама любила рассказывать о генеалогическом древе: прапрадед (или еще "пра"?) по её линии, граф Павлин Алексеевич, девятнадцатый век, эпоха Пушкина и Лермонтова. Русские корни нашего славного рода, сказала мама, уходят глубже, во времена Петра Первого. - "Русские?" - "Кроме русских, есть британские". - "То есть какой-то мой "прапрапра"..." - "Да, один из наших "прапра" - по линии моего папы, твоего дедушки, - британец. Он ведёт родословную от IX века, где корни её, увы, теряются в веках. Однако имеется авторитетнейшее мнение о том, что наши с тобою британские предки бывали в гостях у короля Артура, сиживали за Круглым столом - и застали и те сказочные времена, когда римские дороги ещё не износились, когда в небе летали огнедышащие драконы, в лесной траве прятались гномы, в пещерах жили великаны, а в разных мелких королевствах, о которых не знают и историки, водились волшебники, ученики великого Мерлина".
   "Какие мы с тобой древние", - говорил Павлин маме. - "Я знала, ты поймёшь!" - блестя глазами, отвечала она. - "Я? Само собой". - И он уходил в свою комнату, где листал как в тумане одну из любимых книг, "Айвенго" (Вальтер Скотт был интереснее Пушкина).
   Как будто эти знатные предки с их родовитостью, богатыми домами, ливрейными лакеями, роскошными обедами, петербургскими балами, гербами и каретами теперь что-то значили! Как будто что-то значили в XXI веке и рыцари Круглого стола, и те рыцари, что пировали в замках в девятом или каком-нибудь двенадцатом столетии! Всё это давно проржавело.
   Вот бы ему, Павлину, сделаться знатным и всесильным графом! А то - королём!.. Да хоть бы захудалым рыцарем. У рыцарей были мечи, копья, и было право ими пользоваться. Никто бы не осудил рыцаря, зарубившего пару-тройку менее поворотливых рыцарей. Напротив: в средневековье было принято рубиться. Чем больше рыцарь зарубал других рыцарей, чем чаще участвовал в турнирах, тем прославленнее делался. Да и поединки существовали. Поводов хватало: если кто обидел даму сердца или что-то не то сказал, или жест не тот сделал. Всё: железный горшок с прорезями на голову, ноги в стремена, щит на одну руку, копьё в другую... Это теперь всякие соревнования по боксу, дзюдо, всякие там пояса по карате, судьи с дурацкими свистками, а прежде махали мечами и кололи копьями. И перенаселение планете не грозило.
   Павлин представил, как он входит в класс в доспехах, в шлеме, похожем на ведро, верх которого украшен, скажем, стальным кулаком. В руке у Павлина длинный тяжёлый меч. Обоюдоострый. И в классе все тоже в латах и с мечами. Сидят за партами, дожидаются его. Есть тут и его сторонники, но в основном - противники. И вот он явился - и начинается рубка! Парты, стулья, окна, стены - всё изрублено, разбито, искрошено. Головы, уши, руки; кругом кровища, кишки, пальцы, мясные обрубки. С острия его меча капают алые капли. Кто победил - тот и прав. И никакая математика не нужна. А учительница повизгивает у окна, в уголке, кровью забрызганная. Так-то! Марии Аркадьевне радоваться нужно, если какой-то рыцарь возьмёт её в жёны. Не то останется старой девой. Не будет у неё детей, и никто любить её не будет. Он, Павлин Бесстрашный, не взял бы её в жёны.
   В мечтах о рыцарстве прошла математика. А затем грянуло во-вторых. Вторая полоска из тех, что составили широченную чёрную полосу!
   На уроке русского он получил двойку. За диктант.
   Никогда он не получал двоек по русскому. Да что двоек - и троек! И четвёрки-то случалось получать редко - и то лишь потому, что очередное правило никак не хотело зубриться. Павлин много читал - и легко запоминал, как пишется то или иное слово. Читая старые, советские книги из маминой библиотеки, он научился разбираться и в знаках препинания. Он без сомнения ставил две "н" там, где нужно было ставить две "н", и экономно писал одну - там, где вторая оказалась бы лишней.
   Если с математикой у Павлина шло не очень-то гладко, то с русским и литературой было отлично. И Жанна Фёдоровна редко называла его Павлином, чаще Пашей. Можно сказать, на уроках русского Павлин отдыхал.
   Но сегодня он получил двойку.
   Жанна Фёдоровна сидела за своим столом и смотрела на Павлина. Взгляд её был и озадаченный, и хмурый. И ничего хорошего не обещал. Павлин не знал, надо ему вставать или не надо. Она ведь просто смотрела.
   - Паша, ты это нарочно? - наконец спросила она. - Пятьдесят ошибок.
   Вставая, Павлин подумал: "И что за проклятое число - 50?"
   - Опять юбилей! - сказал с "камчатки" Мочалкин.
   - Мочалкин, тебя не спрашивали, - сказала Жанна Фёдоровна. - Ты у нас знаменитый филолог: "траву" через "о" пишешь.
   - Я имел в виду "а", - отозвался уныло Мочалкин.
   - Оценки ставятся не за то, что ты имел в виду, а за то, что написал.
   Павлин сказал:
   - Не может быть, Жанна Фёдоровна.
   - Возьми тетрадь и посмотри. До конца урока ещё три минуты.
   Он подошёл к учительскому столу, взял раскрытую тетрадь - и прямо там, у стола, стал смотреть на полторы исписанные странички.
   Всё на этих страничках было почёркано красным! Диктант словно кровью был залит. Настоящее поле боя!
   Тут тебе и "трава" через "о" - как у Мочалкина, - и "собака" через две "а", и в словосочетании "деревянные перила" аж пять ошибок: даже дефис зачем-то между словами втиснут.
   В тетради были исписаны только первые страницы. Павлин глянул на обложку. Он не любил такие тетради - с блёстками, со звёздочками, с воздушными шариками. Девчоночья тетрадка! Но на обложке - его имя, его фамилия: Павлин Луганский, ученик 7"А" класса средней школы номер 100. И почерк похож. Очень похож! Но похож, да не его... Он поднял голову. Поглядел на "камчатку", где сидели на смежных рядах Мочалкин и Корыткин. Мочалкин читал учебник русского, а Корыткин на первом ряду смотрел в окно. Пузырёв, сидевший за партой возле учительского стола, менял стержень в ручке.
   - Это не моя тетрадь, Жанна Фёдоровна, - сказал Павлин. - У меня не новая тетрадь. И обложка...
   - Почерк твой? - спросила русичка.
   - Похожий, - сказал Павлин. Он сходил к своей парте, взял ручку и провёл короткую черту на полях тетради. - Видите, у меня и паста другая.
   - Зачем кому-то подсовывать мне чужую тетрадь, подписанную твоим именем? - спросила учительница. - Это абсурд. И это надо постараться!
   Ну почему Жанна Фёдоровна не верит ему?
   - Допустим, ты прав, - сказала она. - В таком случае дай мне свою тетрадь.
   - Но я сдал её.
   - Сдал. Хорошо. - Жанна Фёдоровна перебрала тетради на столе. - Нет у меня твоей тетради. - Пузырёв, ты все тетради передал?
   Худосочный Пузырёв положил собранную ручку на парту и встал.
   - Конечно, все, Жанна Фёдоровна, - сказал он. - Зачем мне чьи-то тетради? Можете меня обыскать.
   - Садись. Нечего играть в детективов. У нас урок русского языка, а не телесериал. Ты, Пузырёв, диктант написал хорошо.
   - Двойка так двойка, - сказал Павлин. Говоря это, он смотрел не на учительницу (не хотелось на неё смотреть), а на портрет бородатого Льва Толстого, висевший в углу, выше доски. Глаза у Толстого были такие удивительные: будто он видел что-то такое, чего все остальные люди не замечают. Обычно писатели с портретов смотрят тебе в глаза, а Толстой смотрел куда-то в иной мир. - Что хотите, то и ставьте. Будто вы меня слушать станете.
   - Что ещё за разговоры? - сказала Жанна Фёдоровна. - Я не разрешала тебе садиться. Принеси-ка мне дневник.
   Павлин принёс учительнице дневник, а потом прозвенел звонок. Убирая учебник и чужую тетрадь в рюкзак, Павлин думал, что Жанна Фёдоровна такая же, как все училки. Есть тетрадь, есть ошибки, значит, будет двойка. Русичке не интересно, поддельная перед ней тетрадь, или настоящая. Для неё это - абсурд. Она, как Марьюшка, тоже имеет на всё готовое решение, и ей тоже нравится, когда ей подают дневники.
   Ну и ладно!
   Последним уроком была география - и за нею грянуло в-третьих. Чёрная полоса стала такой широкой, что Павлину она доставила странное удовольствие. Абсурдное удовольствие!
   В рекреации его толкнул Филимонов - здоровяк из седьмого "Б", на полголовы выше Павлина. Толкнул и сказал:
   - Чего толкаешься, жар-птица? Перья свои распустил!
   За спиной Павлина раздался хохот.
   Павлин остановился.
   - Будет потеха, - услышал он за левым плечом голос Мочалкина.
   - Натурально, - отозвался другой голос, Корыткина.
   - Ничего вы не понимаете, пацаны. Наш двоечник покажет этому "бэшнику"!
   - Спорим, Мочало, что нет? На что спорим?
   Павлин, глядя в лицо тупо ожидавшему Филимонову, сказал:
   - Хочешь подраться? Так пойдём и подерёмся. Набью твою глупую рожу.
   - Ты что, самый умный? - сказал Филимонов.
   - Тоже мне отличник нашёлся, - хмыкнул Павлин, уходя по коридору.
   - Ты не очень-то командуй, - сказал Филимонов, нагоняя его и заглядывая ему в лицо. Глаза у Филимонова были карие с какой-то хищной желтизной, маленькие и злые. - Я таких дворянчиков, как ты, одной левой.
   Спрашивать у Филимонова, почему он привязался и что ему надо, было бесполезно. И бессмысленно. Сегодня, похоже, всё было бесполезно и бессмысленно. Те, кто верит в чёрные и белые полосы, правы. Может, настанет и у Павлина когда-нибудь белая полоса. А сейчас... сейчас ему надо разделаться с чёрной.
   Врезать как следует этому Филимонову - и чёрная полоса побелеет! Ну да, подумал Павлин, и двойка превратится в пятёрку, а "юбилейное" опоздание станет букетом цветов для Марии Аркадьевны!
   Страха у Павлина не было ни капельки. Наоборот, хотелось драться. Всё сегодняшнее чёрное слилось в топающем рядом, сопящем Филимонове!
   Дрались обычно в детском садике по соседству: школьный забор из крашеной сетки, разорванный в нужном месте, за ним дорожка для пешеходов и за нею второй сетчатый забор. Перемахивали его, бросали рюкзаки и готовились к драке за верандой, окружённой берёзами. Когда в школе заканчивалось шесть уроков, в садике шёл сончас, так что время для выяснения отношений было самым подходящим.
   По дорожке между школой и садиком сейчас шла некрасивая Катька Мыкалова. Её лицо проплыло перед лицом Павлина. Чёрные волосы, смуглое лицо, огромные очки в чёрной оправе. Тонкие длинные губы упрямо сжаты, большой нос, казалось, ещё больше вытянулся. Шла она мальчишеской походкой, из-за ранца немного наклонившись вперёд. Станет ещё и сутулой, вдобавок к уродливости, подумалось Павлину.
   - Эй ты, птица хвостатая, - Филимонов ткнул Павлина увесистым кулаком в бок, - чего замер? Девчонок не видел?
   Мочалкин крикнул Катьке:
   - Иди отсюда, дрянь чёрная!
   Кружок, состоявший из тех, кто не пропускал ни одного махача за школьным забором, захохотал. Павлин сплюнул. Ни на что не годится эта Катька, кроме математики. Вот Лариска Бруталова - та спуску не даст. Однажды Мочалкину такого пинка дала по ноге, что тот на пол свалился. Хромал до конца уроков. Молодец Лариска. Он, Павлин, тоже спуску никому не даёт. Полез к нему Филимонов - и получит в рыло. Полезет ещё кто-то - тоже отхватит горяченьких.
   - Эй ты, дрянь! - крикнул Корыткин вслед Катьке. - Чёрная каракатица!
   Спрыгнув с забора в садик, Павлин заметил, что уходящая Мыкалова обернулась - и не то скривилась от обиды, не то печально улыбнулась. Пошла себе дальше, ещё больше согнувшись. А могла бы вернуться, подойти к Корыткину, отвлечь его разговором - а потом как садануть ногой по голени! Вот как Лариска. Или, ещё лучше, пнуть по коленке. Так, чтоб хрустнуло и коленная чашечка отвалилась! А за Корыткиным - и Мочалкина отпинать.
   Катька, конечно, знала, зачем мальчишки лезут в садик. Догадывалась и о том, кто тут против кого.
   - Катька! - крикнул Павлин, сжав кулаки. Так громко крикнул, что Филимонов, Мочалкин и Корыткин подпрыгнули на полметра, а у Пузырёва волосёнки на башке встали дыбом. - Ну что ты такая кислая? Расцарапай им всем рожи! Вырви им глаза! Отгрызи уши!
   Мыкалова обернулась. Помотала головой. И потопала дальше.
   - Ты что вопишь, как полоумный? - спросил Мочалкин. - Подбадриваешь себя, что ли? Боишься Филимонова?
   - Бояться Филимонова - это правильно, - сказал Корыткин. - Только такие полоумные, как Дворянчик, и рыпаются на Лимоныча.
   - Надо бы покусать эту сетку, - деловито сказал Мочалкин. - Надоело уже через забор перелезать.
   - Зубами, что ли? - пыхтя, спросил тяжеловес Филимонов, переваливаясь через забор.
   За ним, стараясь одолеть забор одним махом, стали прыгать остальные.
   - Кто-то и зубами может, а мы кусачками, - сказал Мочалкин, подтягивая после прыжка брюки.
   - Кишка у тебя тонка - кусать сетку, - сказал Павлин.
   Теперь все стояли за верандой. На песочке, сквозь который проросла травка. Неплотное кольцо окружило Павлина и Филимонова, оказавшихся на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Были тут и Мочалкин, и Корыткин, и Пузырёв, и Бугаев по кличке Амбал, и несколько "бэшников", приятелей Лимоныча. Никто не будет болеть за Павлина.
   - Дай отдышаться, - сказал Филимонов. Лицо его и вправду было красным. Весил он, наверное, килограммов на семь больше Павлина.
   Павлин, стоявший в центре кружка, пожал плечами. Дыши сколько влезет. Потребляй кислород.
   - Скажешь, когда надышишься!..
   От удара увернуться Павлин не успел. Торопился Филимонов сделать своё грязное дело! Хорошо, что Павлин стоял вполоборота к Филимонову, и у того получилось лишь мазнуть его по щеке, задев губы. Павлин отскочил в сторону.
   - Хрясь! - сказал Корыткин. - Всё, Павлинчик, сейчас зубки посыплются!
   - Будет шамкать как старый дед. Мамочка купит ему вставную челюсть, - сказал Мочалкин. - Золотую, как полагается дворянчикам. А золотые челюсти очень тяжёлые. Будет она у тебя, Павлинчик, отвисать до самого пола. Придётся её на завязочках носить.
   - Вообще-то нет у его мамочки денег на золотую челюсть, - сказал Корыткин.
   - Ну, значит, свинцовую позолоченную.
   Павлин знал слабое место Филимонова: тот силён и напорист, но тяжёл и неповоротлив. А ещё - не умеет проигрывать. Если он пропустит один удар, второй, третий, то можно считать - он готов. Филимонов и сам это прекрасно знает. Потому и бьёт предательски. Дай ему отдышаться! "Ты у меня получишь! - думал Павлин, пританцовывая сбоку от Филимонова. - Даже хорошо, что ты мне первый влепил!"
   Филимонов сделал зверскую рожу и полез на него. Павлин пригнулся, кулаки Филимонова рассекли воздух над его головой. Пользуясь тем, что противник открылся, Павлин двинул его, стараясь бить всем корпусом, в солнечное сплетение. Лимоныч удар поймал.
   - Хе! - выдохнул он остатки воздуха и согнулся пополам, а Павлин от него отпрыгнул.
   Кто-то в расступившемся кругу засмеялся.
   - Давай, Лимоныч, ты что? - сказал Корыткин.
   - Ты что, слабак, Лимон? - сказал бэшник Зайцев. - Наподдай этому дворянину! Хвост ему оборви!
   - Эй, Луганский! - сказал Мочалкин. - Дай ему отдышаться!
   Отдышаться! Сейчас этот неуклюжий медведь разогнётся - и будет продолжение. Второй раунд.
   Лимоныч разогнулся и попёр на него, держа кулаки перед собой. Паровозная атака. Сбивает всё, что стоит на его пути. Но вот что стоит сбоку...
   Фёдор Иванович, сосед Луганских по тому дому, откуда Павлин и мама переехали, спасаясь от наркоторговцев, облюбовавших подъезд и нисколько не боявшихся полиции, однажды объяснил ему: "Драться страшно только поначалу. Потом появляется привычка. С опытом приходит хладнокровие... На словах ты этого не поймёшь, но поймёшь на деле. Если, конечно, не трус". Нет, он, Пашка Луганский, сын военного, трусом не был, - а Фёдор Иванович показал ему несколько простых приёмов, научил уклоняться и блокировать, а ещё приучил бегать по утрам. Остальное довершила школьная и уличная практика.
   Отскочив от промелькнувших в воздухе кулаков и зайдя с фланга, Павлин долбанул Филимонова в ухо. Отскочил. Кисть от удара онемела, из глаз хлынули слёзы. Держа руку перед собою, не опуская, Павлин сжал и разжал пальцы. Не сломал. А Филимонов только слегка пошатнулся. Медведь! Вот у кого имя подходящее: Миша. Сейчас он опять надвигался на Павлина. И все вокруг болеют за Филимонова. Не иначе, кто-то драку подстроил. Мочалкин? Самому-то Мочалкину с Павлином не справиться. Вот и загребает жар чужими руками. Прежде этот медведь на Павлина никогда бочку не катил. Жил себе в параллельном классе - будто в параллельном мире.
   - Ааа! - загудел Филимонов, выпучив маленькие глазки и шуруя перед собою кулаками так, будто управлял вручную динамо-приводом.
   Павлин отскочил от него, но на этот раз неудачно: спиной упёрся в дерево, и тут-то левая рука Лимоныча и достала его. Медведь залепил ему в самый глаз. Можно сказать, Лимоныч не ударил, а только дотянулся до подглазья, но и удар в неполную силу получился такой, что Павлин треснулся затылком о берёзу. Чтобы не угодить под продолжающий работать кулачный мотор, Павлин бросился на землю, откатился одноклассникам под ноги. Те отбежали. Почувствовав свободу, Павлин рывком вскочил. Он не видел больше никого, кроме Филимонова. Рука его правая онемела и отяжелела, а глаз заплывал. Он тянул время, соображая, как свалить с ног медведеобразного Лимоныча, победно улыбавшегося и надвигавшегося подобно тупому монстру из компьютерной игрушки - у которого всё прибывает и прибывает "здоровья". Избежав очередной серии ударов, Павлин перебежал на противоположную сторону круга. Можно, конечно, наброситься на Лимона сзади и повиснуть у него на спине. Попытаться повалить его. Но ведь не повалить такую тушу! Дать бы ему подножку - но как дашь, если перед тобою безостановочно работающая кулачная машина? Павлин едва уклонился от следующего удара. Что-то, похожее на молот, просвистело возле самого его уха. Волосы на голове шевельнулись - как от ветра. Обо что-то споткнувшись, Павлин чуть не свалился. Упади он - Филимонов не стал бы раздумывать, уселся бы на него сверху и отделал бы его своими кулаками-кувалдами. И дома Павлину снова пришлось бы обходить скользкий вопрос "почему". Не мог он говорить маме, что он пострадал за дворянское имя!.. Но Павлин не упал, а лишь потерял на секунду-другую равновесие. В эти секунды Филимонов приблизился к нему. Чтобы не угодить под работающую без перерывов машину, Павлин присел на корточки; отскочить он не успел бы. Кулаки Лимоныча замолотили воздух над его головой. Тут-то и настал удобный момент для контратаки. Павлин уже знал, какая это будет контратака. Напружинившись, он что было силы въехал Филимонову головой в живот, быстро повалился на бок, вскочил, и, видя перед собой темя согнувшегося противника, стиснул пальцы в замок и ударил замком по стриженому затылку Лимоныча. От боли в руке в глазах потемнело. Зато Филимонов уткнулся лицом в траву.
   - Это не по правилам! - выкрикнул Мочалкин откуда-то сзади.
   - Пошёл ты! - крикнул ему Павлин, не оборачиваясь. - Сам дерись с этой тушей по правилам! Я вот ещё разберусь с тобой, подзуживала!
   - Я никого не подзуживал, - сказал Мочалкин. - Вот докажи.
   Глаз у Павлина заплывал. Красивый придёт он домой!
   Мочалкин что-то пробормотал, усмехнулся.
   - Что скалишься, Мочало? - сказал Павлин, не отворачиваясь от Лимоныча. - Зубы жмут?
   Лимоныч начал было подыматься, но Павлин поставил ему ногу на шею. Надавил. Не слегка, а сильно. Серьёзно так надавил.
   - Сдаёшься, гад?
   - Ты ещё пообзывайся! - глухо ответил из травы Филимонов.
   - Ты у меня траву жрать будешь, - пообещал Павлин. - Не отпущу, пока всю не сожрёшь. Будешь тут пастись, как бык на лужайке. Ты зачем на меня попёр?
   - Не твоё собачье дело! - прохрипел под подошвой Филимонов.
   - По-твоему, я собака? Прощения будешь просить, туша?
   - Расходимся! - шёпотом выкрикнул Корыткин.
   - Шухер, Марьюшка у забора! - шёпотом, тише, чем Корыткин, сказал худосочный Пузырёв.
   - Валим отсюда, - сказал Мочалкин.
   Павлин снял ногу с шеи Филимонова. Тот, со свекольного цвета физиономией, побежал за всеми по садику. А Павлин надел рюкзак на плечи и перелез через детсадовский забор.
   От учительницы драпать он не собирался. В одной-то компании с Мочалкиным!.. Он, глядевший в спины убегавшим, - победитель. Хотя, конечно, вид у него не триумфаторский.
   - Где это ты, Павлин Луганский, так повредился?
   Спрашивала Марьюшка так, будто у него не синяк созревал под глазом, а так, будто он, ученик седьмого "А", повредился умом.
   - Об угол школы ударился, Мария Аркадьевна, - ответил Павлин.
   - Школа такая большая, что никак не мог обойти?
   - Вы угадали.
   - Учёбу в школе, значит, следует отнести к вредным производствам?
   При чём тут производства? Ведь в школах ничего не производят - ну, разве что на уроках труда... Павлин потёр распухшую руку.
   Классная спросила:
   - Больно?
   - Не надо меня жалеть, Мария Аркадьевна! - выкрикнул Павлин. - Жалеть вы не умеете!
   И бегом бросился домой.
   Марьюшка что-то сказала вдогонку, но он не разобрал. Пусть говорит что хочет! Учителя любят говорить - но он не обязан выслушивать их ещё и на улице!
   Оставив позади школу и недавно построенную шестнадцатиэтажку-"свечку", Павлин перешёл на шаг, сунул руки в карманы. Не то прохожие могли подумать, что он, с подбитым глазом, разбитыми губами, убегает от кого-то. Заплывший глаз - одно, а убегать - другое. Ни от кого он никогда не убегал и не собирается!
   Он миновал гаражную стройку, на пустых этажах которой гомонили таджики, обогнул панельную двухэтажку домоуправления и остановился у цветочного киоска. На киоске были наклеены глянцевые буквы: "Оранжировка букетов". Ошибка! Павлин усмехнулся. Не ему, "юбиляру", судить об ошибках! Он повернул к скверу. Домой сейчас не хотелось. В сквере - скамейки, фонтан. Фонтаны Павлин любил.
   Вот он сядет на скамеечку и подумает, как ему быть дальше.
  
  

Глава вторая. Обыкновенный волшебник

  
   Он выбрал пустую скамейку. Далековато от фонтана, зато в тени. Сел, сбросил с плеч ранец, потрогал лицо. Заплывший глаз открывался лишь наполовину. Разбитые губы болели. Надо бы встать, подойти к фонтану, умыться, но он отчего-то медлил. Что толку - умываться? Синяк не смоешь. И обиду тоже. И надо же: ещё и Марьюшка по дороге встретилась! Завтра в школе начнёт разбираться. И как - разбираться? Не раз ведь уже разбиралась с его синяками. Скажет: "Все у нас в классе без синяков, а Павлин - с синяком". Впрочем, однажды с синяками - с двумя, под каждым глазом, - заявился в класс Мочалкин. Нет, не с Павлином он дрался, а "схлопотал" где-то в третьем микрорайоне. И про "все у нас в классе без синяков" Марьюшка не сказала, а пошутила о "симметрии". Не очень смешно.
   Может, пойти на спортплощадку - побегать, повисеть на турнике? С утра сегодня ленился. Нет, на спортплощадку идти не стоит: с избитым лицом на турнике он будет смахивать на тренирующегося маменькина сынка. На того, кому раскрасили морду и кто пытается набраться силёнок, вися на турничке. Нет уж, - не хватало ещё в спортгородке с кем-то схлестнуться. Пока синяк не пожелтеет, в спортгородке делать нечего. Ну, разве что бегать рано утром - когда там никого нет.
   Над водяной пылью фонтана, высоко, трепетала маленькая радуга.
   И мама, конечно, будет печалиться. Нет, она не станет нудить, как школьная училка, - но уж лучше бы нудила... А от её печального взгляда Павлина охватывало ужасное чувство вины: будто он виноват перед ней во всём, во всём.
   Раньше, до того, как погиб папа, она могла и нудить. Но после папиной смерти - стоило Павлину схлестнуться с кем-то и заявиться домой с фонарём или прихрамывая, - она встречала его тоскливым взглядом. А однажды сказала ему, что он напоминает ей отца.
   Павлину не исполнилось десяти лет, когда папа ушёл на Третью чеченскую войну, которую все называли "бюджетной". Ушёл папа воевать потому, что на жизнь не хватало денег, так он сам сказал, но мама ответила: "Лучше б ты оставался охранником! И почему только у мужчин заведено воевать?", а папа пробормотал, что ему охранником быть стыдно (так запомнил Павлин). Мама будто чувствовала, что папа не вернётся. Убили его в первую же неделю. А Павлин ещё долго ждал его...
   Каждый его синяк, наверное, напоминал маме о папе. И, может быть, мама думала, что и Павлин, когда вырастет, тоже уйдёт на войну. И его тоже убьют.
   Мимо него прокатила синюю коляску молодая мама. "Усю-сю, усю-сю", - сюсюкала она, склонившись над коляской. "Надеюсь, - подумал Павлин, - она не назвала своего мальчишку Павлином. Или Акакием".
   - Извините, - раздался возле уха чей-то голос.
   Павлин вздрогнул. Нет, не от испуга. От непривычного обращения. Чтобы ему, тринадцатилетнему мальчишке, кто-то сказал "извините"? Ничего подобного Павлин припомнить не мог. Обычно с ним обращались как с собакой, которую нужно дрессировать и приучать к послушанию. Да и не с ним одним.
   На скамейку сел человек в костюме, при галстуке. Глаза его закрывали тёмные очки, в которых отражалось солнце, небо и облака. Очки были большие, так что от лица незнакомца оставалась только улыбка и нос. На колени человек положил сумку. Такую, в каких носят ноутбуки.
   - Я вас не потревожу, - сказал человек в костюме, повернув голову к Павлину.
   Глаз человека за очками не было видно. Павлин не любил, когда глаза были спрятаны - казалось, что перед тобою обманщик, хитрец, - но незнакомец так приятно улыбался, что принять его за обманщика и хитреца никак нельзя было.
   - Ничего страшного, - отозвался Павлин, морщась от боли в губах, - меня уже потревожили.
   Он сам не знал, почему сказал это. Не собирался он никому ничего рассказывать, передавать сегодняшнюю историю. Историю о широкой чёрной полосе! И маме не хотел рассказывать. А тем более постороннему человеку. В тёмных очках.
   - Большой у меня синяк? - спросил Павлин, поражаясь собственным словам. Он решил молчать - и на тебе!
   - Синяка у вас нет, - ответил человек в костюме. И поправил на коленях свою сумку. - И вообще вы в полном порядке. Погода чудесная, не правда ли? Хорошо в тенёчке под яблонькой отдохнуть.
   Не для того уселся на эту скамейку Павлин, чтобы болтать о погоде! И как это - нет у него синяка?
   Он ощупал щёку. Странно: наплыва под глазом как ни бывало. И глаз видел как полагается ему видеть, не в прищур. Павлин облизнул губы. Опять странно: и тут больно не было. И кожа во рту, в уголке, там, где ободралась от удара, не висела лоскутьями, так, что хотелось бы прихватить её зубами, прикусить и выплюнуть.
   - Ещё рука, - сказал Павлин.
   - Рука как рука, - сказал незнакомец. В стёклах его очков замерли облака.
   И правда: рука была как рука. Как новенькая. Не покрасневшая, не распухшая, костяшки не сбиты. Будто и не бил он никого. Будто вообще Филимонова на свете не было. Кто такой этот дядька в очках? Какой-нибудь выдающийся гипнотизёр из цирка? Расселся тут и с улыбочкой отрабатывает технику гипноза?
   Человек в костюме будто прислушивался к Павлину. Даже шею немного вытянул.
   - Нет, я не гипнотизёр, - сказал он. - Но вы, пожалуйста, рассказывайте.
   Вот ещё одно слово, которое взрослые так редко говорят детям: пожалуйста. "От нас его требуют, а сами говорить забывают. А потом топают ногами и кричат, что мы их не уважаем, что мы плохо воспитаны. Как глупы взрослые! Ведь они нас и воспитывают. Получается, они должны ругать сами себя".
   - Логично, - сказал незнакомец ответ на мысли Павлина. - Меня зовут Эдуард. А как зовут вас, я знаю.
   - Ладно, - сказал Павлин. - Эдуард. Не знаю, почему, но мне кажется, что я могу рассказать вам всё. Сам не знаю, почему. И вы мысли читаете.
   - Это не очень сложно. Нужно только прислушаться. Правда, не всегда я могу прочесть мысли. Могу прочесть лишь у тех, кто доверяет мне. Обычно это дети лет до четырнадцати; взрослые никому не доверяют.
   "Я - ему доверяю?" - подумал Павлин.
   - Да, вы доверяете. Вам очень хочется кому-нибудь довериться. А на очки мои не обращайте внимания. Мне яркое солнце противопоказано. Миопия и дистрофия сетчатки. Глаза болят. Лечу понемножку, на лазерную операцию не соглашаюсь. Но вы рассказывайте. Я вам помочь хочу.
   - Помочь?
   - По-вашему, зачем я здесь?
   Павлин решил не задавать вопросов. Не то человек, которому он доверяет, рассердится и уйдёт. Павлин решил рассказывать помедленнее, с подробностями, чтобы Эдуард подольше с ним побыл. Неужели у него и вправду пропал синяк?
   Павлин начал с Женьки и с опоздания на математику, рассказал про Марьюшку, про Мочалкина, про своё дворянское имя, про то, что его не любят, наверное, потому, что они все трусы, а он - нет, и он их всех презирает, - и увлёкся и пересказал всё, что составило широкую чёрную полосу. Сказал и о том, что очень ему хотелось разделаться с чёрной полосой. Кулаками. Мечом. "Может, белая полоса сама собою не приходит - а до неё надо добраться", - и это сказал Павлин Эдуарду. Окончил он тем, как убежал от Марьюшки и пришёл в сквер. И сел на скамейку. И ощупал своё лицо.
   - Что, правда, у меня синяка нет?
   - Правда, - ответил Эдуард. - Я никогда не лгу. Иногда нужно бы, да не получается.
   - А сейчас нужно?
   - Нет, сейчас не нужно. Вы вот что лучше скажите... Катю, вашу подругу, те сердитые ребята назвали чёрной курицей? Каракатицей?
   - Дрянью и каракатицей. Почему - подругу? Они мне не подруга. Друзья и подруги только в кино и книжках бывают. А в жизни - каждый сам за себя. Будто вы не знаете!
   Павлин вспомнил, как, согнувшись, с ранцем за узкой спиной, шла по дорожке Катька Мыкалова.
   - Понимаю, - сказал Эдуард. - Это печально. Но поправимо.
   - Да что вы понимаете! Вас бы в школу, да с моим именем.
   Эдуард достал из сумки ноутбук, уложил на сумку, устроился поудобнее. Ясно было, что в ближайшее время скамейку он покидать не планирует.
   - Хорошо бы, - сказал он, открывая и включая ноутбук, - детям давали имена попозже. Не после рождения. И советовались с подросшими детьми.
   - А как звали бы детей до того? - спросил Павлин.
   - Честно говоря, об этом я не подумал, - признался Эдуард. - Может быть, как-нибудь условно. Например, Икс. Или Безымянный. Или Мальчик.
   - Или "эй, ты, иди сюда".
   - Одно имя - это неудобно, - заметил Эдуард. - В Европе или Америке могут дать ребёнку три или четыре имени. И он потом пользуется тем, которое ему больше нравится. Будь у нас так, как в Америке, мальчика - вот тебя - могли бы назвать целой чередой имён: Павлин Пётр Алексей Владимир. И ты бы выбрал себе имя Володя. Или Алёша. Одно имя, согласись, это скучно. А иногда ужасно неудобно, правда?
   - У нас приходится пользоваться единственным, - сказал Павлин. - Хочешь или не хочешь. Потому что четыре имени в классный журнал не влезут. И получается, будто мне имя дали как нарочно - для того, чтобы каждый мог надо мной поизмываться. Когда кто-то называет меня полным именем, всем вокруг делается так весело! "Эй, Павлин, - кричат, - где хвост потерял?"
   - И ты лезешь в драку.
   - И лезу! Вам-то какое дело? И вообще... Филимонов сам меня толкнул. Я его не трогал.
   Собеседник Павлина промолчал. На ноутбуке загрузилась какая-то необычная операционная система. Не "Windows". Наверное, что-то из "Линуксов". Но обозреватель "Файрфокс", который запустил Эдуард, Павлин хорошо знал. Сам "Огненным Лисом" пользовался.
   - Я могу тебе помочь, - сказал Эдуард. - Мне только надо выйти в Интернет.
   - Что-то я не вижу у вас четыре-джи-модема, - сказал Павлин. - Вай-фай?
   Эдуард улыбнулся. В тёмных очках его блеснуло солнце.
   - Ни то, ни другое мне не нужно.
   Какая-то новейшая технология? Или этот дядька живёт неподалёку, и на крыше его дома установлена двунаправленная спутниковая тарелка, настроенная на какой-нибудь "Ямал"? Богатый, наверное, дядька!
   Тем временем Эдуард набрал в адресной строке целое предложение: "Обыкновенное волшебство". Поставил точку и тюкнул по клавишам "р" и "у". Получилось: "Обыкновенное волшебство.ру".
   - Такого адреса не может быть! - воскликнул Павлин. - Не будет работать!
   - Что значит - не будет работать? Вы меня обижаете. У меня всё всегда работает. Видите?
   В считанные секунды на матовой матрице появилась картинка. В общем-то, и не картинка, а что-то вроде видео. У скалы - средневековый замок. Через ров, полный воды, перекинут деревянный подъёмный мост. Закрытые ворота, окованные железными листами. Высокие и толстые серые каменные стены с парапетом и прямоугольными зубцами. По открытым галереям мерно расхаживают стражники, закованные в латы, с алебардами. На площадках двух надворотных башен стоят стражники с луками. Всюду в стенах бойницы. За стенами высится круглая башня-донжон, на ней трепещет по ветру какой-то флаг. Над башней простирается синее-синее небо с похожими на пёрышки голубоватыми облаками.
   Эдуард поднял бегунок громкости в уголке экрана, и до Павлина донёсся шум ветра, лязганье панцирей и человеческие голоса. Слова, которые говорили эти голоса, показались Павлину русскими, но мало что можно было разобрать. Павлин подумал, что неплохо бы рассмотреть донжон поближе, - и тут же центральная круглая башня приблизилась. Вход в неё располагался высоко, примерно на уровне парапета замковой стены; от строения у стены в башню вёл дощатый мостик с перилами. Окна в донжоне были разные: с полукруглым верхом и прямоугольные; несколько широких, похожих на окна современных квартир, а большей частью узкие и высокие, похожие на бойницы. Стёкла Павлин заметил только в двух широких окнах; остальные, как ему показалось, были попросту зарешечены ивовыми прутьями.
   Эдуард поводил указательным пальцем по тачпэду, приблизил донжон. Стали видны лица за окнами! А потом Эдуард проник и за окна. Перед Павлином была громадная зала с закруглёнными стенами. Он попал на рыцарский пир! Каменные стены, на которых висели гобелены, на полу - сено, сквозь которое проглядывали грубые широкие доски. В толще стены - огромнейший камин размером с комнату (а может быть, с двухкомнатную квартиру, в которой Павлин жил с мамой), в камине горел огонь. Какой же толщины должна быть стена, чтобы в ней разместился такой каминище?.. На матрице ноутбука появилось лицо человека, пившего что-то - не из стакана, а из глиняной чаши. Длинные светлые волосы человека были спутаны, давно не чёсаны и свисали жирными космами, а рука, державшая чашу, была красной, как клешня у рака.
   Эдуард включил в уголке экрана какую-то опцию, нажал клавишу "Enter". Косматый человек в зале - вероятно, средневековый рыцарь, - успел осушить глиняную чашу и теперь рассказывал - вернее, продолжал рассказывать, - историю, полную приключений. По-русски.
   - ...Мне удалось ударить проклятого великана по шее, - услышал Павлин. - Ярость моя и сила моего удара были таковы, что голова великана отскочила с шеи и покатилась прочь, подскакивая на камнях и обливая землю чёрной кровью. Обезглавленный гигант зашатался, стал хватать руками шею, на которой только что сидела его голова, а потом рухнул. А на меня уже наседал другой великан, его брат! Силы мои были на исходе, ноги подкашивались, пот под шлемом заливал глаза, но сдаваться я не собирался. Не будь я сэром Фэйсклосом, я бы растерялся. Но рыцарь из нашего славного рода не может растеряться! Когда великан бросился на меня, я сделал вид, что падаю, обессиленный. Дьявольское создание склонилось надо мною - не то с любопытством, не то желая порвать меня на части и сожрать, ведь известно, что все великаны - людоеды, - и я ударил его мечом по ноге. Тот упал, воя от боли, а я поднялся - и обеими руками вогнал меч великану в сердце.
   И тут-то, - рассказывал рыцарь, - я увидел того великана, чья слава, как говорят, дошла до Лондона. Этот гигант, выступивший из-за горы, оказался столь велик, что закрыл собою небо - как грозовая туча. Должно быть, мне явился сатана, разгневавшийся на того, кто уничтожил двух его слуг! Я спасся чудом: великан был так тяжёл, что, идя ко мне, провалился сквозь землю по самую грудь. Должно быть, сам Господь вступился за меня в Страшных Холмах. Пока проклятый великан выбирался из земли, я сел на коня и ускакал.
   - Ты, сэр Фэйсклос, повстречался с самим танагорским Людоедом, - сказал человек, сидевший за столом справа от говорившего, тоже нечёсаный, с неровно обстриженной бородкой. - Он непобедим. Говорят, он съел половину танагорцев, и скоро съест всех, а затем примется за наше королевство. А потом доберётся и до Лондона.
   - Не растрать я силы в борьбы с двумя малыми великанами, я бы выступил против большого.
   - Не сразу Москва строилась, - заметил собеседник.
   - Выпьем, сэр Ландер, за смерть дьявольского отродья!
   Рассказчик замолчал, а виночерпий наполнил его чашу. Косматый победитель малых великанов запрокинул голову и стал делать крупные глотки.
   Донжон на экране стал отдаляться. На матрице опять отобразился весь замок. Поморгав, Павлин посмотрел по сторонам. После замка странно было видеть обыкновенный городской сквер, мамаш с колясками, скамейки, фонтан.
   - Как вам качество перевода? - спросил Эдуард. - По-моему, немного вольно.
   - Как вы это делаете? - спросил Павлин, у которого события сегодняшнего дня стали смешиваться в голове в невообразимую кучу.
   - Обыкновенное волшебство, - ответил Эдуард. - Кстати, вот вам зеркало. Поглядитесь, пожалуйста. - Он повернул ноутбук к Павлину.
   Матрица ноутбука превратилась в чистейшую зеркальную поверхность. Павлин посмотрелся в зеркало. Ни намёка на фонарь под глазом. И губы целы. На всякий случай он потрогал, помял лицо рукой. Лицо ещё помнило филимоновские молотобойные удары. То-то завтра Марьюшка удивится! Только откроет рот, чтобы сказать про то, что все без синяков, а Павлин с синяком, как глянь - а нет синяков у Павлина! А уж как удивятся Мочалкин, Корыткин и Пузырёв! И, главное, Филимонов! И маме ничего объяснять не придётся. Дядька с ноутбуком здорово его выручил!
   Эдуард убрал ноутбук в сумку.
   - Обыкновенное волшебство, говорите? - сказал Павлин. - Но волшебников не бывает.
   - Меня, по-вашему, нет?
   Логика в словах Эдуарда, конечно, была.
   - Значит, вы - волшебник?
   - Обыкновенный волшебник, - уточнил тот.
   - А есть и необыкновенные?
   - Не рекомендую с ними связываться. Необыкновенных люди не всегда понимают, и необыкновенные тоже понимают людей по-своему. Необыкновенные соединяют волшебство с философскими материалистическими законами. И, похоже, преуспевают в этом...
   Он замолчал. Задумался о чём-то.
   - А я могу стать волшебником? - спросил Павлин. - Обыкновенным?
   - Нет, увы, не можете. Талант волшебника даётся от рождения. У одних есть, у других нет, вот и всё. Но кое-какими волшебными свойствами наделить я вас могу. Временно, разумеется. Это моя работа, - сказал он. - Мы, волшебники, как и все люди, работаем. Волшебство без дел мертво.
   - Хорошая у вас работа, Эдуард.
   - Вы не представляете, какая у нас работа. Мы сами часто не представляем, куда повернёт наша жизнь в следующее мгновенье. Но хватит обо мне. Это мой недостаток - чесать языком. В детстве я подумывал о том, чтобы стать писателем. Но тому, чья жизнь превосходит самую безудержную фантазию, быть писателем попросту скучно.
   На плечо Эдуарда села синица, и он замолчал. Синица, наклонив головёнку, поцвикала ему что-то в ухо, и он тихонько в ответ фьюкнул. Птичка улетела.
   - Жаловалась, что убрали её кормушку у третьего окна. Всю зиму она с подружками там кормилась. Я подсказал ей, где кормушка висит всё лето. Так вот, - сказал волшебник. - Я наделю вас кое-какими волшебными свойствами. Управлять ими и изменять их вы не сможете. В остальном вы останетесь вполне самостоятельным человеком. И помните: ничего необычного, сверхъестественного в приданных вам свойствах не будет. Вы должны понимать, что обыкновенное волшебство - не то, которым творят супергероев или неуязвимых, непобедимых или летающих без крыльев и моторов людей. Или таких, которые проходят сквозь стены, не горят в огне, не тонут в воде и не замерзают в открытом космосе. Честно говоря, я очень сомневаюсь, что суперволшебство вообще существует - и, более того, существовало прежде. Исторических следов его, по крайней мере, не обнаружено. Вы меня понимаете? Вы получите обыкновенные волшебные свойства, не более того. Никаких невероятных чудес, отмены законов физики и поворота времени вспять. И вы останетесь самим собою.
   "Интересно, - подумал Павлин, - но не понятно".
   - Я знаю, что звучит это туманно, - сказал Эдуард, - но мы, волшебники, привыкли говорить загадками. Тут ничего не попишешь. У волшебников тоже есть свои недостатки.
   "Он что-то хочет сказать, но не знает, стоит ли это говорить, - подумал Павлин. - Или нарочно недоговаривает. Любит, наверное, загадывать загадки. Или хочет, чтобы я сам подумал. Взрослые вечно так: обожают задать трудный вопрос и радуются, когда дети не находят ответа".
   - А вы проницательны, - сказал волшебник. - Хотя я вовсе не обожаю мучить детей каверзными вопросами.
   На минутку Павлину стало страшно. Что, если этот болтливый дядька возьмёт да забросит его на Луну? Или на Плутон? Там лета не бывает. А то в соседнюю галактику? Но причём тут соседняя галактика? Ведь речь не об инопланетянах и "чёрных дырах". И синички с Эдуардом разговаривают запросто, на плечи ему садятся. И лицо у него располагающее. Хитрое слегка, но ведь он сам сказал, что привык говорить загадками. Словом, ничего подозрительного в своём соседе с ноутбуком Павлин не видел. И потом, это так здорово: сделаться немного волшебным! Пусть не волшебным, но с какими-то там "свойствами"!
   Но что это за свойства, коли он не волшебник, и в волшебных теориях ничего не смыслит?
   - Как мне пользоваться вашими свойствами? Через этот сайт в Интернете? И как их получить? Принимать какие-то таблетки? Вы дадите мне волшебную палочку? А как она будет выглядеть? Мне, пожалуйста, поменьше, чтобы в карман входила. Не надо такую, как у гаишников, полосатую, а то смеяться будут.
   "Если даст полосатую - Мочалкин придумает мне прозвище Гаишник. Или Постовой. Ну и что? Я Мочалкина в жабу превращу".
   - Нет, палочку я вам не дам. Нет никаких палочек. Есть мнение, что их никогда не было... Подождите-ка!
   Волшебник будто увидел кого-то - у цветочного киоска. Он схватил свою сумку и быстро зашагал к киоску. Павлин смотрел ему в спину. Может быть, волшебника заинтересовала вон та девушка с красными волосами? Но что в ней особенного? Сейчас и в школе старшеклассницы выкрашиваются и в красный цвет, и даже в ультрамариновый. Может, эта красноволосая - необыкновенная волшебница? Ну, конечно, этот сквер в микрорайоне - место, где концентрируются волшебники, инопланетяне, киборги и демоны. А ещё живые мертвецы от Джорджа Ромеро. "Мне-то что делать? - подумал Павлин. - Догонять его или дожидаться на скамейке?"
   Волшебник сказал что-то девушке с красными волосами, та отмахнулась от него - так, будто очень торопилась, и поспешила куда-то. Павлин увидел её лицо - очень некрасивое, нос какой-то крючковатый, вся изрисована косметикой, от красного цвета до зелёного. Эдуард нагнал её, на ходу говоря ей что-то, и они скрылись за киоском.
   Тогда Павлин побежал. Но ни за киоском, ни вокруг него, ни во дворе ближайшего дома, насколько Павлин видел, волшебника и девушки с красными волосами не было. Он зашёл в киоск. Тут сильно пахло розами: молодая продавщица делала букет из розовых роз, обвязывая цветы ленточкой. Наверное, Мочалкин розы для Марьюшки здесь покупал.
   - Какие тебе цветы, мальчик?
   - Спасибо, мне не надо. К вам не заходил человек с ноутбуком? С сумкой. В костюме.
   - В сыщики играешь? Не помню я такого человека.
   - А тёти с красными волосами не помните?
   - Ты бы лучше купил розы, подарил бы маме. Сэкономил бы на обедах - и купил бы. Или маму не любишь, предпочитаешь маме еду?
   Павлину вдруг показалось, что продавщица перед ним - та самая девушка с красными волосами. Но это только показалось. Обычная продавщица, у которой плохо берут товар. И которая не знает, чем завлечь покупателя. И волосы у неё жёлтые, а не красные.
   - Есть гвоздики, они подешевле, - сказала продавщица. - Не так долго голодать придётся.
   Остроумная какая! Павлин вышел на улицу.
   Он обошёл весь сквер, дважды обошёл, но нигде не заметил Эдуарда. Не было его здесь! В таком маленьком скверике не затеряешься. Остановившись у знакомой скамейки, Павлин топнул ногой от досады. Всегда так - в решающий момент что-то случается, и остаёшься с носом! Ни палочки тебе, ни пилюль, ни заклинаний. Разве что пробовать зайти на сайт в Интернете? Но ведь имена сайтов не могут быть с пробелами между словами. "Обыкновенное волшебство"! И доменной зоны "ру" - русскими буквами - тоже, кажется, не существует.
   - Чёрная полоса! - прошептал Павлин. - Только решил, что показалась белая полосочка, - так нет же!
   Надо идти домой.
   - Хорошо и то, что синяков нет и рука не болит, - оглянувшись на пустую скамейку, сказал Павлин. - Маме объяснять ничего не нужно, и у Мочалкина с Филимоновым челюсти отвалятся.
  
  

Глава третья. В комнате с голубыми обоями

  
   Дома Павлин выпил стакан воды. В своей комнате завёл компьютер. Глядя на экран, побарабанил пальцами по столу. "Windows XP", когда у всех уже "Windows Galaxy" или хотя бы "Windows 8"! "Виндовс"!.. Павлину теперь хотелось такую же операционную систему, как у волшебника из сквера. Он запустил сетевое соединение и открыл "Firefox".
   И помедлил. Вот сейчас он введёт "Обыкновенное волшебство", поставит точку, потом наберёт пару буковок - "ру", и ничего не произойдёт. Браузер выдаст сообщение, что запрашиваемой страницы не существует. И предложит "попробовать снова". И что тогда? И будет он дальше жить так, как жил - подумаешь, без синяка под глазом! Может, и не было бы у него синяка, так, опухло бы немного! Лучше б он и не встречал этого волшебника!
   Его, доверчивого Павлина, просто подразнили! Подразнил умный дядька. Никакой Эдуард не волшебник! Кто в двадцать первом веке верит в волшебников? Малышня из детского сада? Ага, из того, где он подрался с Филимоновым!
   - Ну и пусть! - сказал Павлин. - Зато я Филимонова проучил. И Мочалкина с дружками уел. И синяка нет.
   Ударяя по избитым клавишам двумя пальцами, он ввёл в адресной строчке: "Обыкновенное волшебство.ру".
   Произошло именно то, что Павлин предположил - то есть ничего. "Огненный Лис" выдал сообщение об ошибке.
   Неудачи надо принимать мужественно. Он, Павлин Луганский, не слабак какой-нибудь. Хныкать, как Женька из-за ручек, не станет. Жаль, конечно, что было чудесное начало, а конца не было - будто дядька посмеялся над ним, - но что поделаешь! В другой раз не надо быть таким доверчивым и слушать ненормальных типов в галстуках и костюмах. Может, этот тип сбежал из психлечебницы, а ноутбук и костюм стырил у главврача. И за ним по всему городу гоняется "скорая помощь", а Павлин с ним в скверике о волшебстве беседует! Очень мило. Ладно, не буйным дядька оказался!
   Но замок - в ноутбуке! Кудлатый рыцарь, хваставший о победе над великанами!.. Что это - компьютерная игра нового поколения?.. И зеркало. Пустяки, какая-нибудь линуксовая программа. Псих подсмотрел, как доктор на ноутбуке работает, и всё. Некоторые психические больные как обезьяны - копируют движения и действия тех, кого видят. А замок и запойное враньё косматого алкоголика про великанов - лишь три-дэ вступление к компьютерной игрушке. "Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте и бесплатно покажет кино". Вот тебе и кино бесплатное. Всякий раз, как игрушку запускаешь, является тебе нечёсаный пьяница. Перевод! Немного вольный! Заурядная русификация.
   И всё же Павлину думалось, что, пожелай Эдуард продолжить... трансляцию из замка, он, Павлин, увидел бы и других пирующих, и разные покои в замке. Увидел бы средневековую деревню, турниры, поединки, быть может, увидел бы и несокрушимого великана, о котором рассказывал хвастливый космач, сэр Фэйсклос. Нет чуда - но как же хочется, чтобы оно было!
   Ну, и Филимонов. Тот ведь двинул ему здорово. Тут что ни думай, но фонарь под глазом просто обязан был засветиться. Марьюшка - Марьюшка! - даже пыталась его, Павлина Луганского, нелюбимого ученика, пожалеть. А с чего бы жалеть человека без синяков?
   Павлин прошёл в мамину комнату, посмотрелся в зеркало над комодом. На лице - ни следа от синяков. С губами всё в порядке. И рука - как новенькая. Он хорошо помнил, как кулак Филимонова, похожий на кувалду, врезался в его лицо. От воспоминания мурашки по коже бежали. А в зеркале - портрет чуть ли не примерного мальчика, от мысли о драке приходящего в ужас. Может, в том и волшебство? И теперь всегда так с ним будет? Кто-то побьёт его, или он кого-то побьёт, не щадя ни ног, ни рук, ни головы, - но руки-ноги-голова его останутся целы. И он может лупить кого вздумается. В микрорайонах он задаст всем как следует. Он самих Бориса и Германа побьёт. В старших классах он станет королём микрорайонов. Все будут кланяться не Борису и Герману, или даже Сашке Исполинскому, а ему, Павлину. Дворянчику. А Мочалкин и Корыткин просто стелиться будут перед ним. И слухи интересные начнут о нём ходить. К примеру, Пузырёв, верующий, объявит его посланником сатаны или продавцом души дьяволу. Пусть; будут ещё больше бояться! Обыкновенный волшебник? А что такое - обыкновенный? Тот, чьё волшебство кажется примитивным, слишком уж простым, без палочек и мудрёных заклинаний? А может, то было разовое волшебство? Вроде помощи пострадавшему ближнему. Увидал волшебник мальчишку в беде, с синяком и разбитыми губами, - и сжалился. Этакая обыкновенная волшебная жалость. Так, демонстрация мелкого таланта. А кроме этой мелочи, ничего этот чародей и не умеет. Как же, "есть мнение"! Потому-то и палочку не дал, что не умеет. Или соврал - боялся, что Павлин всех в классе в комаров и мошек превратит, а Марьюшку - в тараканиху?
   Но ведь он рассказывал волшебнику о своём имени. Всё, всё рассказывал о себе! А он никогда никому не хотел рассказывать всё! И маме тоже. А вот ему, незнакомцу на скамейке, взял и рассказал. И тот выслушал и пообещал помочь. Ну не врут так взрослые люди! Павлин отлично знал, как они врут. А синяки - и правда мелочь. Для таких "обыкновенных", как этот дядька со скамейки, синяковая волшба - как для спортсмена разминка перед стартом. Но разминка - со смыслом. Чтобы доказать, что волшебник - не просто какой-то сумасшедший дядька из клиники мозговедов, а натуральный чародей. А палочку не дал потому, что нынче двадцать первый век, и волшебники современные бродят по городам не с палочками, а с ноутбуками! Во! Потому-то - и обыкновенные! Во времена гномов и эльфов, или леших, баб-ёжек и Змеев Горынычей, в ходу была бы палочка, а теперь чародеи шастают с ноутбуками. Но адрес-то явно волшебный! Простому человеку вроде него, Павлина, выйти в сеть по этому адресу не удастся, сколько ни пробуй.
   Стоя перед зеркалом, Павлин вздохнул.
   Может, обыкновенный волшебник вернётся? Оказался же он на скамейке именно возле Павлина, а не возле кого-то другого. Людей в сквере было немало. Волшебник мог бы пристать, к примеру, к какой-нибудь мамаше с коляской. Поколдовал бы над её ребёночком, сделал бы его гением. Пушкиным двадцать первого века. Или, лучше, Вальтером Скоттом. Но он выбрал его, Павлина. Наверное, это что-нибудь да значит. И кто такая - с красными волосами?
   Сто вопросов, ноль ответов!
   На кухне Павлин разогрел в микроволновой печке борщ, нарезал колбасы, хлеба, наелся, напился чаю. Потом в своей комнате лёг на диван и стал разглядывать трещинки на белёном потолке. Трещинки эти сходились то в злобные рожицы гримасничающих мелких дьяволов с рогами и острыми ушками, то в какие-то печальные лица, глядевшие на Павлина разочарованно и хмуро. Павлин перевёл взгляд на голубые обои с пирамидками, кубиками и воздушными шарами - на обои, оставшиеся от прежних хозяев квартиры. Что-то он устал. От Женьки с его набором ручек в зелёном чехольчике, от Марьюшки, от Жаннушки, от Мочалкина с его дружками, от Филимонова и от обыкновенного волшебника. От девушки с красными волосами и от чёрной полосы. С дивана Павлин взглянул на монитор. "Файрфокс" советовал ему "попробовать снова".
   - Я и попробую, - тихо сказал Павлин. - Только не на компьютере. Кто полезет ко мне - я его так попробую, что он на всю жизнь завяжет пробовать. - Он засмеялся. Губы не болели. - Всё просто, - прошептал он. - Друзей нет, каждый сам за себя. Все врут, все лезут, все насмехаются! И этот волшебник ничем не лучше других. Наобещал с три короба - и удрал к какой-то размалёванной красноволосой. Плевать ему на меня. Я для него не больше, чем кролик, на котором он ставит опыты. Подопытный мальчишка, у которого он сводит синяки! Проверяет: получается или не получается. Получилось - и он смотался! А за красноволосой побежал так, для виду. То-то она шарахнулась от него: она его знать не знает!.. Ну да, помочь! Держи карман шире! Никто не желает никому помогать! И так и должно быть! Каждый сам за себя! Эволюция, борьба за выживание! Кстати, борьба самая что ни на есть - обыкновенная!.. И кто, интересно, подделал тетрадь?.. Абсурд, говорите, Жанна Фёдоровна? А полсотни ошибок - не абсурд?.. И с чего Филимонов на меня полез?.. Не иначе, Мочалкин это подстроил. Или Филимонов сам? Но зачем? Может, денег из меня выколотить хотел? Нашёл, из кого выколачивать! Лучше бы на Мочалкина попёр! У Мочала, и у Корыта, и у Пузыря денег куры не клюют! У Мочала папаша - менеджер высшего звена, тугрики у них в семейке водятся. Но на Мочалкина переть - себе дороже. Эх, и почему у него тётя - классная? Вот бы кому рожу набить - так это Мочалу! Пусть бы Марьюшка не меня, а его жалела!
   Павлин повернулся на бок, лицом к диванной спинке. Подумал, что через разбитый нос Мочалкина, а затем через его тётушку недолго и на учёт в полицию попасть. Марьюшка, конечно, делает вид, что относится к племянничку так же, как ко всем в классе, но кто в это поверит! Просто она не хочет, чтобы Мочалкин был старостой.
  
  

Глава четвёртая. Сэр Пикок Луговой

  
   К концу трапезы, выпив полчаши мёда с вином, Пикок понял, что глаза у него склеиваются. Но нельзя уснуть перед королевой. Он потянулся за отставленной чашей - но той уже завладел сэр Фэйсклос. Пикок видел, как медленно, в такт каждому глотку, ходил у королевского племянника кадык. И почему Фэйсклос всегда хочет того же, что и он, Пикок? "Клянусь, - подумал Пикок, - при первом же удобном случае я вырву ему кадык и заставлю его съесть".
   У противоположной стороны стола - представлявшего собою пять широких крепких досок, лежавших на козлах, - появился виночерпий. Чаша, после того как её опорожнил Фэйсклос, вновь была наполнена вином и мёдом. Пикок сделал несколько глотков и утёрся ладонью. Нет, уснуть ему нельзя. И пусть он побывал в Танагории, вернулся в Навадию невредимым и привёл королеве Мэри Великой два десятка пленников и пленниц, пусть не спал две ночи, потому что из похода вернулся лишь он сам и его оруженосец, трое рыцарей-вассалов остались лежать в волшебной стране, пусть и ночью и днём ему надо было наблюдать за пленниками, которые дали слово подчиниться его воле (немногого стоит сейчас слово), и глядеть по сторонам, потому как пришлось двигаться по старой римской дороге, а ведь нет ничего опасней, чем идти по дороге - особенно теперь, когда нет войны, и у лесных троп и дорог промышляют кольчужники, - пусть, но ещё не было такого, чтобы рыцарь из славного рода Пикоков уснул от усталости на глазах у сюзерена.
   - Леди Мэри. - Обнажив голову, он встал, с удовольствием чувствуя, как мёд словно бы струится вниз по его телу и согревает его так, как не согрел бы и громадный камин в стене. - Всех знатных из числа этих пленников я посвящаю вам и приношу вам в дар.
   Пикок поклонился.
   Наклоняя голову, он заметил, как насмешливо блеснули глаза сэра Фэйсклоса. Тот словно догадывался, что идея о даре принадлежит не собственно сэру Пикоку Луговому, а его матери. До Пикока доходили слухи, что сэр Фэйсклос, известный в королевстве насмешник, считает его храбрым, ловким и сильным, но отнюдь не умным. Что ж, Фэйсклосу никогда не удавалось привести к королеве сразу двадцать пленников - и потому ничего не оставалось, как только завидовать. И бояться! Бояться более храброго и более ловкого - сэра Пикока.
   - Их семеро, - закончил Пикок, глядя на стену, возле которой - в потрёпанных одеждах и кожаных сапогах - стояли на сухих камышах, не смея в присутствии королевы сесть, семеро пленников, вассалов короля Танагора, а поодаль от них ожидали решения своей участи ещё тринадцать - танагорские простолюдины и простолюдинки.
   Пикок сел.
   - Готовы ли вы, - королева повернула голову к тем, кто стоял у стены, - признать себя моими пленниками? Готовы ли вы пообещать, что не попытаетесь бежать и останетесь в моём замке до тех пор, пока за вас не предложат достойный выкуп?
   - Да, миледи, - в несколько голосов ответили стоявшие и упали на колени. Камыши под их ногами зашуршали.
   - Подтверждаете ли вы то, что вы являетесь вассалами короля Танагора? - спросил капеллан, худой как верёвка отец Блэддер, сидевший по правую руку от королевы.
   - Да, святой отец. - Один из пленников поклонился капеллану.
   - Вас проводят и предоставят всё необходимое, - сказала королева. - Учтите, я нетерпелива, и дольше сенокоса ждать выкупа не стану. Танагория не на краю света.
   Вошли пажи.
   - Отведите их в гостевой покой, - велела королева. - А ты останься, - приказала она тому из пленников, что поклонился отцу Блэддеру. - Тебя сейчас же соберут в дорогу, и ты отправишься в Танагорию.
   - Леди Мэри, я очень устал, - сказал пленник, низко кланяясь. - Вы славитесь своим великодушием. Позвольте мне немного отдохнуть перед дорогой.
   - Я могу изменить решение, пленник! Если ты будешь упрямиться, в Танагорию отправится другой гонец, а выкуп будет удвоен, и ты будешь объявлен виновником удвоения. Тебя возненавидят в родной земле и вздёрнут на первом же дереве.
   Пикок, а за ним и другие рыцари в зале - и Фэйсклос, и Ландер, сидевший дальше от королевы, и другие, и оруженосец Юджин, - засмеялись. Королева улыбнулась тонкими губами.
   - Я подчиняюсь твоей воле, леди! - сказал пленник.
   - Иди, не заставляй себя ждать, - сказала ему королева. - Тринадцать, - сказала она, пересчитав по уходе знатного пленника число простолюдинов. - Чёртова дюжина. Нехорошее число, сэр Пикок.
   - Нехорошее, - подтвердил капеллан и начертил в воздухе крест. Рука капеллана, высунувшаяся из рукава, была тоща и бела, как кость.
   - Прости, миледи, - встал сэр Фэйсклос, - но пленников четырнадцать. Сэр Пикок обсчитался. Всего он захватил в плен двадцать человек и ещё одного.
   - Не может быть. - Пикок помотал головой. Голова у него кружилась - и от усталости, и от вина, и от мёда, и от странных чисел, что называл этот шутник Фэйсклос.
   - Ты обсчитался, высокородный сэр Пикок, - сказал Фэйсклос, приложив жирную от свинины руку к груди. - На этот раз ты привёл в Навадию так много пленных, что потерял им счёт.
   - Да, я захватил много пленных, - согласился Пикок. Он не понимал, какая выгода Фэйсклосу его расхваливать. Фигуры у стены плыли у него в глазах, и он не мог сосчитать их: то выходило двенадцать, то тринадцать, то четырнадцать. Если королеве не нравится число "тринадцать", пусть пленников будет четырнадцать. Чем больше, тем лучше!
   - Ты на славу потрудился, сэр Пикок, - сказала Мэри Великая.
   Рыцарь встал, стараясь не шататься, поклонился.
   - Виночерпий, - крикнул Фэйсклос, - наполни чашу!
   Чаша была наполнена доверху, и Фэйсклос сам подал её Пикоку.
   В залу вошли музыканты, отвесили поклоны королеве и рыцарям, и началось веселье. Пикок, у которого уши заложило от воя волынок, дудок и свирелей, выбрал кусок кабаньего мяса и стал медленно есть, поглядывая на тех, кто томился у стены. Ему показалось, что он и половины из них не помнит. Вот та некрасивая девушка с длинными тёмными волосами, в рубашке - грубой, некрашеной, с длинными грязными рукавами, стянутыми на запястьях, - откуда она? Разве он помнит её? А тот крестьянин с головой, похожей на бочонок? Нет, постой-ка: его Пикок помнит. Это ученик оружейника, испугавшийся меча Юджина и упавший на колени. На этом и бой закончился.
   Пикок поймал на себе взгляд темноволосой девушки. Та глядела на него так, будто намеревалась проколоть его взглядом. В её глазах, как показалось сэру Пикоку, были и просьба, и требование, и ещё что-то, для чего он не мог подобрать подходящего слова. Взгляд её не был взглядом крестьянки и уж точно не был взглядом рабыни.
   В залу явился менестрель в зелёных одеждах, свирели и дудки умолкли, и тихо заиграли струны роты. Певец запел о дальних странствиях и чудесах Востока, а капеллан что-то сказал королеве, и та перекрестилась.
   Тощий отец Блэддер встал со скамьи и подошёл к темноволосой. Трижды он перекрестил некрасивую девушку, а потом отшатнулся от неё и дал музыканту и певцу знак остановиться. Рота издала нестройный звук; музыкант заглушил ладонью струны.
   - Колдунья! - Крик капеллана поднялся к сводчатому потолку. - Истинно, истинно говорю вам: колдунья! Никто не смеет сказать слово в её защиту - иначе будет покаран именем Господа нашего! Все слышат меня? Уродливая ведьма! Вы видите? Я вижу: от святого креста глаза её пожелтели, а рот искривился!
   Отец Блэддер перекрестился, а пленники-простолюдины - все, кроме девушки, - попадали на колени, подняли головы к потолку и стали читать молитвы. Девушка только презрительно взглянула на них.
   - Лжец, - сказала она капеллану. - Твоя ложь падёт на тебя.
   Глядя в потолок залы, капеллан перекрестился.
   - Неплохо бы её сжечь, - сказала леди-стюарт, сидевшая возле королевы.
   - Справедливое решение! - вскричал капеллан.
   Кабанья кость выскользнула из руки Пикока. Сжечь? Справедливое решение? Кто знает, сколько он может выручить за эту девчонку? Она, конечно, свободная, но ей не доказать, что она не рабыня. Рабыни так гордо не глядят! Может быть, Мэри Великая не придала значения тому, что сказал капеллан, но ей не понравилось, как смотрела на неё девчонка. Но свобода её ничего стоит. Он объявит её рабыней - и для всех она будет рабыней. Что бы она ни думала и что бы о себе ни воображала.
   - Леди, - сказала девушка, надменно глядя в глаза леди-стюарт, - ты не ведаешь, что творишь. Но ты жестоко поплатишься за то, что мошенник с крестом называет справедливостью. Грех падёт на тебя.
   Хороши речи пленницы!
   Леди Лорейн ахнула, а королева размахнулась и швырнула в темноволосую девушку кость. Пленница осталась стоять как стояла, только закрыла глаза. Кость угодила в стену в футе от её головы.
   - Какова твоя меткость, такова и верность твоих решений, - с ледяным презреньем сказала девушка.
   Сэр Фэйсклос, сидевший возле Пикока, подавился и закашлялся. Выпучил глаза. Пикок двинул его по спине.
   - А ты, навадский рыцарь, - воскликнула девушка, - чей пленницей я стала по злой воле, мог бы научиться считать! Уж я-то не позволила бы провести себя на тринадцати и четырнадцати!
   "Она знает премудрость чисел? - мелькнула мысль у Пикока. - Была в услужении у духовного лица? Или и вправду - колдунья?"
   - В подземелье её! - приказала королева.
   Слуги тотчас увели девушку.
   Отец Блэддер, всё возносивший молитвы в потолок, перестал бормотать и сел подле королевы.
   - Мудрое решение, о моя королева, о леди-стюарт! - сказал он. - Нет лучше средства против страшной колдуньи, как хороший костёр. Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают! Иоанн, глава пятнадцатая, стих шестой!
   Леди Мэри молча подняла глиняный кубок и стала пить. Её тонкие пальцы, сжимавшие кубок, побелели. Со стуком она поставила пустой кубок на доску. - Иногда, отец Блэддер, жалеешь, что кое-кого нельзя сжечь дважды. Тех, кто сгорает слишком быстро!
   Капеллан засмеялся, и смех подхватили Фэйсклос и Ландер. Пикоку тоже пришлось изобразить на лице веселье. Но он бы с удовольствием заткнул глотки и Фэйсклосу, и Ландеру, и капеллану тоже.
   Обсчитался Пикок, или не обсчитался, не так уж и важно. Он не собирался отдавать простолюдинов королеве. Хватит с неё того, что он посвятил ей господскую часть своих трофеев! Он поманил пальцем Юджина.
   - Кто эта девушка, Юджин?
   - Не знаю, высокородный сэр. Я вижу её впервые. Я думал, их должно быть тринадцать. Мне казалось, мы сосчитали верно. И все тринадцать были рады покинуть Танагорию. Особенно радовался ученик оружейника. Как только его владетель был убит, он сдался в плен с таким видом, будто всю жизнь мечтал, чтобы его полонили. Непонятные люди, сэр, живут в Танагории.
   "Продам всех их в рабство, и с концом", - подумал Пикок.
   В разговор вмешался сэр Фэйсклос.
   - Их четырнадцать, сэр Пикок, - сказал он, повернувшись к Пикоку. - Ты не веришь своим глазам? Так поверь моим. И поверь глазам королевы.
   - Разумеется, высокородный сэр, - ответил Пикок и жестом отпустил Юджина. Тот скользнул за спинами рыцарей.
   - Сожжём её завтра, - сказала леди Лорейн и зевнула.
   Королева махнула рукой певцу и музыканту. И те опять завели песню о дальних странствиях и чудесах Востока, и голос менестреля дрожал, и пальцы музыканта тоже дрожали, и Мэри Великая приказала страже взять их и заточить в подземелье вместе с колдуньей.
   - Эту высокомерную девицу в рубашке сожжём, а музыкантишек храбрый Пикок пусть забирает себе, - сказала она. - Может, в Лондоне ему отвесят за них фунт свинины!
   Рыцари в зале засмеялись, а Пикок скрипнул зубами.
   - И подать мне сюда волынщика! - крикнула королева. - Играй как следует, не то гореть тебе адским пламенем!
  
   Как пролетела ночь, Пикок не заметил. Казалось, он только что повесил блио на длинную вешалку у кровати, снял рубашку, свернул в трубочку, положил под подушку и залез под огромное одеяло, а потом рядом с ним на широченной кровати устроился Юджин, - как тотчас настало утро, и жёлтые солнечные лучи, в которых кружилась пыль, прорезали пространство замковой спальни. Издалека доносились удары монастырского колокола.
   Казнь была назначена на полдень.
   Прежде королева любила устраивать сожжения утром. Но потом передумала. Пикок знал, почему: леди Мэри считала, что одной ночи перед казнью недостаточно. Жертва должна как следует помучиться. К тому же иные обречённые ухитрялись всю ночь проспать - и проснувшись, не успевали и испугаться. Другое дело, когда преступница, ведьма или злобная колдунья, которую палач разбудит раным-рано, ещё до первого утреннего колокола, будет страдать, думая о том, что ждёт её в полдень. И петля, и костёр казались королеве слишком быстрыми. Ожидание и предвкушение - вот что любила королева. И вместе с ней любили и её приближённые - сэр Фэйсклос, сэр Ландер и капеллан Блэддер. Обожали они и пытки. В одной из башен замка было устроено вместительное подземелье, где томились узники. Ни для кого не было секретом, что королева и святой отец получали удовольствие, наблюдая за работой палачей. В подземелье были заключены и пленники сэра Пикока. После обеда он рассчитывал забрать их, а к вечеру добраться до своего поместья. Ему хотелось поскорее избавиться от тех, кого он пленил, - а это были те, кто по приказу своих господ бросился на их защиту, - и по чьей вине был заколот сэр Уильям, а сэр Джеффри был ранен, но истёк кровью. Погибли и два их оруженосца. И только он, сэр Пикок Луговой, остался цел и невредим, а его оруженосец Юджин получил пару царапин. Теперь у него нет компаньонов, пусть даже таких ненадежных и трусливых, как Уильям и Джеффри. Зато ему принадлежит вся добыча, которую, за исключением персон, посвящённых королеве Мэри, в противном случае пришлось бы делить на равные доли. Если бы королева пощадила девчонку! Щит Пикока продырявлен и требует замены, в бою он лишился копья, а его шлем-горшок помят так, что надеть его нельзя. И девушка, которую отец Блэддер объявил за ужином ведьмой, могла бы принести ему не фунт свинины, а новый щит и несколько ясеневых копий. В Лондоне неплохо платят за молодых рабынь. Если, конечно, помыть, причесать и принарядить её - уж очень некрасива. зато этот её презирающий взгляд... Иные богатые покупатели любят заносчивых рабынь, явившихся будто с края света, - как любят необъезженных жеребцов. А старый менестрель и старый музыкант не принесут ему ничего, кроме расходов.
   Словом, пыткам Пикок предпочитал выгоду, а костру или виселице - бой с мечом или копьём. Не было ничего плохого в том, чтобы убить - все убивали, - но было что-то отвратительное в том, чтобы сжигать. Но сжигать вместо того, чтобы продать, - было и отвратительно, и глупо. Всё равно что бросить в костёр золото.
   Но ведь королева бросает в костёр чужое золото!
   Вокруг врытого столба трое помощников палача стали укладывать дрова, перемежая их шуршащей соломой. Солнце стояло в синем небе высоко. Небо было таким чистым, что в смерть не верилось. Но скоро в синее небо поднимется чёрный дым, и по площади разнесётся запах горелого мяса. Девушку, всю ночь провёдшую в подземелье, вывели во двор. Стражники провели её за деревянный барьер, прямоугольником ограждавший середину двора. Увидев королеву и леди-стюарт на балконе главной башни, Пикок, убрав руки от верхней перекладины, поклонился обеим: вначале королеве, затем леди Лорейн. Леди Лорейн помахала ему платочком.
   Девушка за перекладиной, казалось Пикоку, не подавала признаков жизни. Глаза её были закрыты, она стояла очень прямо, не двигаясь и опустив руки, ветерок трепал её распущенные тёмные волосы. Лицо её было некрасиво. На какой-то миг Пикоку стало жаль девчонку, но он прогнал эту мысль. "Лучше бы просто заколоть её, - подумал он. - Или отрубить ей голову. А ещё лучше отвести её на ярмарку в Лондон. И что колдовского узрел в ней отец Блэддер?"
   На балкон вышел капеллан и почтительно склонился перед королевой, а леди Лорейн он подал крест, и она поцеловала его. Затем к леди-стюарт явились пажи, и она отдала им приказанья.
   Поленница дров возле столба росла; Пикоку не было слышно, о чём пажи, спустившиеся из донжона на площадь, сказали палачам, но движенья последних тотчас замедлились. Должно быть, леди-стюарт велела им не торопиться. Королева не любит, когда казни совершаются быстро!
   С той стороны, где находился королевский балкон, к столбу был оставлен проход. Именно с этой стороны палач поведёт жертву к столбу - чтобы приковать её цепью. Девушка вдруг открыла глаза. И глаза эти смотрели прямо на Пикока! Что ж, подумал рыцарь, это легко объяснить: ведь он стоял прямо перед ней.
   - Благородный рыцарь! - сказала она. - Прошу тебя: выслушай меня!
   - Клади побольше сена! - крикнул один из палачей помощнику. - Поленья ещё сыры от росы!
   Девушка даже не повернула голову в сторону кричавшего, а у Пикока прошёл холодок по коже.
   - Ты колдунья, я не могу слушать тебя, - ответил Пикок, стараясь не смотреть ей в глаза. - Кто знает, что ты можешь навлечь на меня.
   - Я не колдунья, это ложное обвинение, и оно падёт на голову тех, кто возвёл его на меня.
   - Ты разговариваешь как госпожа, - сказал Пикок, глядя на то, как поленница вокруг столба растёт, достигая человеческого роста.
   - Сэр, - раздался возле уха Пикока голос Юджина (рыцарь вздрогнул), - ты не находишь странным, что девушка не знает твоего имени? Всем нашим пленникам отлично известно, кто взял их в плен. Ты, и сэр Джеффри, и сэр Уильям сами объявили свои имена перед боем.
   - Он говорит правду, крестьянка, - сказал Пикок, повернувшись к девушке. - Тебе не известно моё имя?
   Та глядела на него, часто моргая.
   - О нет, сэр, - сказала она.
   Глаза её не были жёлтыми, но на колдунью она походила.
   - Она похожа на колдунью, - сказал Пикок.
   - Все, кого называют колдуньями, похожи на колдуний, сэр, - сказал Юджин. - Так говорит мой глухонемой брат. Он очень умный человек, сэр. В монастыре он прочёл больше книг, чем у меня пальцев на руках и ногах.
   - Этот юноша, у которого есть умный глухонемой брат, говорит правду, - сказала девушка.
   - Не понимаю, о чём ты говоришь, - сказал Пикок.
   - Я не твоя пленница, сэр.
   Пикок не знал, что и сказать. Вчера всё перепуталось с его пленницами и пленницами. Фэйсклос настаивал, что было их четырнадцать, а он, Пикок, помнил, что насчитал танагорских простолюдинов чёртову дюжину. Но в этой кутерьме было нетрудно ошибиться! К тому же Пикок никогда не был силён в подсчётах. В конце концов, больше - лучше, чем меньше. Нельзя же допустить, будто кто-то подсунул ему эту пленницу! Зачем? Чтобы тут же отобрать её, объявив колдуньей?
   Наверное, Пикок обсчитался, - а с колдуньей и вовсе просто: отцу Блэддеру и королеве Мэри захотелось развлечься, глядя на огненную казнь. И у кого же в кармане найти колдунью, как не у него, у Пикока? У кого же отнять, как не у него?
   Вот эта-то мысль и не давала рыцарю покоя. Похоже, он, сэр Пикок Луговой, опять остался в дураках!
   - Что ты думаешь, Юджин?
   - Пока ничего определённого, сэр.
   - Откуда же ты взялась, крестьянка? - спросил Пикок, и подивился, почему вчера ему не пришло в голову спросить девушку об этом. Наверное, он устал. Ну да, за столом у него всё время слипались глаза. А тут ещё Фэйсклос с числом "четырнадцать", а затем и святой отец со своими страшными обвинениями.
   - Я не из Танагории! - только и успела она ответить, как, едва заметно кивнув Пикоку (рыцарь давно заметил, что те, кто занимается кострами, пытками и рубкой голов, кланяются с пренебрежением), её подхватил на руки королевский палач. Так легко, будто она была тростинкою, он поднял её и поставил спиною к столбу. Палач и его помощник, удерживая девушку за руки, быстро обвязали её цепью. Для верности помощник палача привязал талию и шею девушки, запрокинув ей голову, к столбу верёвками. Теперь казалось, будто она смотрела в небо.
   Больше она не произнесла ни слова. Она будто покорилась судьбе. Лицо её смуглое (как у всех танагорцев), казалось, ещё более потемнело, губы были плотно сжаты, а на щеке блеснула слезинка. Пикок отвернулся от девушки. Нет, не любил он костров. А вот отец капеллан не пропускал ни одного сожжения на площади: смотрел с балкона на огонь до тех пор, пока поленья не прогорали и почерневший столб не обрушивался, а от казнённого или казнённой не оставалась груда обугленных костей и золы, которую ветер долго потом носил по двору.
   - Сейчас начнётся казнь, - сказал оруженосец и вздохнул.
   За барьером начали собираться простолюдины: крестьяне, ремесленники и их жёны. Тут же теснились и дети. Толпа гудела; на девушку, чья голова поднималась над поленницей, бросали любопытные взгляды. Ни в чьих глазах не было жалости. Королевские пажи принесли длинную скамью для гостивших в замке рыцарей и поставили у барьера, справа от балкона - так, чтобы рыцарям удобно было наблюдать за тем, что происходит на королевском балконе, и смотреть на казнь. На балконе затрепетал королевский флаг. Пикок, придержав меч за рукоять, опустился на середину скамьи. Слева от него сели Фэйсклос и Ландер, за ними явились и другие рыцари. По краям скамьи уселись оруженосцы, в их числе и Юджин; те, кому не хватило места, остались стоять. Герольд протрубил в рог, и толпа затихла.
   Капеллан на балконе откашлялся, а леди Лорейн взглянула на королеву. Та кивнула и села. Леди-стюарт сказала:
   - К столбу привязана колдунья, подозреваемая в делах, неугодных Господу нашему, - она перекрестилась, - и потому обвинять её станет отец Блэддер.
   Леди-стюарт села.
   - Об этой черноволосой колдунье мне известно всё! - Капеллан, одетый в рясу и подпоясанный простой верёвкой, простёр свои тощие руки вниз, к столбу и поленьям. - Ночью Господь снизошёл на меня в белом лунном луче, и мне было дано откровение. Я наблюдал картины, поразившие меня ужасом и такой чернотой, какая может быть только в преисподней.
   Я увидел эту женщину глубокой старухой. При помощи серебристого порошка, в который она превратила поседевшие от ужаса волосы сэра Энтони Скалистого из Танагории, давно пропавшего и родственниками оплаканного, она, целую зиму непрерывно бормоча заклинания и посылая ужасные молитвы сатане, превратилась в молодую девушку.
   Верхом на мантикоре, под видом непорочной красавицы она перебралась из своих неведомых земель в королевство Танагора и стала, по особому договору с дьяволом, служить там силам зла. Способности её к колдовству были, по прихоти сатаны, велики, и справиться с нею было невозможно. Многие храбрые рыцари были обездвижены ею, и ими, не могущими пошевелить ни рукой, ни ногой, эта ведьма кормила своего адского сателлита - пещерного великана-людоеда, встреча с которым для любого человека смертельна. Для любого, но не для неё!
   Но слабое место оказалось и у этой колдуньи. Как бы ни была велика сатанинская сила, всевидящее Божье око найдёт у чудовища ахиллесову пяту и устремит на неё своё неотвратимое возмездие!
   Господь предал эту колдунью в руки доблестного рыцаря сэра Пикока Лугового, мужественного и неустрашимого воина, в то самое мгновенье, когда старуха в облике девушки, произведя большое колдовство, была обессилена и не могла никому, хоть бы и малому ребёнку, противостоять. Ибо не меньше трёх восходов луны нужно, чтобы силы её были восстановлены и она вновь смогла бы творить сатанинские дела - такие же чёрные, как её волосы.
   "Будь отец Блэддер рыцарем, не миновать бы ему поединка - в ответе за свои речи! - подумал Пикок. - Как смеет он унижать меня? Доблестный и неустрашимый воин - против девицы, которую одолел бы и ребёнок! - Пикок припомнил, что в последний раз, когда он встречался с капелланом в замке Мэри, тот сказал королеве что-то ехидное о павлиньем пере на шлеме "прославленного сэра Пикока". Не то чтобы это было оскорбительно, святой отец был известным противником любых светских украшений, но так сказанное подействовало на сэра Пикока, что он в бешенстве сорвал плюмаж со шлема и велел оруженосцу отнести шлем к оружейнику Дику, чтобы тот приделал к его верху руку, пальцы которой стиснуты в кулак. С этим кулаком он теперь и искал приключения. - Неужели капеллан, и королева, и Фэйсклос с Ландером - все находят меня глупцом? Тем, над кем можно безнаказанно посмеяться - потому как глупец не уловит насмешки? Отсечь бы Блэддеру его тощие руки, похожие на плети, а потом и голову!"
   Тут Пикок улыбнулся, вспомнив кое-что из речи капеллана. Ну как же! Сэр Энтони Скалистый!.. Не колдунья поразила его своим колдовством, а он, сэр Пикок Луговой, разбил ему шлем булавой, отнятой у наёмника, служившего Энтони, и ею же разбил и голову, глухо просившую из-под смятого шлема пощады.
   Грош цена Божьему откровению, о котором вещает с балкона святой отец!
   - ...танагорская колдунья, - продолжал капеллан, - звёздными ночами разговаривает с жабами на их языке и доит на заре кровожадную мантикору, и пьёт её розовое молоко, утирая губы о её львиную шкуру. И по сей день она служит самому ужасному жителю страны Танагории - великану, живущему в пещере на краю страны, там, где сплошные обрывы, кручи и пропасти, питающемуся человечиной и носящему прозвище Мясник. Ест этот великан людей, а пьёт их кровь!
   Нет иного спасенья, - выкрикнул капеллан, - от этой колдуньи, как только спалить её на костре до восхода её третьей луны, которая, как открылось мне в Божьем откровении, последует этой ночью!
   По толпе простолюдинов прокатился стон. "Сжечь! Сжечь!" - раздались голоса. По коже Пикока пробежали мурашки. Чёрт знает, колдунья она или нет, лжёт отец Блэддер, или нет, - но пленники из Танагории говорили про великана то же, что и капеллан. Про пещеру в холме и про то, что великан питается плотью живых людей. Об этом рассказывал по дороге ученик оружейника, а, рассказывая, оглядывался - так, будто танагорский великан топал за ними. Вполне возможно, что уничтожить колдунью, служащую великану, значило и обезвредить самого великана. Убив танагорского Мясника, он, Пикок, мог бы совершить подвиг и прославиться.
   - Сжечь! Уничтожить сатанинскую тварь! Спалить исчадие ада! - бесновался на балконе святой отец, и вместе с ним толпа орала: "Сжечь! Спалить!"
   Леди-стюарт на балконе поднялась. Приказать поджечь сено у столба должна была она. Пикоку, смотревшему на балкон, показалось на какой-то миг, что леди Лорейн колеблется. Но та уже справилась с собою - если только она колебалась.
   - Есть ли у кого возражения против доказательств, приведённых отцом Блэддером? - спросила она. - Знает ли кто эту колдунью? Может ли кто свидетельствовать в её пользу или против неё?
   Молчание было ответом леди Лорейн.
   - Приказываю сжечь колдунью! - велела она.
   Капеллан, продолжавший стоять, вцепился длинными белыми пальцами в деревянные перила балкона; глаза его сверкали. Палач подал знак двоим помощникам, стоявшим у груды поленьев. Толпа вмиг замерла, умолкла; слышалось только шуршанье сена, производимое палачами. Девушка не издавала ни звука - и всё так же, касаясь затылком столба, смотрела, часто моргая, в высокое небо.
   Когда двое закончили закладывать поленьями и сеном проход, палач взял из руки третьего помощника горящий смоляной факел. На тёмные волосы девушки налипли соломинки. Пылающий факел потрескивал.
   Пикок забыл про танагорского великана-людоеда и грядущие подвиги. Ему стало страшно. Он боялся копий, мечей, арбалетных стрел - но то был обыкновенный страх боя, страх ран, боли и поражения, страх ясный и привычный; и когда начинался бой, когда меч Пикока опускался на шлем противника и сминал его, страх этот переходил в восторг победы. Храбрыми называют тех, кто свой страх разбивает мечом. Но всегда, сколько бы ни видел Пикок в королевском дворе сожжений, страх костра оставался одним и тем же страхом - таким, будто собирались сжечь не кого-то постороннего, а его, Пикока. Против такого страха меч и копьё бессильны!
   Рыцарь не смел взглянуть на королевский балкон: леди Мэри могла счесть его взгляд дерзким. Казнь началась - и следовало смотреть на костёр. Взглянуть на балкон Пикок не мог, но мог представить, как королева и капеллан стоят там, и в их глазах пляшут язычки пламени.
  
  

Глава пятая. "Дружба нужна тем, кто не умеет за себя постоять!"

  
   От огня факела, от чёрного смоляного дыма у него вдруг стало звенеть в ушах. Звон был какой-то странный: казалось, будто в факеле, который держал палач, что-то дребезжало. Когда звон оборвался, рыцарь не видел ни девушку, привязанную к столбу, ни поднимавшегося от факела дыма, ни усмехавшегося палача; не видел ни Юджина, ни рыцарей, сидевших на скамейке: почему-то вокруг сгустилась темнота. И в темноте вновь раздался дребезжащий звон. Теперь рыцарю стало понятно, откуда он шёл. Вовсе не от факела! Да и факела-то никакого нет. Что за наваждение? Дребезжащий звук доносился из прихожей. Квартирный звонок!
   Павлин открыл глаза. Светло. Белёный потолок, голубые обои с пирамидками; в системном блоке компьютера шумят вентиляторы, а на мониторе кружит заставка "Геометрический вальс". И опять - звонок. Кто-то звонил в квартиру. Палач, некрасивая девушка, обложенная поленьями и соломой, королева, леди-стюарт и капеллан на балконе, народ и рыцари на площади, а ещё тот, от чьего лица Павлин видел сон - сэр Пикок Луговой, при виде огня испытавший странное смешанное чувство, прежде ему не ведомое: какую-то смесь страха и жалости, а ещё и отвращения, - всё вмиг пропало. Однако ни единой детали Павлин не забыл! Сон помнился так отчётливо, словно всё приключилось с ним, учеником седьмого класса "А", а не с рыцарем из туманного средневековья. Он, Павлин, словно был тем рыцарем - сэром Пикоком, глядевшим то на девушку у столба, то на палача с факелом.
   Звонок продребезжал снова. Интересно, подумал Павлин, вставая с дивана, не разбуди меня этот звонок, я бы и дальше видел сон, видел бы, как разгорается костёр на площади, как поднимается к небу серый дым, - или... что - или? Да, что - или? И кто меня разбудил?
   И только когда Павлин открыл дверь и молча впустил Женьку, он начал понимать кое-что. Женьке он сказал:
   - Иди в мою комнату, садись и не мешай. Не открывай рот - даже если началась ядерная война, и от города уцелела только наша девятиэтажка. Уловил? Не то щелбан получишь знатный.
   И Павлин ушёл на кухню, потому что Женька мог и не испугаться щелбана. Третьеклашка долго молчать не может. Особенно тогда не может, когда ему велено молчать. А уж когда его пугают щелбаном!..
   На кухне Павлин выпил стакан воды. Сон уже не казался ему каким-то необычным. Ну, подробности, ну, запахи, ну, цвета. Всё это представлялось ему и раньше; фантазией он от рожденья не был обижен - так говорила мама. Сказалось и чтение книг, которые Павлин с шести лет предпочитал кино. Когда смотришь кино, объясняла мама, получаешь "готовенькое", то, где твой ум не требуется, где думать нужно минимально, а чаще и вовсе не нужно, потому что сценарист и режиссёр всё за тебя придумали, а актёры воплотили в движениях и сценах,- а когда читаешь, приходится представлять, воображать. Это потрясающая работа ума, говорила мама. Потому-то и не казался окончательно проснувшемуся Павлину сон из ряда вон выходящим.
   Лишь одно могло представиться во сне удивительным: сегодня он, Павлин, встретил в сквере того, кто назвался волшебником. И волшебник показывал ему на ноутбуке - ну да, у обыкновенных волшебников не волшебные палочки, а компьютеры, - старинный замок и парочку беседующих за выпивкой лохматых рыцарей. И имя одного из рыцарей, которых видел через окно замка Павлин, было Фэйсклос, а имя второго - Ландер. Это Павлин помнил точно.
   Сэр Фэйсклос был, значит, тот самый хвастливый рыцарь из ноутбука. И сэр Ландер оказался во сне Павлина - тот, с неровно обстриженной бородкой, что сидел рядом с Фэйсклосом и слушал его россказни про малых великанов и большого великана. Весь сон шёл от лица сэра Пикока Лугового и был настолько логичен и ясен (не считая загадки насчёт тринадцати и четырнадцати, которую не отгадал и тот, кто Павлину снился), что не был похож на обычный бессвязный сон. Он был как бы эпизодом его личной жизни! Помнил его Павлин так, словно был сэром Пикоком, приведшим из Танагории пленников и знатных из их числа посвятившим королеве Мэри, а незнатных, а также и доспехи и оружие, оставившим себе - так, видно, полагалось в давние времена.
   Но ведь нет ничего удивительного в том, что ему снился сон от первого лица. Сны всегда снятся от первого лица; ты всегда во сне кто-то, с кем происходит что-то. Сон - не книга. Не роман Вальтера Скотта.
   И в том, что снился Павлину замок и рыцари, тоже нет ничего особенного. Всё дело именно в дядьке с ноутбуком! Эдуард показал ему замок, рыцарские физиономии - и они-то Павлину и приснились. Элементарно, Ватсон!.. Правда, отца Блэддера, капеллана, Павлин на экране ноутбука не видел. Да и королевы Мэри тоже. Лица же их помнились настолько ясно, словно Павлин встречался и с королевой, и со священником в своей комнате или в школе, и не раз. Некрасивое лицо девушки, которую палачи привязали к столбу, Павлину тоже помнилось хорошо. Обычно же лица из сна нечётки, размыты, и вспомнить их не можешь.
   Но было ещё что-то в том длинном сне, который видел Павлин, нечто такое, чего что он не мог сейчас уловить. Что-то, казалось, знакомое, что он видел и прежде, до сна. Какая-то вещь из замка: меч, шлем, огромный камин в огромной зале? Нет, не вещь и не камин. Какое-то чувство. Страх? Перед тем, что и его сожгут когда-нибудь. стоит королеве Мэри или леди-стюарт щёлкнуть пальцами? Или не страх, а жалость? Но к кому? К некрасивой девушке, обвинённой капелланом в колдовстве? Но её же не существует - как и сэра Пикока. Но ведь книжных героев бывает жалко...
   Неужели же сон - это и есть то, что дал ему волшебник? И это всё, на что он способен? Павлин хмыкнул и ударил кулаком по ладони. Тоже мне, "свойства"!.. Ничего не скажешь, и впрямь - обыкновенное волшебство! Что-то вроде утешения!.. "Прилетит вдруг волшебник..." Вертолёта не было, а кино - пожалуйста.
   Не было, наверное, никакого волшебства, подытожил Павлин, просто приснился мне красивый сон. И синяка не было. Я же не видел у себя синяка, а только предполагал. Может, щека лишь слегка опухла - вот Марьюшка и заметила. Вон, Сашке Бугаеву однажды Лариска-староста врезала - у того тоже щека покраснела и опухла, а спустя урок и следа не осталось. Хотя, конечно, Лимоныч въехал мне знатно. Лариске до его удара - как до Китая пешком.
   "Лучше бы Эдуард дал мне волшебную палочку! Пусть даже полосатую. Уж и натворил бы я дел!" - "Потому и не дал", - ответил сам себе Павлин, представив, как по его хотению и велению Марьюшка в школе - вместо того, чтобы объяснять решение каких-нибудь там уравнений, - вдруг монотонным компьютерным голосом начинает долбить у доски таблицу умножения, да ещё с ошибками. Класс покатывается от хохота, а она продолжает выдавать столбец за столбцом, и в дверях появляется директор, а следом за ним медичка, а за нею и дюжие парни-санитары, ростом по два метра двадцать сантиметров, с громадными ручищами, в белых халатах, - и улыбаются мило Марьюшке, и берут её под руки и уводят, а она всё твердит (голос её доносится из коридора): "Семью семь - сорок четыре, семью восемь - пятьдесят четыре..."
   Павлин вернулся в комнату, сел на диван.
   - Ну что тебе, Женька? Опять из-за своих ручек припёрся?
   - Не из-за ручек. Ты что, спал? Говорят, ты после школы дрался с Лимоном.
   - Дрался. Спал.
   Павлин зевнул.
   - А синяков нет, - сказал Женька.
   - Вообще-то он врезал мне разок. - Павлин не желал врать. - И знатно врезал. Сам удивляюсь, почему фонаря под глазом нет.
   - Говорят, - сказал Женька, - что ты ему наподдавал так, что он от тебя удирал.
   - Наподдавал, - сказал Павлин, - но удирал он не от меня, а от Марьюшки. Шухер у забора образовался. Там же были Мочалкин, Корыткин и Пузырь. Охота Мочалкину мозолить глаза своей тёте!
   - Ты скоро всех побьёшь в школе, - сказал Женька, не то с восхищением, не то со страхом глядя на Павлина. - Среди семиклассников Филимонов самый большой, и ты и его побил. Теперь перейдёшь на восьмиклассников?
   - Нет, на третьеклассников. Для разнообразия, - ответил Павлин. - Ты пришёл-то зачем?
   - Как - зачем? Мы ведь на футбол опаздываем.
   - О! - сказал Павлин. - А я и забыл.
   - Забыл? Похоже, здорово тебе от Филимонова досталось!
   - Не перестанешь трепаться - и тебе достанется.
   Женька замолчал обиженно.
   Футбол!
   Павлин достал из платяного шкафа спортивный костюм. Настоящий "Adidas", не какая-нибудь китайская подделка или турецкая дешёвка. И что с того, что б/у? Вещь, бывшая в употреблении, ещё выше ценится! Те, кто понимает, такие вещи ценят выше, чем новенькие шмотки из магазина. Это же "прикид", добытый в бою!
   Конечно, мама спрашивала, откуда у него спортивный костюм.
   И, конечно, отвечая, Павлину приходилось лгать. Он терпеть не мог врать, но тут нельзя было ничего поделать. Павлин лучше бы молчал, но ведь молчать - значило подтвердить мамины опасения. И он врал - пожалуй, ради того, чтобы мать успокоилась. Или сделала вид, что успокоилась. Взрослые отлично умеют делать вид.
   Не могла же она вовсе ничего у него не спрашивать!
   Скорее всего, мама всё отлично понимала, но... Павлин не знал, как выразить эту свою мысль. Понимала, но не желала знать до конца? Недоговаривала? Не хотела верить своим подозрениям? Он же не третьеклашка, как Женька, и понимает, что вопросы задаются потому, что есть подозрения - подозрения в чём-то нехорошем, немирном, как могла бы выразиться мама. Ведь были у Павлина и синяки, и ссадины, и нос в крови, и опухшие, разбитые до красноты и синевы кулаки, а в феврале маме с ним пришлось ехать в больницу и делать ему рентген руки: так болела она у него (один хоккеист из третьего микрорайона здорово поддал ему). Павлин сказал маме, что на хоккейном корте упал, и ему заехали коньком, и это было, в общем-то, правдой, неполной правдой, ничего не сообщавшей о том, отчего он упал и что коньком ему двинули не случайно, и мама повторила эту неполную правду врачу-рентгенологу. И каждый раз, идя на хоккей или футбол, Павлин задавал себе один и тот же вопрос: делала мама вид - или принимала всё за чистую монету?.. Лучше бы Павлин говорил ей правду! И сегодня, и дальше бы, и всегда бы говорил одну правду, и бравировал бы этой самой правдой; бывало, он даже желал, чтобы мать восхищалась его добычей! Но нет; мама бы не одобрила; она осудила бы его за то, что он делал. Она, после папиной смерти вечно твердящая о мире - это в мире-то, где никакого мира нет и никогда не было, и никогда и не будет!
   Ложь о том, откуда брались бывшие в употреблении костюмы или модные, но слегка пользованные мобильники, или джинсы, кроссовки, мокасины "Rieker", ветровки с капюшонами и прочий "прикид", а ещё бумажная и звенящая мелочь в карманах, была единственной ложью, которую Павлин произносил перед матерью (перед ровесниками он не лгал вообще, если не считать за обман некоторых "военных хитростей"). Произносил, надеясь, что когда-нибудь лгать перестанет. Он вырастет, встанет на ноги, и врать ему будет не нужно. Пока же они с мамой бедны, и приходится выкручиваться. А что делать? Плыть по течению? Ходить, опустив голову? Выглядеть неудачником - и понемногу, день за днём, привыкать к этому, - чтобы потом стать таким же унылым безработным, как отец Ефремки Болотникова или папка Вилли Сунгарова? Или алкоголиком, как батя Филимонова? Это в жестоком-то мире, где каждый сам за себя? Где нет друзей и где выживает сильнейший, а всякому смирившемуся, сдавшемуся неудачнику - конец? Нет уж, покорчило вас благодарю - как любит мама повторять из Чехова!
   "Костюм? - отвечал Павлин. - А я, мама, поменялся. Мой костюм стал мне мал, и я отдал его за этот. Этот больше носили, зато он моего размера".
   Мать вздыхала: "То у тебя мобильный телефон другой, то костюм другой. Ты как Джек Лондон".
   "А что - Джек Лондон?"
   "Подростком, торгуя газетами, он был авторитетом не только среди мальчишек, но и среди старьёвщиков. Специалистом по купле, продаже и обмену всякой мелочи и всякого старья".
   "Вот оно что", - осторожно отвечал Павлин, думая, что Джек тоже был парень не промах.
   "Был бы жив отец - денег бы нам хватало, - говорила мама. - Проклятая война!"
   "Почему ты не уволишься из архива? - спрашивал Павлин. - Нашла бы работу, где прилично платят. Другие же находят!"
   Мать снова вздыхала. Да и какой был смысл начинать эту тему - о "находят"!.. Разве только для того, чтобы уйти от опасного разговора о телефонах и костюмах!
   Находят!.. Никто не находил. Скорее, многие теряли. Отец Бугаева, владелец ремонтной компании, в прошлом году обанкротился. А мать Кости Гиля, владевшая салоном красоты, фирму закрыла, а оборудование по дешёвке распродала. В седьмом "А" у половины мальчишек и девчонок в семье работал только один родитель: мама или папа. И это считалось нормальным; плохо было, когда не работали оба. Пособие по безработице было крошечным, - и мальчишки и девчонки, мечтавшие об обновках - о кроссовках, водолазках, новых моделях мобильных телефонов или о компьютерах с процессорами i11 и i13, поневоле становились экономистами-практиками.
   "Архив, по крайней мере, учреждение государственное, - отвечала Павлину мама. - Да и куда я ещё пойду, с моим историческим образованием? Кому я нужна? Меня и в кассирши не возьмут".
   "В Интернете в новостях пишут, - говорил Павлин, - что корейцы и китайцы, которым отведут территории в Сибири и на Дальнем Востоке, скоро наладят нашу экономику".
   "Ну да, всё нам Рюрики нужны! Приидите и володейте!"
   Считая разговор о спортивном костюме оконченным, Павлин удалялся в свою комнату. Костюм из подозрительного становился обыкновенным. И то же самое происходило с любой вещью, добытой в бою - то есть на футболе или хоккее.
   Сегодня должен был состояться первый футбольный матч в летнем сезоне. В зимнем сезоне, когда в третьем микрорайоне играли в хоккей, Павлину не очень-то везло. Он почти ничего не добыл, не считая этого самого летнего костюма "Adidas", который упросил его взять вместо зимнего тот слабак из третьемикрорайонской школы - и Павлин уступил ему, согласился: слабак был выше Павлина на полголовы и вдвое тоньше, а из летнего костюма вырос, и тот оказался Павлину впору. И бывший в употреблении костюмчик был единственным приобретением Павлина за весь зимний сезон! А потерял он в хоккейных боях пару сотовых телефонов, один дорогой, за двести долларов, почти новые фирменные коньки "Oslo", фирменную же клюшку и вдобавок ему чуть не сломали на корте руку.
   В футбольном сезоне Павлин рассчитывал отыграться. Победа над Филимоновым придала ему уверенности.
   - Ну что, стартуем? - сказал Женька, слезая с дивана.
   - Стартуем. - Павлин закрыл платяной шкаф.
  
   Футбольный матч должен был пройти там же, где и всегда - в третьем микрорайоне, на огороженном высокой стальной сеткой поле, со всех сторон обсаженном тополями. Зелёные тополя были неплохой маскировкой от любопытных глаз. Впрочем, едва ли эта маскировка требовалась: мамаши и папаши привыкли к тому, что без синяков, шишек и травм футбола не бывает; многие родители попросту называли футбол "дракой" - и были недалеки от истины. В большом спортивном смысле футбол тоже перестал быть собственно состязанием и сделался игрой на вышибание, где мяч и ворота играли второстепенную роль. В международном спортивном мире всерьёз поговаривали о том - и подобные разговоры, писали в Интернете, поддерживались, а скорее, инициировались, букмекерами, - чтобы изменить и правила, и судейство, и ввести на чемпионатах двойной счёт: по травматическому выбытию игроков с поля и по голам.
   Команды, встречавшиеся на поле в третьем микрорайоне, складывались сами собою: и по числу игроков, и по возрасту футболистов. Игроков с каждой стороны набиралось всегда поровну: это было непременным условием. "Футболистов" могло быть одиннадцать, тринадцать или даже двадцать с каждой стороны (от первого микрорайона и от второго с третьим, которые по территории равнялись первому), но всегда дюжина выступала против дюжины, а четырнадцать против четырнадцати. Вторым обязательным условием было то, что команды формировались по возрасту: обычно (с редкими исключениями, когда на них соглашались обе команды) против семиклассников играли семиклассники, против восьмиклассников - восьмиклассники, против десятиклассников - девятиклассники.
   Десятиклассники и те, кто учился в одиннадцатых классах, в играх за сеткой не участвовали, и собирались у тополей лишь как болельщики. Драке и азарту добычи они предпочитали охмурять девчонок: те часто приходили с ними к сетке, покуривали и смотрели на то, как лупят друг дружку семиклассники или восьмиклассники. Но Павлин-то знал, что многие из этих парней-старшеклассников провели на поле или на хоккейном корте не по одному году - и набрали немало трофеев, или, наоборот, много чего потеряли. Павлин и другие называли 9- и 11-классников "стариками". Эти ребята находились как бы на заслуженном отдыхе. В самом деле, не могли же огни ходить на свиданья с девчонками с фонарями под глазами или туго забинтованными головами, пахнущими зелёнкой.
   Многие ребята всерьёз увлекались дворовым футболом и считали, что там, на поле за сеткой, настоящая школа жизни, школа мужества с голыми кулаками, куда живее какого-нибудь искусственного пейнтбола, - и те, кто не решался войти за огражденье, за сетку, считались слабаками, ничтожествами. Да что считались: они ими и были! Именно с этой точки зрения смотрел на "зазаборников" и Павлин. Кому-кому, а ему-то хорошо было известно, что в матчах - как футбольных, так и хоккейных, - никогда не участвовали ни Мочалкин, ни Корыткин, ни тем более худосочный, с тонкими белыми девчоночьими руками Пузырёв.
   Ну, и потом, в футбольных и хоккейных матчах присутствовал подлинный азарт. Такой азарт, который, наверное, ни в чём не уступает азарту взрослому, рождавшемуся на тотализатора или в казино, а то и превосходит его по остроте ощущений. Слабость азарта взрослых была в том, что их выигрыш зависел от того, какие выйдут карты или кто победит в боксе, - сила же азарта игроков в дворовый футбол была в том, что их выигрыш зависел целиком от них самих.
   При проигрыше - то есть когда игрока вышибали или он сам сдавался, признавая себя выбитым, - футболист обязан был расплатиться с тем, кто его вышиб. Игроками команд могли стать поэтому лишь те, кто объявлял до матча, чем будет рассчитываться в случае поражения. Расчёт с победившим шёл обыкновенно деньгами или вещами: спортивными костюмами, футболками, сотовыми телефонами, кроссовками. Иногда в ход шли компьютерные комплектующие: видеоплаты, оперативная память, переносные жёсткие диски, флэшки, Интернет-карты. Явившийся на матч без денег или подходящих вещей на поле не допускался.
   Это было одно из того, что давало азарт, особенную страсть к футболу. Было и другое: перед игрой игроками делались ставки. Ставка всегда равнялась тысяче рублей, примерно цене одного билета в кино или полновесной порции мороженого "Баскин и Роббинс". Ставить игрок имел право только на себя. Игрок обязан был помнить всех, кого он вышиб. Вышибленные же обязаны были говорить правду; если их ловили на лжи, то у них отбирали всё, что только можно было отобрать. Бывало, некоторые из разоблачённых лгунов возвращались домой в одних трусах - а в придачу избитые и покрытые позором. Поставленные игроками деньги складывались под одним из тополей - под тем же, где складывались и иные вещи, принесённые игроками для расплаты после матча, - и придавливались кирпичом. Футболист, выбивший нескольких игроков противной команды и продержавшийся до конца матча (матч длился ровно полтора часа, и за временем его ревностно следили болельщики; судья не требовался - ибо зрители всегда оказывались лучшими судьями, в случаях же серьёзных разногласий между ними вопрос мог быть решён дракой) забирал себе свою ставку, ставки выбитых им игроков и в качестве "трофеев" - вещи проигравших. До последних минут матча обычно доходило несколько игроков: либо самых сильных, либо наиболее выносливых. Победители уносили немало трофеев и немало денег, и побеждённые мучительно им завидовали, надеясь с ними поквитаться на следующем матче.
   В смысле вышибания ослабевших игроков дворовый - да и современный профессиональный - футбол походил на классическую компьютерную игру "Quake Arena". "Недобитого" игрока, в случае, если этот игрок сам был свален кем-то, мог "добить" другой футболист, и вещи вышибленного, и его ставка в таком случае переходили к нему. Обидно? Учись бить так, чтоб пощады просили у тебя!
   Голы в игре мало что значили: отдельно от ставок игроки каждой команды скидывались, набирая в общем 10000 рублей. Эти деньги плюс возвращаемые десять тысяч переходили к той команде, которая забила больше голов, и делилась между игроками поровну - включая и тех, кто был вышиблен.
   Болельщики, среди которых были добровольные букмекеры, получавшие вознаграждение в десять процентов от суммы учтённых ставок, тоже делали ставки - как на команды, так и на игроков, как на голы, так на победу в вышибании (тут победившей признавалась та команда, в которой к концу матча оставалось больше игроков, чем у команды-соперницы). Но у болельщиков был уже "взрослый" азарт, относительно безопасный: сделавший ставку мог лишиться денег, но не рисковал уйти с поля избитым и окровавленным. Для игроков же футбол был и азартен, и страшен одновременно, - и тем привлекал всех, кто хотел испытать себя и заработать немного денег. Павлин старался не пропускать ни одного матча - и, хотя на хоккее в последние месяцы ему не везло, он рассчитывал отыграться на футболе.
   Вместе с игроками на матчи ходили их помощники - пацанята из младших классов, которые боялись прослыть трусами и учились суровой жизни глядя на старших (в футболе разрешалось участвовать начиная с шестого класса), присматривая за их вещами и часто, подражая семи- или восьмиклассникам, устраивая у поля собственные драки и отнимая у побитых противников вещи и деньги. Драчки у сетки разрешались и одобрялись; самые сильные и смелые из мальцов поощрялись криками "стариков", и постепенно становились известными. Болельщики делали ставки и на бои "юниоров", потешаясь тем, как обливающиеся кровью салаги молотят друг дружку маленькими кулачками или пинают коротенькими ножками в разбитых сандалетах.
   С Павлином на футбол и хоккей ходил третьеклассник Женька. Так уж оно сложилось само собою: Женька жил в одном подъезде с Павлином и всюду за ним таскался. Павлин, в общем-то, был Женькой доволен, пусть тот часто надоедал ему своими вопросами и просьбами. У поля Женька делался как бы настоящим мужчиной в миниатюре: мог при случае отстоять вещи Павлина, не боялся вступить в спор с похитителем, а однажды на хоккее подрался с третьеклассником, укравшим Павлиновы часы у тополя, - и уложил того на лопатки, и вынул из кармана противника краденое. Павлин на том матче был так раздосадован собственным проигрышем и потерей денег и вещей, что ни слова не сказал Женьке. Потом вспоминал об этом - и делалось ему неловко. Женька же продолжал таскаться с ним всюду.
  
   На футбольном поле Павлину сопутствовала удача. Но - удача ли?.. Удача - это же просто везение, счастливый случай. А тут - не то. С шестого класса Павлин бился на хоккее и футболе, - и попробуйте сказать, что он не научился наносить и отражать удары! В апреле ни хоккея, ни футбола не было: для первого было слишком жарко, для второго слишком сыро, - и Павлин отдохнул и набрался сил. И потом, он давно жаждал взять реванш за хоккейные проигрыши. Вот и взял! Не удача, - а достижение.
   После матча синяки у Павлина таки были. На лбу его и на затылке вздулись шишки, нос был разбит и распух - какая-то девчонка-старшеклассница, сидевшая на скамейке за сеткой, дала ему посмотреться в круглое зеркальце, - ладно хоть, фонарей под глазами не было. Один рукав был порван, и через всё предплечье тянулась кровавая длинная царапина. Волшебством и не пахнет! Да и не нужно ему никакое волшебство на поле и корте, не нужны никакие "свойства"!
   Кстати, вполне вероятно, что он и не получил он "свойств": волшебник свёл ему синяк, а дальше наколдовать не успел: его отвлекла девушка с красными волосами. Или чародей и вовсе над ним подшутил. Ну и наплевать! "Я и сам добьюсь всего, без всяких чудес и волшебных палочек!" - сказал себе Павлин, гордый своею победой.
   Впрочем, разве Эдуард не сказал ему: "Вы получите обыкновенные волшебные свойства, не более того. Никаких невероятных чудес, отмены законов физики и поворота времени вспять. И вы останетесь самим собою"? Павлин точно это помнил!
   Поэтому ждать, что он начнёт летать подобно Супермену, не приходится. И эта мысль принесла Павлину одновременно и разочарование, и радость. Первое - потому, что от волшебников, которые с участием выслушивают тебя на скамейке, ждёшь всего того чудесного, что только можешь себе вообразить, и даже побольше; второе - потому, что в сегодняшнем матче он, Павлин Луганский, победил без всякой там волшебной помощи, оставшись на поле единственным "футболистом" - а такое бывало очень редко. Пошатываясь, сжав кулаки, он стоял, оглядывая зрителей за сеткой. Ефремка Болотников и Вилли Сунгаров, которые пришли с ним, выбыли где-то в середине боя. По голам команда первого микрорайона проиграла, зато - благодаря Павлину - выиграла с большим перевесом по вышибанию.
   Павлин лично одолел шесть или семь противников (сейчас болельщики-"старики" уточняли эту цифру). Как ему показалось на поле, двое или трое из противников, попросивших потом пощады, сопротивлялись не в полную силу. Впрочем, Павлин молотил кулаками и бил ногами с такою силою, будто в каждом футболисте видел нового Филимонова, который вновь и вновь лез на него со своими кулачищами. Как такому бойцу не сдашься! Павлин хотел стать на футболе лучшим, он много дрался, он один из первых на физкультуре в школе - он должен побеждать и на поле!
   Не зная устали, он носился по полю, молотил кулаками, пинал ногами, кричал, зверея не от ярости, но от желанья победы, от хотенья повалить всех и показать всем, что он, Павлин Луганский, не какой-нибудь там неудачник и рохля, - он сумеет победить! Он не забил ни одного гола, но он и не ставил этой цели; он шёл на поле с мыслью о личной, а не о командной победе; он желал дубасить и брать выигрыши, и получить с вышибленных ставки, - а до счёта ему дела не было.
   - Похоже, футбольный сезон будет нескучным, - сказал один из третьемикрорайонских "стариков" за сеткой; Павлин не знал его имени. Видимо, он ставил на него, на Павлина, потому что ему передавали со всех сторон деньги, и у него в руках была целая пачка. - Этот пацан ещё покажет себя. У первого микрорайона появился новый лидер - Дворянчик.
   - Не лидер, - ответили ему. - Боец-одиночка. По голам-то первый третьему проиграл.
   Обойдя сидевшего на поле игрока третьемикрорайонской команды, у которого правое ухо было размером со слоновье, а оба глаза заплыли, Павлин вышел за сетку; Женька показал ему трофеи, сложенные в небольшую кучку. Под наблюдением "стариков" проигравшие - его, Павлиновы, проигравшие, - передали ему по тысяче рублей. Женька - с разбитыми губами, но довольный тем, как он отделал одного пацанёнка у сетки и стал обладателем ста рублей, которые законно вытащил у своего противника, утиравшего сейчас возле сетки кровавые сопли, - достал из кармана пакет, и Павлин стал складывать туда свои трофеи.
   Среди его добычи оказались: устаревший плеер "Panasonic", читавший только аудио-CD и не читавший DVD с форматами .wav, .ape или .flac; переносной жёсткий диск "Seagate", бывший в употреблении, фирменная футболка "Nike" с наполовину оторванным рукавом (он пришьёт тайком от мамы), две флэшки - на 64 и 128 гигабайт; наконец, джинсы - как раз его размера, а то его штаны стали маловаты. Шесть парней из третьего микрорайона, которых он одолел на поле, выложили и шесть тысяч рублей.
   Павлин сунул деньги в карман. Ефремка и Вилли лишились всего, что принесли с собой, и вещей, и денег. Вдобавок Ефремке вышибли передний зуб, что считалось особенным невезеньем, а Сунгаров растянул при падении ногу и держался теперь за плечо Ефремки.
   - Нет, мы больше сюда не пойдём, - сказали Ефремка и Вилли.
   - Эх, вы! - сказал Павлин. - Да я на вас и не рассчитывал.
   - Ты никогда ни на кого не рассчитываешь, Дворянчик, - прошепелявил Ефремка. - Ты живёшь сам по себе. Тебе до команды и дела нет. Нам всего двух голов не хватило.
   - Вы просто слабаки и трусы, - ответил Павлин, глядя в глаза Ефремке. - Всё бы вам кто-то помогал! Если вас побили - я в том не виноват. Виноват всегда тот слабак, которого побили. И до тех пор будет он виноват, пока не перестает хлюпать носом и не научится бить и отбивать. В жизни только это и есть: бить и отбивать. Тебя бьют - и ты бьёшь. И бьёшь, пока не победишь. Тогда и перестанешь быть слабаком.
   - Я о команде говорил, Дворянчик, а не о слабаках, - сказал Ефремка. - О дружной команде! Все вместе дружно побеждают другую команду. Что тут непонятного? - Он осторожно потрогал припухшую челюсть, потом ощупал шею, на которой была ободрана кожа.
   - О дружной команде? - Павлину стало смешно. - Да нет уже никаких команд! Скоро из футбольных правил и голы исключат. Дружба! Её придумали доходяги вроде вас. Дружат, кучкуются слабаки и нюни! Усвоили? Дружба нужна тем, кто не умеет за себя постоять! Тем, кто привык прятаться за спины других, кто трусит выступить в одиночку!
   Павлину на ум пришёл роман Вальтера Скотта.
   - Айвенго не боялся выступить один!
   - Кто такой Айвенго? - спросил Вилли.
   - Это из Скотта, - ответил Ефремка. - Доблестный рыцарь.
   - Что ещё за скот? - спросил Вилли.
   Павлин расхохотался.
   - Виля, - сказал он, - мой мелкий Женька в сто раз и умнее, и смелее тебя. Иди домой и поплачься маме.
   - Вот видишь, Дворянчик, - заметил Ефремка, обернувшись, - ты сказал: "мой". Никто и никогда не может быть сам по себе. Как ты ни старайся быть сам по себе, ничего не получится.
   - Ты хочешь сказать, без Женьки я не победил бы?
   На это Ефремка ничего не ответил.
   - То-то же! - крикнул ему в спину Павлин, всё смутно чувствуя, что молчание Ефремки значит куда больше, чем какой бы то ни было ответ. А почему оно значит больше, он не понимал. Ефремка, пострадавший на поле, попросту ему завидует! И Вилли тоже завидует! Ему все завидуют! Голы им подавай! Вот и забивайте, если такие дружные да командные!
   - А я четвероклассника уделал, - сообщил Павлину Женька, когда они, провожаемые взглядами "стариков" и прочих зрителей, потопали прочь от поля. Женька нёс пакет с трофеями. - Он хотел твою у тебя вещь слямзить. - Паша, а, Паш, а почему только с шестого класса можно играть в футбол?
   - Потому что потому, что кончается на "у", - ответил Павлин. После разговора с Ефремкой ему хотелось подумать. Как это странно - когда проигравшие поучают выигравших! Им бы слёзы и сопли утирать, а они напускают на себя учительский вид! Тоже мне, советчики бесплатные! - Помолчи, Женька, - сказал Павлин. - Уделал так уделал. Хвастаться - глупо. Я же не хвастаюсь. - Тут Павлину вспомнился кудлатый сэр в замке, похвалявшийся великанскими подвигами.
   - Глупо, - не то согласился, не то просто повторил Женька.
   - Найди там в мешке флэшку на шестьдесят четыре, - сказал Павлин.
   - Нашёл, - сказал Женька.
   - Забери себе.
   - Спасибо, Паш, но у меня же компьютера нет.
   - Поменяешь на новый набор ручек. Или на что хочешь.
   - Спасибо, Паш! Я подумаю, менять, или что... Неохота мне твой подарок менять.
   А ведь Женька, подумалось Павлину, пристаёт к нему именно потому, что хочет быть, как он. Женька ведь не привязывается ни к Ефремке, ни к Вильке, ни к кому-то ещё из тех, кто ходит на матчи, - а только к нему, к Павлину Луганскому. Несмотря на щелбаны! Ну что ж, устами третьеклассника глаголет истина!.. Значит, он, Дворянчик, прав, а слабаки и неудачники, твердящие о дружбе и командах, - ошибаются!
  
   Филимонов сидел на лоджии за компьютером: искал в Интернете выполненные домашние задания по русскому. Как надоели ему пропущенные буквы в словах! И кто только придумывает точечки вместо буковок? Сидят там, где-нибудь в министерствах каких-нибудь, и придумывают! Это оттого, что делать министрам нечего. Стал бы он, Филимонов, или, к примеру, его батя, точечки всякие в словах придумывать! Или вот ещё: "Выделите суффиксы и окончания..." На форумах, которые посещал Филимонов, слова писались с такими суффиксами и такими окончаниями, что дядькам из министерств и не снились. Филимонов даже сомневался, что суффиксы и окончания вообще существуют. Должно быть, их придумали от скуки!
   - Для того, чтобы мучить школьников, - сказал Филимонов, глядя в экран.
   "Тук-тук", - будто в ответ на его короткую речь, сказала "Аська". И снова: "Тук-тук".
   - Чего надо? - сказал Филимонов, а потом спохватился, щёлкнул мышкой.
   И - словно холодок вполз под футболку и под трико.
   "Достань Дворянчика. Ты нам должен".
   Он перечитал. Подумал: "Сперва звонили, теперь пишут по "Асе".
   Ответил: "Ничего я вам не должен. Дело было сделано".
   Пришёл ответ: "У него даже синяка не было".
   "Тебе вот врежу, у тебя будет".
   "До меня тебе не добраться".
   "Кто вы такие?"
   "Не твоё собачье дело. Может, мы с футбола".
   "Конкуренты?"
   Или, подумал Филимонов, эти заказчики просто слабаки, которым Дворянчик начистил рожи? Дворянчик чистить рожи - надо признать - умеет!
   "Что, всыпал он вам горяченьких?"
   "Всыпал он пока что тебе, Лимон".
   Похоже, они в курсе событий. Значит, точно: те же, что раньше заказывали Дворянчика. Постоянные работодатели, как выразился бы батя.
   "Дайте подумать", - настучал указательными пальцами Филимонов.
   "Резину не тяни. Думать тебе вредно".
   Про "думать вредно" заказчики говорили и в прошлый раз - перед дракой в детсаду. Только в тот раз не по ICQ делали заказ, а по сотовому телефону: Филимонов ел суп на кухне, и его трубка завибрировала на столе.
   "Привет", - сказала трубка.
   Номер был незнакомый, а голос - простуженный. Гундосый. Будто тот, кто говорил, простудился или напихал в нос ваты. Но зачем кому-то пихать в нос вату?
   "Привет", - сказал и Филимонов.
   "У нас дело к тебе есть", - сказал гундосый. Теперь Филимонов разобрал, что голос был не взрослый. Пацану лет тринадцать-четырнадцать.
   "На сто тыщ, что ли?"
   "Ты ещё маленький для ста тыщ".
   "Я вот въеду тебе разок, узнаешь, кто маленький".
   "Въедешь, но не мне, - сказал гундосый. - Заработать хочешь?"
   "Сто тыщ?"
   "Не смешно".
   "А как - заработать?"
   "Въехать надо одному. Втереть в рыло".
   "Кому?"
   "Папе твоему".
   "Без шуточек давай".
   "А если без шуточек, то Дворянчику".
   "Знаю такого".
   "Справишься?"
   "А то нет. Десять тысяч на бочку".
   "Это ты загнул".
   "Тогда сам бей своего Дворянчика. А мне он ничего не сделал. Давай хотя бы пятёрку. Это обычная цена".
   "Да ты на голову выше Дворянчика! Он же для тебя сопляк. Салага. Короче, даём четыре тысячи - и всё. Хочешь заработать - или нет? Смотри, найдём другого".
   И этот гундосый зашептался с кем-то возле трубки. Или с ним кто-то зашептался. Филимонов услышал другие голоса, не гундосые. Не то два голоса, не то три. Про деньги говорили. Гундосый сказал кому-то: "А ты что, "бабки" не принёс? Кому было сказано? Я тебе кто - спонсор?" - Ему ответили: "Денег, пацаны, у меня сейчас ноль. Зато я кое-что придумал". Филимонов напряг слух - уж больно плохо было слышно, а было интересно, но в трубке зашуршало, будто по ней рукавом провели. И говорить стали шёпотом. Другой, не гундосый сказал: "Я уже тетрадь купил. Обхохочетесь! Вы не волнуйтесь, я успею и себе, и ему написать". - "За тебя никто не волнуется". - "А помнишь, - сказал третий голос, - как он за мою мать объяснительную написал - почему она на собрание не пришла? Вот клёво было!" В трубке вдруг стало тихо. Наверное, гундосый заглушил микрофон. Или рукой прикрыл. А потом гундосый сказал: "Ну, так что? Созрел для дела?" Филимонов спохватился: это ему говорят. А он ещё и подумать-то не успел.
   "Погоди ты!" - сказал Филимонов.
   "Что, слабо?"
   Филимонов не ответил - думал. Может, не стоит с этими типами связываться? Ладно бы, надавать по шее кому-то из другой школы, но - из своей? Детская полиция сядет на хвост - не отделаешься. Потом - на учёт в ПэДээН. И пошла уголовная карьера! "Батя уже две ходки имел. А ещё эти реформы! Уголовный кодекс депутаты переписали, скоро изменения в силу вступят. В колонии начнут сажать с двенадцати лет. Чёрт знает, кто эти типы! Может, они не против Дворянчика, а против меня зуб имеют? Или наняли кого-то специально? Чтоб меня подставить? Нет, вряд ли. Если деньги дают - то они уже соучастники".
   Филимонов решил соглашаться.
   "Не знаю", - сказал он гундосому.
   "Так ты трус", - сказал гундосый.
   "Что ты с ним канителишься! - сказал другой голос. - Найдём другого!"
   "За полцены", - сказал гундосый.
   Прорезался и третий голос - прошептал злобным шёпотом: "Кто не с нами, тот против нас!"
   Филимонов сказал: "Маловато будет". Но сказал так, для торга. Чувствовал: эти жадины больше не дадут. А деньги Филимонову заработать сильно хотелось. Батя вчера опять нажрался, избил мать, отнял у неё аванс. В холодильнике - голяк. Дома даже картошки нет.
   "Ладно, - сказал в трубку Филимонов, - договорились. Только бабки вперёд".
   Гундосый ответил: "Деньги - в почтовом ящике".
   Потом Филимонов пробовал звонить на определившийся номер, но бесполезно. Номер был отключён: "Абонент недоступен". "Отжатый", наверное, телефон был. Заказчики позвонили - и выбросили.
   А сегодня они предпочли воспользоваться "Асей".
   Филимонов набрал на клавиатуре ответ:
   "Как?"
   "Теперь по-другому сделаем. На расстоянии".
   "На что намекаешь?"
   "Пневматики" у тебя нет. Арбалета тоже".
   "Откуда тебе знать? Пистолет был, но папаша его пропил".
   "Рогатка есть?"
   "Что за детский сад?"
   "Зарядишь каким-нибудь болтом".
   "Сколько заплатишь?"
   "Две тысячи".
   "Пять!"
   "Нет".
   "Четыре".
   "Две. Четыре - жирно будет! Хватит тебе и половины. Какая-то рогатка!"
   "Ладно. Подшибу я твоего Дворянчика. А то он зазнался от победы на матче".
   "Он не мой, а твой, между прочим. Тебе он недавно наподдавал".
   Филимонову захотелось ударить кулаком монитор. Оказался бы перед ним заказчик - он бы, не раздумывая, тому въехал. Сидит где-то, пописывает писули и дразнит, гад такой! Издевается!
   Но никто бы не дразнил его, разделайся он в детсаду с Дворянчиком. И ведь Дворянчик слабее его, это все знают. На полголовы ниже. Тошно и думать об этом!
   А имя у Луганского какое дурацкое! Словно нарочно так назвали его - чтобы все к нему цеплялись!
   Туманный образ "писаки" исчез, а Павлин Луганский, лицо которого представлялось Филимонову ясно, в мгновенье сделался врагом номер один.
   - Две тысячи - не лишние, - сказал себе Филимонов.
   И ответил по "Аське": "Деньги как передашь?"
   "Найдёшь в почтовом ящике", - появился ответ.
   Надев тапки и прихватив связку ключей, Филимонов бросился из квартиры. Вниз, мимо дверей лифта, по ступенькам, на первый этаж. Деньги уже лежали в ящике. Две тысячных бумажки. Филимонов выглянул во двор: никого подозрительного. Поднялся до девятого, верхнего, этажа: пусто.
   - Шустрые какие! - сказал Филимонов.
   Дома он принялся искать рогатку. Последний раз он пулял из неё, кажется, классе в четвёртом. Или в пятом?
  
   - Мам, - спросил Павлин, - а сны - это отражение нашего прошлого?
   Он почитал о снах в Интернете.
   - Обычно снится то, что пережил, - ответила мама. - Вчерашнее, позавчерашнее. Недавнее. Бывает, вылезет что-нибудь такое, что, кажется, давным-давно забыл... Когда-то я верила в вещие сны, но всё это чепуха... Почему ты спрашиваешь? Плохие сны? Кошмары?
   - Нет, мам, не плохие и не кошмары. - Он подумал и решил, что кое-что маме сказать можно. - Мне снился рыцарь. Раньше мне никогда не снились рыцари. Но я понял, почему они снятся.
   - Вальтер Скотт, - сказала мама.
   - Вальтер Скотт, - согласился Павлин.
   Вчерашнее, позавчерашнее. Павлин подумал: никакого волшебства. Он кое-что пережил в школе и начитался рыцарских романов.
   - А вот бы снилось будущее! - сказал он.
   - Ну, это фантастика, - ответила мама.
   Дядька сыграл с ним дурацкую шутку.
  
  

Глава шестая. Закон в новой редакции

  
   Палач медлил. Пикок знал, почему. "То, что до казни, куда забавнее самой казни", - говорила королева Мэри. Ей нравилось смотреть, как тот, никуда не торопясь, обходил вокруг сложенных у столба дров, улыбался мрачной улыбкой рыцарям, оруженосцам и особенно крестьянам, чьи лица за барьером озарялись огнём факела, который палач нарочно совал за барьер, и, в испуге раскрыв рты, отшатывались, и слегка кланялся и королеве, и леди-стюарт, и отцу Блэддеру, а тот осенял его крестом с балкона, бормоча об отце, сыне и святом духе.
   Пикок не мог оторвать глаз от девушки. Та, глядя уже не в небо, а куда-то в толпу, шептала что-то - одними губами. Молилась, должно быть. Сейчас палач закончит свой обход и подпалит сено с разных сторон. Огонь быстро доберётся до девушки. Она зажмурит глаза, волосы её вспыхнут, на мгновенье в воздухе запахнет палёным, по толпе прокатится не то стон, не то вопль. Пикок не знал, будет девица кричать, или нет. Обычно жертвы, когда до них добирается огонь, кричат так, что по коже идут мурашки. Но крик их недолог. Потом дрова и столб догорают, площадь пустеет, все расходятся, на ходу забывая о казни и вспоминая о делах насущных, и только дети до самой ночи радостно говорят о том, например, что осталось от колдуньи и что бы она могла натворить, не прикажи её сжечь леди-стюарт.
   - Высокородный сэр! - услышал Пикок шёпот.
   - Юджин? - Пикок повернулся к оруженосцу, стоявшему сейчас за его спиной.
   - Осмелюсь сказать, сэр...
   Сэр Фэйсклос и сэр Ландер обернулись к Юджину и сделали недовольные лица. Если бы не эти недовольные лица, Пикок, пожалуй, остался бы на скамейке.
   - Гневаешься на моего оруженосца, сэр Ландер? - спросил Пикок, поднимаясь. - И ты, сэр Фэйсклос?
   - Ты пропустишь самую увлекательную часть зрелища, сэр, - ответил Фэйсклос.
   - Верно, сэр Пикок, пропустишь, - сказал Ландер и отвернулся к палачу.
   Пикок перешагнул скамью. Отогнав нескольких оруженосцев, рыцарь и Юджин отошли к башне и встали под балконом.
   - Она сказала мне, сэр, что она не та, за кого её принимают, что её закляли, а потом обманули, - взволнованно начал Юджин, поглядывая на привязанную девушку и на палача, который обошёл площадь и остановился, высоко держа горящий факел, от которого в небо поднимался чёрный дым. С утра дул ветерок, но теперь он стих, и поэтому гореть девушке придётся долго. - Тебе, высокородный сэр, я думаю, надо знать, кто она такая.
   - Ты считаешь, за неё можно было бы получить хороший выкуп? Или выгодно продать на лондонском рынке? И как могла она сказать тебе что-то?
   - Ты видел, сэр, как она шевелила губами - там, у столба? У меня ведь есть глухонемой брат, сэр Пикок. Я умею читать по губам.
   Закончив обход, палач снова поклонился королеве. Недостаточно низко. Сейчас он подожжёт сено.
   - Она сказала, что, хоть она и смугла, и черноволоса, как танагорцы, она не из Танагории. Она не простолюдинка, а знатного происхождения. Её захватили обманом, сэр. Вероятно - это моя догадка, девушка ничего не сказала на этот счёт, - пленил её сэр Фэйсклос, который на вчерашнем ужине, как мне показалось, сэр, очень старался обратить на четырнадцатую пленницу твоё внимание. Также от меня не ускользнуло, что сэр Фэйсклос подмигнул отцу Блэддеру. Девушка сказала: на ней лежит заклятие, но снять его в человеческих силах. И последнее, сэр, что мне удалось понять: она сказочно богата. Любого, кто спасёт её от костра, она сумеет отблагодарить. Я полагаю, сэр...
   Пикок увидел, как палач ухмыльнулся и перехватил факел.
   - Не понимаю, - сказал Пикок, - зачем Фэйсклосу и Блэддеру подсовывать мне богатую пленницу - и устраивать так, чтобы королева тут же возвела её на костёр! Ты что-то путаешь, Юджин. Или девушка лжёт.
   - Её рассказ был довольно сбивчив, сэр. Палача с факелом, сэр, напугал её. И увы, я не всё понял. Читать по губам - не то же, что слышать. Не будь у меня глухонемого брата, сэр, я бы просто решил, что она молится. - Оруженосец кинул быстрый взгляд на девушку у столба. - Но вот что я хочу сказать, сэр Пикок. После того, как ты посвятил королеве всех пленённых рыцарей, у тебя ничего не осталось, кроме двух коней и груза помятых кольчуг и пробитых щитов. Два коня - неплохо, но то, что обещает девушка у столба, может принести тебе, сэр Пикок, целое состояние.
   - Если она не лжёт, доверчивый Юджин. И как же, по-твоему, я спасу её?
   - Высокородный сэр, ты ещё не использовал своё право единожды потребовать пощады для любого королевского пленника. Право это распространяется...
   - ...на кого угодно, от раба до герцога, исключая изменника.
   Сено с одного края с треском вспыхнуло.
   - Ещё немного, сэр, и будет поздно, - сказал оруженосец.
   Подчиняясь какому-то зову, возникшему в сердце - не то от прилипчивого взгляда Фэйсклоса, который он уловил сейчас, не то от ощущенья того, что он вот-вот останется в дураках, - Пикок растолкал оруженосцев и упал на колени, подняв голову к балкону. Оттуда на него с удивлением уставились королева, капеллан и леди-стюарт. Толпа загудела.
   - Требую тишины! - властно крикнула королева, и тотчас установилась тишина, которую нарушал лишь треск пожиравшего сено огня.
   - Прошу тебя, леди Мэри, пощади пленницу! - сказал Пикок.
   Он не знал, поджёг ли палач поленья с других сторон, или остановился, ожидая конца переговоров.
   - Колдунья... - начал было отец Блэддер зловещим голосом, но королева гневно взглянула на него, и он сник.
   - Разве к тебе, святой отец, обращается доблестный рыцарь? - сказала она. - Сэр Пикок, ты хочешь воспользоваться своим правом потребовать пощады для любого королевского пленника? Помни, что это право даётся вассалу королевы единожды. Ты не передумал?
   - Нет, моя королева. Я прошу тебя освободить пленницу.
   - Она опасна, сэр Пикок Луговой! - крикнул с балкона отец Блэддер. - Она околдовала тебя! Я видел, как она бормотала у столба! Это были сатанинские заклинания!
   - Замолчи, отец Блэддер! - велела капеллану королева. - Палач, прикажи помощникам принести воды. Пусть погасят огонь и развяжут девушку. И пусть она поблагодарит меня и этого славного рыцаря.
   Леди Лорейн повторила за леди Мэри:
   - Девушка у столба освобождается и передаётся сэру Пикоку Луговому.
   Пикок и все, собравшиеся у барьера, услышали голос девушки, как бы поднявшийся над толпой:
   - Благодарю тебя, леди Мэри! И тебя, великодушный рыцарь!
   И больше она ничего не сказала.
   - Сатану ей надо благодарить! - вскричал на балконе капеллан. - И сателлитов ада! С их помощью она сотворила зло с храбрым сэром Энтони Скалистым!
   - Святой отец, - сказал Пикок, - здесь ты ошибаешься. Ты помнишь, с каких пор у меня служит Юджин, мой юный оруженосец?
   - Ты нарочно уводишь разговор в сторону, сэр Пикок! Это не умаляет твоей доблести, но говорит о том, что твой рассудок помутился под влиянием колдовства!
   - Отвечай на вопрос рыцаря, святой отец! - приказала королева.
   Она улыбалась, и Пикок подумал, что её забавляет этот спектакль. А может, она что-то придумала.
   - Если мне не изменяет память, то ты, сэр Пикок, взял на обучение и услужение этого юношу прошлой весной. Смею заметить, что этот юноша ещё не вполне обучен манерам...
   - Довольно, отец Блэддер! - оборвала его королева. - Дай же сказать рыцарю. Поднимись с колен, сэр Пикок. Твоя просьба о помиловании пленницы удовлетворена. Тебе осталось сказать отцу капеллану то, что тебе, как я вижу, сказать очень хочется.
   - Господи помилуй, - сказал капеллан и перекрестился. - Святой Мартин, помоги этому заблудшему, замолви за него словечко в чистилище!
   Королева перекрестилась.
   Поднимаясь с колен, Пикок услышал за спиною шипенье заливаемого водой огня. И тихие голоса Фэйсклоса и Ландера услышал, но не разобрал, что сказали рыцари. Дьявол, что за шепотки за спиной! Когда-нибудь он подловит и Фэйсклоса, и Ландера на прямом слове - и тогда болтунам придётся доказать на поединке, чего они стоят. На прошлогоднем турнире они удачно избежали его копья. Пикоку захотелось положить руку на рукоять меча, но он не мог этого сделать: он стоял перед королевой. От костра потянуло мокрой гарью.
   - Святой отец, - начал Пикок, - танагорского рыцаря сэра Энтони Скалистого поразил я. И поблизости от места, где произошёл бой, я не видел ни седой старухи, ни темноволосой девушки. Не исключено, что сэр Энтони был заколдован. В таком случае я победил заколдованного рыцаря. Сэр Энтони, моя королева, совершил неподобающий рыцарю поступок. Прошлым летом он коварно напал на меня с целью убийства и грабежа. Он был во главе отряда наёмников числом в шесть человек, из которых двое были ранены, ехали без доспехов и в нападении не участвовали. При помощи копья и меча и при помощи меча и кинжала моего прежнего оруженосца, погибшего в том бою, я отразил атаку четверых вооружённых воинов в латах и вышел победителем. Сэр Энтони Скалистый остался гнить на поле боя. Я разбил ему голову булавой, отнятой мною у его же кольчужника. Если тут и было колдовство, то его уничтожила дубина.
   Пикок замолчал, и тут же раздался голос капеллана:
   - Я охотно верю тебе, доблестный сэр Пикок. Ты не умеешь лукавить и лгать, сын мой. Видно, и мой разум, как и твой, был временно затемнён, когда я обозревал те страшные картины из адской жизни колдуньи. Она-то и помутила мой разум, приписав твои заслуги себе и обратив в моём представлении то, что надо считать рыцарским подвигом, в акт собственного колдовства!
   Гул прошёл по толпе.
   - И я, - продолжил капеллан, кажется, вдохновившийся собственной речью, - на твоём месте, смелый сэр Пикок, опасался бы не рыцарских копий и мечей и не стилетов кольчужников, но тайных знаков и колдовских заклинаний, которыми эта колдунья опутает тебя так, что ты превратишься в чудовище!
   - Доблестный сэр Пикок не побоится рискнуть, - сказал со скамьи Ландер.
   - Он не может бояться колдовства, сэр Ландер, - сказал голос Фэйсклоса, - ведь ты забыл: он опутан этим самым колдовством.
   - Твоя правда, сэр Фэйсклос.
   Пикок повернулся и посмотрел за барьер. На рыцарей, сидевших на скамье, он даже не взглянул. В этот миг он не испытывал к Фэйсклосу и Ландеру ничего, кроме презрения. А ещё в его сердце поселилось какое-то приятное чувство, названия которому он не знал. Ему не было жаль, что он использовал своё право на спасение - дающееся королевой один-единственный раз. И было радостно и оттого, что чем-то он досадил Фэйсклосу и Ландеру - хотя чем именно, он не понимал.
   Девушка у столба не пострадала. Дрова, облитые водой, едва дымились. Помощники палача разбирали поленницу. С девушки Пикок перевёл глаза на палача: скрестив руки на груди, тот стоял в углу барьера и хмуро наблюдал за тем, как разбирали поленницу. Потушенный факел лежал на земле.
   Королева, леди-стюарт и за ними капеллан покинули балкон, и их уход послужил сигналом к окончанию зрелища. Крестьяне - многие с разочарованными лицами - поплелись восвояси, а рыцари остались у скамьи, молча глядя на то, как палачи освобождают девушку.
   К Пикоку приблизился королевский паж.
   - Королева требует тебя, высокородный сэр Пикок, - сказал он.
   - Иду, - ответил Пикок. - Юджин, присмотри за девушкой. И прикажи, чтобы оседлали наших коней и выпустили пленников из подземелья. Мы покидаем замок.
   - Я думал, сэр Пикок, ты ещё погостишь здесь, - сказал Фэйсклос. - Разве тебе не по нутру угощение королевы?
   - Разве ты королева, сэр Фэйсклос, чтобы спрашивать об этом? - Пикоку редко удавалось хорошо ответить насмешнику Фэйсклосу, но на этот раз, кажется, у него получилось. Маленькое собрание рыцарей засмеялось, а Фэйсклос сжал губы.
   Пикок поспешил за пажом в донжон.
   Королева восседала на деревянном троне в пиршественной зале. Обсчитался ли Пикок в числе своих пленников-простолюдинов? Зачем кому-то добавлять ему четырнадцатую пленницу - и тут же спроваживать её на костёр? Да ещё так настойчиво, как это делал отец Блэддер! Решительно, мир переполнен загадками. И ложью. Да, ложью, - ибо капеллан солгал, говоря о сэре Энтони Скалистом.
   Подле королевы Мэри сидел на табуретке капеллан. Перед ним на досках стола лежали развёрнутый пергамент, кусок мела, губка и стояли глиняная чаша и чернильница. В правой руке отец Блэддер держал перо.
   - Я слушаю тебя, моя королева, - поклонившись, сказал Пикок.
   - Ты видишь, что делает наш мудрый капеллан? - спросила королева.
   - По-моему, он приготовил чернила, чтобы писать на пергаменте, миледи.
   - Верно. Он собирается стереть старый закон и написать новый.
   - В таком случае, леди, зачем тебе потребовался я? Мой ум слишком скуден, чтобы соперничать со светлым разумом святого отца. Я скорее воин, чем писец, хоть и умею читать.
   - Новый закон прямо касается тебя, славный сэр Пикок, - ответила королева.
   На этой королевской фразе Блэддер, чинивший перо, осклабился.
   - По новому закону, который капеллан вот-вот изложит на очищенном пергаменте, рыцарь, использовавший право единожды потребовать пощады для любого королевского пленника, в день осуществления этого права обязан посвятить своей королеве, то есть мне, не часть добычи, которую ему удалось захватить в бою, на турнире или в поединке, но всю добычу. В противном случае рыцарь не только лишается права просить пощады у милостивой королевы, но лишается и самого рыцарского звания.
   Королева перевела дух.
   - Поэтому те статные белые кони, которых привели в мои конюшни ты и твой оруженосец, останутся в моих конюшнях. А доспехи, снятые тобою с рыцарей, и их оружие, перейдут в мою оружейную комнату. Ты, доблестный сэр Пикок, останешься при своём коне и мече и оруженосце, а также при девушке, которую ты спас от костра. Да, насчёт музыкантов я тоже передумала. Они остаются у меня. Они пригодятся мне на турнире.
   Капеллан окунул перо в чернильницу.
   - Не могу понять тебя, моя королева, - сказал Пикок.
   - Ты никогда не отличался сообразительностью, - сказала леди Мэри. - Закон изменился. Что тут непонятного?
   - Миледи, я...
   - К вечеру святой отец допишет, - перебила его Мэри Великая, - а в силу новый закон вступает с Рождества.
   - С грядущего Рождества, миледи?
   - Нет, доблестный сэр Пикок, ты и впрямь тугодум. С прошлого Рождества.
   - Но сэр Роланд, а также и сэр Джон, просившие...
   - Им обоим тоже придётся раскошелиться. Благодаря тебе, мой смелый рыцарь, просившему там, под балконом, за жалкую простолюдинку, мне в голову и пришла эта мысль. Как удобно быть королевой!
   - О да, миледи. - Отступив назад, рыцарь поклонился. - Я могу идти?
   - Да, сэр Пикок, иди и следуй велениям своего чистого сердца!
   Капеллан, видно, не выдержав, вскочил с табуретки.
   - Леди, нельзя оставлять девчонку в живых! - опускаясь на колени и простирая к королеве руки, вскричал он. - Она колдунья!
   - Как только она проявит своё колдовство, сэр Пикок доставит её в мой замок, и мы устроим ей огненные проводы в ад. Верно, сэр Пикок?
   - Клянусь, если девчонка колдунья, то не миновать ей костра, миледи! - пообещал Пикок.
   - И вот ещё что, доблестный сэр! - Тут королева сверкнула глазами, а Пикок вздрогнул. - Впредь не привози в мой замок ведьм!
   - Никогда, моя королева! - И Пикок, низко поклонившись, покинул залу.
   У конюшни он приказал Юджину оставить белых коней.
   - Зачем, сэр? - удивился оруженосец.
   - Новый закон, - сказал Пикок, - о котором мы с тобою, Юджин, знать не могли, ибо капеллан только начал его писать. По новому закону тот, кто воспользовался правом потребовать пощады для любого королевского пленника, всё захваченное в бою обязан посвятить королеве. Кони, доспехи - всё принадлежит леди Мэри.
   - Капеллан или королева - автор изменённого закона? И неужели этот новейший закон касается и тебя, сэр Пикок?
   - Автор - королева. Закон касается даже сэра Джона, просившего зимой за своего сына, обвинённого в поклонении языческим богам.
   - Что ж, сэр, нам придётся покориться судьбе.
   - Хороший же ты дал мне совет, дрянной мальчишка!
   Оруженосец со вздохом стащил подшлемник и запрокинул голову.
   Пикок оттянул палец и с наслаждением влепил оруженосцу крепкий щелбан.
   Лишь сейчас рыцарь осознал, что после всех тех тягот, перенесённых в Танагории, он вернётся домой пустым, без добычи и денег. И только никчёмная девчонка, сумевшая заворожить дуралея Юджина, отправится с ним в деревню!
   Не колдунья ли она?
   "Тем лучше, - подумал сэр Пикок, - к чертям заколдую весь этот замок!"
   Впрочем, нет. Какая она колдунья? Ведь капеллана он поймал на лжи. Вот ловко! Получается, девица надула Юджина, а заодно и его, Пикока. Она не знатная девушка, а обыкновенная простолюдинка. Какая-нибудь крестьянка, а не то рабыня, научившаяся у своей бывшей госпожи глядеть надменно. Такое редко, но бывало; Пикоку доводилось видеть, как люди низкого происхождения передразнивают господ, а те потешаются.
   - По крайней мере, - потирая покрасневший лоб и кривясь (щелбаны ставить Пикок любил и умел), сказал Юджин, - у нас остаются ещё и они. - Он кивнул на выстроившихся у конюшни простолюдинов, во главе которых стоял здоровенный ученик оружейника. Девушка стояла последней. Она была в той же рубашке.
   - Накинь что-нибудь на неё, - велел Юджину Пикок. - В лугах будет ветер. Простудится наше состояние.
   - Да, сэр. - Юджин достал из своего дорожного мешка шкуру, накинул на плечи девушке.
   - Эй, вас кормили? - крикнул Пикок, с помощью Юджина усевшись на коня.
   - Хлебом и водой, - ответил за всех ученик оружейника.
   - Проклятье!
   Юджин уже сидел на коне.
   Молча ехали они до первых внутренних ворот, потом до следующих. Оказавшись за внешними воротами и переехав подъёмный мост, Пикок, чей конь шёл шагом, приподнялся на стременах и оглядел свою жалкую живую добычу. Тринадцать голодных простолюдинов - вместе с девушкой четырнадцать, - тринадцать новых рабов. И это всё! Королевская жадность! Будь он сам, Пикок Луговой, проклят, если не выжмет всё из той, которую он спас от костра, воспользовавшись драгоценным своим и единственным правом! Верил ли он в её обещанье? А верил ли в то, что сможет снять заклятие? Да существует ли оно?
   Пикок пришпорил серого в яблоках Грэя.
   - Пошевеливайтесь! - крикнул он.
   Но только напрасно поднял пыль на дороге. Ему пришлось остановить коня и вернуться. В клубах оседавшей пыли он смотрел, как догоняют его танагорские пленники - и как, рукою прикрыв глаза, шагает за ними спасённая девушка.
  
  

Глава седьмая. День реформ

  
   Вечером на кухне мама спросила:
   - Какой завтра день, Паша?
   Что ему до завтрашнего дня, если у него сегодня - день победы?
   Мама ответила себе сама:
   - Завтра День школьных реформ. На последнем собрании Мария Аркадьевна все уши прожужжала: День реформ, День реформ. Надо ей букет цветов купить. Хризантем, например. На розы мы с тобой не потянем. Ещё не поздно в цветочный киоск сбегать.
   Тот киоск, за которым исчезли Эдуард и красноволосая. Павлин там уже побывал сегодня - сразу после матча. Розы! Хризантемы! Не получит Марьюшка ни роз, ни хризантем. Пусть радуется, что он не бумажные цветы ей купил. Не обязаны они ничего покупать! Пусть сначала научится математику объяснять! Почему в седьмом "А" только Мыкалова и Спиридонов - пятёрочники по математике? А потому, что Марьюшка не умеет объяснять математику! Но по праздникам в школу тащат букеты, и за цветами, которыми уставлен стол Марии Аркадьевны, подоконники и пол у доски, ей, наверное, кажется, что все её любят и уважают, и она чуть ли не живой педагогический памятник!
   - Я уже купил ей подарок, - сказал Павлин. - Три гвоздики. И то жирно - этой злыдне.
   Марьюшка не была бы злыдней, умей она объяснять свой предмет. Так считал Павлин. Он, конечно, и сам злой - глупо быть добреньким, когда вокруг все злые, - но ему приходится Марьюшке кланяться и подчиняться. А должно быть равноправие! Как на футболе или хоккее. Тебе врезали - и ты врезал.
   - Какая же она злыдня, Паша? Просто учителя бедные, и живётся им трудно. Мы вот тоже бедные, и нам с тобой хочется то одного, то другого. Разве нет?
   - Какие же учителя бедные? Вечно вымогают то розы, то компьютеры, то дидактические материалы, то стенды, то стройматериалы или краску. Даже мел и кнопки! Столько им уже натащили, что они в школе магазин канцтоваров могли бы открыть. И за учёбу ты платишь. Просто им всегда мало!
   - Откуда у тебя деньги на цветы, Паша?
   - Я продал старые коньки. Всё равно малы уже! Да и лето на носу. Кто рассказал мне про Джека Лондона?
   - Вот как, - сказала мама с задумчивым видом и переставила сковородку с одной конфорки на другую. С большой на маленькую. Ничего она не станет жарить на этой маленькой конфорке.
   - Я не хочу, - твёрдо сказал Павлин, - чтобы ты тратила свою зарплату на какую-то училку. Учить математике лучше она не станет. И ко мне относиться лучше не будет.
   "Добытые в третьем микрорайоне денежки - самое то для подарков училке, - сказал себе Павлин. - Пусть я почему-то обязан таскать училкам цветы, конфеты или банки с кофе - пусть они будут куплены на те деньги, о которых я вру матери!"
   - И нечего, мама, выгораживать Марьюшку. Владька Спиридонов отлично учится по математике, и Катька Мыкалова тоже. Но у них способности. Не Марьюшка же их готовит к олимпиадам! Это они, наверное, могли бы её подготовить! Марьюшка рядом с ними смотрится как первоклассница, которая только до десяти считать умеет. А у всех остальных в классе с математикой не очень. Если, конечно, они не списывают, чего Марьюшка будто бы не видит. Учителя здорово умеют притворяться: не вижу, не слышу и знать не желаю!.. Объективно сужу? Объективно.
   - А ты попробуй быть помягче, - сказала мама. - Вон какой у тебя воинственный вид. Лицо такое сердитое, будто весь мир озлобился и сговорился против тебя, и Мария Аркадьевна во главе этого тёмного мира. - Она снова переставила сковородку -обратно, на большую конфорку. - Вылитый отец. Такой же упрямый, непокорный.
   - В кого же мне ещё быть, мама?
   - В меня. Ничего моего в тебе не нахожу.
   - Но я же не девочка.
   - Думаешь, мальчики похожи на пап, девочки - на мам?
   - Где-то слышал.
   Павлин заметил, что мама, оставив возню у плиты, приглядывается к нему.
   - Ты дрался сегодня? - спросила она. - Губы опять как сардельки. И щека исцарапана. Дрался ведь?
   Тут Павлину и врать не пришлось. Про футбол он не хотел говорить - но про школьную-то драку почему бы не сказать? Кто станет разбираться, откуда у него следы на лице? А Марьюшка его видела - ещё до волшебника, специалиста по сведению синяков. Видела - и про его подпорченное личико обязательно на каком-нибудь родительском собрании всё выложит. С ехидством скажет: мол, стукнулся об угол школы. И почему, добавит, Констанция Филипповна, никто не стукается, а ваш сын стукается? Юмор-то у школьных училок ещё тот!.. А потом мама это ему передаст. Нет уж, лучше он сам ей скажет!
   - Немного схлестнулся с одним типом в школе. Сам полез, мама. Я не ожидал от него. Понимаешь, он... - Павлин чуть было не сказал, что "тип" - то есть Филимонов - обзывался, но вовремя спохватился. О таком он с мамой не говорит. Его имя для неё - священно. "Ты чего толкаешься, жар-птица? Перья свои распустил!" Зачем отравлять жизнь ещё и маме? Будет считать себя всю жизнь виноватой - из-за того, что дала сыну дворянское имя! Говоря с ним о маме, и её имя - Констанция - классная произносила с едва уловимой насмешкой.
   Нет, всех этих училок и учителей - на футбол! Пусть делают себе авторитет кулаками и пинками, а не классными журналами. За физрука Палыча в этом случае можно быть спокойным, а вот Марьюшка на поле и получаса не продержалась бы. Ну, у девчонок футбола и не бывает. Девчонки лишь толпятся за сеткой да ставки делают. А потом, через год-другой, старшеклассницы выбирают себе не мальчишек-победителей, а тех, у кого попаши или мамаши побогаче. Выбирают и тех, кто на матчи никогда не ходил, зато у кого отец на "Мерседесе" или "Вольво" ездит и офис двухэтажный арендует. Всё-таки гадкая, проклятая кругом жизнь! Ну ничего; он, Павлин Луганский, в бедных неудачниках не задержится. Не может быть, чтобы победитель своего не добился!
   Надо быть злым для этого? Что ж, он будет злым! Он уже - злой!
   - Что ты сказала, мама?
   - Зачем же, говорю, тип на тебя полез? И что я должна понимать?
   - В школе любят выяснять, кто сильнее и кто смелее, мама.
   - Выходит, ты оказался и сильнее, и смелее.
   - Выходит.
   - И злее, должно быть.
   - И злее, - согласился Павлин.
   - А я бы хотела, чтобы ты был спокойнее и добрее.
   "Всё это твои фантазии, мама. Хочешь верить в добреньких мальчиков, и веришь. А кругом кулаки, танки, ракеты, подводные лодки, автоматы и пистолеты. А для начала, в детских садиках, - "царь горы", а попозже - хоккей с футболом".
   - Я знаю, о чём ты думаешь, - сказала мама, набирая из пакета картошки.
   - И я знаю, - ответил Павлин.
   - Остроумно, - сказала мама и замолчала. Пустила воду и стала над мойкой чистить картофелину, тонко срезая с неё тёмно-розовую кожуру.
  
   Ночью Павлину приснился сон. Продолжение того сна, что он видел перед футболом. Как и первый, этот сон снился ему от лица сэра Пикока - и начался точно с того места, где оборвался днём, со звонком Женьки.
   Проснувшись среди ночи, Павлин отчётливо помнил всё, что происходило во втором сне. Помнил он рослого палача с факелом, готовившегося поджечь солому, королеву, леди-стюарт и отца Блэддера на балконе башни-донжона; помнил оруженосца Юджина, называвшего его, то есть Пикока, "высокородным сэром" и убеждавшего его в том, что девушка, привязанная к столбу, - заклятая и оболганная, а ещё сказочно богатая, и того, кто спас бы её от костра, ждало бы щедрое вознаграждение. Помнил Павлин, как Юджин сказал, что на вчерашнем пиру сэр Фэйсклос и отец Блэддер будто бы перемигнулись, когда речь зашла о четырнадцатой пленнице сэра Пикока, и что тут, вероятно, плетётся какая-то непонятная и на первый взгляд бессмысленная интрига. И, когда палач поджёг солому, и пламя стало пожирать её и лизать сложенные поленья, и в небо - в которое молча смотрела привязанная к столбу девушка, - повалил дым, сэр Пикок растолкал глазевших оруженосцев и обратился к королеве - и спас ту, которая сулила ему, бедному рыцарю, богатство. Или, что куда вернее, обманывала его посулами, рассчитывая примитивной ложью - в какую только во сне и поверишь - спасти свою жизнь...
   На эпизоде, где королева, особа весьма жадная, велела отцу Блэддеру подчистить пергамент и объявила, что новый закон начинает действовать задним числом, распространяясь и на сэра Пикока, который лишается всей своей добычи, Павлин проснулся.
   Ему показалось вдруг, что Мария Аркадьевна, которую он вообразил сидящей за учительским столом и выглядывающей из-за розовых букетов, отняла у него всё, что он заработал на футболе, - и каким-то образом он ещё и должен училке остался. Павлин вскочил с дивана, зажёг настольную лампу, проверил в тайной папке деньги, оставшиеся после покупки гвоздик, проверил и трофеи, разложенные по разным ящикам стола. USB-диск был подключён к его старому "Кваду". Всё было в порядке. И при чём тут классная?.. "Эти страхи - от обмана, - подумал Павлин, гася лампу и ложась на диван. - Я боюсь, что мама меня разоблачит. Ничего! Когда у меня будет много денег, я никого не стану обманывать".
   Засыпая, он подумал: "Сэру Пикоку приходится так же кланяться своей королеве, как мне классной!"
   Во сне, тут же продолжившемся, сэр Пикок, раздосадованный тем, как попал впросак, пришпорил своего коня - серого в яблоках Грэя. Рыцарь думал о заклятии, наложенном на девушку и об обещанном богатстве. Богатство? Заклятие? Что, ежели нет ни того, ни другого? Что, если его ловко провели?
   Крикнув: "Пошевеливайтесь!" и услышав свой крик, Павлин проснулся.
   - Вот-вот, - сказала мама, постучавшись и заглянув вслед за Павлиновым "да" в его комнату, - пошевеливайся! Не то в школу опоздаешь. Мария Аркадьевна тебе этого не простит. День школьных реформ!
   "Проклятье!" - подумал Павлин - вслед за сэром Пикоком. Как же надоела школа и как же надоела Марьюшка! И не бегал опять с утра. Синяк - не синяк, а бегать надо. Надо быть в форме.
   - И цветы не забудь, - напомнила мама.
   Нет-нет, он не забудет, думал он за завтраком; он даже скажет Марьюшке, что поздравляет её с Днём реформ, или скажет просто: "Это вам ко Дню реформ, Мария Аркадьевна". Может быть, скажет иначе: "Это вам от моей мамы, Мария Аркадьевна". Так оно было бы точнее.
   Да наплевать, скажет или не скажет! Вовсе не обязательно говорить что-то классной. Получи товар - и отвяжись. Математика от этого понятнее не станет, и Владькой Спиридоновым он, Павлин Луганский, не сделается. И хорошо, что не сделается!
   Хотелось Павлину, идущему в школу, думать не о букете и Марьюшке, а о своём сне. От виденного сна осталось у него ощущенье досады и злости, - но было и какое-то приятное чувство, которого не мог разобрать и назвать Павлин. Откуда оно взялось? Не предчувствие ли богатства? Та, которую он спас от костра, возьмёт и даст ему полтонны золота? И он будет купаться в золотых монетах, как Скрудж Мак-Дак из диснеевских мультиков? И это-то приятное и чувствует он?
   Он? Но ведь он ученик седьмого "А" класса, а не рыцарь из далёкого средневековья.
   Наверное, он ощущает свою вчерашнюю победу на футболе. И приобретения. У него появились деньги и вещи. А предчувствует он новые победы на поле!
   И Павлин тряхнул головою, избавляясь от остатков сна.
  
   Гвоздики Марьюшке он подарил перед первым же уроком: расписание седьмого "А" начиналось с математики. В классе невыносимо пахло цветами. Лариска-староста велела дежурному Ефремке принести банки из учительской, а если банки все разобрали, то сбегать в кабинет химии: у химички всегда что-нибудь стеклянное водится. Ефремка после вчерашнего матча мало походил на человека (так же, как и Вилли Сунгаров), и Мочалкин, поднёсший классной шикарный букет, со смехом сказал, что такому, как он, дадут банки из жалости. "Кто тебя так разукрасил, несчастный Ефремка?" -спросил он, а Ефремка молча вышел в коридор. Павлин скрипнул зубами. Не Марьюшка бы - так и врезал бы прямо здесь Мочалкину! Зазаборник! Ни разу не был на футболе или хоккее, а как зубоскалить - так первый!
   На Павлина же Мочалкин взглянул будто бы с удивлением и недоумением. Бросил взгляд мельком, как бы случайно (этот прыщ ходячий всегда так делал, не умея подолгу смотреть в глаза). Не ожидал, что Павлин выйдет на футболе победителем? Ах, да! Мочало удивлялся тому, что после филимоновского молотобоя у Павлина нет фонаря в пол-лица! Жалкая царапинка на щеке и припухшие губы не могли устроить Мочалкина. Лимон знатно заехал вчера Павлину, и Мочало не мог этого не заметить. "Немного волшебства всё-таки есть", - сказал себе Павлин, ухмыляясь в рожу Мочалкину.
   Павлин встал в очередь у стола классной - чтобы дождаться, пока подарят букеты все эти столпившиеся.
   Все эти праздники школьные - их как нарочно придумали! День знаний, День учителя, День успеваемости - это в конце третьей четверти, в марте, День реформ - этот ввёл новый президент, когда отменил оценку "единица", в которой, по общему мнению, изначально не было смысла. Ещё полагалось носить цветы на экзамены - тем учителям, по чьим предметам были экзамены, - и на день школы, отмечавшийся каждый год. Многие ученики приносили от родителей вместе с цветами и конверты с вложенными в них купюрами: тысячными или пятитысячными, а богатенькие подавали конверты с пластиковыми окошечками - нарочно, чтобы все видели, что там лежат красные десятитысячные, а то и лиловые двадцатипятитысячные. На классных часах Мария Аркадьевна называла особо щедрых родителей "сознательными гражданами".
   Наконец Павлин дождался, когда очередь дойдёт и до него, и протянул Марьюшке свои гвоздики.
   - Посмотри на себя, Павлин Луганский. Ты даже в праздник не можешь выглядеть нормально. Поцарапанный, побитый!
   Давно всем известно, что учителя ненаблюдательны. Будь классная внимательнее, она бы уловила разницу между тем, как выглядит и как должен бы выглядеть Павлин Луганский. Она ведь видела его после драки!
   - Нормальные ученики, - сказала Марьюшка, - в университеты готовятся, а ты, наверное, делаешь карьеру профессионального бандита.
   Мочалкин и Корыткин хихикнули дуэтом, и Павлин, протягивая училке букетик, который принимать она не спешила, посмотрел в глаза одному и другому.
   - Да, - сказал он, - бандита. Те, кто закончит университеты, будут мне платить.
   С какой-то брезгливостью, двумя пальцами, классная взяла у Павлина букет. И противно так взглянула на него. Так, будто он не подарил ей цветы, а украл у неё любимую указку. После того как племянничек поднёс Марьюшке букет из семи пахучих розовых роз, а Лариса Бруталова - букетище из белых цветов с плавными изгибами - Павлин и названия-то им не знал, - опутанных серпантинными ленточками и обсыпанных клейкими блёстками, - его три гвоздички (он выбрал и не голландские, узорчатые, а самые обыкновенные, красные; продавщица, выдернув цветы из воды, состроила ему рожицу) смотрелись очень скромно. Да, но и этот букетец стоил ему вместе с прозрачной обёрткой три тысячи восемьсот рублей!
   - Как и положено троечнику, - сказала Мария Аркадьевна. - Три цветка - три балла.
   Павлин поймал взгляд Мочалкина - тот ехидно улыбнулся. Впрочем, племянничек не сказал ни слова. Он когда-нибудь отхватит у него горяченьких!.. А пока Павлину нужно ответить Марии Аркадьевне. И он ответил:
   - Измеряете успеваемость по подарочкам, Мария Аркадьевна?
   - Твою успеваемость, Павлин Луганский, подарочки не спасут, - ответила учительница. - Можешь принести мне ведро роз, и всё равно останешься безнадежным троечником. На той неделе - контрольная. Вот и проверю твою успеваемость. И давай не будем портить такой чудесный праздник.
   Павлин, конечно, завёлся - но решил промолчать. А то едва было не сказал училке, что пусть он и тупой, безмозглый, но в том, что он плохо знает математику, есть и её вина - она ведь отвратительно объясняет, совсем не умеет объяснять (и так думает не он один). Что толку говорить Марии Аркадьевне, что она плохо объясняет? Она ответит: "Всем хорошо, а тебе - плохо? Пусть мама наймёт тебе репетитора". Кто ж не знает, что Мария Аркадьевна промышляет на дому репетиторством? Но зачем ему репетиторша, которая плохо объясняет? В общем, Павлин промолчал. Решил не портить праздник этой цветочной жадине - а точнее, решил не портить школьный день себе. День реформ! А у Марьюшки в мае ещё и день рождения. Ей не нравятся красные гвоздики?.. Что ж, он поднесёт ей розы! Или такие же белые цветы, какие подарила Лариска Бруталова. Откуда взять столько денег? Это второй вопрос; Павлин теперь боец номер один из первого микрорайона! Футбол и хоккей, и те зубоскалы, которые дразнили и задирали его в школе и с которыми ему пришлось драться, многому его научили! Хорошо бы, боевая слава несокрушимого Дворянчика дошла бы до Марьюшки - и та стала бы побаиваться его. Учителей и вузовских преподавателей режут ножами и бьют кулаками и ногами по всей стране, и Марии Аркадьевне, узнавшей о том, что Павлин участвует в футбольных побоищах и лидирует там, стало бы страшно.
  
   На уроках Павлину было скучно. Математика? География? Русский язык? Нет, даже и русский язык стал ему неинтересен. Человека увлекает то, что ему удаётся, в чём он с лёгкостью разбираемся, а Павлин неплохо разбирался в русском, - но после прошлого урока русский стал Павлину безразличен. Жанна Фёдоровна больше не казалась ему особенной учительницей, а казалась такой же, как и все прочие училки. Русичке было до него, Павлина, столько же дела, сколько до любого другого, то есть ровно никакого. Зачем разбираться в чём-то, в чём для неё, Жанны Фёдоровны, тоже, кстати, большой любительницы цветов и конвертных подношений, нет никакой выгоды, а только сплошные трудности? Сказать "абсурд" - и трудностей как не бывало!
   Если Павлин, по мнению русички, мог в одночасье из отличника по русскому превратиться в двоечника (и какая гадина подделала его тетрадь?), то чего ради он должен слушать что-то там о морфологии? Не абсурд ли это: человек, сделавший пятьдесят ошибок в простейшем диктанте, и вдруг сидит и внимательно слушает учительницу? Писать грамотно Павлин научился, как ему теперь думалось, не на уроках Жаннушки и не по правилам, изложенным в учебниках, а прочитав множество книг - в том числе собрание сэра Вальтера Скотта! (А Спиридонов и Мыкалова математику освоили скорее вопреки Марьюшке, нежели с её помощью). Какой смысл Павлину корпеть над правилами и слушать русичку - пусть даже, в отличие от Марьюшки, ведущую уроки увлекательно и умеющую привести запоминающиеся литературные примеры, - если он и без правил знает, как писать любое слово, и знает, где нужно, а где нельзя ставить запятую?
   И он сидел за партой и думал, грезил о тех днях, когда станет победителем футбольных матчей, когда против него ставить деньги не рискнёт никто из болельщиков, и станет полным чемпионом, с которым будут за руку здороваться и Борис с Германом, и сам футбольный король Исполинский. А став взрослым, Павлин будет иметь солидный капитал - и откроет своё дело. Будет у него с мамой большая квартира в новом доме - пожалуй, квартира в два яруса, - будут миллионы денег, будет блестящая серебристая машина и гараж, и вообще будет всё, чего он и мама пожелают. А Марьюшка, Жаннушка, Мочалкин, Корыткин и Пузырёв, и Филимонов, и неудачники Ефремка с Вилькой, и Лариска Бруталова, дарящая Марьюшке цветы, которые стоят целое состояние, - все они будут завидовать ему чёрной завистью!
   Добьётся он всего сам. Один. Каждый сам за себя! Выживает сильнейший. Слабейшие только и надеются на "дружбу", на "команду". Вот Пузырёв: тощий, нескладный, бледный. Дистрофик, да и только. Но прикрепился, чтобы выжить, к относительно сильным: Мочалкину и Корыткину, прячущимся за тётушку. Вот отличник - круглый отличник - Владька Спиридонов... а, Владьки в классе нет. С прошлого понедельника нет. В больнице лежит со сломанной правой рукой. Поскользнулся в подъезде - на мокрых ступенях. Такие доходяги, как Спиридонов, по-настоящему поскальзываются, а не падают от ударов на футболе. Так вот, отличник Владька пристроился сразу к половине класса: даёт списывать или решает контрольные - за урок все три варианта, - по математике и по другим предметам, но особенно здорово шпарит по математике, - и никто его не трогает.
   (Павлин, впрочем, у него - и ни у кого - не списывал. Каждый сам за себя! Кроме того, Павлин не желал врать. Со своими школьными оценками он разберётся сам, без всяких там Спиридоновых. Ещё унижаться, просить!)
   Или вот Катька Мыкалова. (Павлин заметил, что она ничего не подарила классной: ни букета, ни конверта). Катьку в классе не любили. Ни девчонки, ни мальчишки. Нет, не потому, что она была тонкая. Тонкая девчонка - это нормально. (Вот тонкий Пузырёв - ненормально). Она и по физкультуре успевала. Не любили же потому, почему и многих не любили: потому что все всех не любят. Но кого-то можно не любить и не бояться, а кого-то приходится бояться. А кого боишься, к тому подлизываешься и того уважаешь. Это всем известно. Его, Павлина, не любили, но боялись. Кто угодно - даже здоровяк второгодник Бугаев, не говоря уж о дохляке Спиридонове, мог резко получить в глаз - за пропаганду нелюбви к Дворянчику. Вот и "бэшник" Лимоныч своё получил. (И ещё получит, если напрашиваться будет!) А Мыкалову и не любили, и не боялись. А это всё, конец: если тебя не боятся, ты - человек конченый. И не важно, мальчишка ты или девчонка. Авторитет - только от страха. И в мире взрослых - так же, как в школе, чему бы там взрослые не поучали. В их жизни тоже кулаки, бандиты, начальники, наказания, увольнение, лишение премиальных и много ещё чего.
   Училась Катька почти на одни пятёрки. Она и красивая была; по меньшей мере, была симпатичная. Была!
  
   Три недели назад вместо одной Катьки Мыкаловой в седьмом "А" появилась другая. Новенькая, чьё имя-фамилия были тоже Катька Мыкалова.
   Увидев её утром в классе, Павлин не подумал, что девчонка с чёрными, как у Катьки, волосами, только причёсанными иначе, - новенькая, а решил, что она пришла кому-то что-то передать. Но она вошла с рюкзачком в руке и уселась возле Сашки Бугаева - запросто, будто сидела там весь учебный год.
   Сашка сильно удивился. Девчонка выложила на парту учебник, тетрадку и дневник, и Амбал сказал: "Эй, ты чего? Здесь место Катьки Мыкаловой! Ты что, новенькая? А с Катькой что?"
   Второгодник Бугаев говорил всегда громко. Если кто-то поначалу и не заметил постороннюю в классе, то теперь все на девчонку уставились.
   "Как - что?" - Девчонка заметно растерялась.
   "Да, что с Катькой? - ввязался в разговор Мочалкин. - Экзотических фруктов объелась на плантациях своего папаши - и померла?"
   "Мочалкин, захлопни пасть! - живо ответила девчонка. - Мой отец сам себе хозяин, и дела у него идут хорошо, а твой - жалкий наёмник. Вшивый менеджер, который в любой день может остаться без работы. А что вы все на меня уставились? - Девчонка вроде как была удивлена. Причём удивлена по-настоящему, без шуток. - Вы что, никогда меня не видели? Ты, Лариса? Ты, Сашка? Мочало? Фрукты говоришь, экзотические? А не ты ли недавно бананами объелся?"
   "Откуда ты знаешь?.. Мы тебя впервые видим, - сказал Мочалкин. - Так, пацаны? Девчонки? Лично я тебя в нашей школе никогда не встречал. Я бы такую грубиянку запомнил".
   "И я тебя не знаю", - сказала Лариска Бруталова.
   "Да никто её не знает!" - сказал Бугаев.
   Девчонка за партой ахнула тихо.
   "Да вы сговорились!.. Я весь год с вами учусь".
   "И как тебя зовут?" - спросила Лариска.
   "Катя Мыкалова. Хватит, уже не смешно..."
   "Ты ненормальная?" - спросил Мочалкин.
   "Из какого дурдома сбежала?" - поддержал его Корыткин.
   "Я всё поняла: вы сговорились! Сами вы из дурдома!" - крикнула девчонка.
   Прозвенел звонок. В класс вошла Марьюшка. Она сразу, кажется, заметила новенькую. Трудно было не заметить: весь класс на новенькую таращился, она сидела на среднем ряду, в самой его середине, и была как бы центром окружности.
   "Здравствуйте, садитесь. Ты - новенькая? Почему мне никто не сказал? Лариса? И директор - ничего. Очень странно. Ладно, после урока всё выясню".
   Поднялась Лариска-староста.
   "Эта девочка, Мария Аркадьевна, заявляет, что она - Катя Мыкалова".
   "Сядь, Лариса. Что значит: она - Катя? Ты что-то путаешь. Вы в тринадцать лет вечно куда-то торопитесь и что-то выдумываете. Пора бы уж повзрослеть. Пусть девочка сама скажет".
   "Я не новенькая, Мария Аркадьевна", - ответила, вставая, новенькая - кстати, голосом Катьки Мыкаловой. - Я старенькая. Я Катя Мыкалова".
   "Что значит - старенькая? Будешь учиться вместо Кати Мыкаловой? - спросила классная. - По обмену? Из какой школы? Тебе назначен испытательный срок? А что - Катя?"
   "Я не по обмену, Мария Аркадьевна. Я Катя Мыкалова. Я учусь в вашем классе с начала учебного года".
   Амбал крякнул, а потом в классе стало так тихо, что было слышно, как в соседнем кабинете физичка сердито говорит: "Бездумнов, какой буквой обозначается напряжение?"
   "Ничего не понимаю, - сказала Марьюшка. - Это какой-то розыгрыш? Всё бы вам шуточки! Ты не можешь быть Катей Мыкаловой".
   Павлин видел, как смуглое - как и у Кати - лицо новенькой вытянулось, а глаза заблестели. Так блестят они у девчонок, собирающихся заплакать.
   Девчонка была некрасива. Такую никто не будет ни бояться, ни уважать. Разве что жалеть - ради собственного авторитета... Большой нос, длинные тонкие и бледные губы, кривые зубки, уши-локаторы, волосы стянуты назад, как у какой-нибудь пятидесятилетней старухи, и висит куцый хвостик, так никто в школе волосы не носит, даже училки (училки всегда стараются подражать школьницам; девочки в седьмом "А" только и говорят: эта училка выкрасилась под Машку, а та нарастила ресницы, как Наташка). Лариска Бруталова постукивала коготками по парте и смотрела на новенькую вроде как с жалостью - она, красивая, всегда так смотрит на некрасивых, - и, может быть, подумывала взять её под своё покровительство, а второгодник Бугаев отодвинулся немного на стуле влево, к проходу. Может, подумал, что девчонка, выдающая себя за Мыкалову, - помешанная, и сумасшествие её заразно.
   "Почему я не могу быть Катей Мыкаловой, Мария Аркадьевна? Да, на мне другая одежда, и я..."
   "Одежда? У Кати Мыкаловой другое лицо! - отрезала классная, и новенькая опять тихо ахнула. - Садись. Мне надо вести урок. Потом выясню, что тут происходит".
   Новенькая села. Её некрасивое лицо было и испуганным, и недоумённым.
   "Нечистая сила", - прошептал Пузырёв и перекрестился.
   Марьюшка не одёрнула его: не услышала, наверное.
   На перемене, только прозвенел звонок - классная не успела и журнал захлопнуть, - в классе наперебой закричали:
   "Уродина!"
   "Тоже мне, жгучая брюнетка!"
   "Победительница конкурса страхолюдин!"
   "Давно ты в зеркало смотрелась, а?"
   "У тебя что, зеркала дома нет?"
   "Ты откуда такая взялась?"
   "Ага, Мыкалова! Катька одевается прилично - а ты выглядишь как колхозница!"
   А Лариска-староста сказала новенькой:
   "Хочешь, новенькая, я тебе по и-мейлу Катькину фотографию пришлю? Ты что, думаешь, мы все тут дураки и дурочки? И любая может прийти в наш класс и объявить себя Катей Мыкаловой?"
   "Или, может, Ларисой Бруталовой! - крикнул весело Мочалкин. - Старостой класса!"
   "Или Марией Аркадьевной", - сказал с серьёзным видом Пузырёв и перекрестился, глядя на потолок.
   Класс взорвался от хохота.
   И посреди этого хохота Павлин разобрал голос новенькой:
   "У тебя, Костя Гиль, мамаша закрыла свой дурацкий салон красоты. Я же говорила: нет смысла открывать салон в микрорайонах. Салону место - в центре! А твой отец, Бугаев, по глупости вбухал денежки в строительство - и погорел. Стройматериалы подешевели, квартиры подешевели - и пришлось ему объявить себя банкротом. Что, не так? А у моего отца - восемьдесят гектаров земли, и он знает, как сделать деньги даже на экономическом кризисе!"
   Всё это - и про маму Кости, и про отца Амбала, и про отца Катьки Мыкаловой, известного фермера, - было правдой. У всех дела катились под гору, а у отца Мыкаловой, владевшего не то семьюдесятью, не то восьмьюдесятью гектарами земли, бизнес, наоборот, расширялся. Красота, добываемая под крышкой солярия, или квартиры площадью в сто пятьдесят квадратных метров падали в цене, а вот спрос на картошку и хлеб оставался прежним.
   Всё это было правдой, но только при чём тут новенькая?
   "Ты, Пузырёв, - говорила некрасивая девчонка, - обожаешь читать про инквизицию, ты, Мочалкин, рвёшься в старосты, а у тебя, Лариса Бруталова, очень плохая память..."
   "Вот даёт! - восхищённо сказал Бугаев. - Ты что, подготовилась?"
   "Ну хватит, девочки, мальчики! - Марьюшка стукнула тупым концом указки по столу. У школьных училок с чувством юмора плохо. - Идите, а то на физику опоздаете. Бугаев, ты опять фантик бросил?.. Малые дети, честное слово! В седьмом классе - леденцы и конфетки! Кто у нас сегодня дежурный, Лариса?"
   Вот так появилась в классе новенькая. Девчонка, которая точно так же, как Катька Мыкалова, успевала по математике, на "хорошо" и "отлично" училась по другим предметам, была черноволоса и смугла, - но которая была ужасно, ужасно некрасива и носила одежду бедных, какие-то "колхозные", как выражалась Лариска, платьица, штанишки или юбочки, на которых глазами хотелось отыскать заплаты.
   Всем, конечно, известно: девчонки могут измениться - подкрасят, подрисуют что-нибудь на лице или причёску сделают, или оденутся так, что не поймёшь, тринадцать им лет или девятнадцать, - но эта Катька, что она ни говори, ни чуточки не походила на ту Катьку. Да и не красилась она. Даже губ не подкрашивала и ногтей не лакировала, как "старенькая" Мыкалова, соревновавшаяся с модницей Лариской. Павлин решил, что шутку с новенькой сыграла сама Катька, обожавшая всякие розыгрыши. Взяла да подговорила девчонку-однофамилицу объявить, что она не новенькая, а та самая, - вот, мол, весело-то будет, и в классе сразу всем понравишься, у нас любят посмеяться, а та, дурочка, повелась.
   Поначалу новенькая возражала тем, кто привязывался к ней с вопросами-расспросами, грубила - тому же Мочалкину, - но хватило её ненадолго. А в таком деле нужны выдержка и упрямство: стоять за себя приходится не раз в неделю, по четвергам или понедельникам, а каждую минуту. К тому же все её насмешки били вхолостую. На неё со смехом показывали пальцем: "Ты не Катька Мыкалова, чтобы так говорить! Мы тебя манерам быстро научим, страхолюдина чёрная!" В ответ новенькая со слезами на глазах уверяла, что учится в седьмом "А" с сентября, что она не новенькая, а та же Катя Мыкалова. "Ты, замарашка? - отвечала ей Лариска Бруталова. - В этих ботиках, купленных в каком-то секонд-хэнде? Да я скорее поверю, что Земля плоская и стоит на китах и черепахе!" В классе крутили пальцами у висков и дразнили новенькую сумасшедшей, чокнутой, стукнутой, ненормальной, свихнутой и Мыкаловой-2. Классная сходила к директору и завучихе, но ничего вроде бы не выяснила. Наверное, там решили: пусть учится, ведь пятёрки получает. Марьюшка потребовала родителей новенькой в школу, но та, всхлипывая, ответила: "Они в Дании. Улетели опыт перенимать и методы изучать. А оттуда поедут в Норвегию. А потом полетят в Москву, к президенту". - "Ну да, - при всём классе ответила Марьюшка, - а я - космонавт Гагарин. С кем же ты живёшь?" - "С бабушкой". - "Так пусть придёт бабушка". - "Она не пойдёт в школу, я уже просила её". - "Почему же?" - "Не могу сказать".
   И в классе хохотали. Плакса была ещё и уморой. И Марьюшка улыбалась: "Родителей нет, бабушка не придёт. Ты уверена, что сама-то существуешь?" - А Катька-2 лила слёзы. "Мои родители прилетят!" - "Ну, разумеется, прилетят". - "На тарелочке!" - вставлял Мочалкин. - "Мы подождём - говорила классная. - Садись, Мыкалова. Я зову тебя так, потому что в моём журнале есть такая Мыкалова. И покончим на том".
   "Покончим с Мыкаловой!" - выдал лозунг Мочалкин. И странную Катьку принялись долбить все, кому не лень. Взамен прежней колючей Мыкаловой в классе появилась тихоня-плакса, - и класс вдохновенно мстил ей вместо Катьки, которая давно стояла всем поперёк горла.
   Шли дни. Новенькая притихла - и, похоже, смирилась с тем, что её считают сумасшедшей, повредившей мозги на математике. Так утверждал Мочалкин. Он, Корыткин и Пузырёв быстро вошли во вкус. "Так ты Катька Мыкалова? Мы, конечно, тебе верим. Мы всем верим. А вот помнишь, как ты меня называла тупицей и дубиной?" - "Да". - "Ну, а ты - чёрная курица и страшила. И математичка свихнутая. И я всегда буду так тебя называть. Поняла, Мыкалова?" - Новенькая опускала голову. Потом говорила, как бы выдавливая из себя: "Я нехорошо поступала". - "Конечно, нехорошо, - вкрадчиво говорил Мочалкин. - А дашь списать?" - "Я поступала нехорошо, когда обзывала тебя. Прости меня, Мочалкин. Но списать я тебе не дам. И никому не дам. Вы все умные ребята, и сами можете решить задачи".
   Это "не дам", и успехи по математике - были словно бы Катькины. Но всё прочее - не её. "Вы все умные..." Прежняя Катька никогда бы так не сказала - пусть Мочалкин и не дурак. Да Мочалкин и не рискнул бы полезть к той Катьке. Если над старой Мыкаловой нельзя было посмеяться без последствий - отшить так, что будешь чувствовать себя идиотом до конца жизни, было её любимым увлечением, - то новая Катька была попросту плаксой.
   У неё, конечно, спрашивали, в какой школе она училась раньше и зачем выдаёт себя за Мыкалову. "Я не выдаю. Я и есть Мыкалова, - отвечала она, и лицо её кривилось. - Просто я не так выгляжу. И по математике у меня одни пятёрки". - "И зачем ты подделываешься? - говорил Мочало. - Но раз сама напрашиваешься, мы так и будем звать тебя: Подделка! Фальшивка! Липа!" И её звали так, и Павлин звал и смеялся над нею вместе со всеми. Над слабаками и слабачками надо смеяться: это им полезно. Это их закаляет. Он и сам был когда-то слабаком - пока не закалился и не стал сильным. Попробовал бы кто-нибудь его при всех обозвать! Зубы бы на пол посыпались!..
   К Мыкаловой-2 постепенно привыкли: училась она хорошо, у Марии Аркадьевны не было к ней математических претензий, да и всем в классе новая Катька была удобнее старой. Та язвила и обижала; эта, как-то очень быстро прекратив язвить и грубить, молчала и лила слёзы. Над той Катькой невозможно было измываться; эта представляла собой, как выразился Мочалкин, "классический объект для насмешек".
   Словом, в классе появилась нюня, едва ли не полная противоположность прежней заносчивой и богатой Мыкаловой - девчонке N1 в классе. (Или N1 напополам с Лариской-старостой). Иногда Павлин скучал по Катьке-1: без неё в классе сделалось как-то пусто и пасмурно.
   Та Катька здорово задирала нос из-за успехов по математике, одолеть целый учебник по которой, как подозревал Павлин, давалось ей легче, чем ему перечитать "Айвенго". Она отличалась от Владьки Спиридонова тем, что не позволяла никому "сдуть" из своей тетради, никому не решала контрольных и вообще над списывавшими - у того же Спиридонова - едко насмехалась, называя их олигофренами и кретинами, а обозлённым на её замечания могла ответить так обидно, что желание с нею связываться у многих пропадало навсегда. К настоящей Катьке - не подступись! Однажды, в начале третьей четверти, она задала вопрос Марьюшке, отчего описка, сделанная в домашней задаче Спиридоновым, повторена на доске Мочалкиным. Все знали, кто списывает у Спиридонова, кроме, пожалуй, Марьюшки, которая то ли не знала, то ли здорово делал вид, что не знает, - но тут классной пришлось влепить племянничку двойку. Катька Мыкалова умела найти способ опозорить или выставить дураком кого угодно; её и Марьюшка побаивалась. Перед ней заискивали! Бывало, Мочало хвалил её блузку или туфли, добавляя поспешно: "Мне, Катя, честно, нравится! У тебя, сразу видно, есть вкус. Вот у Лариски тапки хуже твоих".
   За язвительность и боевитость Катьку в классе не любили. Но у девчонок это происходит не так, как у мальчишек, и высокомерие часто сходило ей с рук. Катька распоряжалась, а не подчинялась! Мальчишка мог побить мальчишку, но не могли же мальчишки лезть в драку с девчонкой. Ехидная, злая и умная Мыкалова казалась Павлину сильной. Было в ней и что-то притягательное, симпатичное - и пусть на фоне Ларисы Бруталовой или других холеных девчонок она, с её чёрными прямыми волосами, по последней моде просто распущенными, так, что уши торчали, и слишком смуглым лицом, не казалась первейшей красавицей. Павлина притягивала именно её сила. Прямо энергия какая-то, ток электрический!.. Катьке жилось легко. Всё у неё получалось как бы шутя: и жизнь в классе, и задачки, да ещё и папаша её был при тугриках. Катька не так красива, как Лариска? Зато ставила себя так, будто была красивее. Спиридонов делался центром внимания класса перед контрольной по математике? Зато Катька могла спустя двадцать минут урока сдать свои листки и гулять, а Владьке приходилось корпеть над чужими вариантами, - и Марьюшка считала, что Спиридонов уступал в математике Мыкаловой, хотя они, скорее всего, были равны. Между Катькой и Павлином было что-то общее, только ему его сила давалась тяжело, а ей - легко. Мыкалову вряд ли любили, но никто не решался с нею враждовать. Последнее и делало её жизнь лёгкой. Ждать от врагов любви мог только святоша Пузырёв.
   Будь Катька парнем, Павлин даже ходил бы с ней на футбол. Ни с кем бы не ходил, а с ней бы ходил. Вот это, пожалуй, была бы команда! Но в апреле вместо задорной, ядовитой Катьки вдруг явилась в класс эта дурацкая подмена: размазня, плакса, не умеющая за себя постоять и словно бы напрашивающаяся на оскорбления. Какой-то чахлый цветок, удобряющий себя своими же слёзами!
   Та Мыкалова умела отбрить, поставить на место - и вообще умела жить так, как ей было нужно и как, ясное дело, нравилось! А эта? Эта, так же, как и прежняя, не давала списать из своей тетради, считая, что дать списать значит оказать "медвежью услугу", сделать списывавшего глупцом, но она никого не называла ни идиотом, ни имбецилом, ни даже дураком. Одеваться эта кислятина продолжала в тёмные брючки или юбки, в синие или чёрные пиджачки, во что-то уныло-простецкое, деревенское, - это после того-то, как первая Катька соперничала с Лариской-старостой во французских и итальянских полосатых или персикового тона костюмчиках, в галстучках от всяких там кутюрье-мутюрье и лакированных туфельках - "писке сезона"!.. А эти громадные очки? Кто теперь носит очки, кроме дряхлых бабок - родом из дремучего советского века? Эту Мыкалову дразнили не только Чернушкой, Страшилой и Фальшивкой, но и Старухой и Академичкой. Жизнь той Катьки была лёгкой, этой - тяжёлой. Новенькая не отвечала бойко и едко своим обидчикам, и обижали её и мальчишки, и девчонки. Кто же не понимает, что обижать надо того, кто позволяет себя обижать?
   Блестя увеличившимися от стёкол очков глазами, Катька, смирившаяся с положением "объекта для насмешек" в классе, лепетала что-то наивное: люди, мол, должны дружить и помогать друг другу, а не враждовать. "Помогать? Вот ты и помоги! - говорили ей Мочалкин или Корыткин. - Дать списать!" - "Я могу помочь: объяснить вам математику. А дать списать значит вам навредить". - "Мы хотим, чтобы ты нам навредила". - На это Катька молчала, а Мочалкин и Корыткин обзывали её старушенцией или просто говорили, что у неё шизофрения и что таким, как она, надо сидеть в палате для психов и решать по сто задач в день, а не ходить в школу, куда ходят нормальные люди и где принято списывать и веселиться. Святоша же Пузырёв говорил, что раз Чернушка не любит ни ближнего своего, ни врага своего, то ни ближние, ни враги не станут любить и её. "Око за око, зуб за зуб, фингал за фингал", - цитировал Пузырь, а Мочалкин и Корыткин, и все прочие хохотали над Мыкаловой и обзывали её сумасшедшей и дурой, и обещали вызвать по телефону санитаров, которые её "упекут". Никому Катька-2 не казалась умной - пусть даже она и успевала по математике и не глупила по прочим предметам. То, что старенькой Катьке ставилось в заслугу, у новенькой оказывалось недостатком. Всё у неё было сплошным недостатком! И Павлин тоже дразнил её дурочкой и страшилой. Каждый сам за себя! Ты была сильной, Катька, но стала слабой, и тебя подмяли, и твоя математика тебя не спасла! И даже хиляки Спиридонов и Пузырь лучше приспособились к жизни в классе, чем ты.
   И если та Катька была ему симпатична, то к этой Катьке он не чувствовал ничего, кроме презрения.
  
   Последним уроком был классный час.
   Переходя в кабинет математики, Павлин всё ещё думал о Катьке. Нет, уже не о том, почему слаба эта Катька, а о том, что же случилось с той, первой Катькой. На этот классный час Лариска-староста должна была принести блю-рэй диск с записью празднования 8-го Марта: седьмой "А" в кабинете математики поздравляет разодетых в пух и прах девочек, дарит подарки (каждый мальчик подарил что-нибудь той девочке, которую закрепила за ним Мария Аркадьевна: это чтобы споров не возникло, - так сказала классная, и он, Павлин, подарил Катьке Мыкаловой - случайно ему досталась она, - роман "Айвенго", купленный накануне в книжном магазине "Друг"), поедает торты (невкусные, как оказалось; Павлин подозревал, что Марьюшка половину из собранных на торты денег прикарманила, Мочалкин же утверждал, что Лариска, которой было поручено покупать торты, не умеет выбирать, и ей подсунули "просрочку") и пьёт чай. Это было до того, как появилась в классе другая Катька, и Павлин надеялся увидеть в записи ту Мыкалову, которую он знал прежде.
   Марьюшка пока не пришла, не было и Лариски-старосты, и Корыткин, пользуясь этим, малевал на доске круглые физиономии, похожие на компьютерные смайлики. Одна рожица с ухмыляющимся ртом, в котором торчал единственный зуб, курила трубку, а правый глаз у неё был подбит.
   - Корыткин, - сказала ему Лариска от двери, - ты зачем рисуешь на доске? Что за дурацкие смайлики? Хочешь, чтобы тебе влетело? Немедленно вытри!
   Лексикон у старосты был что надо: "дурацкие", "влетело", "немедленно". И повелительное наклонение.
   - А если не вытру, что будет?
   - Тогда я вытру.
   - Вот и вытирай.
   - Я, Корыткин, твоим лицом вытру, - сказала Лариска.
   Да, Лариска умела поставить на место! Не то что Катька.
   - Вытру, и будешь похож на своего побитого боцмана, - добавила Лариска, дожидаясь, когда Корыткин как следует вытрет доску.
   - Грубиянка ты, Лариска, - сказал Корыткин, моя тряпку над раковиной.
   - Нечего на доске малевать!
   - Ты и на своего мужа будешь кричать? - спросил Мочалкин.
   - Ему же на пользу!
   - Ух, непробиваемая! - выдохнул Бугаев.
   Тут прозвенел звонок, и в класс вошла Марьюшка. Когда все сели, классная сказала:
   - Лариса, - сказала Марьюшка, - ты почему сидишь? Где диск?
   Лариска поднялась со стула.
   - Ой. Ой, Мария Аркадьевна.
   Ну вот. Так всегда: когда Павлину чего-то сильно хочется - словно какой-то незримый враг вредит. Лариске было всего-то поручено сделать несколько копий диска и пустить копии по классу - но и тут она оплошала. На место-то она поставить умеет, зато все поручения заваливает. Как начала заваливать их с сентября - так и продолжает. И всё равно ходит в старостах. Почему? Да потому, что она ни в чём не отказывает Марии Аркадьевне и всегда с нею одного мнения. А ещё Лариска не боится мальчишек и даже дерётся с ними: однажды отлупила второгодника Сашку Бугаева. Никто с ней не связывается; подшучивает над ней один только Мочалкин - и то лишь потому, что он племянник классной. Не будь он племянником, Бруталова и ему наставила бы фонарей.
   - Я не виновата, Мария Аркадьевна. Я просто забыла вам сказать. У меня память дырявая.
   - Память, Бруталова, тренировать можно и нужно, - сказал с места Мочалкин. - Особенно старосте. Старосте много помнить приходится. Тренировать память можно по методу йогов или компьютерным способом. Есть специальное программное обеспечение, бесплатное, между прочим.
   - Помолчи, Мочалкин, - сказала классная.
   - Я же хотел Бруталовой помочь, Мария Аркадьевна.
   - Лариса, ты оставила диски дома? - спросила классная.
   - Мочалкин не дал мне закончить, Мария Аркадьевна. Я не оставила диски дома и не сделала копии. Вот. - Она прошла к учительскому столу и подала Марьюшке футляр от диска.
   Марьюшка футляр открыла.
   - Тут ничего нет, - сказала она.
   - Футляр и был пустой, - сказала Лариска. - Про это я и забыла вам сказать.
   - Ты хочешь сказать, что я принесла тебе пустой футляр?
   - А вы не могли, Мария Аркадьевна, где-нибудь оставить диск? В плеере?
   - Я на той неделе диск у сестры смотрела. Но вообще-то я никогда ничего не забываю.
   - Я не виновата, - повторила староста, однако, краснея. - Честное слово.
   - Что ж, - сказала классная, - тогда, видимо, виновата я.
   - Лучше уж я, - торопливо сказала Лариска.
   Корыткин с места сказал:
   - Кина не будет! Платили деньги, нанимали оператора, девчонки, значит, наряжались, торты ели, а диск исчез. Лариса, ты в своём репертуаре. Ты скоро забудешь, в каком классе учишься. Представляю, как ты приходишь на урок в четвёртый "А"...
   - Ты вот получишь у меня, Корыткин!
   - Только одно от тебя и слышишь. Пользуешься положением старосты? И тем, что ты девочка?
   - Ты, Лариса, не желаешь принимать в свой адрес критику, - сказал Пузырёв. - Даже святая церковь учитывает критику - в разумных пределах, конечно, - а ты ставишь себя вне критики.
   - В каких ещё разумных пределах? - покраснев до свекольного цвета, выкрикнула Лариса.
   - Сядь на место, Лариса, - велела ей классная. - И не кричи. Мальчики просто досадуют. Мальчики тем отличаются от девочек, что им всегда подавай виноватого.
   - Известный политический подход, между прочим. - Мочалкин встал. - Мальчики ищут и находят виноватых, и потому и преуспевают в политике. А девочки в политике на вторых ролях. Потому что главного не понимают.
   - Что ты хочешь сказать, Мочалкин?
   - У вас, Мария Аркадьевна, с Ларисой несовместимость. По-моему, вы обе положительные. Я в Интернете читал, что в женщинах на уровне наночастиц преобладает положительная энергия, а в мужчинах - отрицательная. Это открытие такое российские физики недавно сделали. Во главе с Чубайсом. Вы не слышали?.. Ну вот. И вы, обе положительные, одноимённо заряженные, друг от друга отталкиваетесь.
   - И какой же вывод делает наш нанотехнолог?
   - Вам, Мария Аркадьевна, нужен кто-то вроде меня. Немного мужской отрицательной энергии - и мы с вами притянемся.
   - Скорее я на Марс переселюсь, чем ты станешь старостой, Мочалкин, - сказала классная. - Я думаю, что оставила диск у сестры, и он на днях обнаружится. А ты, Мочалкин, поступаешь некрасиво: всякий промах Ларисы используешь как...
   - Как повод для политической критики, - подсказал Мочалкин, - которую, как уже было справедливо замечено, кое-кто воспринимать не умеет. К тому же промахов у нашей замечательной старосты стало очень много. Вы не находите, Мария Аркадьевна?
   - Без тебя разберусь, Мочалкин.
   - Давите учительским авторитетом, - резюмировал тот.
   А Марьюшка обратилась ко всему классу:
   - Все вы знаете моё мнение. Старостой должна быть девочка. Мальчики лучше слушаются девочек, чем других мальчиков, и, кроме того, девочки более миролюбивы.
   - Это Лариска-то Бруталова - миролюбивая? - Мочалкин видимо озлился. - Да она пацанов бьёт! Вон, Бугаев подтвердит!
   - Это и значит: миролюбивая, - парировала Мария Аркадьевна. - Как добиваются мира американские миротворцы, а, Мочалкин?
   - Так то мужчины!
   - А были бы женщины - действовали бы куда эффективней и быстрей, - парировала классная.
   Похоже было, в споре от Мочалкина остались рожки да ножки - почти как от тех, кого умиротворили натовские автоматчики.
   "В моём классе старостой будет девочка", - часто повторяла Мария Аркадьевна. И девочка и была.
   И пусть Лариска-миротворка всё проваливает, уж лучше в старостах она, чем Мочалкин! Так думал Павлин. Может, классная и права, не пуская Мочалкина в старосты: он всё-таки её племянник. И всё же авторитарно назначать старосту, как это делает Марьюшка, - нехорошо. Никакой тебе демократии. Впрочем, в мире нигде нет демократии. И кто только придумал это странное слово? Проходили, кажется, по истории древних веков... Какой-нибудь древнегреческой демагог, наверное. "Власть народа"! Над кем, интересно, властвует народ? Вот когда властвует в классе Марьюшка, а в какой-нибудь фирме властвует её хозяин-директор, - всё понятно, а там, где начинают говорить про "народ", всё враз становится непонятным. Жаль, что диск потерялся! Нет, ничего нельзя доверить Лариске!.. Может, в старосты надо... Катьку. А что? Одну миротворку сменит другая. Одна с кулаками, а вторая - как кот Леопольд. Интересно, от какой проку будет больше?
   Об этом думал Павлин на классном часе - на котором долго и нудно обсуждали, на какой фильм пойти всем классом завтра, в субботу.
  
   "Нет, - думала Лариса, - Мочалкин ведёт себя просто невыносимо. Ведёт себя так, будто он в классе - второй староста. Будто у нас два старосты! Нет, две старосты. Два... О чём это я?"
   - Лариса, ты спишь? - услышала она звонкий голос Мочалкина.
   Она не стала отвечать ему. Много чести!
   - Лариса, тебя ждут, - сказала Мария Аркадьевна.
   - Извините, Мария Аркадьевна.
   С айфоном в руке Лариса вышла к доске и повернулась лицом к классу. Может, с памятью у неё и не очень, но у неё есть айфон. Всем на зависть. У Мочалкина, правда, тоже есть айфон, но не такой "навороченный", как у неё. Такой, как у неё, был ещё у Катьки Мыкаловой - у первой Катьки Мыкаловой.
   - "Ограбление Центробанка", - прочитала она название фильма. - Слушайте аннотацию.
   Она читала название за названием, аннотацию за аннотацией. Решили идти на дневной сеанс, примерно после обеда. По времени подходило шесть фильмов. Над названиями некоторых Мария Аркадьевна смеялась - наверное потому, что они и вправду были смешными: "Вампиры против драконов", "Лето оборотней" и "Холодная вечная жизнь". За эти фильмы проголосовало ничтожное меньшинство - один Желтков. Вампирские саги стали надоедать. Мочалкин однажды сказал: люди любят смотреть фильмы про вампиров потому, что хотят пить кровь других людей и жить богато и вечно. Это было страшно и удивительно, Мария Аркадьевна спросила, сам ли он это вывел, а он признался, что прочитал в Интернете, на сайте одного писателя. Ещё бы не признался: быстро бы "погуглили" и разоблачили!
   - Давайте голосовать, - сказала Лариса. - Ещё три фильма осталось. За какой голосов будет больше, на тот и пойдём.
   - Я-то думал, - выступил Корыткин, - что пойдём на тот, на какой захочу я.
   - Как глупо, Корыткин, - сказала Лариса.
   - Она права, Корыткин, это глупо, - сказал ему Мочалкин.
   Всё-таки Мочалкин - крупный придурок, подумалось Ларисе. Так, что она должна сделать?.. Ах да, три фильма.
   - Я называю фильм, вы поднимаете руки. И я поднимаю. И вы, Мария Аркадьевна.
   - Ну разумеется, Лариса.
   Решили - можно сказать, единогласно, - пойти на новый фильм Никиты Михалкова "Ограбление Центробанка", который шёл в "Премьере". Да, действительно: вампиры всем надоели. Непонятно, зачем эти кровавые фильмы вообще снимают. Никак не могут отвыкнуть, наверное. Или наснимали на много лет вперёд.
   - Лариса, - сказал с места Мочалкин, - а спорим, что в "Киномаксе" зал удобнее, чем эти маленькие залы в "Премьере"? Там такие кресла...
   - Мочалкин, - сказала Лариса, - в семисотом "Мерседесе" моего папы кресла ещё удобнее. Ничего, за два часа мозолей на...
   - Лариса! - одёрнула её Мария Аркадьевна.
   - Простите, Мария Аркадьевна. - А что он всё время лезет?
   - Может, он в тебя влюблён, - сказал Корыткин.
   Очень нужна ей влюблённость Мочалкина! У него папаша - всего лишь менеджер. Подумаешь, высшего звена! Всё равно - наёмник. Нет, она не такая дура, чтобы ходить под ручку с Мочалкиным. Или он вообразил, что раз он племянник классной...
   - Я не лезу, Бруталова, - сказал Мочалкин. - Ты вот не знаешь, где вкуснее мороженое, а я знаю. А ещё я знаю, какое мороженое любит Мария Аркадьевна.
   - Мочалкин, не подлизывайся, - сказала учительница.
   - В "Киномаксе", Мария Аркадьевна, - сказал Мочалкин, - подают мороженое, которым мама угощала вас на свой день рождения. Дорогое мороженое. Вишнёвое.
   Стараясь не отвлекаться на Мочалкина, Лариса запустила на айфоне программу-напоминалку. "Вот привязался со своим мороженым! Вишнёвым! Так... "Ограбление Центробанка", четырнадцать тридцать..." И включила звонок в программе - чтобы не забыть о билетах.
  
   Вполуха слушая пререканья Мочалкина и Лариски, Павлин думал о том, что у него айфона нет и что билет в кино стоит не меньше 1000 рублей даже на дневной сеанс и что надо будет ещё скидываться на билет Марьюшке. Для таких, как Лариска, покупающая всем билеты на карманные деньги и ждущая возвращенья долга по месяцу и два, это пустяк, а для него не пустяк. Он пообещал себе на ближайшем футболе заработать вдвое, а лучше втрое больше денег - пусть для этого ему пришлось бы излупить целую команду третьемикрорайонников. Вампиры, драконы, ограбления!.. Снял бы кто-нибудь простой фильм про таких, как он, Павлин Луганский, ученик седьмого класса. Про то, как он добывает деньги, про футбол. Про Женьку. Про Лариску-старосту и училку Марьюшку. Может быть, про дядьку Эдуарда, который назвал себя обыкновенным волшебником, а потом пропал. Это было бы всем интересно! А на вампиров идут потому, что другого ничего нет. Или чтобы мороженого поесть - вот, Мочалкин любит сливочное вишнёвое, которое подают в "Киномаксе". И Марьюшка, конечно, любит. Задарма!
   Когда классный час кончился, Павлин, самым последним из седьмого "А", когда уж все разбежались, неторопливо, ловя на себе восторженные взгляды пяти- и шестиклашек и завидующие - семиклассников из "Б", а ещё и изучающие - восьмиклассников и тех, кто постарше, обсуждавших во дворе вчерашний матч и подсчитывавших, должно быть, выигрыши и проигрыши, и никак на эти взгляды не отвечая, глядя как бы сквозь всех, сошёл по ступенькам школьного крыльца.
   Филимонова, кстати, среди "бэшников" не было. Павлину передали - ещё на первой перемене, - что у того распухло ухо, болит голова (прямо как у девчонки) и что он поэтому не пошёл сегодня в школу. "Ну да! Поэтому!.. Ему же проходу не дадут!" - думал Павлин, выслушивая эту новость.
   У нижней ступеньки крыльца его поджидал Женька. По лицу третьеклашки видно было, что он заготовил для павлина какую-то новость.
   - Там, - сказал Женька, - Мочалкин из твоего класса к Катьке привязался. К чёрной. Ну, тоже из твоего класса.
   - Знаю, что из моего. И что? - Павлин посмотрел сверху вниз на Женьку. - Он постоянно к ней привязывается. И Мочало, и Корыто, и Пузырь. Она сама виновата. Раньше у нас училась девчонка что надо, умела послать эту троицу подальше, а теперь вместо неё завелась дура, которая всё слёзы льёт. Ты бы вот стал слёзы лить - вчера на футболе? Вместо того, чтобы наподдавать четверокласснику?
   - Так я же не девчонка, Паш.
   - Девчонкам тоже ставить себя надо.
   "Пристают и к девчонкам, и к мальчишкам, - подумал он. - Интересно, как вела себя в школе Марьюшка, когда к ней приставали?"
   - Они там, у садика, - сказал Женька. - Не пускают её.
   - Ну, пойдём, посмеёмся, - сказал Павлин.
   На это Женька не ответил ничего.
  
   У детского садика - на том же месте, где вчера Мочалкин и его приятели называли Катьку Мыкалову каракатицей и как-то там ещё, - троица не давала ей прохода и сегодня. Женька сказал: "Не пускают её", но это было неточно. Да, трое стояли Катьке поперёк дороги - обычно этим путём она ходила в одиночестве, - но Катька и не пыталась своих мучителей обойти. Мочало, Корыто и Пузырь стояли против неё, а она будто бы дожидалась терпеливо, когда они от неё отстанут.
   Те вовсе не осыпали её оскорблениями, не дразнили "уродиной" или "чернушкой", а, казалось, вели с ней деловой разговор.
   - У тебя нет выбора, Мыкалова, - сказал Мочалкин. - Ты или делаешь то, о чём мы тебя по-хорошему просим, или ты у нас прославишься!
   - У тебя нет выхода, - поддакнул Корыткин.
   А доходяга Пузырёв сказал загадочно:
   - Ты ведь сама всё знаешь.
   Павлин сплюнул.
   - Шантажисты, тоже мне! На её месте я бы всем троим морды расцарапал, - сказал он не то Женьке, не то себе самому. - Ходили бы потом полосатые, как зебры.
   Эх, прежняя Катька нашла бы как ответить этим приставалам! Да что: прежнюю Катьку троица обходила стороной! Такие, как Мочалкин и Пузырёв, издали чуют слабых - и к ним и пристают. Привязываться к сильным и уверенным в себе они не станут. Их хватит на то, чтобы болеть за Лимоныча, но чтобы самим полезть к Лимонычу или к Павлину - нет, не это они не способны. Даже, пожалуй, втроём. Кишка тонка!
   А вот кислятина и нюня Катька для них мишень подходящая. Как не привязаться к Мыкаловой, если она сама как бы напрашивается? "Эй, Катька! - хочется крикнуть ей. - Что так почернела? От горя?" Мочалкин как-то выступил на переменке с теорией, что у Катьки неспроста фамилия - Мыкалова, что ей по самой её фамилии суждено горе мыкать. Он, Павлин, в тот день хорошо ответил Мочалкину: "А твоя фамилия, - сказал со смехом, - означает, что тебе надо почаще харю намыливать!
   - Это неправильно, - сказал Женька, - их трое, она одна, и она девчонка.
   - Много ты знаешь! - ответил Павлин.
   Может быть, даже и нужно к Катьке приставать, думал сейчас Павлин, - чтобы она побыстрее сделалась сильной. Стала бы такой, какою была Катька-1, которая неизвестно куда пропала.
   Мочалкин, слегка смахивающий на какое-то "официальное лицо" из телевизора, продолжал выступать перед Катькой:
   - Мы гарантируем, что никто к тебе лезть больше не будет. Пусть только попробуют! Ты решаешь нам контрольные и даёшь списать "домашку" - мы защищаем тебя. Это деловой разговор, Академичка. Усекаешь? Условия выгодные, соглашайся. Ты ведь контрольные как семечки щёлкаешь. А нам нетрудно защитить тебя.
   - Вы, ребята, как бандиты: гарантируете защиту от вас самих, - ответила наконец Катя. - Это называется: демагогия. Тебе, Мочалкин, после школы надо сразу в правительство идти или в депутаты.
   - Почему бы и нет? - сказал Мочалкин. - Но ты в сторону не уводи. Катька ты или не Катька, нам всё равно. Но тебе не надоело быть Академичкой и Чернушкой? Кто знает, не прав ли Пузырёв?
   - А вы не пробовали жить в дружбе? Просто дружить - вместо того, чтобы искать себе врагов? - От Мочала она повернулась к Пузырю, а Павлин подумал, что та Катька такой чепухи никогда бы не нагородила. Дружба!.. Кот Леопольд перед вредными мышами!.. К прежней Катьке никто бы и не посмел привязываться. Именно потому, что о проповеди дружбы она и не помышляла. Тем более о дружбе с этой дешёвой компанией. - Ты, Пузырёв, не пробовал любить людей? - сказала Катька. - Что там в Евангелиях написано? Скажи мне, я вот Библию не читала.
   На худом лице Пузырёва отразилось мрачное удовольствие.
   - Не мир принёс я, но меч! - воскликнул он. - Не мир, но разделение!
   И Пузырёв воздел к небу тощие длинные руки и потряс ими, словно бы призывая на девчонку небесные громы и молнии. Солнце укрылось под серой тучей, подул холодный ветерок. Павлин поёжился.
   Из-за угла школы вывернули "бэшники" (пятеро или шестеро), пролезли в дыру в сетке и стали смотреть на то, как троица издевается над Мыкаловой. Глядя на них, Павлин подумал, что Мочалкина, Корыткина и Пузырёва на матчи не затащишь, а к девчонке они пристают втроём. Чёрт, это даже Женька понимает!.. В груди у Павлина шевельнулось что-то похожее на злость, смешанную с жалостью. Кажется, недавно он испытывал какое-то похожее чувство... "Терпеть не могу, когда все против одного! Надо один на один, и на равных!" Правда, Павлин терпеть не мог и того, когда этот один в ответ не выступал, не ожесточался против всех - пусть даже все были вдесятеро сильнее его, - а тушевался, как Катька или, скажем, Владька Спиридонов. "Никто бы не вязался к ней, умей она ответить! Слабаки на то и слабаки, чтобы к ним вязаться. Кто мешает им стать сильными? Чем ты сильнее, тем больше слабых вокруг тебя! Это закон. И какая мне выгода вступаться за эту чернушку?"
   - Слушай, Паш, у этой Катьки папка богатый.
   - Ты путаешь. Это у другой Мыкаловой богатый. А у этой - сомневаюсь. Ты посмотри на неё. Она одета на тысячу рублей. Ну, допустим, есть у папаши Мыкаловой немного лишних денег. И что из того?
   - А ты возьми её под защиту.
   - Думаешь, её папаша так запросто раскошелится? Я и знать не знаю, кто он такой. Он, может, пьяница горький, и денег у него ноль.
   - Я слышал, ему деньги девать некуда.
   - Да путаешь ты всё. Это у другой Мыкаловой, она с апреля у нас не учится.
   - Много у вас Мыкаловых развелось.
   - И вообще: сперва надо поговорить с Катькиным папашей, а потом уж Катьку защищать. Ты мелкий ещё, не понимаешь в делах.
   - А ты покажи сперва, что можешь защитить, а потом и говори! - сказал громко Женька. - Мой брат вот глухонемой, и некоторые думают, что он дурачок, а ведь он столько книг прочитал! Он с шести лет ходит в библиотеку. Он говорит: сначала дело, потом слово!
   - Не кричи, - сказал Павлин.
   "Ловко вывернулся, салага!" - подумал он с восхищением, слушая вполуха, что там начал талдычить Катьке святоша Пузырёв. Тот что-то жуткое молол о том, что Катька поклоняется сатане или что она готовится ему поклоняться, и что его долг - предупредить всех в школе об этом.
   - А говорить-то и не с кем, Женька, - сказал Павлин. - Катькины родители сейчас в Москве. Или в Норвегии. Она, кажется, с бабушкой живёт.
   - В Норвегии? В Москве? Ну точно, полно у них денег, я ж тебе говорю! Подумаешь, одета на тыщу! Может, это новая мода, а мы и не знаем.
   - Да врёт она, Женька, - сказал Павлин. - Живёт девчонка с бабкой, и всё. Нет у неё никаких родителей в Норвегии или в Москве.
   - Вот вернутся из Москвы - и поговоришь, - сказал Женька. Вид у него был и насупленный, и грозный. Вот-вот бросится на защиту Катьки вместо Павлина.
   А что, если и впрямь отец Мыкаловой его наймёт? Ну, пусть он, Павлин, не московский или питерский профессиональный телохранитель с двумя пистолетами и поясом по карате, но ведь и Катька - не звезда шоу-бизнеса. Не какая-нибудь Наталья Черникова или Виктория Щербацкая. И миллионов ему не надо. Ему бы постоянную работу - тысяч на двадцать в месяц. С чего-то надо начинать. А года через два он будет иметь репутацию не только футболиста. С опытом и к какой-нибудь богатенькой дочке удастся пристроиться. Или к сынку. Мысль неплохая. Предположим, Мыкалова дома начнёт жаловаться, что к ней в новой школе пристают всякие негодяи - тут-то он, Дворянчик, футбольных дел мастер, и окажется к месту?
   А если она и вправду с бабкой живёт? И отца с матерью у неё вообще нет? Как разберёшь, где она врёт, а где нет?
   Или есть у неё папаша, но с мамашей развёлся, а дочь бросил. А потом мамаша от горя умерла, а у Катьки и её бабушки денег нет. Отец ничего им не даёт, потому что жадный. Все богатые жадные. Потому Мыкалова и одета как "колхозница".
   - Да нет, Женька, не получится. Богатые они потому и богатые, что жадные. Ничего они не платят и не дарят. А если платят и дарят, так ждут, что им подарят и заплатят ещё больше.
   Катька повернула голову к Павлину. Пузырёв всё втолковывал ей про дьявола, а она открыла рот и пошевелила губами. Как будто сказала что-то. А может, просто губы облизнула. Спустя мгновенье она уже смотрела на чешущего языком Пузырёва.
   Пузырёв, конечно, Катькино движенье и шевеленье губ заметил.
   - Она и сейчас молится сатане! - выкрикнул он.
   Один из "бэшников" перекрестился. И Пузырь перекрестился. И стал крестить воздух вокруг, и бормотать что-то насчёт "во имя отца, и сына..." А сам мечтал, наверное, о том, как бы со всех тут денежки за ритуал собрать. В средневековье такие, как он, имели хороший бизнес.
   Женька сказал:
   - Никакому не сатане она молится. Она молится тебе, Паша.
   - Как так - мне?
   - Я же умею читать по губам. Она сказала: "Помоги мне. Я - та самая. И мои папа и мама - те самые". Только я не понял, что значит - та самая.
   - Она давно это говорит. Но никто ей не верит. Новенькая, а говорит, что не новенькая, а та же Катька, что училась с нами раньше. Некоторые думают, что она сошла с ума. А почему она - губами? И почему раньше не сказала?
   - Да откуда я знаю, Паш? Ты ведь с ней учишься. Намекает на папку с мамкой. Кто про Норвегию и Москву говорил? Ну, вот. Богатые они. На твою выгоду значит, намекает. Ты сам-то подумай. Никто не верит?.. Вдруг ей операцию пластическую сделали - и неудачно? И папка её прилетит из Норвегии, врачу наподдаёт - и ей по гарантии бесплатно лицо вернут?
   "Катьке никакая операция не нужна была", - подумал Павлин.
   - Богатым часто не нравятся их лица, носы там или губы. И они всё переделывают. По телику постоянно про них показывают. Вообще не понимаю, почему до этого никто из ваших не додумался! Вот смотри, кто-нибудь додумается - и вместо тебя охранять её станет. И ты опоздаешь! Теперь все зарабатывают на охране. У нас в классе тоже одному телохранителя наняли. Его целых трое шестиклассников охраняют - все, кстати, футболисты. И никто его не трогает, а папка этого пацана по "Икс-боксу" каждому купил. Ты тоже футболист. И знаменитый. А ваши - Мочалкин и все - на футбол трусят ходить!
   - Знаю, что трусят! - огрызнулся Павлин.
   И почему сопливые детишки вроде Женьки всё видят и понимают?
   Опять шевельнулось в груди Павлина то сильное чувство - и злость в нём была, и жалость, и явившееся теперь острое желанье обдуть троицу - Мочалкина, Корыткина и Пузырёва, - и ещё какое-то желанье, которому Павлин не мог дать названья, - и он, отстранив Женьку, заглядывавшего ему в глаза, шагнул вперёд, поближе к троице, и сказал погромче, перекрывая визгливый голос вещавшего Пузыря:
   - Ходили бы на футбол и там выступали! Зазаборники!
   Святоша умолк, уставился на Павлина, и Мочалкин и Корыткин тоже повернули к нему головы. И Катька во все глаза смотрела. И "бэшники" таращились на него. Эти, не иначе, ждут драки. Ждут, что он, герой вчерашнего матча, Павлин Луганский, Дворянчик, наподдаёт прямо здесь и сейчас этим троим из своего класса. Троим, которые не ходят на футбол. Павлин почувствовал, как его лицу стало жарко - а сердце его билось быстро и с упоеньем. От драки он увиливать не станет!
   - С каких это пор футбольный чемпион полюбил слабаков? - спросил Мочалкин. Вкрадчиво так спросил. - Точнее говоря, слабачек?
   - У нас тут своё дело, и ты не лезь, - сказал Корыткин. - Мы ведь в твои дела не вмешиваемся, Дворянчик.
   - Сегодня праздник, день реформ, - сказал Мочалкин. - Я...
   - Я вот тебе покажу День реформ, Мочало! Так рожу отреформирую, что тётушка не узнает!
   Вокруг засмеялись, ожидая потехи. Кто-то из "бэшников" вполголоса сказал:
   - Сейчас Дворянчик научит кое-кого футбольным правилам!
   Павлин вдруг представил себя рыцарем, несущимся на коне, с копьём, с ведром на башке, прямо на хвастливого сэра Фэйсклоса.
   Пузырёв сказал:
   - Тебе откуда знать, что тут происходит? Побойся Бога!
   Павлин опешил. То ли святоша Пузырь уже заговаривается, то ли он, Павлин, и впрямь не знает, что здесь происходит. Если Мочалкин и стратег, то идеолог в троице - святой Пузырь.
   - Она появилась в школе не случайно, - сказал Пузырь. - Ты просто ничего не знаешь, Луганский. Но и тебе от неё досталось. Да-да. И кулаки твои беде не помогут. Ты не веруешь в Бога, но нет спасенья в этой жизни ни от кого, кроме Господа нашего. И нет кары страшнее, чем кара Отца нашего!.. Засохшие ветви собирают и бросают в огонь!
   Святой Пузырь, где-то научившийся длинно и витиевато говорить на религиозные темы, продолжал нести религиозную дребедень, которой можно запугать разве что девяностолетних старух, выживших из ума, и которая годилась только на сценарии для "ужастиков", а Павлин думал о неслучайном появлении Катьки в школе. Был в этих словах Пузырёва какой-то намёк на тайну. Может быть, школьный святоша раскрыл какой-то секрет - и знает то, что не известно никому?
   "Она появилась в школе не случайно".
   В вывешенных списках классов, которые любил разглядывать Павлин, в начале этого учебного года Мыкаловой не было. Было двадцать девять учеников: фамилии по алфавиту, каждая фамилия пронумерована. Но ученица номер тридцать в классе появилась. Мама сказала Павлину: "Говорят, её отец, Роберт Михайлович, построил себе в Озёрных Коттеджах чуть не замок, и чтобы устроить дочь в ближайшую к городу школу, купил несколько станков в кабинет труда".
   Ну и что, что купил? Тоже мне, тайна! Катькин папаша, наверное, мог и школу для Катьки купить. А то построить - как вот коттедж. И училок туда нанять. Получше Марьюшки, кстати.
   Или Пузырь намекает на ту Катьку, которая появилась в классе в апреле?
   Неужели святоша из седьмого "А" докопался до чего-то?
   Закончив гнусавить - видимо, поняв, что его предисловие наскучило, - Пузырь сказал:
   - Разве тебе ещё не понятно, Луганский? Мыкалова - ведьма, и ты находишься под её влиянием. Она околдовала тебя. Подумай сам. Ты футбольный чемпион - и вдруг полюбил слабаков! Не ты ли говорил всегда: "Каждый сам за себя"? Не твои ли слова: "Друзей нет, есть только выгода"? Твой ум помутился. Чёрная ведьма околдовала тебя, Луганский!
   Павлин решил идти до конца. Будет он ещё Пузыря слушать! "Есть только выгода!" Можно подумать, этот святоша ищет что-то, кроме выгоды!
   - Она под моей защитой, - сказал он. - Кто тронет её - будет иметь дело со мной. Я долго думать не стану.
   - Это уж точно, - прокомментировал Мочалкин.
   - В средние века таких, как она, сжигали на кострах! - выкрикнул Пузырёв.
   - Каких - таких?
   Катька задала этот вопрос с недоумением.
   - Чёрных да страшных! - Мочалкин захохотал.
   - Мочало, я тебя предупреждаю, - сказал Павлин. - Ещё раз - и в глаз. Хочешь сказать что-то - говори по делу. И ты, Пузырёв. Нечего ведьмами обзываться!
   - Она ведьма, Луганский, - с упорством на лице повторил Пузырь. - Была одна, превратилась в другую, вот и ведьма. Никто не обзывается. Я чистую правду говорю. Она контракт с дьяволом заключила. И контракт этой кончился. Была красивая - стала уродина.
   Павлина взяла досада. Это всё, что хотел заявить Пузырь?
   - Никакая она не ведьма, чепуху городишь!
   - Можешь доказать, что не ведьма? - сказал Пузырёв. - Настоящие чтобы были доказательства, а не кулаками. Я тут недавно читал архиепископа Кураева, так он пишет, что святая инквизиция помогла науке, требуя от неё строгой аргументации. Вот и ты - давай мне настоящие доказательства.
   - Значит, от Коперника, от Галилея им подавай строгих доказательств, а есть Бог или нет - доказывать не нужно? Почему бы твоей инквизиции не начать с самой себя, а, святой Пузырь? Ты называешь Мыкалову ведьмой - ты и доказывай!
   - Не груби, Луганский. Грубость, как и кулаки, - не аргумент. Речь не об инквизиции, а о тебе и Мыкаловой. Костры инквизиции в далёком прошлом, а девчонка - в настоящем.
   - В средние века из тебя получился бы пламенный борец с ересями. Какой-нибудь братец Торквемада. Ты выжег бы половину Европы.
   - А как же! - самодовольно ответил Пузырь. - Еретикам и колдуньям не удалось бы отвертеться!
   - А знаешь, зачем обвиняли и жгли? Чтобы имущество отобрать! Оно ведь инквизиторам отходило.
   Пузырёв переглянулся с Мочалкиным и Корыткиным.
   - Тебе ли судить? Не ты ли отбираешь имущество на футболе, Луганский? Дьявол вездесущ! - И Пузырь вздохнул - совсем как церковный батюшка с хитрыми глазками.
   - Думаешь, Исусик, я не найду, что ответить? Зачем ты привязался к Мыкаловой? Зачем зовёшь её ведьмой? Имущество, говоришь, отбираю? Я делаю это в честной драке - для которой у таких дохляков и трусов, как ты, Пузырь, кишка тонка! А ты, и ты, Мочало, и ты, Корыто, - такие же математические тупицы, как я, - пришли сюда не охотиться на ведьм и спасать от дьявола школу, а потому, что отличник Спиридонов лежит в больнице! Контрольная вам нужна, а не победа над дьяволом! Так-то, святой Пузырь! Поменьше бы врал! Корчишь из себя непогрешимого!
   Павлин замолчал. И никто не нашёл, что ему возразить.
   Святоша Пузырь проповедовал одновременно и любовь к врагам, и ненависть к врагам церкви. Мама однажды объяснила Павлину, что есть такая штука - двоемыслие. Один умный, много повидавший на своём недолгом веку писатель-англичанин, Оруэлл, ввёл в язык это слово. Означало оно вот что: придерживаться двух взаимоисключающих убеждений - и верить в оба. Например, что белое = чёрное, что ненависть = любовь. Павлин находил, что кругом полно двоемыслия и что никто так много не производит ненависти и вражды, как разные проповедники любви и братства. Святоши вроде Пузыря просто-напросто хотят, чтобы их все любили, а они бы всех надували, презирали и использовали. Потому-то им и приходится угрожать адом врагам церкви - то есть тем, кто все дутые церковные секреты давно раскрыл.
   Ахиллесову пяту пузырёвского двоемыслия найти было нетрудно. Кто не любит святого Пузыря - тот, следовательно, враг церкви, того Пузырь ненавидит; тому и адресованы грозные слова Иисуса о мече и разделении. Кто же любит Пузыря - тот автоматически зачисляется в друзья церкви, и тот Пузырю "ближний". Где же отыскать Пузырю таких врагов, которых можно любить? Получается, они находятся среди друзей церкви, среди тех, кто по одну сторону христианского меча. Когда Павлин спросил Пузырёва об этом, тот перекрестился трижды, а затем, помедлив - важно так, словно популярный телесвященник о. Еремей, - сказал: "Ты ни разу не был в храме, Павлин Луганский. На тебя никогда не сходила Божья благодать. Тебе ли судить об этом?"
   Терпеть не мог Павлин мистики и темноты религиозной - когда вместо ответа только напускали туману, - и поинтересовался тогда у Пузыря: "А в ухо?" Святоша сник и пробормотал что-то о смирении и что он готов подставить и другую щёку, а Павлин усмехнулся и сказал, что придётся другое ухо подставлять, а не щёку. На том их разговор о вере и закончился.
   - Помнишь, Пузырь, я хотел тебе въехать в ухо, а ты заговорил о смирении? Вот она-то, Пузырь, - Павлин кивнул на Катьку, - смирилась перед вами, а ты на неё нападаешь. Логики у тебя - ноль. То у тебя враги, которых надо, по-твоему, любить, но ты их ненавидишь, то у тебя смирение, но вместо него ты идёшь под прикрытием Мочалкина в атаку. Ты бы поумнее что-нибудь придумал, Пузырь! Ты ведь такой же, как все, к тому же ещё и доходяга, и трус. А воображаешь себя особенным, каким-то церковным апостолом. Ты обычный врун, Пузырь. А Катьке надо не смиряться, а наточить ногти - и рожи вам всем разодрать. Поняла, Катька? Сделаешь разок-другой, как я сказал, и эти отцы-инквизиторы от тебя отклеятся.
   Пузырёв задрал головёнку в небо и стал креститься и бормотать что-то, наверное, молился мстительному боженьке, чтобы тот покарал Павлина Луганского, - а на дорожку вывернули Марьюшка и Лариска Бруталова. Кое-кто из "бэшников" дёрнулся, Мочалкин с Пузырёвым переглянулись, а Корыткин наклонился, сорвал и понюхал одуванчик. Ишь, задёргались... А что дёргаться? Драки нет, шухера, значит, нет. Все трусы, подумал Павлин. Их бы на футбол: научились бы смотреть училкам в глаза. Характер бы выработали. А только убегать да ловчить и умеют.
   Марьюшка в одной руке несла портфель, а в другой большой пакет с цветами. У Лариски в каждой руке было по пакету с цветами. Когда классная и староста остановились, молча оглядывая сборище у забора, Мочалкин приблизился к училке и сказал:
   - Мария Аркадьевна, Павлин Луганский не в себе.
   - Что значит - не в себе?
   - Требует от Кати Мыкаловой, чтобы та решила ему контрольную по математике. Ну, через неделю же контрольная, вы же сами объявили.
   - Мыкалова тоже не в себе, - выступил и Пузырь. - Она соглашается. Она, Мария Аркадьевна, дурно на него влияет.
   - А вы, значит, выступаете против дурного влияния, - сказала классная.
   - Святая церковь всегда выступала против дурного влияния, - не моргнув глазом, ответил святой Пузырь.
   - Ты уже причислил себя к церкви?
   - Я рассчитываю заслужить эту высокую честь, Мария Аркадьевна.
   Училка повернулась к Кате.
   - Как ты могла, Мыкалова? Я считала, что ты на такое не способна.
   Настало время Павлину вмешаться!
   - Она не могла, Мария Аркадьевна! - воскликнул он. Он хотел сказать и про то, что святоша всё с ног на голову поставил и что это он и племянничек приставали к Мыкаловой, но не сказал: ведь это значило бы застучать.
   - Ты хочешь сказать, что Пузырёв и Мочалкин меня обманывают?
   Классная, конечно, догадалась.
   А Лариска-староста добавила:
   - Что это им нужно решить контрольную?
   Классная улыбнулась. Мерзко так улыбнулась.
   - Моему племяннику? Ты, Лариса, ошибаешься.
   - Конечно, тётя, она ошибается! - влез Мочалкин. - Она всегда ошибается.
   - Ты пока помалкивай. И сколько раз тебе говорить: не называй меня в школе тётей. Думаю, Павлин Луганский, не просто так ты Мыкалову выгораживаешь. У Мочалкина по математике средний балл четыре, а у тебя - три. Делаем вывод: кому из вас нужно решить контрольную?
   - Делаем правильный вывод, - сказала Лариска.
   - Честно говоря, не ожидала от тебя, Луганский, - сказала Марьюшка.
   - А я не ожидала от тебя, Катя, - сказала староста. - Я считала тебя принципиальной. Ты сильно упала в моих глазах.
   - Паша от меня ничего не требовал, - ровным голосом сказала Катька, до сих пор молчавшая и переводившая взгляд с одного говорившего на другого. - Ничего. И я ничего никому не обещала.
   - Ещё и защищаешь Луганского! - сказала Лариска. - Фи! Всем известно, какой он хулиган. Я теперь поняла, почему в классе над тобой смеются, Катя. Тебя все осуждают. Просто так ведь никто ни над кем не смеётся. Всегда есть причина. Тебя осуждают - значит, тебе нужно задуматься, Мыкалова! Правильно я говорю, Мария Аркадьевна?
   Вместо Марии Аркадьевны ответил Пузырёв:
   - Твоё осуждение Мыкаловой справедливо, Лариса. И неизвестно ещё, кто дурнее: Мыкалова или Луганский. Известно одно: оба они кончат плохо.
   - Помолчи, Пузырёв, - сказала Марьюшка.
   - Я понимаю вас, Мария Аркадьевна, - ответил Пузырь. - Вы всё это говорите с педагогической целью. Но вы не можете поддерживать ведьм и хулиганов.
   - Каких ещё ведьм, Пузырёв?
   - Гипнотически воздействующих на хулиганов, Мария Аркадьевна.
   - Не знала бы я тебя, Пузырёв, так отправила бы в психиатрическую клинику, - сказала классная. - К Наполеонам, Македонским, сибирским папам римским и прочим выдающимся личностям. Никакого воздействия на моих уроках не будет. На контрольной я глаз не спущу с Мыкаловой!
   Павлин услышал какое-то шипение - вроде кошачьего. Мочалкин! Теперь ему не получить контрольную - даже если б Мыкалова его вариант решить согласилась.
   - Ещё целая неделя впереди, - сказала Марьюшка. - Идите по домам и готовьтесь.
   - Вы ещё не всё знаете, Мария Аркадьевна, - зловещим, каким-то замогильным, голосом сказал Мочалкин. - Я не хотел этого вам говорить... ну, по известной причине: "капать", знаете ли, не принято. Но положение дел таково, что мне придётся это сделать. Как будущий староста, я должен...
   - Что ты плетёшь, Мочалкин? - Марьюшка поморщилась, покривила крашеные губы. Поставила пакет с цветами у забора. Следом за нею оба своих пакеты опустила на землю и Лариска. Эта смотрела на Мочалкина с явным недоумением. Да и все смотрели на него с недоумением. И с любопытством.
   Выдержав паузу, как актёр, Мочалкин сказал:
   - Это всё придумала Лариса Бруталова.
   - Что - всё? - спросила классная.
   - Всё, - повторил Мочалкин. - Но придумать - придумала, а организовать, как всегда, способностей не хватило.
   - Что я организовала-то? - с нетерпеньем спросила староста.
   - Вот именно что ничего, - спокойно ответил Мочалкин. - Ты, как всегда, сплоховала. Не учла характеров. Мыкалова никому не станет решать контрольные, Лариса. И списать не даст. На то она и Мыкалова. Она даже тебе подчиняться не станет, хоть ты и староста. А всё почему? Потому что ты плохая староста.
   - Я ничего не понимаю, Мочалкин! - сказала Марьюшка. - Или ты объясняешь всё, или я ухожу.
   "А то цветы завянут", - подумал Павлин.
   - Наша Лариса, Мария Аркадьевна, - сказал невозмутимо Мочалкин, - решила к концу года повысить в классе успеваемость. Начать она решила с математики.
   - Вот как, - сказала классная, вопросительно взглядывая на Лариску.
   Та вскинула брови.
   - По её плану, троечники и двоечники должны списывать у Кати Мыкаловой, - продолжал Мочалкин. - Чтобы поднять успеваемость по математике, Мария Аркадьевна!
   Лариска воскликнула:
   - А в лицо, Мочалкин?
   - Только и умеешь, что в лицо.
   Классная вздохнула.
   - Я уже запуталась в ваших взаимных обвинениях, девочки и мальчики. Если это твоя идея, Лариса, так и скажи. Не отпирайся.
   - Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, - вставил Пузырёв. - Евангелие от Марка.
   - Почему вы мне не верите, Мария Аркадьевна? - сказала Лариска. - Что я такого сделала?
   - Вот именно - ничего толком не можешь сделать, Лариса, - сказал Мочалкин. - Я с самого начала года считал, что ты никудышная староста.
   - И, кроме тебя, многие так считают, Мочалкин? - спросила Марьюшка. - Корыткин и Пузырёв?
   - Мы считаем, - отозвался Корыткин. - То есть я.
   - Лариса мне ничего не говорила, - отчётливо произнесла Мыкалова. - Ни-че-го. Может, она говорила другим, у кого плохо с успеваемостью, но не мне. Лично я не верю в то, что Лариса это придумала.
   - Мне тоже она ничего не говорила, Мария Аркадьевна, - сказал Павлин.
   - Вот видите, Мария Аркадьевна! - Лариса просияла.
   - Конечно, теперь только и остаётся, что отпираться, - сказал Мочалкин. - Что ты за староста? Я пытаюсь тут навести порядок - можно сказать, за тебя, а...
   - Хватит уже играть в психологические игры! На контрольной глаз не спущу с Мыкаловой, - повторила Марьюшка. - А тебе, Лариса, не мешало бы подумать о своём авторитете в классе. Если хочешь на будущий год снова быть старостой. А ты, Мыкалова, как решишь контрольную - сразу листы мне на стол.
   - Хорошо, Мария Аркадьевна.
   Училка и староста подняли пакеты с цветами и потопали вдоль забора, а Павлин сказал Мочалкину:
   - Ну что, влипли, математики?
   Мочалкин и его дружки промолчали, а один из "бэшников" спросил у Павлина:
   - Так ты будешь болтать или хари им начистишь - как на футболе?
   - Посмотрю на их поведение. А если ты будешь напрашиваться, то тебе начищу. Тебя я тоже что-то на матчах не замечал.
   "Бэшники" засмеялись над своим, и Павлин понял, что попал в цель.
   - Я-то думал, тут драчка будет, а у вас тут кружок философов. - И "бэшник", хмыкнув и сунув руки в карманы, поплёлся от забора.
   За ним, видя, что драки не намечается, потянулись и остальные "бэшники".
   - Эй, Равиль, Славка! - крикнул им вдогонку Мочалкин. - У вас контрольная по математике сегодня была?..
   И мочалкинская троица бросилась догонять "бэшников", а Павлина дёрнул его за рукав рубашки Женька.
   Третьеклашка указал глазами на Катьку. Та стояла у детсадовского забора и смотрела, как порхает над одуванчиками бабочка-крапивница.
   "Какая милая картина", - подумал Павлин.
   - Мочало боится тебя, - шепнул ему Женька. - И все они тебя боятся, все! Я тоже стану, как ты, Паша. Может, я тоже кого-нибудь потом спасу.
   - Спасу? - тоже шёпотом, чтобы не слышала Катька, спросил Павлин.
   - Ну, будут трое или двое приставать к девчонке - и я им задам. "Я вот тебе покажу День реформ, Мочало!"
   - Да ладно тебе, - сказал Павлин, стараясь не улыбнуться. - Иди-ка ты домой, заступник сирых и бедных. - Он наклонился к Женьке. - Кстати, если бы не ты, я бы ни за кого тут не вступился. Так что можешь чувствовать себя героем.
   - Тебе точно моя помощь не нужна?
   - В дележе богатств Катькиного папки?
   Женька шумно вздохнул.
   Не мальчишка, а девчонка!
   - А ты проводишь её домой?
   Нет, это всё-таки смешно: третьеклассник даёт ему указания!
   - Как-нибудь без сопливых догадаюсь.
   - Ну, до завтра, Паша.
   - Пока.
  
   Катька стояла к нему спиною- будто ждала, когда он и Женька закончат разговор. Потом, от громкого Женькиного "пока", встрепенулась и повернулась к Павлину.
   - Ну вот, никого, - сказал Павлин, не зная, что и как говорить - и злясь на себя за это. Какого чёрта теряться перед девчонкой? Как ему называть её? Мыкаловой? Это грубо - по фамилии. Он же не Мочалкин какой-нибудь. И не Марьюшка. Катькой? Тоже... нехорошо. Как в детском садике. А Катей назвать - было отчего-то неловко. Будто обязывало к чему-то. И почему с девчонками так всё сложно? Вот Пузырёву сказал: "Эй, ты, Пузырь!" - и всё ясно. А тут - мучайся.
   - Это точно, - отозвалась Катька, - никого.
   И зачем он связался с Мыкаловой? Чуял он, что пожалеет об этом. Но с чего бы ему жалеть? Кое-кто другой может пожалеть. И если уж он, Павлин Луганский, вступился за Катьку - он будет продолжать. Женька не стал бы его обманывать. "...Я - та самая. И мои папа и мама - те самые". Женька-то не стал бы, но вот Катька!
   Но зачем ей было использовать Женьку? Сказала бы всё вслух. Боялась, что Павлин откажется её защищать?.. Ну и что с того? А боялась опозориться, вот что. Оказаться никому не нужной перед Мочалкиным и его дружками. Это-то Павлин мог понять. Он и сам был никому не нужен. (Ну, кроме мамы). Только отличался от Мыкаловой тем, что мог за себя постоять. А там, где не мог, делал всё, чтобы потом смочь.
   Надо проводить её до дома, и покончить с этим.
   Павлин только открыл рот, как у дальнего конца забора показалась Марьюшка. Без цветов. Ходили слухи, что училка, поставив в вазы пару букетов в классе, сдавала остальные в цветочный киоск - за полцены.
   - Сейчас опять с нотациями привяжется, - сказал Павлин. - И почему учителям обязательно надо остановиться и что-то сказать? Почему они не могут просто пройти мимо?
   - Вы всё ещё здесь? - Марьюшка остановилась. - На родительском собрании, Павлин, я поставлю твою маму в известность.
   Павлин усмехнулся.
   - Ставьте, ставьте. Смотрите, не уроните.
   - Не дерзи мне, Луганский!
   Катька сказала:
   - Мария Аркадьевна, Луганский не просил меня решить за него контрольную.
   - Мочалкин считает, что ты, Мыкалова, слишком гордая - для того, чтобы решить за кого-то задачи. В тринадцать лет человек ещё не вполне понимает, что такое гордость. В тринадцать лет вы, девочки и мальчики, предельно материалистичны... И я думаю, что вы, детки, просто не сошлись в цене, а мой племянник поймал вас на торге. Я не верю в то, что Мочалкин наплёл про Ларису, это его детективные домыслы, но вас двоих я вижу насквозь. У тебя, Мыкалова, денег нет, а математику ты знаешь на "отлично". Луганский тоже, правда, не из новых русских, но накопил карманных денег, чтобы купить у тебя "медвежью услугу". Бесполезно отрицать очевидное. Мой племянник, и тот вас раскусил.
   - Вы ошибаетесь, Мария Аркадьевна, - сказала Катька. - Не нужно думать о людях плохо.
   - Фантазируете почище своего племянника, Мария Аркадьевна, - сказал Павлин.
   - В седьмом классе учитесь, а вести себя совершенно не умеете, - сказала Марьюшка. - Что дальше-то будет?
   - Дальше станем взрослыми, - сказал Павлин.
   - Неплохо сказано! - заметила Катька.
   - Я поговорю с твоими родителями, Мыкалова, когда они вернутся, - сказала Марьюшка.
   - Я уверена, Мария Аркадьевна, что вы - добрый человек, - сказала Катька.
   Вздохнув так, будто её жестоко оскорбили, классная, осторожно ступая каблучками по неровному асфальту, пошла вдоль забора.
   - В гипермаркет, - сказала Катя. - Всегда в это время ходит.
   Павлин, глядя вслед Марьюшке, подумал, что сейчас удобно будет спросить у Катьки - насчёт проводить её. Хватит уже торчать у школы.
   Нет, лучше не спрашивать. Надо сказать: провожу. У Вальтера Скотта рыцари, мужчины предлагают, а не спрашивают. Да, кажется, у дам не спрашивают.
   Это из-за Женьки такая неловкость. Будто Женька приказал ему её проводить!
   - Я провожу тебя, - сказал Павлин, поворачивая голову к Катьке. Та носком туфли перекатывала в траве камешек.
   Катька оставила свой камешек - и зашагала в сторону, противоположную той, куда отправилась Марьюшка.
   - Конечно, проводи! - сказала она, когда он догнал её. - Ты же мужчина. Ты, может быть, считаешь, что мужчина - это тот, кто лупит кулаками, но я тебя скажу: нет. Мужчина в первую очередь - галантный кавалер. В галантный век это понимали лучше, чем сейчас. Или во времена рыцарства.
   - Ну да!.. - протянул Павлин. - Скажешь тоже... - Должно быть, Катька считает его очень глупым. Сила есть - ума не надо. Её, конечно, радует, что он за неё вступился - но было бы много радостнее, если б он был ещё и умным. - В галантном веке не лупили кулаками. В галантном веке протыкали шпагами. Или дырявили из пистолетов на дуэлях. А рыцари протыкали друг дружку копьями и рубили мечами. Кровь и мясо, и никакой романтики.
   - Ужасно! Люди предпочитают быть глупыми, злыми и кровожадными. Неужели не легче жить в мире и дружбе?
   - Легче, Катька, легче, - сказал Павлин.
   Вот и разговор завязался. Оказывается, нужно просто говорить на тему, интересную девчонке.
   Они повернули на Олимпийскую. Вела Катька: Павлин не знал, где она живёт. Другая Мыкалова жила в Озёрных Коттеджах, а эта...
   - Наподдаёшь какому-нибудь Мочалкину или Корыткину - и жить становится легче, - сказал он. - А Мочалкин или Корыткин делается добрее.
   - Злее! - одним словом ответила Катька.
   Она на ходу поправила ранец. Добавила:
   - И тот, кто поддаёт, тоже делается злее.
   И многозначительно так - но не так мерзко, как это делают училки, - посмотрела на него.
   Павлин отвернулся от неё и стал смотреть перед собою. На дорогу, на тополя, на траву, на редких прохожих.
   "Первая Катька была девчонка ого-го и что надо, - подумал он, но Катьке этого не сказал, - а ты - пустое место и ноль без палочки. Над тобой смеётся даже это ничтожество - Пузырь!"
   Вместо этого он сказал Катьке - вернее, оно само собою сказалось:
   - Меня же они не обзывают. Думаешь, не хотят? Ещё как хотят! Хотят, но не осмеливаются. А почему? Потому что знают: в ухо получат. А тебя дразнят. Почему? Потому что ты молчишь. Ты молчишь, а надо... в ухо. Надо уметь держать марку. Уметь поставить кое-кого на место. Того, кто этого заслуживает.
   Он хотел сказать: "А этого заслуживают все", но не сказал. И ещё подумал: "Эх, была бы ты той Катькой, как раньше!", но и этого не сказал. Всё это казалось ему неподходящим для разговора с девчонкой.
   - Они против тебя, и ты против них. - Вот что он сказал. И пнул лежавшую на асфальте пустую пластиковую бутылочку из-под кока-колы. - Списать ты им не даёшь, и правильно. А разговорчиками о любви и дружбе их не проймёшь. Только разозлишь больше. Надо быть... то есть надо делать...
   - Надо делать то, что делала я раньше? - сказала Катька. Она будто прочитала его мысли. - И то, что делаешь ты?
   - Да! - сказал он, решив не реагировать на "раньше". - И меня они не трогают.
   - Может, и не трогают, - сказала Катька, обходя бутылочные осколки на асфальте. - Но они не любят тебя, Паша.
   - Никто никого не любит! - Он остановился, и она остановилась. Она заглянула ему в глаза, и он не отвёл глаз. - Кстати, - сказал Павлин, - они и тебя не любят.
   - Мне туда, - сказала Катька. - Мы почти пришли.
   Катька N1 направилась бы отсюда на Широтную. На остановку маршрутки: чтобы уехать до Озёрных.
   - Я у бабушки живу, Паша.
   - Знаю, слышал.
   "У той засекреченной бабушки, которая не хочет идти в школу".
   Они дошли до старой панельной пятиэтажки, похожей на "хрущёвку", но не "хрущёвку": с облупившейся серой штукатуркой, с крошечными кухонными окнами, с маленькими балкончиками, с плоской крышей и с высокими - до пятого этажа - тополями. Таких пятиэтажек было штук семь или восемь в первом микрорайоне, все рядом, по Олимпийской - с них, наверное, начался когда-то микрорайон.
   Во дворе пятиэтажки их напугал автомобильный сигнал. Он раздался сзади - громкий, длинный, визгливый. Павлин, взяв Катьку за руку, отскочил с нею к цветочной клумбе у второго подъезда и погрозил водителю кулаком. Остановив "Лексус-490" у мусорных баков, водитель открыл дверцу, высунул физиономию, назвал Павлина сопляком и посоветовал ему пореже руками махать, не то инвалидом станет.
   И засмеялся, будто сказал невесть что остроумное.
   Катька схватила Павлина за рукав.
   - Паша, не нужно. Видишь, чего ты добился? Он только разозлился. И ты разозлился.
   - Но нельзя же прощать!
   Открыв стальную дверь ключом, Катька затащила Павлина в подъезд; он сам не понимал, отчего слушался девчонку. В тамбуре она упёрла тонкие руки ему в грудь и быстро-быстро начала говорить:
   - Мои родители бабушку не любят, и я раньше не любила, а зря. Она правильно говорит о сознательности. Точнее, о высокой сознательности. Чем выше у человека сознательность, тем он добрее. Тем больше он думает о других и меньше о себе. Когда все начинают больше думать о других, чем о себе, и когда им это начинает нравиться, - тогда устанавливается коммунизм. Не знаю точно, может, это особенный, бабушкин коммунизм. А может, я так его понимаю.
   Катя замолкла, опустила руки. Она своего добилась: Павлину не хотелось выходить из подъезда. И дядька в "Лексусе-490" стал ему почти безразличен. Всё равно с ним ему не справиться. Его же и привлекут - за хулиганство. Сначала потащат в "Гопо-трупо", а там и на учёт в ПэДээН поставят. Павлин хорошо знал, как действуют типы, вылезающие из "Лексусов" или "Вольво". И что только этому "Лексусу" надо у старой пятиэтажки? Небось, приехал навестить школьного товарища, одноклассника, покуражиться. Мама рассказывала Павлину о школьных вечерах, где её одноклассники и одноклассницы устраивали "публичную демонстрацию своих капиталистических достижений". Маме всё это было противно. Наверное, она тоже подумывала о коммунизме - как Катькина бабушка. Что-то похожее на коммунизм было в мамином детстве. Те времена назывались: социализм.
   Он сказал:
   - Коммунизм ещё никогда нигде не устанавливался, Катька. - Они стали подниматься по ступенькам. - И при чём тут тип на "Лексусе"? - спросил Павлин между вторым и третьим этажами.
   - Бабушка про таких говорит, что они сделают что-то, а потом жалеют. Но если скажешь им поперёк - они злеют и звереют. И уже не жалеют. Ты сказал - и тип стал обзываться. Не сказал бы - он бы пожалел. И больше бы так не сигналил.
   - Держи карман шире! Он бы ещё и задавил кого-то. Видал я таких типов. Мне один чуть по ноге не проехал. На красный свет гнал, кстати. И вообще...
   "Вот бы и разбиралась сама - раз такая умная и сознательная - с Мочалом и Пузырём! Делала бы из них коммунистов сознательных! А то ведь: помоги мне! И вдобавок ещё нотации читает. Лучше бы просто спасибо сказала".
   - Спасибо тебе, Паша.
   Он вздрогнул, остановился на лестнице. По коже его пробежали мурашки. Ну, вот ещё!.. Он повернулся, чтобы спуститься и идти домой, но Катька сказала:
   - Я в самом деле... страшила? Ведьма? Каракатица?
   Он обернулся со ступеньки. Катька стояла у окна и против света казалась ещё чернее. И очки эти в чёрной оправе - были такие огромные! Наверное, коммунистическая бабушка дала ей свои поносить.
   - Ты же хочешь, чтобы я соврал, Катька.
   - Я бы поняла, если бы ты соврал. Но мне не нужно вранья.
   - Тогда не обижайся, - предупредил её Павлин. - Любая бы на твоём месте, кстати, обиделась бы. Ты не ведьма - просто Пузырь свихнулся на религии. Но ты, да... страшила. И чернушка.
   И Катька не обиделась. Даже улыбнулась!
   - Я поняла.
   А вот Павлин озадачился.
   - Странно. Зачем тогда спрашивала?
   - Это мой маленький секрет. Когда-нибудь узнаешь.
   - Всё-то у вас, девчонок, тайны да загадки.
   - А ты ворчишь, как старый дед!
   - Ну, пока-пока, Катька.
   - Пока, Паша.
  
   Идя домой, Павлин думал... сам не знал, о чём думал. Так, вертелось в голове разное. Это разное, в отдельную ясную мысль не оформлявшееся, казалось ему отчего-то приятным, хотя ничего особенного Павлин не сделал. Так, попытался обеспечить себе заработок - но, скорее всего, тут его ждало разочарование. Мелкий Женька ошибся, а девчонка, которую троица крепко "достала", схитрила. Что во всём этом может быть приятного? Наоборот, отовсюду грозили неприятности: и Марьюшка пообещала маму "поставить в известность", и все теперь будут считать, будто он списывает у Катьки - а он никогда ни у кого не списывает и не собирается, - и, ежу понятно, классная ему не верит, а верит своему племянничку. Средний балл у Мочалкина - четыре!
   Как же, четыре!.. Поглядим, какой ты хорошист - без Спиридонова! "Я уж позабочусь, чтоб ты не привязывался к Мыкаловой! Чёрт с ними, с деньгами, а решать контрольные ни тебе, ни Пузырю, ни Корыту Катька не будет!"
   Но не предвкушение досадного положения, в которое вот-вот должен был попасть Мочалкин, приятно будоражило Павлина. Что - Мочалкин!.. Было что-то другое - что, казалось Павлину, обещало какие-то перемены. Какие?.. Откуда?.. Может, снова повстречается ему Эдуард? И что?
   Павлин заглянул в сквер. Конечно, никакого волшебника там не было, а на той скамейке сидели две толстые тётки и лузгали семечки. Сегодня и фонтан не работал: его чинили рабочие.
   Да и что - волшебник? На футболе ему не нужны были никакие волшебники!
   Дома Павлин открыл учебник, открыл тетрадь и стал решать задачи по математике - подобные тем, что даст Марьюшка на контрольной. Он сумел решить две задачи из восьми. Решил бы и больше, но думал вовсе не о задачах и не о близкой контрольной. Может, и правда: будут у него скоро и деньги, и слава на все микрорайоны, а там и на весь город, и будет и... Он не знал, что. Но что-то - будет. Что-то светлое, а не тёмное, как чёрная полоса, на которую он ступил в понедельник, когда ему кто-то подделал тетрадь и когда он подрался с Филимоновым.
  
   До кинотеатра она доехала на такси. Когда водитель остановил "Волгу", Лариса расплатилась, сказала: "Сдачи не надо", насладилась тем, как таксист подобострастно сказал: "Большое спасибо", повернулась на переднем кресле, поправила на плече сумочку, выставила ножки на улицу - и представила, как ей подают руку. Но никто не подал, и она, пригнув голову, осторожно ступила на каблучки.
   - Ну, ладно, - сказала себе Лариса, стоя на тротуаре и глядя, как отъезжает такси, пристраиваясь за автобусом. - Я знаю: у меня плохая память. И все это знают. Ну и что? К моим услугам - электроника!
   У касс кинотеатра Лариса достала из сумочки айфон. "У меня всё записано!"
   И правда: всё было записано. Она не могла ошибиться. Четырнадцать тридцать.
   На Спиридонова билет не нужен. Ну, если она купит лишний билет, ничего страшного не произойдёт. Деньги? Деньги - чепуха, бумага, и мало что значат. Деньги - для того, чтобы их тратить. Так говорит Ларисина мама. О деньгах думает тот, у кого их нет, - так говорит папа. А для семьи Бруталовых деньги - скучная тема. У них дома деньги пачками лежат прямо в шкафу и в ящиках стола - бери, сколько хочешь. Так, о чём это она?.. Лишние билеты? Не хватит билетов? Она кого-то обделит? Нет, она никого не обделит. Сосчитать - просто. В классе тридцать учеников, один в больнице, и плюс Мария Аркадьевна. Минус один, плюс один. Итого ровно тридцать.
   Она поколебалась немного, думая, не купить ли ей тридцать один билет - на всякий случай. Вдруг Спиридонова выпишут? С переломом-то?.. Нет, не выпишут. С переломами долго лежат. Она сама ломала руку в третьем классе. Ей надо помнить про мороженое. Она угостит всех мороженым. Чтоб Мочалкин обзавидовался!
   У левого окошка кассы Лариса вытащила из сумочки кошелёк, достала несколько новеньких, приятно пахнущих особенной денежной бумагой десятитысячных.
   - Тридцать билетов на завтра, на четырнадцать тридцать! - сказала она кассирше. Нарочно сказала: четырнадцать тридцать, а не "полтретьего". А то ещё кассирша не так поймёт. Или она, Лариса, что-нибудь напутает. "Полтретьего", казалось ей, легко спутать с "полчетвёртого". Потому что "четырнадцать тридцать". С этим Мочалкиным, который везде суётся со своими советами, она стала слишком беспокойной!
   Она сосчитала билеты и спрятала их в сумочку.
   "И почему Мочалкин так выпендривается? Непонятно. Чумной он какой-то. Будто так интересно билеты в кино покупать!"
  
   Ночью Павлину не давала покоя мысль, вертящаяся вокруг Катьки. Какая-то досадная загвоздка мешала ему окунуться в представленье светлого будущего, которое ждало его лет через пять или восемь, когда он станет взрослым, и когда училки будут ему не указ, и он построит свою жизнь так, что многие, многие будут ему завидовать - и про него будут говорить: "Вот господин Луганский. Он всего добился сам. Знаете, ни связей среди чиновников, ни наследственного капитала. Немногие на это способны".
   Лет пять или восемь. Или десять. Как долго! И почему так много времени нужно, чтобы стать самостоятельным? Почему? Нарочно, что ли, все эти садики, школы, колледжи, университеты придуманы - чтобы дети подольше оставались детьми, чтобы взрослым было кем командовать и над кем глумиться?
   Ну, что с того!.. Все через эти годы проходят, пройдёт и он. И он возьмёт от этих лет всё, что сможет и пожелает взять. Он не какой-то там племянничек!
   Мочалкин!.. Вот где сидела загвоздка!
   Павлин вдруг понял: сегодня, возле школьного забора, он попёр сам против себя. Он сделал то, чего никогда не делал. Деньги или не деньги, выгода или не выгода тому причиной, - но он вступился за слабачку. "С каких это пор футбольный чемпион полюбил слабаков? Точнее говоря, слабачек?"
   Но даже не это поразило Павлина.
   Говоря потом с Катькой, он как бы встал на одну сторону с Мочалкиным и Пузырёвым! Они наседали на Катьку так, как сильные наседают на слабых, и как оно и заведено всюду в этом мире, и он, Павлин, тоже всегда наседал на тех, кто слабее, и побеждал, и всегда к тому звал. Это было правильно, это был закон жизни. Он, Павлин, был таким же, как Мочалкин. Он был с троицей на одной стороне! То есть, выручая Катьку, он был против Катьки.
   Всё перемешалось в его голове!
   - Ну и что, что на одной стороне? Кто сильнее, тот и прав, а слабаки проигрывают. Чтобы я был заодно со слабаками? Я-то? Никогда!
   Но эта-то мысль и смутила его. Он именно что был на одной стороне с Катькой. Как ни крути! Он был против Мочалкина и за Катьку. И нечего вилять. От самого себя не увильнёшь!
   - Да я просто из-за денег!
   Но теперь ему не верилось в это. Да и сомневался он, что Катькина родня - с деньгами. И всё же...
   Он стал засыпать, слова превратились в цветные тени, кружащиеся и летящие куда-то в тёмно-синий космос, - но тут он проснулся. Прежде его никогда не будила мысль.
   Ему подумалось: а что, троица - сильнее? Разве Катька - ну, хоть в чём-то, - не сильнее их, всех троих? Она стоит на своём - так или иначе - и не станет решать варианты контрольной никому из них, пусть они и издеваются над ней. И они, пристающие к ней и изобретающие ложь за ложью, выглядят жалко! Выглядят, попросту говоря, слабаками! Ничтожествами! И он, Павлин, сегодня дал понять это всем: и Мочале, и Пузырю, и "бэшникам". И, наконец, и сам (тугодум!) это понял!
   Так вот что не давало ему покоя!
   Катька отказывалась решать Мочалкину и его дружкам контрольную и не давала списать. Она стояла на своём, она не уступала. Пусть она и нюня, и сюсюкает что-то там о "добре", "помощи" и "дружбе", - но она не сдавала позиций. И этой твёрдостью она походила на ту, прежнюю, Катьку!
   И выходит, он, Павлин, вовсе не на одной стороне с троицей!
   - Выживание наиболее приспособленного, - пробормотал он. - А какие же вы "наиболее"?
   И сильные в голове Павлина вдруг заняли места слабых. В его мозгу будто кто-то произвёл реформу! Засыпавшему, ему подумалось, что Катькин многозначительный взгляд означал вот что: "Я тебя понимаю. Несмотря на то, что ты смеёшься. Пойми и ты себя, Паша!"
   Павлин уснул. И приснилось ему...
  
  

Глава восьмая. Необыкновенное заклятие

  
   После завтрака Пикок сел под грушевым деревом.
   На сторожевой башне стояли двое часовых с луками и всматривались в даль. По небу, с запада, со стороны королевской дороги, медленно плыли тяжёлые серые облака. Огромная хмурая тень от них наплывала на башню. Пикок вспомнил детство: пока его не отдали в пажи, он любил бегать по лугу под дождём. Было и страшно, и радостно. Он словно вызов кому-то бросал!
   На траву рядом с рыцарем опустился Юджин.
   - Наконец-то чувствую себя отдохнувшим, - сказал Пикок. - Завтра с утра отправляемся в Лондон.
   - Как же Дик, которому ты, сэр, заказал вчера выковать ошейники?
   - Я передумал, Юджин. Надо свезти пленников в Лондон и продать. Девушку тоже свезём на рынок. Хватит с меня танагорских выдумок о сказочных богатствах и заклятиях! Верно говорит Фэйсклос: там, в Танагории, всё словно в волшебном тумане.
   - Да, сэр, - сказал Юджин. - Сэр Фэйсклос также уверяет, будто в Танагории обитают мантикоры и летают трёхглавые драконы.
   Пикок пожал плечами. Кто знает? Далеко в Танагорию никто из навадских рыцарей не углублялся, а врать за столом о подвигах любят многие, не один королевский племянник.
   - Нечего удивляться, - сказал Пикок, - что местные жители дрожат перед своим королём, скармливающим их великану.
   Он почувствовал, что хочет сказать оруженосцу кое-что ещё. Вчера он был зол на Юджина, но сегодня злость куда-то подевалась.
   - На площади у костра, когда леди Лорейн отдала приказ сжечь девушку, - сказал он, - я был будто не в себе. Словно и вправду на меня подействовало то колдовство, о котором кричал отец Блэддер.
   - О сэр, ты разоблачил отца Блэддера. Там, где он солгал о сэре Энтони.
   - Нетрудно разоблачить этого святошу. Не стань он капелланом, он был бы одним из лучших менестрелей в Навадии!
   Юджин потупил взор, как деревенская девица, и пробормотал:
   - С решением насчёт леди, доблестный сэр Пикок, я бы не спешил. Прежде чем мы соберёмся вечером на семейный совет, я хотел бы...
   - Ты сказал: леди?
   - Прошу, выслушай меня, высокородный сэр! - Юджин поднял голову. - По дороге леди Кэтрин рассказала мне много интересного. Было уже поздно, когда мы подъезжали к поместью. Поэтому я подумал, что утро будет наиболее подходящим временем для того, чтобы мой рыцарь мог узнать любопытную историю спасённой девушки.
   - Ты думаешь, девушка не лжёт?
   - Тебе ли, благородный сэр, не знать, много ли лгунов найдётся среди тех, у кого нет цели лгать?
   - Спастись от сожжения заживо - это ли не цель? А заодно разорить бедного рыцаря.
   - Эта цель, сэр, если только можно счесть её целью, у леди Кэтрин позади. Не станем же мы теперь уверять её, что освободили и привезли её в поместье для того, чтобы сжечь. И потом, высокородный сэр, не находишь ли ты, что, окажись история леди Кэтрин правдой, её обещание вознаградить своего спасителя кое-чего стоит? И, быть может, стоит много больше того, во что можно оценить груду пробитых доспехов и пару коней, которые, несомненно, укрепили мощь нашей королевы и послужат во славу сэра Пикока Лугового.
   - Когда это ты научился льстить?
   - Я бы не назвал это лестью, сэр. Быть может, сэр, на меня положительно повлияло общение с молодой леди.
   - По крайней мере, - сказал Пикок, - не похоже, чтобы ты общался с простолюдинкой. Впрочем, не знаю, где она этому научилась, но она говорит и вправду как леди. Крестьянке так ни за что не сказать.
   - Верно подмечено, сэр Пикок. А теперь позволь мне перейти к рассказу леди Кэтрин.
   - Где-то я слышал это имя, - сказал Пикок.
   - У графа Роберта Пустынного, сэр, в канун Пасхи пропала дочь, - сказал оруженосец. - Помните, он отправил рыцарей на поиски во все концы света? Но никто не мог найти её, хотя старый граф предложил щедрую награду тому, кто обрадует его измученное горем сердце.
   - Припоминаю. Так её тоже звали Кэтрин?
   - Вот именно, сэр. Только я не стал бы употреблять прошедшее время, сэр, а заодно обошёлся бы и без "тоже". Та, которую ты спас от сожжения, высокородный сэр, и есть леди Кэтрин, дочь сэра Роберта Пустынного.
   Пикок не знал, смеяться ему или плакать. Или закатить Юджину ещё один добрый щелбан. Двойной. Так, чтоб в голове у того звенело до самой вечерни.
   - Юджин, она околдовала тебя. Я начинаю верить отцу Блэддеру. Скоро она внушит тебе, что ты какое-нибудь восточное животное с хоботом, как его...
   - Слон.
   - Вот-вот. Подумай сам: если она дочь сэра Роберта, почему никто не подаст ей руки и не отвезёт её в Пустынный замок? Почему никто из рыцарей и дам не узнал её? Леди Мэри не раз гостила у сэра Роберта и знает графскую дочь в лицо. Признайся, Юджин: наша пленница одурманила тебя каким-нибудь порошком или зельем? Или околдовала тебя взглядом? Отвечай мне! Может быть, ты видишь вместо меня чёрную змею? Или тебе кажется, что у меня голова человека, а туловище льва - как у мантикоры?
   - Нет, высокородный сэр, ты выглядишь в моих глазах так, как и прежде. Если девушка заклята, то это не значит, что она колдунья. Так я полагаю, сэр. В остальном же, как мне думается, мы скоро разберёмся. Тайна тем интереснее, сэр, чем она кажется в своём начале бессмысленнее и запутаннее.
   - Развязыванию путаных узлов, - сказал Пикок, - я предпочитаю разрубание.
   - Тому есть известный исторический пример, сэр, - заметил Юджин. - Осмелюсь снова спросить, сэр: могу я начать рассказ?
   - Мели, мельница!
  
   - Заклятие леди Кэтрин, дочери графа Пустынного, весьма необычного свойства. Именно потому в него столь трудно поверить. Я начну с того же, с чего начала леди Кэтрин: с появления в замке сэра Роберта целительницы, имеющей красные волосы.
   Пикок прилёг на траву. Тучи, медленно подвигавшиеся на небу, из серых стали лиловыми. Быть дождю.
   - До Пасхи, - сказал Юджин, - леди Кэтрин сильно простудилась и слегла в постель. Ни мёд, ни травы, ни долгие горячие молитвы, возносимые капелланом замка, не помогали. Девушка чахнула на глазах. Супруга сэра Роберта, леди Маргерит, послала в соседнюю деревню за поселившейся там красноволосой целительницей. Та незамедлительно прибыла в замок, и уже на другой день жар у леди Кэтрин спал, а на её губах появилась лёгкая улыбка. Всё говорило о том, что леди Кэтрин выздоравливает. Вскоре молодая леди поправилась уже настолько, что могла гулять в саду. Красноволосая женщина была одарена графом Робертом - как известно, человеком весьма щедрым, сэр, - и отпущена в свою деревню.
   Но на другое утро сэр Роберт и леди Маргерит встретили в саду незнакомку. О нет, сэр, в сад вышла их дочь, однако они перестали узнавать её.
   Пойми меня правильно, благородный сэр: леди Кэтрин ничуть не изменилась. Ни внешне, ни, если можно так выразиться, внутренне. Черты её прекрасного лица не стали уродливыми, она не состарилась, не покрылась безобразными морщинами, волосы её не побелели и не выпали. Она говорила всё на том же ясном языке, всё тем же голосом, она помнила, кто она такая, и узнавала всех вокруг себя. Словом, она была всё той же юной леди Кэтрин, дочерью графа Пустынного и его супруги, и носила её одежды. Ни одна черта её не изменилась. В глади пруда она видела то своё лицо, к которому привыкла.
   И в то же время, сэр, для всех прочих она будто бы стала другой девушкой. Ни её отец, ни мать, ни слуги в замке, ни простолюдины отныне не узнавали её.
   - Граф послал за той красноволосой женщиной в деревню?
   - Нет. Сэр Роберт и леди Маргерит просто потеряли свою дочь, сэр. Та девушка, что была в замке и гуляла по саду, то есть настоящая леди Кэтрин, представлялась им чужачкой, невесть как очутившейся в замке. Они будто и не знали, как она появилась в замке - и не могли понять, отчего она поселилась в покоях их дочери. Разумеется, они принялись её расспрашивать: не знает ли она, где находится их дочь, леди Кэтрин, когда она видела её в последний раз и не она ли причина того, что их дочь пропала.
   Леди Кэтрин - ещё не зная, что её принимают за незнакомку, - очень удивилась родительским расспросам и отвечала отцу и матери так, как ответила бы любая на её месте: "Я и есть Кэтрин. Разве вы не узнаёте меня?" - "Как ты, самозванка, смеешь выдавать себя за мою дочь? - вскричал в гневе граф Пустынный. - Ты ни капли не похожа на неё! Я пренебрегу законами гостеприимства и выгоню тебя из моих владений! К тому же никто в моём замке не узнаёт тебя. Ни один человек! Клянусь, я уже спрашивал! Давай спросим ещё!" И сэр Роберт спросил у многих, кто встретился ему в замке: кто эта гостья? Никто не узнал её, а когда леди Кэтрин говорила, что она леди Кэтрин, многие смущённо качали головами, а кое-кто и крестился.
   Сэр Роберт выгнал родную дочь из замка, а затем разослал гонцов и рыцарей в разные стороны - дабы отыскать ту, которая будто бы пропала. Он утвердился в мысли, что леди Кэтрин похитили.
   И с Пасхи молодая леди Кэтрин живёт милостыней.
   - Ей ещё повезло, что её не схватили наёмники или разбойники, - сказал Пикок. - Если, конечно, - спохватился он, - верить её истории.
   - Однако, - сказал оруженосец, - ей не так повезло бы, не окажись на королевской площади тебя, сэр Пикок.
   На рассказ леди, - продолжал Юджин, - я ответил ей:
   "Какое необычное заклятие! Значит, леди, ты выглядишь так же, как всегда, и в тебе ничего не изменилось, - однако нет никого, кто узнал бы тебя? И отец и мать отвернулись от тебя и упорно считают тебя чужой?"
   "Так и есть, - подтвердила девушка. - Ты, юный оруженосец, не похож на человека, который оставит беззащитную деву в беде, и поэтому я решилась поговорить с тобой. А твой рыцарь, доблестный сэр Пикок, как мне показалось, имеет много врагов в замке королевы Мэри и мало денег".
   "Увы, королева отняла у него и последние трофеи. Новый закон, который ещё не выведен на пергаменте, с которого только-только стёрли старые записи, лишает рыцаря, воспользовавшегося правом потребовать пощады для любого королевского пленника, всей его добычи. Всё, что доблестный воин захватил в бою, после прошения о пощаде он обязан посвятить королеве".
   "То есть отдать ей?"
   "Да".
   "Либо не нужно было просить пощады для меня?"
   "Сэр Пикок не мог знать, что его ждёт, леди. В тот самый миг, когда он просил за тебя, ей в голову и явилась мысль переменить закон".
   "Однако новый закон не может действовать на свершённое прежде, чем этот закон был подписан".
   "Ты верно заметила, леди: в замке у сэра Пикока слишком много врагов".
   "Я смогу отблагодарить достойного рыцаря".
   "Если только избавишься от заклятия".
   "От заклятия..." - точно эхо, повторила леди Кэтрин.
   - Как она попала в королевский замок? - спросил Пикок, жуя травинку.
   - Сэр Фэйсклос, - продолжал рассказ Юджин, - повстречал леди Кэтрин на королевской дороге - там, где она идёт через лес. Леди не побоялась поведать рыцарю свою историю. Впереди был замок королевы Мэри, и девушка направлялась туда, чтобы просить помощи и защиты. При дворе королевы столько благородных рыцарей, думала она. Неужели никто из них не способен снять заклятие?
   - Хм, - сказал Пикок.
   - Да, сэр, - сказал оруженосец и продолжал: - На землю опускалась ночь, и сэр Фэйсклос очень удивился, поравнявшись с одинокой молодой странницей в богатом, но потрёпанном плаще. Его оруженосец помог девушке сесть на коня сэра Фэйсклоса, позади него, и всадники поехали дальше.
   - Продолжай, - сказал Пикок.
   - Итак, леди Кэтрин въехала через ворота ночью, сидя на коне позади сэра Фэйсклоса. К тому времени сэр Фэйсклос уже знал её историю. И, как показалось молодой леди, сочувствовал ей. Он показался девушке не только решительным, но и мудрым человеком.
   - Все почему-то принимают сэра Фэйсклоса за мудрого, - проворчал Пикок.
   - Надо заметить, сэр, - сказал Юджин, - ума сэра Фэйсклоса хватает, чтобы избежать на турнире стычки с нежелательным противником.
   Она, - продолжал оруженосец, - рассказала рыцарю о красноволосой целительнице, о том, что никто, начиная с отца и матери, её не узнаёт, хотя перемен в её лице нет. Вместо её настоящего лица люди видят другое. "Способ снять заклятие есть, - сказала леди Кэтрин сэру Фэйсклосу. - Красноволосая целительница, явившись мне во сне, сказала, что придётся очень постараться, чтобы открыть его. И ещё сказала, что снять заклятие - в человеческих силах".
   Также леди Кэтрин рассказала сэру Фэйсклосу, что заклятие может быть передано от неё другому человеку. Если бы кто убил её или приказал убить, заклятие перешло бы на убившего или приказавшего. "Крестьяне по дороге не трогали меня, - добавила леди Кэтрин, - и не донесли на меня церкви, хотя иным я рассказывала о заклятии. Я не обязана хранить в тайне то, что сказала мне красноволосая целительница. Крестьяне были добры ко мне".
   "Леди, - выслушав её, спросил сэр Фэйсклос, - ты хочешь сказать, что тот, кто зачем-либо пожелал убить тебя, был бы заклят? И тот, кто приказал убить, и тот, кто убил бы? Или лишь один из них? Я прошу прощения за вопросы. Я могу многое сделать для тебя, но мне нужно знать, какое на тебе заклятие".
   "Нет, о рыцарь, заклятие может быть передано лишь благородному сословию и лишь тому знатному лицу, которое либо совершило убийство, либо отдало приказ о казни. В деревнях не спрашивали меня об этом. Мой рыцарь, крестьяне были очень напуганы моим рассказом, - и чем дальше я шла, тем меньше мне хотелось делиться с кем-то своей историей".
   "Насколько я понял тебя, леди, ни палач, ни простолюдин, выдавший тебя церкви, не пострадали бы от заклятия?"
   "О да, сэр Фэйсклос, ты понял меня правильно. Но почему ты спрашиваешь?"
   "Заботясь о твоём благе, леди. Ты поступила мудро, не рассказав крестьянам, которых встречала по пути, что заклятие передаётся только благородным. Иначе бы крестьяне выдали тебя. Не доброта удерживала их, но сковывал их члены страх".
   После этих слов сэра Фэйсклоса леди Кэтрин прониклась к нему симпатией. "Я и не подумала об этом, - сказала она рыцарю. - Напуганные крестьяне, которым я жаловалась на свою судьбу, узнав о передающемся заклятии, больше ни о чём меня не спрашивали и только молились".
   Юджин отмахнулся от назойливой мухи.
   - Она заметила, что сэр Фэйсклос сразу поверил ей, - сказал он.
   - Но как она попала в замок? - спросил Пикок. - И где она была до того, как присоединиться к нашим пленникам? Или заклятие сделало её невидимой?
   - О нет, сэр. Судя по всему, невидимость ей не требовалась.
   - В таком случае я ничего не понимаю. Или Фэйсклос и вправду умён как дьявол.
   - Я тоже предполагаю что-то в этом роде, сэр. Определённо, сэру Фэйсклосу в его тёмных затеях будто помогал князь тьмы.
   Наша гостья, или пленница, сэр, как тебе будет угодно, поведала мне о том, как сэр Фэйсклос доставил её в замок королевы Мэри.
   Мост был поднят, и под покровом темноты рыцарь, его оруженосец и слуги остановились за внешней стеной замка. Направо смутно виднелись домики деревни. Оруженосец сэра Фэйсклоса слез с коня. "Отведёшь леди в дом Клэр", - велел ему рыцарь. Оруженосец подал леди Кэтрин руку, и она спешилась.
   "Он отведёт тебя, леди, в дом крестьянской вдовы, - сказал сэр Фэйсклос. - Там ты переночуешь. Тебе придётся поменять одежду знатной леди на поношенную рубашку простолюдинки. Хозяйка с радостью даст тебе всё, что нужно. Она добра. Мои люди проследят, чтобы никто не беспокоил ни тебя, ни хозяйку. Ты должна походить на простую крестьянку, леди. Твой вид не должен бросаться в глаза. Здешний капеллан, отец Блэддер, скверно относится к заклятым: он приравнивает их к ведьмам. Однако тебе не следует бояться. Пока здесь я, отец Блэддер тебе не страшен. Клянусь, он не сумеет причинить тебе вреда".
   - Если сэр Фэйсклос сказал так, как передала тебе пленница, он - клятвопреступник, - заметил Пикок.
   - Согласен с тобой, сэр.
   Потом сэр Фэйсклос сказал леди: "В ближайшие дни я вывезу тебя из замка. Я сумею устроить всё так, что ни единая душа ничего не заподозрит. А спустя три или четыре восхода солнца, когда я окончу неотложные дела в замке, мы отправимся к твоему отцу. В замке сэра Роберта я хотел бы испытать силу собственного дара убеждения".
   "Славный рыцарь, - сказала леди, - ты хочешь попытаться убедить моего отца в том, что я его дочь?"
   "О да, леди. Пусть ты и не знаешь, каким способом с тебя можно снять заклятие, сердце подсказывает мне, что я на верном пути".
   Леди Кэтрин не ответила, но одарила сэра Фэйсклоса улыбкой.
   "Но почему ты не хочешь обратиться к королеве?" - спросила она.
   "Отец Блэддер имеет влияние на леди Мэри", - не задумавшись, ответил рыцарь.
   - Ещё одна ложь, - сказал Пикок.
   - Верно, сэр.
   Леди Кэтрин ответила: "Я всё поняла, сэр рыцарь. Я готова вступить в дом крестьянки".
   "Утром я навещу тебя, леди", - сказал сэр Фэйсклос.
   Никто из замковой стражи, как заметила леди Кэтрин, не задал рыцарю ни единого вопроса. Леди подумала, что сэр Фэйсклос - фаворит королевы Мэри, если позволяет себе распоряжаться в её отсутствие. Она решила полностью довериться рыцарю.
   И на том они расстались.
   - Ну ещё бы ему не распоряжаться, - сказал Пикок, поворачиваясь на траве со спины на бок, - он же племянник королевы!
   - О да, сэр Пикок, - ответил Юджин.
   Оруженосец Фэйсклоса ввёл леди Кэтрин в жильё вилланки. Там хозяйка дала леди старую домотканую рубашку. Богатое платье и плащ она убрала и сказала, что леди может забрать одежду, когда ей будет нужно, леди же предложила крестьянке оставить одежду себе в уплату за ночлег и пищу, но та отказалась. Крестьянка и вправду была доброй, хоть лицо у неё и выглядело суровым.
   Она хорошо накормила леди Кэтрин, застелила ей свою постель, а сама легла у стены на солому. Леди Кэтрин так сильно устала за последние дни, что уснула тотчас - пусть кровать была сделана из грубых досок, и отощавшая перина была скорее большой, нежели мягкой. С тех пор, как отец выгнал её из родного замка, ей доводилось ночевать и на полу, и на земле.
   Утром её навестил не сам сэр Фэйсклос, но его оруженосец. Он передал леди слова своего рыцаря: "Всё, что тебе нужно, леди, проси у моего оруженосца. Ему можно доверять так же, как мне. Королева и капеллан ничего не знают о тебе, леди. Ни о чём не беспокойся. Вилланка позаботится о тебе. И помни: близок тот день, когда мы отправимся к сэру Роберту". Леди Кэтрин передала с оруженосцем слова благодарности, хоть и немного удивилась тому, что рыцарь нарушил своё обещание.
   Несмотря на это, сэр Фэйсклос казался ей хорошим человеком и славным рыцарем; она чувствовала, что её злоключения вот-вот останутся позади. "Ах, скорее бы!" - вздыхала она, сидя у маленького окошка в крестьянском домишке. Ей так хотелось вернуться домой! Пусть отец и мать не узнают её - но, быть может, сэру рыцарю удастся убедить их, что она их дочь, несмотря на то, что выглядит для них иначе, чем прежде, и что им следует принять её такой, какая она есть, вернее, какой им кажется. Не исключено, что сэр Фэйсклос разыщет и красноволосую волшебницу; несомненно, заклятие - её рук дело. Правда, не ясно, с какой целью оно было наложено: целительница получила хорошее вознаграждение за исцеление, и в графском замке у неё не могло быть врагов. Никто не поступил с ней плохо. Напротив, её благодарили и осыпали подарками. Какая необыкновенная целительница, думала леди Кэтрин. Колдунья! И эти красные волосы!
   - Эта женщина с красными волосами будет почище великана или дракона, - сказал Пикок.
   - Не могу не согласиться с тобой, сэр, - ответил оруженосец. - Великан или дракон предсказуем и понятен, а красноволосая целительница непредсказуема и непонятна.
   - Сэру Роберту следовало сразу отсечь ей голову.
   - Не забывай, сэр Пикок, что она вылечила его дочь. Если бы не она, леди Кэтрин уже не было бы в этом мире.
   - Что было дальше?
   - Дальше, сэр, на сцене появились мы. И наши танагорские пленники. Мы вошли в ворота замка на следующий день, когда солнце клонилось к закату. Леди Кэтрин видела нас из оконца крестьянского дома. Вилланка объяснила ей, кто мы такие и что мы возвращаемся из Танагории. Она прибавила и от себя, сказала, что мы сражались с полчищами великанов, пышущих огнём драконов, с трёхрукими и трёхногими людьми, двигающимися быстрыми прыжками, подобно хищным животным, и что отправлялось нас в путь столько, сколько пальцев на руках и ногах и ещё столько же, а вернулось обратно лишь двое. Также вилланка сказала, что сэр Фэйсклос в прошлый раз привёл из похода куда больше пленников и убил дюжину драконов и три дюжины великанов, и шесть дюжин мантикор, и что его подвиги славили в замке три дня и три ночи, и что сэр Фэйсклос - истинный рыцарь, и когда-нибудь он найдёт Грааль.
   - Врёт, паршивка, - сказал Пикок.
   - Если мне не изменяет память, сэр Фэйсклос никогда не приводил больше трёх пленников. Правда, он любит хвастаться количеством зарубленных.
   - У него и у крестьянки - один язык на двоих, - сказал Пикок.
   - Однако леди Кэтрин понравилось то, что вилланка сказала про сэра Фэйсклоса.
   - Ты хочешь сказать, леди полюбила его?
   - Нет, сэр, я хотел сказать лишь то, что сказал. Однако очень скоро ей пришлось переменить мнение о сэре Фэйсклосе.
   - Вот это другое дело. Имей она правильное мнение с самого начала, не пришлось бы и переменять.
   - Остроумно замечено, сэр! Так вот, стоило нам войти в замок, как к леди Кэтрин, сидевшей у окошка в вилланском доме, примчался с новостями сам сэр Фэйсклос. Оруженосец остался ждать снаружи. Сэр Фэйсклос поведал леди свой план и покинул её, говоря, что нельзя опаздывать на королевский ужин, а его оруженосец отвёл леди Кэтрин - одетую, как ты помнишь, сэр, в рубаху простолюдинки, - в подземелье, где королева велела держать до ужина наших танагорских пленников, и от имени сэра Фэйсклоса велел стражникам запереть её вместе с ними. Надо заметить, леди Кэтрин не удивилась такому решению. Ведь план, который сэр Фэйсклос поведал молодой леди, был весьма убедителен.
   - Ты так считаешь? - спросил Пикок, думая, что Юджин слишком много похвал расточает хитрому рыцаришке.
   - Надо отдать ему должное, сэр, - ответил Юджин. - Не откажешь ему и в любезности, которую он проявил по отношению к тебе, высокородный сэр.
   - Ко мне?
   - Сэр Фэйсклос передал молодой леди следующее. "Уйти завтра с пленниками сэра Пикока, - сказал он, - хорошая возможность покинуть замок незамеченной. Сэр Пикок - благородный рыцарь, и не будет возражать. Помощь деве - святой долг каждого рыцаря. И сэр Пикок в этом отношении находится на недосягаемой высоте".
   Здесь леди Кэтрин, по её словам, опять отметила гибкость ума сэра Фэйсклоса и его находчивость, а также и то, какие у него преданные друзья.
   - О! - сказал Пикок, почёсывая голову. В волосы ему забрался жук.
   - А сэр Фэйсклос, - сказал Юджин, - продолжал: "Я не стану медлить и нагоню сэра Пикока на дороге".
   "И мы отправимся в Пустынный замок?" - спросила с замираньем сердца леди Кэтрин.
   "В гости к графу Роберту", - подтвердил сэр Фэйсклос.
   После таких слов как могла леди Кэтрин не вверить свою судьбу достославному рыцарю?
   - После этих сладких речей подземелья не испугаешься, - сказал Пикок.
   - Зато леди очень испугалась того, что последовало за подземельем, - продолжал оруженосец. - Первое, что она подумала, когда её, грубовато схватив под руки, стражники вытащили на свет божий и следом за другими пленниками и пленницами втолкнули в королевскую залу, это то, что сэр Фэйсклос посвятил её не во весь свой план. Второе, что она успела подумать, пока к ней не приблизился отец Блэддер с обвинением в колдовстве, это то, что сэра Фэйсклоса разоблачили, - и королевский капеллан обвинит его в колдовском пособничестве. Однако сэр Фэйсклос, теперь не очень-то походивший на благородного рыцаря (слова леди Кэтрин, сэр), пожирал кабанье мясо и жирными губами улыбался. И шептался с тобой, высокородный сэр Пикок. Так сказала мне леди Кэтрин. Надо сказать, у стены молодая леди вела себя с редким достоинством. Бросалось в глаза, сэр, что она отнюдь не простолюдинка. Ты заметил, сэр, её гордый взгляд, который она бросила и на капеллана, и на сэра Фэйсклоса? Если не ошибаюсь, последний даже подавился.
   - Мне пришлось треснуть его по спине, - подтвердил Пикок. - Но зачем Фэйсклос заварил эту кашу? Зачем обвинять в колдовстве и сжигать леди, если можно попытаться снять заклятие или хотя бы попробовать убедить графа Пустынного, что леди Кэтрин и есть леди Кэтрин? Можно совершить рыцарский подвиг и заодно неплохо заработать. Непонятно также, чего ради Фэйсклос подстроил так, чтобы все решили, будто эта фальшивая колдунья - моя пленница.
   - Сэр Фэйсклос мог думать, - ответил оруженосец, - что королева запомнит, кто именно привёл в замок колдунью. Сэр Фэйсклос очень дорожит своей репутацией.
   - Предпочту скорее согласиться с тобой, нежели спорить, - сказал Пикок.
   Он припомнил, с какими словами королева Мэри отпустила его из башни: "И вот ещё что, доблестный сэр Пикок: впредь не привози в мой замок ведьм!" Сэр Фэйсклос, надо признать, дьявольски осторожен.
   - Проклятый трус и хитрец! - прошептал Пикок. - С каким бы удовольствием я насадил тебя на копьё! Так, чтоб жалкое твоё сердце болталось позади твоей спины!
   - Кстати говоря, - заметил Юджин, - стража слушается достославного сэра Фэйсклоса почти как королеву. Из рассказа леди Кэтрин я понял, что сэр Фэйсклос распоряжается в замке едва не как хозяин. Это несколько удивляет меня, ибо леди королева не из тех, кто любит двоевластие.
   - Что тут удивительного? Фэйсклос - её племянник, - сказал Пикок. - И как мы могли не заметить, что пленница - не наша?
   - Вино и мёд, - коротко ответил Юджин. - И усталость, сэр. Большая усталость после похода.
   - Фэйсклосу не откажешь в сообразительности. - Пикок припомнил, как тот подзывал виночерпия.
   - Не откажешь в этом качестве и капеллану, - сказал Юджин. - Обвиняя леди Кэтрин в колдовстве, отец Блэддер своим криком запугал наших пленников. Когда он стал кричать о костре и о каре именем Господа, даже самый храбрый из них, ученик оружейника, прикусил язык.
   Верно, пленники у стены попадали на колени и стали молиться... Но что такое страшное выкрикнул отец Блэддер?
   - Капеллан крикнул, сэр, - сказал Юджин, - что никто не смеет сказать слово в защиту девушки - иначе будет покаран именем Господа.
   - Значит, сэр Фэйсклос и отец Блэддер...
   - Напомню тебе, сэр, что на королевском ужине от меня не ускользнуло, как сэр Фэйсклос подмигнул отцу Блэддеру - когда речь зашла о четырнадцатой пленнице. Между поступками отца Блэддера и сэра Фэйсклоса, сэр, определённо просматривается связь.
   - Конечно, загадочная связь?
   - Несомненно, сэр.
  
   Какое-то время Пикок молчал, обдумывая сказанное Юджином. Было во всей этой истории что-то, не укладывающееся в голове. Что-то, нарушающее тот ход событий, который Пикок бы понял и принял. Кажется, сию минуту он догадается, в чём тут загвоздка. И тогда - несомненно! - оруженосец получит тот звонкий щелбан, на который давно напрашивается.
   Пикок взглянул на Юджина. Тот почтительно молчал, уставившись в землю.
   А рыцарь уже знал, в чём загвоздка!
   - Ладно, Юджин, допустим, леди не лжёт, и мы верим и в её заклятие, и в то, что она дочь сэра Роберта Пустынного. Верим мы также и в то, что сэр Роберт - как только дочь освободится от страшного заклятия, и он узнает её, - выполнит своё обещание и щедро вознаградит спасителя. В конце концов, сэр Роберт никогда не слыл скупцом, а уж если речь идёт о его единственной дочери...
   - Всё верно, сэр.
   Пикок в душе усмехнулся. Юджин и не подозревал, что он заготовил для него. И почему этот сообразительный малый сам не смекнул, что к чему? Всё-таки здесь попахивает колдовством! Поговори Пикок с той, что называет себя леди Кэтрин, - и он бы попал под её чары. Пожалуй, надо её остерегаться. Оставлять заклятую в поместье небезопасно. Теперь он понимал отца Блэддера. Жестокость? А может быть, необходимость?
   - Объясни-ка мне, Юджин, - сказал Пикок, - если заклятая девушка, которую ты считаешь леди Кэтрин, дочерью графа Пустынного, столь ценна, сулит богатство и славу, то почему сэр Фэйсклос, доставивший её в замок, и отец Блэддер не только пренебрегли обещанным щедрым вознаграждением, но отправили леди на костёр - рискуя нажить врага в лице могущественного сэра Роберта?
   - Не думаю, сэр, - быстро ответил Юджин, - что граф Роберт был бы опасен для капеллана и сэра Фэйсклоса: ведь он не признавал девушку своей дочерью; мало того, сам выгнал её из замка. Как я уже объяснил, причиной тому необыкновенное заклятье.
   - С этим-то я, пожалуй, могу согласиться, - сказал Пикок.
   - Что касается костра, сэр, - сказал Юджин, - то здесь, очевидно, мы имеем дело с загадкой, которую нам предстоит разгадать. Не исключено, сэр, что отец Блэддер, пронюхав о девушке, попросту испугался.
   - Костёр - загадка! - сказал Пикок. - И способ снять заклятье - загадка!
   - Уравнение с двумя неизвестными, сэр. Думаю, сэр, стоит отыскать одно неизвестное, как тотчас явится подсказка для отыскания второго.
   - Легче найти Грааль, чем эти твои иксы и игреки!
   - Не думаю, сэр. По-моему, я нашёл разгадку первой загадки.
   - И какую?
   - Леди Кэтрин сказала, что заклятие - в случае её убиения - переходит на лицо благородного происхождения, отдавшее приказ о казни.
   - Королева? - воскликнул Пикок, глядя в довольное лицо оруженосца. - Нет, не королева: ведь приказ о сожжении отдала леди-стюарт!
   - О да, сэр, - сказал Юджин, опуская глаза. - Кому-то хочется, чтобы заклятие перешло на леди Лорейн.
   Оруженосец помолчал немного и сказал:
   - Когда леди Мэри, сэр, согласилась помиловать девушку, обвинённую в колдовстве, я услышал, как сэр Фэйсклос на скамье чертыхнулся. Я не придал значения недовольству королевского племянника - там, на площади, - но по дороге, когда мы направились в поместье, после того как спасённая леди рассказала мне свою историю, я решил: сэр Фэйсклос злился оттого, что планы его оказались нарушены. И планы эти, как мне подумалось, сэр, происходили отнюдь не от священного желания борьбы с колдовством, которое племянник королевы разделял с отцом Блэддером, а от желания вполне земного: получить должность верховного стюарта.
   - И ему подвернулся удобный случай! - сказал Пикок.
   - О да, сэр: он выслушал леди Кэтрин и принял чудовищное решение. Погубив с помощью заклятия леди-стюарт, сэр Фэйсклос мог бы добиться желаемого и стать вторым человеком в королевстве. Всем известно, сэр, что королевский племянник не однажды высмеивал некоторые промахи леди Лорейн, и, случалось, королева с его доводами соглашалась. Однако промахи промахами, но не хотелось бы и представлять, сэр, как новый стюарт стал бы использовать полученную власть.
   Королевский племянник, сэр Фэйсклос, не скрывал своей неприязни к леди Лорейн. Ходили слухи, что однажды он сказал королеве в лицо: "Где это видано, чтобы в стюартах состояли женщины!" Но тётушка-королева, считавшая, что женщины созданы для того, чтобы править глупыми мужчинами, была непреклонна. Впрочем, говорили, что её вера в умение леди Лорейн вести дела двора сильно пошатнулась. На Рождество разбойники разграбили обоз королевских податных сборщиков, который леди-стюарт приказала направить по старой римской дороге, а не в объезд, через замки вассалов. Юджин уверял Пикока, будто леди-стюарт была сбита с толку хвастливым сэром Фэйсклосом, уверявших всех, что он знает толк в дорогах и в безопасности: ведь на него и его людей никогда не нападали, даже когда он пробирался по мрачным лесным тропинкам. Последнее же недовольство королевы леди Лорейн было вызвано тем, что на Пасху в замке не оказалось достаточных запасов вина и сидра, и королеве пришлось проститься со съехавшимися на празднества рыцарями и дамами много раньше, чем то допускалось законами гостеприимства.
   Пикок нечасто гостил в замке леди Мэри. Кто знает, сколько подобных случаев ещё было - и крепко ли сидела на своём месте леди Лорейн?
   Рыцарю стало жарко. Сад заливало солнце. Пикок поднял голову к небу. Дождя не будет. Тяжёлые тучи уходили по королевской дороге - к замку леди Мэри.
  
   После ужина, прогнав единственного слугу, бывшего также и виночерпием, Пикок, матушка и Юджин устроили семейный совет.
   "Советы" Пикок не любил: всегда казалось ему, будто решения принимает не он, а матушка или Юджин, а ему ничего не остаётся, как с ними согласиться. Согласиться с женщиной и оруженосцем! Глядя, как слуга уносит посуду со стола, он думал, что матушке, после смерти отца в походе помешавшейся на мире и отвергавшей оружие, не следовало бы давать советы рыцарю, - а уж когда планы начинает строить оруженосец, это и вовсе выглядит так, будто яйцо учит курицу! Он, рыцарь, должен сам принимать решения! Но чьим было решение вытащить из костра девушку - решение, за которое Пикок заплатил столь дорого?
   Всё же было в этих вечерних собраниях что-то, дававшее Пикоку ощущенье умиротворения. Когда ему приходилось выслушивать предложения Юджина или матушки, он злился - бывало, оттого, что это предложение исходило не от него, бывало, потому, что оно оказывалось нелепым или неосуществимым. Когда же Пикок успокаивался и понимал, что выход из трудного положения найден - пусть найден не им, - он с удовольствием наблюдал, как матушка и Юджин ждут от него ответа, дожидаются его одобрения.
   А случалось, что и он, сэр Пикок Луговой, что-то придумывал - он, про которого матушка, смеясь, говорила, будто он создан, как и отец, для того, чтобы рубить и колоть, а голова дана ему для того, чтобы носить железный горшок. В тех случаях, когда ему, Пикоку, являлась какая-нибудь мысль, целиком разделяемая и одобряемая и матушкой, и Юджином, матушка говорила: "Наше с тобою общество, Юджин, хорошо действует на этого забияку", а Юджин отвечал смиренно: "Сэр Пикок - во всём образец для меня, леди Констанс".
   На сегодняшнем семейном совете предстояло решить, как поступить с танагорскими пленниками. С леди Кэтрин Пикок всё уже решил: он попытается снять с неё заклятие. Не приближайся день королевского турнира, он бы не откладывая отправился в поход в Пустынное графство. Где, как не там, следовало бы испробовать самые разные способы снятия заклятья? Та, которую вслед за оруженосцем рыцарь стал называл "леди", сидела сейчас в гостевом покое, вряд ли представляя в точности, кто она здесь: гостья или пленница. Пикок скажет ей о своём решении завтра.
   Но как поступить с танагорскими пленниками? Среди них были и мастеровые, и вилланы, - и рыцарь в душе полагался на матушкино решение или решение Юджина, которые в хозяйственных вопросах всегда оказывались на должной высоте. Сам он склонялся к тому, чтобы продать танагорцев на лондонском рынке: рабы не столь хорошо обрабатывают землю, как вольные крестьяне, а немного серебра Пикоку не помешает. Королеве Мэри досталось всё самое ценное из его добычи, и доспехи его в плачевном состоянии, как и доспехи Юджина. Чем кормить голодных рабов, лучше получить за них деньги. Тем более, впереди турнир, а там и поход в Пустынное графство.
   На сей раз матушка и Юджин удивили Пикока. Слуга ввёл в залу одного из танагорцев и с поклоном удалился. Рыцарь узнал этого пленника - самого рослого и широкоплечего среди своих пленённых собратьев.
   Пленников Пикок приказал распределить по пустым крестьянским лачугам: таких в его деревне было немало - после того, как свободные вилланы в канун Пасхи подались на запад. Пикок мог приказать запереть пленников в амбар, почти пустой, или заточить в подвальный этаж своего дома, где хранились овощи и вино, но зачем? Танагорцы вовсе не стремились обратно в Танагорию. Мало того, они прямо высказывали желанье оказаться как можно дальше от неё. На своей родине, как по дороге рассказал Пикоку тот самый пленник, ученик оружейника, что стоял сейчас у стола, им всем грозила бы участь стать жертвами великана-людоеда, обитавшего в Страшных Холмах. Этому великану двенадцать раз в год король Танагор платил "живой налог". Танагорские деревни пустели, когда королевские кольчужники забирали мужчин и женщин и вели их на съеденье.
   - Пусть этот мастеровой скажет, мой мальчик, - начала матушка. - Днём я выслушала его, но хочу, чтобы выслушал и ты.
   - Я тоже выслушал его, сэр, - сказал Юджин.
   Вот, подумал Пикок, образец нынешних нравов: у пленных теперь спрашивают их мнения. Если так пойдёт дальше, то пленников и сервов скоро начнут посвящать в рыцари, а королевскую корону сможет заполучить любимый раб или шут правителя.
   - Говори, оружейник, - велел рослому пленнику Пикок.
   Тот, в рубахе до колен, поклонился.
   - Мы, благородный сэр, то есть все пленённые тобою танагорские мастеровые и крестьяне, просим тебя не продавать нас на невольничьем рынке.
   Пикок поглядел на матушку, на Юджина, а затем сказал:
   - Ты в своём уме, оружейник?
   - Я прошу прощения, сэр. Кажется, я выразил свою просьбу не самыми подходящими словами...
   Решительно, подумалось рыцарю, последние дни - сплошь дни просьб и дни убытков. То королева при помощи отца Блэддера переписывает закон и отнимает у него добычу, то девушка, вышедшая из поленницы, сулит ему богатство, но на пути к богатству оказывается заклятие. А теперь этот нахальный оружейник просит его не пользоваться его законным правом - поступить как ему угодно со всем тем, что им добыто в бою, кроме посвящённого королеве. Он, Пикок, мог продать, казнить, обратить в рабов всех танагорских пленников и не обязан был выслушивать разные советы и тем более просьбы! Просьба - всегда убыток, что бы там ни воображали мягкосердечная матушка и юный оруженосец!
   "Каждый сам за себя. Начни я удовлетворять просьбы собственной добычи, я не замечу, как сам стану чьей-то добычей".
   - У меня нет ничего, кроме лошади, - сказал Пикок. - У меня нет даже копья, а щит похож на решето. Я немногим отличаюсь от тебя, которого я пленил. Разве что моя одежда не такая рваная и грязная, как у тебя.
   - Сэр, - сказал ученик оружейника, глядя себе под ноги, - мы могли бы остаться здесь.
   - На что вы мне?
   - Мне сказали, оружейник в поместье очень стар, сэр. Среди танагорцев найдётся и пара опытных лесорубов.
   Юджин сделал говорившему знак остановиться.
   - Сэр Пикок, - сказал Юджин, - мне в голову пришла одна мысль.
   - Вероятно, ты напрашиваешься на двойной щелбан, - сказал Пикок. И оттянул палец, и так щёлкнул по доске на козлах, что та подпрыгнула.
   - Насколько это возможно, сэр, щелбана я постараюсь избежать, - ответил оруженосец. - Оружейник Дик и вправду стар. Молодой ученик пригодился бы. И все пленники пригодились бы. Ты, сэр Пикок, собирался раскорчёвывать лес. Земля истощилась. И частокол надо обновить. А работников не хватает. Этой весной, до Пасхи, многие вилланы ушли на запад.
   - До Пасхи здесь побывали кольчужники Лимона! - воскликнул Пикок. - Попадись мне этот наёмник - он съест у меня собственную кольчугу!
   - Мы тоже неплохо потрепали негодяев, - сказал Юджин. - Как мне помнится, сэр, ты здорово угостил Лимона его же булавой. Вряд ли он поумнел после этого.
   - Такие, как Лимон, не уймутся, пока не сдохнут! - проворчал Пикок.
   - Лимон переживает теперь не лучшие времена. Войн нет, а значит, у него нет денег.
   - Уж не вступаешься ли ты за него?
   - О нет, сэр, попадись он мне, я был бы первым, кто вздёрнул бы его на крепком суку. И оставил бы его птицам.
   - То-то же.
   - Мальчики, - сказала матушка, - вы скармливаете птицам тех, кого нет рядом с вами.
   - О да, леди Констанс, - сказал Юджин.
   - Ты хочешь ещё что-то сказать, оружейник? - спросил Пикок.
   - Мы, сэр, могли бы рубить лес и корчевать пни. И спахать землю, - сказал ученик оружейника, глядя в глаза Пикоку. - Мы согласны на любую работу. Мы... - он замялся, - мы не хотим в Лондон, сэр.
   - А в Танагорию?
   - Ну уж нет, сэр! Мы с самого начала видели, что сила на твоей стороне, сэр, что победа будет твоя, и что нашим господам несдобровать. Мы и защищались только для виду. Мы сдались! Чего не сделаешь, только чтобы убраться из проклятой Танагории!
   - Защищались для виду? - спросил Пикок. - Выходит, вы обманули своих господ? Обманули однажды - обманете и дважды.
   - Не суди так строго людей, сын, - вставила матушка.
   - Нет, сэр, - сказал танагорец. - Тогда мы боялись умереть и боялись остаться в Танагории. Теперь, если ты позволишь нам остаться, мы станем тебе преданно служить.
   - Чем же немила вам родная сторона? - спросил Пикок.
   - Ты это знаешь, сэр. Слишком много людей пропадает в Танагории. Многих съедает великан из пещеры в Страшных Холмах. Другие становятся сервами танагорских сеньоров. Они забирают из деревень кого хотят. Там нет законов. Стоит кому-нибудь воззвать к королевской справедливости, королева Жанна, говорящая вперёд короля Танагора, отвечает одним непонятным словом: "Абсурд". Там свободные люди - не то же, что у вас. На Пятидесятницу ты свободный, на День Всех Святых - уже раб.
   - А ещё у короля Танагора, - шепнул Пикоку оруженосец, - остаётся всё меньше крестьян и всё меньше рабов. Люди бегут из Танагории. Из-за великана, из-за налогов, из-за рыцарей, которым нужны замки. А строить замок дешевле руками рабов, нежели ремесленников. Танагория - скалы да камни. Бывает, колодец выдалбливают от Пасхи до Пасхи.
   - Но что делать мне? - сказал Пикок. - Я скоро стану беднее, чем этот оружейник без мастерской. И мне не с кем сколотить компанию. Сэр Уильям и сэр Джеффри мертвы. Хоть они были и трусоваты, от похода за добычей они никогда не отказывались. Оружейник, ты можешь идти, - сказал он ожидавшему пленнику. - Тебе передадут моё решение. Подожди-ка! - окликнул он его. - На каком положении рассчитываешь ты остаться, оружейник? Готов ли ты сам себе выковать ошейник?
   - Если на то будет воля моего господина, - ответил оружейник.
   - Иди, - сказал Пикок.
   Тот поклонился и вышел из залы.
   - Тебе, сэр Пикок, - сказал Юджин, - и не нужна компания. Скоро королевский турнир. Что касается доспехов, то о них не беспокойся. Этот оружейник, если только ты позволишь ему остаться в деревне, сделает всё в лучшем виде. У старика Дика есть железо. А в деревне пустует несколько лачуг. Пусть, сэр Пикок, оружейник кует доспехи; ошейники могут и подождать. Да и некуда танагорцам бежать. Не исключено, сэр, что они докажут тебе свою преданность без ошейников куда вернее - и принесут пользы куда больше, чем принесли бы, сделай ты их рабами.
   Матушка одобрительно кивнула.
   Пикок сказал оруженосцу:
   - После того щелбана ты стал соображать намного лучше.
   - Да, сэр. - Юджин поднялся и поклонился.
  
  

Глава девятая. Доктор Джекил и мистер Хайд

  
   За десять минут до начала фильма, в двадцать минут третьего, Павлин был у входа в "Киномакс". Все уже стояли здесь - кто внизу, кто на длинных плитах ступенек, а Мочалкин, Корыткин и Пузырёв выходили из стеклянных дверей, поедая вишнёвое мороженое. Павлин утешил себя тем, что это ерундовое, ненастоящее мороженое. Мама говорила, что настоящее сливочное мороженое быстро портится, а то, что имеет срок хранения по полгода и по году, вовсе не сливочное. "Я была девочкой, когда продавался настоящий сливочный пломбир, - сказала она. - А теперь продают только яркие этикетки. Раньше была жизнь, а теперь один маркетинг".
   Вот почему, думалось Павлину, мама его так любила историю. Ей казалось, что раньше всё было лучше. В советское время было лучше, чем при капитализме, а в царскую, дворянскую эпоху - лучше, чем в советскую. А уж в те времена, подумалось Павлину, когда рубились на мечах рыцари, защищая честь прекрасных дам, была просто сказка...
   А может, раньше и вправду всё было лучше? Вообще-то Павлин в этом крепко сомневался. Мороженое мороженым, сливки сливками, а вот войн, против которых выступает мама, было не меньше. Двигатель у человечества - один. Эволюция! Стремление приспособиться, стремление к выгоде. Победа сильнейших над слабейшими. Фёдор Иванович, обучая Павлина ударам и блокам, часто повторял это. И если сейчас Мочалкин, сходя по ступеням "Премьера", жрёт с довольной физиономией из вафельной трубочки, пачкая щёки, он как бы заявляет: "Не всем по карману вишнёвое мороженое за 1200 рублей!" Тут, выходит, победа тех, кто ест вишнёвое мороженое, над теми, кому оно не по карману. Но сильнее ли Мочалкин его, Павлина? Казалось, да, и казалось - нет. Вот если Павлин двинет ему сейчас правой под дых, а левой в челюсть, кто окажется сильнее? Важна не сила, сказал себе Павлин, а умение приспособиться. Как сказала Марьюшка, кулаками делу не поможешь. Но разве нельзя приспосабливаться через силу, через напор? Когда нет другого выхода? Не у всех же есть богатые папаши!
   - Послушайте, эй, все! - бросив обёртку от мороженого в урну и облизнувшись, сказал Мочалкин. - Наша староста всё перепутала.
   - Что?
   - Опять, что ли?
   - Мы на какой фильм пришли? - сказал Пузырёв. - На "Ограбление Центробанка"?
   - Ну да, на четырнадцать тридцать, - сказал Сашка Бугаев.
   - А ты знаешь, что на четырнадцать тридцать здесь "Вампиры против драконов"?
   - Мочало, не мути воду, - сказал Амбал. - Как могла Лариска купить билеты на "Драконов", если решили идти на "Ограбление"? Я видел, она в айфон себе "инфу" сохранила. Ты трепался про вишнёвое мороженое, когда она на айфоне набирала. Афишу, может, сняли, последний день фильм идёт.
   На афишах и вправду не было "Ограбления".
   - Где ты видел, чтобы фильм шёл последний день в субботу? - спросил Мочалкин.
   - Кому нужны эти кровососы? - хмыкнул Корыткин. - Лариска опять намудрила.
   - Вон она идёт, с Марией Аркадьевной, - сказал Мочалкин.
   Все поздоровались с Марьюшкой, а потом Мочалкин, сделав серьёзное лицо, спросил у Лариски:
   - Лариса, ты как вчера билеты покупала?
   - Как-как, - отозвалась та, с подозрительностью глядя на Мочалкина, - подошла к кассе и попросила тридцать билетов на четырнадцать тридцать. Спиридонов же в больнице, вот и тридцать: двадцать девять нам и один для Марии Аркадьевны.
   - Мочалкин, - сказала классная, - ты со своей политической критикой, или как там она называется, переходишь все границы. Где у тебя повод для критики?
   - Сию минуту будет вам повод, Мария Аркадьевна, - ответил Мочалкин. - И вам, и всем, кому наша старательная староста купила билеты. Да, на четырнадцать тридцать.
   - Не тяни резину, Мочалкин, до фильма пять минут осталось, - сказал Бугаев.
   - А я не собираюсь идти на этот фильм, - сказал Мочалкин. - Ты хочешь - ты и иди. Я голосовал за "Ограбление Центробанка", а Лариса купила билеты на "Вампиры против драконов". И если она думает, что я отдам ей деньги за билет, она сильно ошибается. Она у нас всегда ошибается. Не знаю уж, - это я так, между прочим, - почему Мария Аркадьевна именно Ларису сделала старостой. Или вы, Мария Аркадьевна, втайне любите кино про вампиров и драконов?
   - Ох, помолчи, Мочалкин! - сказала Марьюшка. - Лариса, быстро иди в кассы и узнай, на какой фильм мы идём.
   - У меня же записано в айфоне, - сказала Лариса, с ненавистью глядя на Мочалкина, - четырнадцать тридцать, "Киномакс".
   - Но "Ограбление"-то идёт в "Премьере", - возразил Мочалкин. - Айфон и у меня есть. Только мне, между прочим, не поручают покупать билеты.
   - Лариса! - Классная повысила голос. - Мочалкин!
   - А почему её - Лариса, а меня - Мочалкин?
   - Потому что ты - мой племянник.
   Вернувшись из касс, Лариса развела руками. Да и зачем было идти в кассы, когда можно было прочитать афиши? Видно, Лариска так привыкла к своему айфону, что афиш не замечала.
   Лариска по-старушечьи развела руками.
   - Память у меня, как у старухи. И путаю всё.
   - Придётся смотреть на вампиров и драконов, - сказала классная. - Иногда, - добавила она, - я сама не понимаю, что с тобой, Лариса, происходит. Наверное, ты права: память у тебя дырявая.
   - Я же советовал Ларисе тренировать память, - таким спокойным голосом сказал Мочалкин, что Лариска даже не ответила ему, а только тряхнула головой. - Ну, я домой пойду. Мне математику учить надо. А мороженое, между прочим, здесь вкусное.
   Обернувшись и подождав, когда к нему присоединятся Корыткин и Пузырёв, он добавил:
   - Выбрали бы меня старостой - не знали бы проблем. А то ведь мучение одно. По-моему, Лариса и сама это понимает.
   Мочалкин, Корыткин и Пузырёв ушли, и три или четыре голоса сказали:
   - И правда, может, на следующий год Мочалкина в старосты?
   - И думать не смейте! - заявила Мария Аркадьевна.
   - Как насчёт демократии? - спросил Павлин.
   - Детям до восемнадцати лет демократия воспрещается, - отрезала классная. - Лариса, ты староста или поросячий хвостик? Ну-ка, веди нас на фильм!..
   И зачем Павлин пошёл в кино? Мог бы поступить так же, как Мочалкин. В конце концов, кто виноват, что староста купила билеты не на тот сеанс? Теперь вот тысячи рублей как не бывало. А у Лариски денег до чёртиков. Он не обязан платить за чужие ошибки. Чего ради тут сидеть и таращиться на тупых вампиров и безмозглых драконов? Он голосовал за "Ограбление", и он встанет сейчас и уйдёт.
   Рядом с ним опустилась на кресло Катька Мыкалова.
   - Ты встаёшь? - без удивления сказала она. - Хочешь уйти? Не уходи, Паша.
   И он сам не знал, почему послушался.
   Не жалко ведь ему было Лариску, в самом деле!
  
   Кино оказалось, конечно же, чепуховым и скучным: вампиры бродили по городу ночью и спали днём по подвалам, драконы летали днём и ночевали в неприступных загородных пещерах, - и суть фильма была в том, что какие-то мозговитые вамп-хантеры решили стравить вампиров и драконов, чтобы вторые уничтожили пламенем первых, но в финале все главные остались целы: и вампир, происходящий прямо от Дракулы, и самый древний дракон, ведущий род от райского змея, и главный герой-хантер. Наверное, скоро на экраны выйдет вторая часть.
   Когда фильм кончился, Лариска предложила всем:
   - Кто хочет мороженого? Угощаю!
   Лариска, значит, решила восстановить пошатнувшийся авторитет.
   - Ух, ты! - раздались возгласы.
   - А я могу какое хочу выбирать? Даже "Эверест"?
   - Ну ты, Лариска, даёшь!
   - Мне три порции!
   - А мне пять! Мочалкин говорил, что в "Киномаксе" самое вкусное!..
   - Замёрзнешь, Бугаев, - сказала Мария Аркадьевна. - Воспаление лёгких получишь. - А...
   И она замолчала.
   Стеклянные двери кафе были заперты изнутри, и на ручку снаружи стекло была повешена табличка на нитке: "Выездная налоговая проверка".
   Катька Мыкалова тихо сказала:
   - Паша, мне так жаль Ларису. Почему-то ничего у неё не получается.
   "Ларисе бы тебя жаль не было", - подумал Павлин.
   - Ну что ж, неудачи надо принимать мужественно, - сказала Мария Аркадьевна, и это, пожалуй, были хорошие и точные слова. - Угостишь всех мороженым в другой раз, Лариса.
   "А мне купишь килограмм, нет, два килограмма, и с доставкой на дом", - мысленно продолжил за Марьюшку Павлин.
   - До свидания, девочки и мальчики, - сказала классная и потопала на остановку у кинотеатра.
   - Ты на автобусе или на маршрутке, Паша? - спросила Катька.
   Павлин ответил правду:
   - Я пешком.
   "Не хватало ещё полсотни за проезд выкладывать!"
   - И замечательно, - сказала Катька. - Можно, я пойду с тобой?
   - Так ты уже идёшь, - ответил Павлин.
   И Катька улыбнулась. Давненько Павлин не видел её улыбки!.. Мыкалова даже показалась ему не такой уж и некрасивой. Правильно мама говорит: некрасивых людей не бывает: чтобы стать красивым, надо улыбнуться. И Павлин сам не удержался, улыбнулся.
   Они шли по улице Республики, по тротуару, справа и слева цвели яблони-дички, кричали воробьи, прыгали по нижним веткам синицы, и дул в лицо ветер, и шума от машин было не так много, потому что был выходной день, многие с утра или со вчерашнего вечера подались за город, подальше от вони, шума и смога и поближе к грядкам или баням, - Павлин думал, что когда он станет взрослым, у него будет большой загородный дом, и двунаправленная спутниковая тарелка, так, чтобы был и скоростной Интернет и несколько сотен телеканалов, и плевать на то, сколько это будет стоить, а у мамы будут грядки и всё, что она пожелает, хоть собственный сосновый бор, - а Катька шла рядом и просто молчала. И Павлину нравилось, что она молчала. Непонятно кто придумал (непонятно зачем придумал), чтобы мальчишка и девчонка, если они вместе, обязательно бы трепались. Почему бы не помолчать?
   Они перешли улицу Республики - по светофору у Тульской, - миновали военный магазин "Андреевский флаг", и Павлин повернул во дворы. На мост, ведущий через железную дорогу, можно было подняться у шестнадцатого колледжа. Павлин всегда возвращался в микрорайоны этим маршрутом, когда был один. Раза два или три приходилось драться - недалеко от семнадцатой школы, а однажды и у колледжа, прямо под мостом. Что ж, чем чаще дерёшься, тем лучше это делаешь! Подраться сейчас Павлин был не прочь. Чтобы доказать Катьке, что все её миролюбивые идеи - вовсе не такие, как у Лариски-старосты, - гроша ломаного не стоят, когда доходит до практики.
   - Я не просто так пошла с тобой, Паша, - сказала Катька.
   "Уж конечно, - подумал он. - Никто ничего не делает просто так".
   - После того, что ты вчера сделал для меня, я решила, что ты самый подходящий человек, которому я могла бы всё рассказать. И потом, мне показалось, что тебя очень интересует моя история.
   - Какая история? - на всякий случай спросил он.
   - Не притворяйся, - строгим голосом - почти как Марьюшка или Жаннушка - сказала она. - Ты знаешь, какая.
   - Я не притворяюсь. Я запутался во всех этих историях. Даже с Лариской Бруталовой, и с той что-то стало происходить. То пустой футляр от диска в класс принесёт, то билеты не на тот фильм купит. Вообще-то... - Павлин понял, что говорит не о том. - Вообще-то мне очень интересна твоя история. - Он стал говорить о том, о чём думал, и говорить сразу стало легко. Оказывается, говорить лучше, чем молчать! - Интересно всё: твои родители, которые то в Норвегии, то в Дании, то в Москве, бабушка, которая не желает идти к Марьюшке. И почему была одна Катька Мыкалова, а потом появилась другая. И почему ты... почему ты говоришь, что ты и есть - та Катька Мыкалова. - Павлин справился с волнением, но почувствовал, что покраснел. - Ты вроде бы сказала Женьке, что ты - та самая? А почему ты сказала не мне, а Женьке? И почему - губами?
   "Пусть теперь объясняет. Сама напросилась!"
   - Почему Женьке? - задумчиво повторила Катька.
   - Ну да.
   "Ты же не глухая, Катька. Давай рассказывай".
   Теперь они шли у забора семнадцатой школы. Вдруг справа от них зашуршали листья клёнов, и два пацана со злобными рожами, с сигаретками объявились на дороге. Павлин встречался с ними на хоккейном поле, и обоим не поздоровилось.
   - Кыш отсюда, - сказал он. - Или зубам во рту тесно?
   Объявившиеся двое переглянулись, а потом нырнули обратно в клёны. "Видишь, Катька, как оно действует?" Павлин глянул на Мыкалову, но та, задумавшаяся, будто и не заметила быстрой сцены; Павлин чуточку обиделся. "Ладно! Надеюсь, история твоя не будет скучной!"
   Катька наконец ответила:
   - Мне показалось, твой Женька сумеет убедить тебя лучше, чем я.
   "Она, наверное, меня дураком считает!"
   - Я для тебя всего лишь слабачка, которая глаза не умеет выцарапывать, а Женька ходит с тобой на футбол. Про это все знают.
   "Нет, что-то она темнит".
   - Не подумай, что я считаю тебя дураком. Я уже не та Катя, которая называла всех кретинами и идиотами.
   "Не та Катя? Это не вопрос!"
   - Ты не кажешься мне дураком, Паша. Просто ты привык действовать кулаками. А я бы хотела, чтобы ты побеждал без кулаков.
   "Про футбол говорит, а не понимает, что это такое. Не понимает, что весь мир - футбол. То есть весь мир - кулаки".
   - И главное, - сказала Катька, - мне не хотелось просить помощи вслух. Не хотелось, чтобы слышали эти трое и "бэшники".
   - Что - слышали? Что я - из-за денег? - Павлин пожал плечами, хотя сказанное Катькой - о том, чтобы никто не слышал, - понравилось ему. Чем меньше знают о нём Мочало и его дружки, и разные там посторонние, тем для него лучше. - Всё везде из-за денег. Тебе ли не знать? Кажется, твои предки не бедствуют.
   "Если, конечно, ты про Норвегию сказала правду - в чём я сильно сомневаюсь".
   - Я бы не хотела, чтобы всё везде было из-за денег, - ответила Катька.
   "Не слишком ли много она хочет? То "хотела бы", это "хотела бы"! Была одна Катька - и вдруг припёрлась в класс её противоположность. Всё наоборот, навыворот. И деньги, и кулаки, и шмотки - всё ей теперь плохо. Ну, так, значит, это не она. Однофамилица. И одноимённица. А та Катька уехала. С папкой и мамкой. В Норвегию или Данию. Вот потому их и нет. А эта - пользуется её историей!"
   И почему он сразу не догадался? А что - он? Никто ведь не догадался. Все были так увлечены местью Катьке, что забыли о том интересном вопросе, откуда она взялась. Но вот что ещё интересно: почему никто ничего не сказал Марьюшке? Новенькая появилась в классе будто старенькая. И зачем это новенькой пользоваться историей старенькой? Чтобы все считали её сумасшедшей? Бред сивой кобылы. В общем, загадка, как ни крути, существует.
   - Ты рассказывай давай, - сказал Павлин, сворачивая к колледжу. - Вместе быстро поймём, кому рожи начистить.
   - Представляю себе, как ты "чистишь рожу" доктору наук, - сказала Катька. - Точнее, докторше.
  
   Они поднялись на мост. Над их головами, на столбах, трепетали на ветру трёхцветные и красные флажки - позавчера был День Победы.
   Катя начала рассказывать.
   - Помнишь, Паша, как я пришла в школу - и меня не узнали? Все - не узнали? Помнишь новенькую?
   Он кивнул. Ещё бы не помнить!
   - Началось всё, Паша, с психологини.
   - С докторши наук?
   - С неё.
   Они прижались к парапету, пропуская нескольких велосипедистов, мчавшихся по пешеходной дорожке моста - и будто и не смотревших на пешеходов. Схватить бы какого-нибудь из них за ногу да швырнуть с моста! Нет, что ни говори, а человек человеку - волк.
   - Не сама же ты пошла к этой докторше! - сказал Павлин Катьке.
   - Не сама. Папа и мама решили, что мне нужен психолог.
   Павлин промолчал. Будь он папой этой Катьки, он бы тоже кое-что решил.
   - Ты тоже считаешь меня ненормальной? Нет, Паша, психолог - это не психиатр.
   - Ненормальными я считаю болванов на великах.
   Они спустились с моста, прошли по подземному переходу (певец здесь пел хрипло и чересчур громко, перекрикивая свой аккордеон: "Околдовала ты меня, колдунья черноглазая!", и Катька отчего-то вцепилась Павлину в руку и тут же отцепилась. Ладошка её была холодна) и повернули к улице 30 лет Победы.
   - К психологу - это из-за Марьюшки. В конце третьей четверти, на родительском собрании, Мария Аркадьевна сказала папе, что у меня ужасный характер, что я заносчива, невыносима, на всех, в том числе на учителей, смотрю свысока, кичусь своими успехами по математике и победами на матолимпиадах, веду себя грубо, вызывающе, если не сказать нахально, а ещё я слишком выделяюсь в классе. Так мне папа передал. "Чем это я выделяюсь? - спросила я. - Может, мне, как какому-нибудь Корыткину или Бугаеву, начать учиться на тройки и двойки? Чтобы не выделяться, а?" - "Вся в меня, - сказал папа (не без гордости, по-моему, сказал). - Со мной тоже сладу не было. Ох, и задавался я в школе!.." - "И что? Твой бизнес процветает, одноклассники, наверное, все извелись от чёрной зависти", - сказала я. - "Мы с мамой решили показать тебя психологу". - "Хочешь испортить мне будущее?" - спросила я. - Но папа был непреклонен. Он у меня менять решения не любит. И не меняет. Знаешь, как он говорит? "Лучшее решение - то, которое принимаю я". И это он-то, автократ и задавака, повёз меня к психологу!
   Точнее говоря, к психологине. Прославленной. Суровцевой Анне Ильиничне. Доктору психологических наук и кандидату социологических наук. Кажется, она докторскую по социологии сейчас дописывает. В общем, два в одном: психолог и социолог. Моим родителям кто-то наговорил про неё разной фантастики: и чудеса творит, и применяет радикальные методы, многим её подходы безумно нравятся, - короче говоря, не специалист, а какая-то волшебница. Я как увидела её - так сразу поняла: папа и мама, точно, нашли мне настоящего психолога, не какую-нибудь подделку с дипломом из московского метро. Волосы красные, глаза зелёные, ногти синие, а серёжки в ушах - чёрные. Полный психологический набор! А знаешь, Паша, зачем нужно женщине так себя раскрашивать? Чтобы красивой казаться. Или, как минимум, чтобы не казаться некрасивой. Чтобы отвлекать внимание. Понимаешь? Моя психологиня оказалась просто жуткой на вид - и зелёное с красным её не спасало. Страшненькая, нос крючком, - вроде Бабы Яги в молодости! И мне, злобной математической чемпионке, стало на секундочку жаль её. Но только на секундочку! Я и руку-то ей пожимала с отвращением - и не скрывала этого.
   Катька замолчала, о чём-то задумавшись, а Павлин сказал:
   - Узнаю Катьку Мыкалову.
   "Полный психологический набор! Баба Яга в молодости!.. Ведь умела же сказать!"
   Обходя пьяного прохожего, у которого правая нога цеплялась за левую, Павлин представил, как Катька пожимает психологине руку - с отвращением. Перед ним тотчас возникло Катькино лицо - то, с чуть прищуренными глазами, с прилипшей к губам усмешкой. Симпатичное лицо! Он взглянул на Катьку, шагавшую рядом с ним: вот вам если не Баба Яга, то её дочка. Нет, нельзя поверить, что та и эта - одна девчонка! Но изображает Катьку-1 очень неплохо.
   - Ты узнаёшь, - сказала наконец Катька, - а мне не верится, что это была я. Так, какая-то девочка, которой все вокруг казались отвратительными и глупыми.
   "И я тоже казался", - подумал Павлин.
   - И папа с мамой отвезли эту девочку к психологу. На первом же сеансе Анна Ильинична мне сказала: "Ты девочка, которая не умеет плакать и жалеть". - А я удивилась: "Кому это надо - плакать и жалеть? Надо радоваться и смеяться". - "Ты передумаешь. Однажды ты посмотришься в зеркало, и быстро научишься и плакать, и жалеть, и думать не об одной математике".
   Я в ответ только фыркнула. Психологическая заумь - вот что я об этом думала. Папа просто выкинет деньги на ветер!
   С первого же сеанса я почувствовала: со мной что-то происходит. Я злилась и пыталась сама себя анализировать, но ничего у меня не получалось. Анализировать, Паша, было нечего! До встречи с психологиней я жила себе весело, обижала в ответ на обиды, обзывалась в ответ на обзывания, смеялась над теми, над кем смеялись другие. Короче говоря, жизнь шла как надо и была проста и понятна. Как говорится, я не "парилась". Но после первых сеансов у Анны Ильиничны - которую я называла про себя "тёткой" и "каргой", - я будто стала меняться. Как бы раздваиваться. Сходить с ума, делаться какой-нибудь шизофреничкой, делиться на разные личности. Я сказала об этом Анне Ильиничне, - но та дала жуткий ответ: "Не две личности, а одна личность, но повёрнутая другой стороной. Как монета". - "К кому повёрнутая-то?.." Я пожаловалась на психологиню родителям, но они только переглянулись, и папа сказал: "Мы в психологии не сильны. А ты - девочка сильная, и тебе придётся потерпеть".
   Анна Ильинична умела возразить, и в спорах всегда выходила победительницей. Наши сеансы сначала больше походили на споры, чем на психологические занятия. На споры или на разговоры. Мы как бы притирались друг к дружке, - а папа за это платил. Эти загадочные фразы Анны Ильиничны - про монеты, про стороны! Я многого не понимала и злилась. Однажды мне пришло в голову, что я злюсь не на психологиню, а на саму себя. Нет, всё же на психологиню! Учителя в школе объясняют, пусть плохо, - а эта говорит загадками и странно улыбается! "Ты слишком уверена в себе, Катя, - говорила мне Анна Ильинична. - А кто слишком уверен в себе? Люди, которые не знают жизни. Не спеши возразить, я не всё сказала... Люди, которые не знают жизни, - и которые желают знать только то, что их окружают. Свой тесный затхлый мирок - который отчего-то кажется им центром мироздания". - "Почему тесный? Это неправда! О ком вы говорите? И почему - "отчего-то"? Почему вы так любите загадывать загадки?" - "Это не загадки, Катя. Всё сразу не объяснишь. А кое-что и вовсе не объяснишь - а его нужно пережить, прочувствовать, и лишь затем - понять". - "Вы нарочно меня злите, да? Вам чем-то нужно занимать время, чтобы тянуть с папы деньги?" - "Деньги тоже нужны", - внезапно соглашалась психологиня.
   Своё "раздвоение" я впервые заметила в школе. Так, наверное, Паша, и должно было быть: в школе ты находишься среди других, среди тех, к кому привык - и часто видишь себя глазами многих одноклассников. Я заметила, что стала во всём сомневаться, сделалась какой-то нерешительной, чуть ли не робкой. Пока я думала, как лучше подколоть Мочалкина, его уже подкалывала Лариса Бруталова. Я себя не узнавала. У меня и чувство юмора куда-то делось. Вокруг будто создавалось напряжение - от меня точно ждали чего-то, но не могли дождаться. Временами я чувствовала себя белой вороной! Я призналась маме: "У меня в мозгах двоится", а мама ответила: "Анна Ильинична предупредила нас о твоём возможном состоянии. С тобой всё в порядке. Просто трудный возраст. Ты взрослеешь, а психолог тебе в этом помогает". А папа сказал: "У доктора Суровцевой отличные рекомендации". - "Рекомендации! Работа у неё такая - всякой ерундой время занимать: то тесты устраивать, то разговоры странные вести! Сами бы вот ходили к ней на сеансы!"
   Ух, как я злилась, Паша! Я топала ногами, кричала, устраивала сцены родителям, а однажды вязала и изорвала на их глазах тетрадь по математике, а за нею - последний "олимпийский" математический диплом. На столе лежал, дожидался рамочки... Но самое странное было то, что я, накричавшись и наплакавшись, потом покорно садилась на переднее сиденье папиного джипа и так же покорно входила в кабинет к Анне Ильиничне! Как безвольная марионетка!
   И только на сеансах, когда психологиня начинала свои полупонятные или вовсе непонятные разговоры, я опять злилась.
   Например, Анна Ильинична говорила мне, что я вижу мир лишь с одной стороны и что в этом смысле я очень бедная. И не то сочувствие было в её голосе, не то насмешка. Или и то, и другое одновременно. Ничего не понять!
   А то психологиня показывала картинки. Не специальные, с треугольниками и загогулинами, а обычные репродукции. С картин разных художников. На одних картинках люди смеялись над другими, но так было нарисовано, что те, кто смеялся, казались дурачками, а те, над кем смеялись, - наоборот, умными и какими-то просветлёнными. Вроде как им было хорошо, хоть над ними и смеялись. Анна Ильинична показывала и спрашивала, что я думаю. А что я думала? Что так в жизни не бывает. А как бывает, спрашивала она. А наоборот, вот как! Кто смеётся, тому и хорошо; над кем смеются - тот плачет. Разве не так? А психологиня говорила, что некоторые люди живут без горя - и поэтому несчастливы.
   - Я, Паша понять ничего не могла! И этими вот сказками она морочила мне голову три раза в неделю.
   - Ничего себе, докторша наук! - Павлин присвистнул. - Никакая она не психологиня. Она сумасшедшая. И других с ума сводит. Хочет, чтобы у всех шарики за ролики закатились.
   Они повернули с Тридцати лет Победы на Ткацкий проезд.
   - Вот и я так же думала, - сказала Катька. - Сумасшедшая, которая берёт с других деньги. Хитро устроилась, да? Но папа и мама этого почему-то не понимали. Они у меня стали как загипнотизированные. Только и твердили про мой трудный возраст. Я кусала подушку, выла, как собака, и кричала в своей комнате: "Не было у меня никакого трудного возраста! Это вы, вы сделали мой возраст трудным!" Мама приходила меня успокоить, и я кричала ей: "Не хочу мучиться! Хочу жить легко!" - А она мне: "Надо жить так, чтобы другим рядом с тобой не было тяжело". - "Это она тебя научила? Я больше не поеду к ней!" - "И не надо", - говорила мама. И я успокаивалась. Уже, знала, кажется, что всё равно поеду... И через день папа снова вёз меня к Анне Ильиничне - и я не могла понять, зачем туда еду.
   - Взяла бы да спросила у неё, - сказал Павлин.
   - Я и спросила. На восьмом или девятом сеансе, не помню.
   Она ответила: "Я ждала этого вопроса. Ждала, когда ты для него созреешь. Когда дойдёшь до него и попытаешься ответить на него сама - и только потом обратишься ко мне. Но даже сейчас ты не можешь точно сформулировать этот вопрос. Не тревожься. Ты умная девочка, но ещё никто из детей не понял, что именно он хочет спросить". - "Из детей?" - "Я работаю в основном с детьми. До четырнадцати лет". - "Так что - спросить?" - "Ты посещаешь сеансы потому, что хочешь узнать, чем они кончатся. Это главная причина. Есть ещё вторая причина, помельче. Ты ходишь ко мне и для того, чтобы мне противиться. Чтобы доказать: толку от моих сеансов нет, и ты - назло мне - останешься той же, какой была до встречи со мной. Нет, Катя. Не выйдет. Закон нельзя ни победить, ни обойти". - "Какой такой закон? Какого-нибудь Фрейда?" - "Нет".
   Я чувствовала себя полнейшей тупицей. Когда-то - будто в прошлой жизни - Корыткин или Пузырёв казались мне дураками, но теперь дурой оказалась я. Сашка Бугаев полез в мою тетрадь, и я хотела назвать его идиотом, но будто словами подавилась.
   Во мне будто поселилась другая девочка - и управляла мной. Не давала мне делать то, что я делать привыкла. Я стала как кукла. Марионетка на ниточках. И меня это то пугало, то очаровывало! Да, Паша, я ждала, чем всё это кончится!
   - А лицо? - спросил Павлин.
   - Не торопись, а то не поймёшь, - ответила Катька. - Только не думай, будто я тебя глупым считаю. Самая глупая - это я.
   - Ага, - только и сказал Павлин. - Стой! - Катька было ринулась через дорогу на жёлтый свет. - Ты что, цветов не различаешь?
   На той стороне дороги Катька продолжила:
   - Когда Анне Ильиничне надоело мучить меня непонятными вопросами и тёмной психологией, она взялась за мой имидж. Так и сказала: "Пора тебе, дорогая моя, сменить имидж". Нравилось ей так обращаться ко мне: дорогая моя. Мне сначала не нравилось, а потом стало безразлично.
   "Ты почувствуешь себя другой, - сказала она. - Поверь, это пойдёт тебе на пользу. У тебя откроются глаза".
   Я рассмеялась, но она так взглянула на меня, что мне стало не по себе, и я ответила, как глупенькая пай-девочка: "Ладно. Я попробую". И не выдержала, добавила: "Но ведь ничего не понятно!"
   "Понять нельзя, пока не попробуешь. Из объяснений никто ещё ничего не понял".
   Тут уж я спросила напрямую: "Зачем же объясняете-то?"
   "Чтобы подготовить".
   "К чему?"
   "К пониманию".
   - Ясно, сумасшедшая. - Павлин сплюнул на ходу и взглянул на Катьку.
   И остановился - потому что Мыкалова остановилась.
   Она уставилась ему в глаза и сказала (губы её шевелились очень близко от его лица, и он чувствовал Катино дыхание):
   - Не сумасшедшая.
  
   В сквере на Олимпийской они сели на скамейку. Тут катали коляски с карапузами молодые мамаши, крутилось несколько каруселей, на которых визжали шестилетки. Вопили воробьи - будто соревновались, кто чирикнет громче. С Широтной доносились, отдаваясь многократным эхом, удары сваебойного молота: там возводили очередной "монолит". Если бы кто-то решил подслушать, о чём говорят Катька и Павлин, ему пришлось бы усесться рядом с ними.
   - Она не сумасшедшая, Паша, - сказала Катька. - Моих родителей не обманули: Анна Ильинична пользуется радикальными методами. Не знаю, кто она такая, и не знаю, что такое современная психология, но наш Пузырёв, по-моему, почти угадал.
   - Что угадал? Он, по-моему, тебя колдуньей назвал.
   - Знай он всё, он бы назвал колдуньей - или, может, волшебницей, - Анну Ильиничну.
   "Ну вот, волшебниц выдумывает!"
   - Катька, - твёрдо сказал он, откатывая ногой пустой пластмассовый стаканчик, - не выдумывай. В классе тебе не поверят. Никто никого не любит, никто никому не верит, и все только и делают, что или боятся, или не боятся. Всё просто.
   Сказав это, он вдруг вспомнил про своего волшебника. "Обыкновенного". "Да? - подумал он. - И где этот волшебник? Где обещанные волшебные свойства? Я не летаю, не могу разбогатеть и не могу стать президентом. Сны про каких-то рыцарей! Кто поверит, что тут волшебство! Я начитался Вальтера Скотта, вот и всё. А Катька мне мозги запудривает. И на кой чёрт я за неё вступился? Женька виноват! Вот щелбанов ему надаю, будет знать!"
   - Всё просто было для меня раньше, Паша, - сказала Мыкалова. - Я думала так же, как ты. Ты не находишь, что мы с тобой были похожи?
   "Были, да только не с тобой!"
   Она не стала дожидаться его ответа.
   - Чем больше я общалась с Анной Ильиничной, тем моя жизнь делалась сложнее. А после того психологического сеанса, на котором Анна Ильинична сказала о смене имиджа - мне, а потом папе, - всё стало так сложно, что хуже некуда.
   - Да все эти психологи - повёрнутые! - не выдержал Павлин. - И нечего их слушать! У них у самих жизнь не заладилась - и они и другим её портят! Ты лучше скажи, куда та Катька подевалась.
   Катька-2 уставилась таким печальным взглядом на Павлина, что он не выдержал, отвернулся.
   - Ты же не любишь, Паша, когда Жанна Фёдоровна говорит: "Абсурд". Так? Так. А чем ты сейчас от неё отличаешься?
   - Ты как моя мама, Катька.
   - Ты думаешь, что я новенькая?
   Павлин вздохнул. "Надоело это притворство!"
   - Не люблю врунов и вруних, Катька. Ты уж извини. Хочешь сочинять - иди в клуб любителей фантастики. У нас есть такой где-то в городе. И там читай свои сочинения. Про всяких колдуний, фей и гоблинов. И драконов. А мне не надо лапшу на уши вешать. Давай, я провожу тебя до дома, и...
   Он осёкся. В глазах Катькиных, немного выпученных, заблестели слёзы. Одна слезинка покатилась по щеке.
   "Ну вот, - подумал Павлин, - этого ещё не хватало! Сейчас разнюнится тут, и на нас начнут пялиться".
   Катька вдруг сердито тряхнула головой - так, что слёзы брызнули на тротуар.
   Так тряхнуть головой могла бы прежняя Катька.
   - Я не новенькая!
  
   Павлин решил ничего не отвечать на это. Катька - не новенькая; психологиня - не сумасшедшая. Пусть уж рассказывает. Слёзы высохли - и то хорошо. И что за трудные созданья эти девчонки?
   - Я не новенькая, Паша, - спокойным уже голосом повторила Мыкалова. - Я знаю, ты мне не веришь.
   - А ты убеди меня.
   - Я расскажу тебе то, чего никому не рассказывала.
   - А почему, кстати, не рассказывала?
   - Никто бы всё равно не поверил.
   - А я - поверю? - Он чувствовал, что злится. Какая-то абракадабра!
   - Ты - да.
   Она смотрела ему прямо в глаза. Он почесал макушку. "Ты - да". Не знаешь, как и ответить!
   Наверное, она считает теперь его своим заступником, который будет всегда ей верить. Да пусть себе думает что угодно. В конце концов, Павлину было любопытно.
  
   - На последнем сеансе Анна Ильинична дала мне альбом с фотографиями. С фотопортретами.
   На первых страницах альбома были знаменитости, разные гламурные дамочки и светские бабули из Москвы, с Рублёвского шоссе, с улыбочками хищными и губами перламутровыми, потом, ближе к середине, пошли портреты попроще, каких-то наёмниц, менеджерш среднего звена, в деловых костюмчиках, с портфельчиками, с папками, разного возраста, с хмурыми через одно личиками, - а к концу альбома (я уж догадалась, что так и будет) я добралась до женщин, одетых на тысячу рублей. У этих почти у всех лица были печальные и какие-то даже затравленные. Но попадались среди них девушки и бабушки, которые улыбались. Непонятно чему. Но таких было мало. Моя бабушка, Паша, одевается на тысячу рублей. Я вспомнила её, когда смотрела на всех этих простух. Никогда не видела, чтобы бабушка улыбалась. На меня она всегда смотрела как на врага. И на всю нашу семью она смотрела как на сборище врагов. Классовых. Мы для бабы Клары - "буржуи" и "эксплуататоры". "Новые русские", которые "украли страну и собираются украсть всю планету". В гости к нам бабушка не ездит. "Мама нас презирает", - говорил папа, и мне это раньше казалось ненормальным. Все нас уважают, все завидуют нашим деньгам, а бабушка нас - презирает!
   На этот раз я догадалась, зачем психологиня показала фотографии.
   "Хотите, чтобы я сменила имидж и походила на одну из этих золушек и неудачниц? Для этого и показали мне альбом?" - "Хочу, но показала не для этого. Со временем ты поймёшь, для чего". - "Вы хотите сделать меня несчастной?" - вырвалось у Кати. - "Ты ошибаешься", - ответила Анна Ильинична, но как-то неуверенно. - "А вы никогда не ошибаетесь?" - "Пригласи из коридора папу".
   Сеанс был окончен. "И это всё?" Мне хотелось завопить - до того я была разочарована. О, в тот момент я и понятия не имела, что сеансы окончились, но вот-вот начнётся самое страшное!.. Я думала: какая эта Анна хитрая психологическая бестия! Устроила тут "тайну" - из ничего! Как ловко она раскрутила папу на деньги! Я даже восхищалась этой психологической затейницей, Паша. Наверное, так папу ещё никто не обманывал! А не пойти ли и мне в психологи? Работа не пыльная: фотки и картинки показывать, вопросы придумывать непонятные, а деньги - просто лопатой гребёшь! Вот только откуда репутация у Анны? Отзывы в Интернете? Наверное, заказные!
   "Ну, чего ты ждёшь, дорогая?" - сказала мне Анна Ильинична.
   Я встала с кресла, открыла дверь и позвала папу. "Доктор наук требует твоего присутствия. Хочет пожаловаться на несносную пациентку".
   Но Анна Ильинична жаловаться не собиралась.
   "Сеансы окончены, - сказала она, когда папа сел на диван. - У психологов принято говорить с родными пациента в соседней комнате, но я меня свои подходы. Я ничего от пациентов не скрываю. Бывает, пациенты упрямятся тому, что я предлагаю, но недовольных среди моих клиентов нет".
   - Конечно, нет, - сказал Павлин. - Они все в дурдоме. Напичканы всякими лекарствами и воображают себя всемогущими инопланетянами со звезды Бетельгейзе.
   - Папа ответил: "Конечно, конечно", а я подумала, что моего мнения тут спрашивать не станут. Но неужели Анна Ильинична и впрямь разыграла их всех? И неужели так поступают все психологи?
   "Ну и ладно, - думала я. - Я буду такой, какой мне нравится быть. Сеансы окончены, скоро я о них позабуду - так же легко, как папа позабудет о потраченных денежках".
   "Сеансы окончены, но это не всё, - сказала Анна Ильинична. - Я советую отправить Катю куда-нибудь пожить. Для смены обстановки. Смена имиджа - задача сложная, и она ещё более усложнится, если решать её в знакомой обстановке".
   Оказывается, о смене имиджа - были не пустые разговоры!
   "Понимаю, - сказал папа, - но ведь учебный год, Анна Ильинична".
   "Школа останется школой, Роберт Михайлович. Отправьте вашу дочь пожить к вашей маме. К Катиной бабушке".
   Психологиня будто мысли мои читала! Ну, откуда ей знать про бабу Клару? О бабушке здесь не говорили; Катя только подумала про неё, листая альбом.
   "У нас, знаете ли, с мамой нелады, - сказал папа. - Трения... на политической почве".
   Психологиня и глазом не моргнула. "Для смены имиджа, - сказала, - эти трения - самое то".
   Нет, молчать я не стала. Расселись тут взрослые по креслам и диванам - и решают мою судьбу. И вообще, как это выглядело: папа платит деньги этой крашеной тётке - за то, чтобы та отравляла жизнь его дочери? Как папа не мог понять, что это - кошмар? Или Анна Ильинична тайно загипнотизировала его?
   "А у меня ты спросить не хочешь, папа? - сказала я. - Может, я не желаю жить с бабушкой? Ты кто мне - родитель, или поросячий хвостик? Что это за ссылка к бабушке, которая меня терпеть не может? Кажется, Анна Ильинична, ваши сеансы окончились? Вам заплатили - так отстаньте от меня! Или мало вы мне жизни отравили?"
   - Ну точно, вылитая Катька! - сказал, восхищаясь, Павлин. - Так её, гадину сумасшедшую!
   - Она не сумасшедшая, - сказала Катька. - Я тебе уже говорила.
   - Ах да, - волшебница. Колдунья.
   Папа хотел что-то сказать, но первой начала Анна Ильинична. Она сказала: "Катя ещё не совсем понимает, что её жизнь может быть гораздо богаче. Но очень скоро она поймёт это. Сеансы же исчерпали себя. Я не беру деньги за халтуру".
   Я плюхнулась в кресло - напротив стола. Психологиня - справа, отец - слева. Пусть говорят, что хотят! Пусть отправляют меня, куда хотят! И только по-прежнему мне хотелось разгадать загадку. Узнать, зачем всё это.
   Но почему бы этой Анне не сказать мне сразу? Зачем она тянет? Правда, что ли, ради денег? Но ведь сеансы-то окончились!
   И, пока Анна Ильинична говорила с папой и мамой о бабушке, я то думала о психологических загадках, то злилась на папу, на психологиню, и вообще на всех на свете: на учителей, на одноклассников, на бабу Клару! Я и себя ненавидела. Так бы вот вскочила, будь кабинет Анны Ильиничны не на первом этаже, - разбила бы стекло и выпрыгнула, и убилась бы!
   - Вот и ходи после этого к психологам, - сказал Павлин.
   - Жить у бабушки... - задумчиво сказала Катя. - Бабу Клару в то время я не любила. И родители её не любили тоже. Нет, наверное, не так. Не то чтобы не любили, но были безразличны к ней. Всё равно им было, есть бабушка, или нет. Но в тот день я услышала, как психологиня объясняет папе: "Нельзя сказать, что вы не любите маму. Но вы считаете, что она в вашей любви не нуждается. Но разве это не отговорка? Не любить - легко, любить - трудно. Ищете лёгкой жизни, Роберт Михайлович?" - Папа помалкивал. А психологиня - та-та-та: "С мамой вы не дружите по вполне естественным причинам. Вы живёте своей жизнью, она - своей. Почувствовать себя другим человеком, оказаться в его шкуре - довольно трудно. Трудно, - повторила она, - но можно".
   Моя бабушка, Паша, всегда была против бизнеса и, значит, против папы. "Мой сын грабит народ!" Так бабушка сказала, когда мне было лет семь, а папа только начинал свой фермерский бизнес. "Поднимался в гору" - так он потом говорил. С тех пор баба Клара у нас не появлялась - хотя папа ездил к ней, уговаривал. И меня, случалось, брал с собой. Он говорил бабушке - будто кот Леопольд из старого мультфильма: "Мама, давай жить дружно!" А бабушка отвечала: "Кто же с врагами живёт дружно? Не понимаешь, что говоришь!"
   Бизнесменов, всех, без разбора, бабушка называла "нуворишами", "паразитами на теле народа" и "проклятыми спекулянтами, которым вечное место на Колыме". От папиных денег бабушка отказывалась: "Твои деньги пахнут кровью пролетариата!"
   Носит баба Клара косынку, блузку в горошек и длинную домотканую юбку - с заплатами. На ногах - калоши. Простуха из психологического фотоальбома. Я представила, как папа отвозит меня к бабушке. Папа, в синем костюме с золотыми пуговицами, и баба Клара - в длинной юбке с заплатами. И я - в итальянских фирменных шмотках. Попади баба Клара в альбом Анны Ильиничны, она бы там не улыбалась!
   Но психологиня сказала весело - и подмигнула папе: "Бабушка с трениями - это то, что надо. Полная перемена обстановки и новый жизненный опыт закрепит у Кати всё то, что я ей передала".
   Я начала закипать. Передала?.. Опять эти загадки! Пора положить конец этому психологическому спектаклю!
   "Вы притворяетесь, Анна Ильинична, - сказала я. - Обманываете моего папу. Ради денег. Думаете, мне только тринадцать, так я не догадываюсь?"
   "А деньги я могу вернуть", - спокойно сказала психологиня.
   "Не надо смотреть на меня так, папа, - сказала я. - Ты про свободу слова слышал? Будто у меня не может быть собственного мнения!"
   Папа, понятное дело, принять деньги назад отказался, а мне погрозил пальцем. И сказал Анне Ильиничне: "Мы вам верим".
   А она ответила: "Нет, не верите. Увы, никто никому не верит. Все верят только результату".
   Психологи всё-таки - хитрюги, да, Паша?.. Умеют сказать так коротко - и быстро жути нагнать!
   Я решила стоять на своём. Сказала папе: "Хватит играть тут в "Верю - не верю"! Верите, или не верите, а моё мнение ничего тут не значит. У нас в семье завёлась психологиня, и она решает, как мне жить и с кем мне жить. Всё ясно: мои родители несамостоятельные. И я им не нужна. Надоела, наверное".
   "Катя, - сказал папа, - ты знаешь: завтра утром мы с мамой улетаем в Данию. Оттуда в Норвегию. Надолго. А потом на президентское совещание в Москву. Президент собирает передовиков сельскохозяйственного бизнеса на Шестое антикризисное совещание. А потом у нас посевная".
   Психологиня сказала: "Гарантирую: когда вы приедете, ваша дочь удивит вас".
   "Спасибо большое, госпожа Суровцева. Сколько я вам должен за последний сеанс?"
   "Папа! Вы с мамой и раньше улетали!"
   "Так надолго, Катя, - никогда".
   "Ну и ладно! Но потом не говорите, что я вас не предупреждала".
   "О чём?"
   "Бабушка из меня революционерку сделает".
   Папа вздохнул. "Это всё?"
   Видимо, не боялся он революционерок. Ну да, бабушку же он не боялся. Но просто так сдаваться я не собиралась. Революционеры, кажется, вообще не сдаются.
   "Вырасту, - добавила я, - и стану уничтожать гранатами буржуазию. И разбогатевших психологов тоже".
   "Логично, но неубедительно", - сказала Анна Ильинична, а папа пробормотал что-то невнятно, будто у него от языка осталась только половинка.
   "Ха! Неубедительно!.. У вас, Анна Ильинична, всё неубедительно! Кроме того, что вы сами говорите. Но вы ни в чём меня не убедили! Вот так!"
   "Я знаю. Требуется время, чтобы понять. Я объясняла. Тебе нужно побыть на другой стороне, чтобы постичь её. Ты, Катя, слишком торопишься. Поверь мне. Просто поверь".
   Опять эти загадочные стороны!
   "У каждого человека есть две стороны, - сказала Анна Ильинична. - Ну, вроде как у Стивенсона - в повести про Джекила и Хайда. И если человек знает только одну свою сторону, то это и ненормально, и тяжело - пусть ему так и не кажется. Со временем - покажется. От этого никуда не денешься.
   Тут папа - как-то понимающе - психологине кивнул. Будто о понимал, о чём она говорит! Я подумала, что он притворяется. Стыдно перед докторшей наук тёмным выглядеть! Но только папа не тёмный, у него высшее образование есть! Это в кабинетах психологов мы все выглядим тёмными - потому что психологи темнят!
   - Теперь-то я знаю, Паша, - сказала Катя, - психология тут ни при чём. Чистейшее колдовство. Оно помогало Анне Ильиничне. Это оно - "радикальные методы". И результаты тоже. Результаты!!
   Анна Ильинична попросила папу выйти из кабинета. Когда он закрыл за собой дверь, она сказала мне: "Настанет день, когда ты узнаешь себя с обеих сторон. Узнаешь во всей полноте. До сих пор ты знала лишь одну сторону - не лучшую, теперь узнаешь и вторую. От тебя все отвернутся, и тебе будет казаться, что даже родителям ты не нужна. - В эту психологическую галиматью я, конечно, не верила; стояла, усмехалась и злилась. И поражалась нахальству Анны Ильиничны. Она обращалась со мной, как с подопытной свинкой или мышкой! - Но настанет день, - сказала психологиня, - когда ты словно бы очнёшься и почувствуешь, что вторая твоя сторона соединилась с первой. Поверь, если это произойдёт, ты станешь одной из тех редких девочек, которые понимают, что такое счастье и откуда оно берётся.
   "Если? - спросила я. - Если произойдёт? Может и не произойти? Что это ещё за день? Когда он настанет?"
   Она не ответила, будто и не слышала моего вопроса.
   "Этот день, - сказала она, - особенный. Необыкновенный".
   "Расскажите мне про этот день!"
   "Вы, дети, воображаете себя самостоятельными и независимыми, а задаёте так много вопросов. Тебе пора, Катя".
   И папа отвёз меня к бабушке. Та встретила меня без удивления: оказалось, долго не могла узнать, кто мы такие: зрение у неё совсем испортилось. Когда узнала и когда папа всё ей объяснил, поставила условия: если внучка живёт у меня, то пусть одевается дешево, как простая девочка, а не дочка каких-то нуворишей, разграбляющих страну и притесняющих народ.
   Тут-то и поменялся мой имидж!
   Папа не сказал бабушке ни слова поперёк, только покраснел слегка, вздохнул, и повёз меня в магазинчик для бедных. Ты не поверишь - на тысячу рублей я оделась с ног до головы. В китайские тряпки. Я стала похожа на Золушку в её плохие дни. Ещё тысячи на две папа набрал смены, и мы вернулись к бабушке. Бабушка отказалась взять у папы деньги: "Хватит и моей пенсии! Нам твои кровавые миллионы не нужны".
   Баба Клара заставила меня переодеться в платье за двести пятьдесят рублей, в котором я стала походить на бродяжку, а когда папа спросил, взяла ли я запасные линзы, сказала сердито: "Линзы - буржуазное изобретение. Нормальные советские девочки носят очки". Пришлось папе везти меня в "Оптику" - и срочно заказывать мне очки. Папа был словно и не папа, а какая-то машина, робот, выполняющий указания психологини. А в "Оптике", примеряя оправы (самые дешёвые, пластмассовые, с тугими дужками), я подумала: "Любопытно, чем это кончится?" Не будь любопытно, Паша, я бы давно всё это бросила. Закатила бы такой концерт родителям, что им бы тошно стало. Я не верила психологине на девяносто девять процентов - а на сотый верила. И она, хитрюга, отлично это знала! И пользовалась этим. А может, тут тоже было колдовство, и я, как и папа, и мама, которую он привёз сказать мне "до свиданья", тоже была как бы под гипнозом.
   В довершение всех неприятностей бабушка велела мне зачесать волосы назад и стянуть на затылке резинкой - так, как укладывала волосы сама. И сказала, подслеповато в меня вглядываясь: "Ну вот, совсем другая девочка". Ох, не знала я тогда, что до совсем другой девочки мне остался последний шаг!
   "Зови меня баба Клара", - велела мне бабушка. Она уселась на диван вязать кофту, я сидела на кухне, а папа и мама неловко топтались в коридорчике. А вот пусть почувствуют себя никому не нужными! Я с презрением на них глядела.
   Так началась моя жизнь у бабушки. Родители словно выгнали меня из дому. "Подумаешь, Дания и Норвегия! - сказала им я на прощанье, не вставая с табуретки. - Советы психолога вам дороже мнения родной дочери!"
   А назавтра настал самый ужасный день в моей жизни.
  
   Катя сдула с руки божью коровку.
   - Все решили, что в класс пришла новенькая, - сказал Павлин.
   Он и не заметил, как увлёкся рассказом Кати. А увлёкшись - стал верить. Всегда ведь веришь тому, что увлекает. Павлин, к примеру, верил, что Айвенго и Квентин Дорвард - не выдуманные, и что пятнадцатилетний капитан Жюля Верна существовал, и Немо на "Наутилусе" ходил под водой и помогал индусам бороться с оккупантами-англичанами. Верил он и в персонажей Луи Буссенара (особенно в Жана Грандье в Трансваале), и в д'Артаньяна, и в Дока Брауна и Марти из фильма "Назад в будущее!" Верил, или хотел верить - какая разница!..
   - В классе, возле Бугаева, я почувствовала себя полной дурой. На меня пялились - так, будто впервые меня видели. Бугаев сказал, что я заняла место Кати Мыкаловой. А Мочалкин... В общем, ты это видел и слышал. Мария Аркадьевна решила, что я - новенькая. И бесполезно было доказывать и ей, и всем, что я не новенькая! Не помню, когда я плакала в школе, но в то утро мне хотелось зареветь на весь класс - так, чтоб директор прибежал!
   Мне никто, никто не верил, Паша!
   Руки Павлина сжались в кулаки. Он шёл, думая, что если бы такое произошло с ним...
   - Когда кончилась математика, меня обозвали уродиной и страхолюдиной и предложили посмотреться в зеркало, а Пузырёв перекрестил воздух в классе. Я не знала, как себя вести! Никогда со мной такого не было: чтобы я не могла ответить! Весь класс был против меня, и Мария Аркадьевна была против меня. Толку от того, что я огрызалась, было ноль. В классе ведь не верили, что это была я!
   После математики, Паша, я посмотрелась в зеркало. Спустилась на первый этаж, к столовой, чтоб наши не видели. Мне казалось, заметив меня у зеркала, все снова начнут кричать: "Уродина! Образина!" Я растерялась, Паша. И мне было обидно. Мне, злоязыкой Мыкаловой, - и обидно! Я словно и вправду стала не я.
   Но в зеркале отражалась я. Не уродина. Не победительница конкурса страхолюдин. Другое платье и другая причёска, и всё. Лариса Бруталова имидж меняла каждый месяц - и что? Кто-то не узнавал её? Да и не одна Лариска. Вон физичка выкрасила волосы в рыжий цвет и надела жёлтые туфли, а Мария Аркадьевна с весны кудрявой блондинкой себя изображает. Физрук как-то заглянул в класс - и не узнал её. Мне бы, говорит, Марию Аркадьевну Великину.
   - Было такое, - сказал Павлин.
   - У зеркала школьного я стояла недолго. Боялась: увидят и начнут дразнить. Как странно, Паша!.. До этого дня я никогда не боялась, что кто-то обзовёт меня или как-нибудь обидит. Я всегда знала, что ответить - и как ответить, тоже знала. Лариска? Да она слово поперёк сказать мне опасалась, наоборот, советовалась, жёлтое или розовое ей надеть. Или Мочалкин с приятелями? Да им слабо было обидеть...
   - Даже меня? - вырвалось у Павлина.
   - Ну, тебя и правда легко было обидеть. Словом ответить ты умеешь не всегда. Зато сразу лезешь в драку. У Достоевского есть "Униженные и оскорблённые", а ты у нас "Обиженный и дерущийся".
   - Рассказывай дальше, - попросил Павлин. - Достоевский скучный, а про дерущегося я и так знаю.
   - Сбежав с уроков и придя домой - то есть к бабушке, - я и тут посмотрелась в зеркало в коридорчике. Почему классная сказала: "У Кати Мыкаловой другое лицо"? Я была я, зеркала - и у бабушки, и в школе, - показывали одно и то же лицо. Моё лицо! Я ничегошеньки не понимала!
   Я спросила у бабушки: "Баба Клара, я похожа на себя?" - Бабушка ответила: "В этой буржуйской школе вы все скоро с ума сойдёте".
   Тогда я решила, что в классе придумали новую игру. Придумали, чтобы меня помучить. Позлить меня, поиздеваться надо мной. Я ведь здорово всем досаждала. Я стала всех перебирать - и не нашла никого, кого бы я как-нибудь не обидела. И тебе доставалось, Паша. И Марии Аркадьевне я дерзила. Считала её плохой математичкой.
   "Ну, это чистая правда".
   - И вот все сговорились - и решили мне отплатить. И сама Марьюшка в сговоре участвует. Никто из седьмого "А" теперь будто бы меня не узнаёт. "От тебя все отвернутся..." - говорила мне психологиня.
   Ах, вот вы как? Так я буду сопротивляться! Буду доказывать, что я - это я. А заодно, что все мои коллективные враги, - попросту идиоты. Получалось же это у меня раньше!
   "У тебя ничего не вышло".
   - У меня ничего не вышло. На следующий день моя "игровая" гипотеза развалилась. Не потому, что в классе продолжали меня дразнить, а заодно смеяться над моей одеждой (Мочалкин, к примеру, спрашивал, не сплю ли я на соломе и не ем ли хлеб с лебедой, а Лариска спрашивала, нет ли на моей юбке за двести рублей этикетки от "Версаче"), а потому, что я поняла кое-что. Масштаб, Паша, масштаб!
   Меня не узнавала вся школа. Из седьмого "Б" не узнавали, учителя не узнавали, завуч не узнавала, и директор тоже странно поглядывал на меня. Не могли же все учителя против меня сговориться! Не играет же директор в игру!.. Папа и мама улетели к скандинавам, а бабушка моя полуслепая, иногда мы с ней в квартире сталкиваемся. Да, весёленько мне было!
   В школе ко мне все подряд привязывались, цеплялись. На третий или четвёртый день я перестала сомневаться: все, все принимают меня за другую девочку, которую тоже зовут Катя Мыкалова. За новенькую, однофамилицу старенькой.
   И Марьюшка тоже считает меня новенькой. "Новенькая, где твой оценочный лист? Почему не сдала в учительскую? Директор сказал: заявления от твоих родителей не было".
   "Заявление было - в сентябре", - отвечала я.
   Но классная будто меня и не слышала. Она как бы думала вслух: "Наверное, когда имя и фамилия у новенькой такие же, как у старенькой, то и заявление не нужно".
   "Ничего не нужно, Мария Аркадьевна. Если у меня просите заявление, то попросите и у Мочалкина, и у Ларисы".
   "Новенькая, - сказала Марьюшка, - прекрати паясничать! Авторитета в нашем седьмом "А" этим не заработаешь. Авторитет у нас зарабатывают отличной учёбой и примерным поведением. Так, Спиридонов?.. Я знаю, что правительство объявило борьбу с бюрократизмом, но всему есть предел и мера. Так ведь они и классные журналы отменят! Садись... Мыкалова".
   Или спрашивала: "Откуда у тебя дневник Мыкаловой? Вы с Катей сговорились? И ты продолжаешь меня разыгрывать? Испытываешь моё терпение?"
   Я ревела в ванной комнате, пока бабушка ходила в магазин, - и не знала, что делать. Я ревела, ревела, ревела, а потом пила много воды. Почти ничего не ела. За неделю я похудела, и дешёвые платьица висели на мне как на плечиках. Я стала брякать костями. Я ревела и от этого. И, как ни странно, слёзы помогли. Однажды, проревевшись в ванной, я сказала себе: "Она - колдунья".
   - Кто - она? - спросил Павлин. Вдруг Катька говорит не о психологине, а о бабушке!
   - Анна Ильинична, конечно! А ты думал, бабушка? Нет, бабушка - просто коммунистка.
   Я, Паша, никогда не верила ни в какие сказки, никаким прорицателям или астрологам, но тут мне срочно требовалось объяснение. Хоть какое! Любое. Самое неправдоподобное. В конце концов, и происходило-то неправдоподобное!
   "Психологиня! - сказала я себе. - Анна Ильинична! Никакая она не психологиня, пусть и доктор наук, а колдунья. Как же, "радикальные методы", загадки, картинки! Всё - волшебство! Злое волшебство! За денежки моего глупенького папы, отправившего меня к психологу. И эта колдунья - уж не знаю, как, - отняла у меня моё лицо. Не знаю, как! Моё лицо только для меня осталось моим, а для всех остальных - сделалось лицом другой девочки. И вдобавок я стала уродиной!
   А может, тут не колдовство, а наука. Величайшие достижения современной психологии - на практике. И на мне поставили научный эксперимент. Я - подопытный кролик.
   Нет, тут колдовство! От науки если лицо меняется, так для всех, и для меня тоже! "Колдунья, колдунья!" - шептала я, сидя в ванне.
   И что же мне делать?
   Нужно отправиться к ней, к психологине! К колдунье!
   Умывшись, я отправилась в её кабинет.
   Хотела бы я знать, что она мне скажет! А уж я-то ей скажу - пусть не сомневается! Хотя она, кажется, никогда ни в чём и не сомневалась. И не имело значения, верят ей, или нет, понимают её, или нет. Психологи как учителя: всегда во всём правы. Ох, уж я выскажу ей!
   Так думала я, приближаясь к её офису. А что, вдруг подумалось мне, если и психологиня меня не узнает? Вот будет потеха! А потом и отец с матерью, когда вернутся, меня не узнают! Объявят в розыск!
   И с шага я перешла на бег.
  
   - И? - спросил Павлин.
   - "И", Паша, не было. В кабинете работал стоматолог. Зубы сверлил кому-то. Я дождалась, пока он досверлит, и спросила про психологиню. Он ответил, что она уехала не то в Свазиленд, не то в Лесото. "Надолго?" - спросила я. - "Зубы будешь лечить? - спросил он. - Учти, у меня дорого". - "Так вы знаете про неё, или нет?" - "Здесь, по-твоему, справочная?"
   Павлин сказал:
   - Ему бы зубки рассверлить бормашиной, сказал бы всё - как миленький.
   - Не знал он ничего, Паша! Какое ему дело до того, кто раньше занимал кабинет!
   - Это точно, - сказал Павлин. - Никому ни до кого нет дела.
   - Вот и плохо, Паша!
   "Катька N1 так бы не сказала", - подумал он, снова не веря, что Мыкалова, которая сидит возле него на скамейке, - настоящая Мыкалова. То есть единственная.
   - Не плохо и не хорошо, а как уж есть.
   "Заплатить бы этому стоматологу - живо бы стал вежливым. Сразу бы Катькой заинтересовался".
   - И я ни с чем вернулась к бабушке, - сказала Катька. - А утром пошла в школу. В классе хохотали надо мной, дразнили Подделкой, Фальшивкой, Чернушкой, Академичкой - ты и сам знаешь.
   "Я и сам дразнил".
   - Не надо было в классе говорить, что ты Мыкалова, - сказал Павлин. - Назвалась бы какой-нибудь Ивановой, и соврала бы, что родители твои приедут из Норвегии - лет через сорок.
   - Назваться Ивановой? Паша, откуда мне знать было, что у меня изменилось лицо?
   "Вообще-то, да..."
   - И дневник у тебя Катькин, - сказал он. - И оценки Катькины.
   - Кажется, Паша, ты начал мне верить.
   Он пожал плечами, чувствуя, что губы его растягиваются в глуповатой улыбке.
   - Всё это правда, Паша. Но поверить трудно. Иногда мне самой казалось, что моя новая жизнь - сон. Нужно только протереть глаза, встряхнуться - и всё станет как раньше.
   Но сколько я ни встряхивалась, ничего не менялось. Анна Ильинична говорила про какой-то необыкновенный день, в который мои Джекил и Хайд соединятся, и я почувствую себя счастливой. Но лучше б и не говорила!.. Откуда мне знать, что это за день, что в этот день должно произойти - и когда он придёт?
   Марьюшка решила вызвать в школу моих родителей - но ведь они были за границей. Тогда она потребовала, чтобы я привела бабушку. Но баба Клара чихать хотела на Марьюшку!
   Когда я сказала ей, что её желает видеть классная руководительница, бабушка ответила: "Чума на эту капиталистическую школу! Вы там, в ваших американских школах, давно забыли, что такое эСэСэСэР и кто такие Ленин и Сталин. Говорят, их даже из учебников истории вычеркнули". Пошевелила немного спицами - вяжет она, кстати, сослепу какие-то гибриды носков и варежек, - и добавила: "Прежде, в советское время, в школах учили, а нынче только деньги собирают. Всё народное украли и назвали: бизнес. Будь моя воля, Катя, ты бы в эту школу не ходила". - "Где же я бы училась, бабушка?" - "Лучше нигде не учиться, чем таскаться в этот рассадник капиталистической заразы, где нормальных детей превращают в дельцов и хапуг! Раньше дети хотели стать лётчиками и детскими врачами, а теперь всё банкирами да чиновниками".
   Бабушка моя умеет ответить! Она, что называется, подкованная. До того, как у неё испортились глаза, она читала "Трудовую правду" и "Накануне". Теперь эти газеты читаю ей я. Про богатых людей там пишут: "Капиталистические паразиты, эксплуатирующие чужой труд и выставляющие свои жирные морды в телевизор".
   Мария Аркадьевна сама пришла к бабушке. Но баба Клара её и на порог не пустила. Марьюшка позвонила, а бабушка сказала через дверь: "Я с буржуйскими прихвостнями не разговариваю!"
   Как же мне быть? Что делать? Может, мне надо бороться? Бороться за себя? Каждую минуту я только об этом и думала.
   - Правильно ты думала, - сказал Павлин. - Когда ты была Катькой N1... - он запнулся, но тут же продолжил, - тебе всё удавалось. Многие завидовали тебе. Ты была... сильная. Энергичная. Надо тобой никто не смеялся, но ты смеялась над всеми.
   - Понятно, - сказала Катька. - У нас с тобой и правда много общего.
   - Было много общего, - уточнил Павлин.
   - Ну... В общем, я стала бороться. Я решила: день, про который сказала психологиня, настанет тогда, когда я сумею доказать всем, что я - это я. И я решила перепробовать все возможные доказательства.
   Одно я уже попробовала - когда заявляла в классе, что я никакая не новенькая. Ты знаешь, что из этого получилось.
   - Тоже мне, доказательство!
   - Было и другое. Марьюшка наша ходила и к завучу, и к директору, выясняла насчёт меня. Но что она могла выяснить? Ни-че-го. Потому что я - это я, и никто больше. Вот ещё одно доказательство, но и от него толку не было. Кто поверит человеку с чужим лицом?
   Я подслушала разговор в учительской - Марьюшки и директора. Тот сказал: "Пока нет другой Кати, пусть уроки посещает эта. Что мы можем сделать? Я не сыщик, а школьный бюрократ. Кто-то из родителей возражает? Нет. Пусть девочка учится. Оценки у неё хорошие. И на олимпиадах математических за школу выступать будет".
   Затем, Паша, я решила избавиться от бабушкиного влияния. Во-первых, сменить одежду и обувь. Во-вторых, снять очки и надеть контактные линзы. И в третьих - сделать себе причёску. Никаких больше резинок и пучков. Нормальные распущенные волосы - по моде! Я же не старуха.
   "Во-первых" у меня не вышло: не было денег, чтобы купить другую одежду. "Во-вторых" провалилось по этой же причине. И только "в-третьих" состоялось. Я сделала себе причёску, но это ничего не изменило: только бабушка на меня накричала и назвала меня маленькой дрянью. В школе ко мне относились так же, как прежде. Может быть, все видели у меня вместо причёски волосы в пучок. Я поревела немножко, а потом снова собрала волосы в пучок. Пусть хоть бабушка будет довольна!
   Я стала плаксой, настоящей плаксой, Паша. Я дошла до того, что мне стало нравиться плакать. Я не находила, что возразить, когда меня называли новенькой. Я не знала, как возразить на "нищенку подзаборную". А уж что сказать тем, кто видел во мне уродину - когда они, кажется, и вправду её видели, - я тем более не представляла.
   Раньше я умела поставить на место и проучить нахала. Теперь же, когда все видели во мне другую девочку, я стала быстро превращаться в эту другую!
   Дни шли за днями, и я всё больше чувствовала себя чужой. В школе и у бабушки. И в городе. Везде! Я села на маршрутку и доехала до Озёрных Коттеджей. Но и там меня тоже никто не узнавал. Я поздоровалась с соседями, - но они только подозрительно на меня глянули.
   И во мне что-то замкнулось. Меня оскорбляли, надо мною смеялись - а я молчала. Настал день, когда я поняла: я никого не хочу оскорблять в ответ. Пусть они говорят что хотят - я промолчу. Я стала той самой "нюней", Паша, которой ты меня называл. Нюней, плаксой, размазнёй и как там ещё. Так и было: я была и плаксой, и замарашкой, и нищенкой, и уродиной. Всё это была, видимо, чистая правда, - такая же чистая, как то, что раньше я была красивой и модной тринадцатилетней стервой. Той, лицо которой по какой-то психологической прихоти я продолжала видеть в зеркале!
   Я налегла на математику. Уж в математике-то я соображала так же, как всегда. Я решала задачи двумя и тремя способами, я прошла половину учебника за восьмой класс, я победила в весенней городской матолимпиаде, - но без толку. Мария Аркадьевна лишь ставила мне пятёрки и говорила: "Берите пример с новенькой", а Мочалкин на переменке добавлял: "Наша Академичка с ума сошла. Сдвинулась на математической почве".
   Тогда я решила поговорить с Марией Аркадьевной наедине. В закрытом классе. И поговорила. Когда я говорила с ней, она смотрела то в окно, то на часы. Кажется, она решила, что у меня не все дома.
   "Мало ли тех, кто успевает по математике! - сказала она. - Я не самая плохая учительница. Не правда ли? Твой почерк похож на почерк Мыкаловой? Это ничего не доказывает. У многих девочек почерки похожи". - "Сняли бы у меня отпечатки пальцев, Мария Аркадьевна!" (Видишь, Паша, до чего я дошла?) - "Я тебе не полицейский, Мыкалова. Да и логики в твоих словах не вижу. Будь у меня отпечатки пальцев Мыкаловой, я могла бы их с твоими сверить. Если мода на фальшивых детей распространится, придётся и впрямь снимать отпечатки". - "Какая мода, Мария Аркадьевна? Какая же я фальшивая?" (Марьюшка отлично видела, что я реву). - "Не притворяйся, пожалуйста. Зачем ты подделываешься под Мыкалову? Не хочешь объяснять? Тогда зачем затеваешь этот разговор? Чтобы меня позлить? Хочешь, чтобы я перевела тебя в спецшколу?.. Достань платок и утрись. Открой кабинет и сядь на место. Сейчас будет звонок". - Я открыла дверь, и Марьюшка стала говорить уже при всех, видно, остановиться не могла - до того я её разозлила: "А мода у вас одна сменяет другую. Вчера фальшивые дневники и тетради..."
   - Это я помню; я слышал, - вставил Павлин.
   - "...дневники и тетради, а теперь вот и ученицы появились ненастоящие". - Я не отступалась: "А дневник вы имеете в виду мой, Мария Аркадьевна?" - "Я имею в виду дневник настоящей Кати Мыкаловой, который каким-то образом оказался у тебя. Не исключено, что ты мастерица подделывать любые почерки, включая и мой, и других учителей. Не исключено, кстати, - это она произнесла с давлением, громко, звенел звонок на урок, и я уже не плакала, а во все глаза таращилась на Марьюшку, - что это ты подделала тетрадь Павлина Луганского по русскому. Ради шутки или ради каприза, не знаю. Тринадцать лет - трудный возраст. В этом возрасте сначала делают - потом думают. Да и не только в этом. Иди и садись, Катя Мыкалова".
   - Этого я не слышал, - сказал Павлин. - Из-за звонка. А насчёт "не только в этом" Марьюшка права. Она сама - сначала сделает, потом подумает. По-моему, она вообще не думает.
   "И Жаннушка ничем не лучше. Не думать, а быть как бы машиной, - удобно".
   - Марьюшка произнесла моё имя таким тоном, что я решила больше с ней не говорить. Никогда. У меня на уме было ещё одно доказательство. Я хотела сказать, что помню всё, что было в классе с начала учебного года. Но что толку! Марьюшка скажет, что это у любого ученика можно спросить. Не о чем и незачем с ней говорить! Пусть подозревает меня в чём хочет. Пусть решит, что я инопланетянка или какой-нибудь биомонстр из подземной лаборатории. Фальшивые дети!
   "Или пусть ничего не решит - так и поступают все училки", - подумал Павлин.
   - Ты, Паша, первый, кто слушает меня и говорит со мной. И я уверена, что ты это всерьёз. Ты не хочешь надо мной посмеяться. Выведать побольше - и устроить в школе весёлый спектакль. Ты не из тех, кто устраивает спектакли. Не поверю тому, кто такое про тебя скажет. Ты очень прямой, Паша.
   "Прямой, - подумал он. - Прямой. Звучит похоже на "упрямый". Однокоренные слова! А некоторые "упрямым" ругаются!"
   - Ты злой, но ты прямой, - сказала Катя.
   - Злой - это верно, - сказал Павлин. - Мы с тобой уже говорили об этом. То есть спорили. Все злые, и я злой. И это нормально. Добрым на шею садятся и едут. Доброта - то же, что слабость. А злость - сила. Энергия!
   - Выходит, ненормально быть такой, как я, - задумчиво сказала Катя. - Плакать - вместо того, чтобы давать сдачи или оскорблять в ответ.
   - Ну да. - Павлин отчего-то смутился. - Они ведь как: бьют туда, где чуют мягкое. - Он вспомнил Фёдора Ивановича. - А если твоё мягкое станет твёрдым, они кулаки себе поотшибают.
   - А вот бы сделать так, чтобы они не били. И даже не думали об этом, - сказала Катя.
   - Есть один способ, - сказал Павлин. - Надо избить их так, чтоб больше встать не могли. Чтобы навсегда уселись в инвалидные коляски.
   - Ты хочешь, чтобы я стала прежней Катей, а я не могу. Я же пробовала. А теперь мне уже и не хочется ею быть. Она такая злая, Паша!.. А ты совсем не веришь в дружбу и мир?
   - Мир и дружба - для слабаков. ("Когда ты была другой Катькой, злой, ты отлично это понимала. А теперь приходится это тебе объяснять"). Кто говорит о мире и дружбе, о всяких там командах, тот на самом деле думает о выгоде. Все эгоисты - и это нормально. Никто не делает для кого-то; все делают только для себя. Когда ненавидишь и тренируешься, чтобы сильнее ненавидеть, - становишься сильнее. Когда дружишь - делаешься слабее. Надо рассчитывать на себя, а не надеяться на друзей.
   "Надеясь на друзей, я бы не победил на футболе. Те, кто надеялся, проиграли".
   - А я с удовольствием представляю, Паша, что все-все люди на планете - друзья.
   - Может, и я бы представлял, не будь они все врагами.
   Мыкалова внимательно посмотрела на него. С каким-то маминым выражением. Мама смотрела так на Павлина, когда хотела задать вопрос.
   Катька сказала:
   - Все? Так, значит, и я тебе - враг? И ты всё же делаешь вид, будто я тебе интересна? И ты мне - враг?
   Она поднялась со скамейки. Слёзы!
   - Сядь, Катя! - почти крикнул Павлин. - Не враг ты мне! Ну сядь, пожалуйста!.. Может, и не все. Но в это трудно поверить.
   - Это правда, Паша, - тихо сказала Катя. - Я и сама обзывала тебя имбецилом. Ты ведь плохо понимаешь в математике.
   "Она не притворяется и не врёт, - сказал себе Павлин. - Так не притворяются. Она - та самая Катька! Не та не стала бы жалеть, что обзывалась имбецилом! Как можно желать об этом, если это делала не она?.. Она жалеет, что обзывалась, а я..."
   Он сказал:
   - И я был хорош, Катя.
   Мыкалова вытерла рукой слёзы и улыбнулась.
   - В общем, Паша, всё вышло так, как обещала мне Анна Ильинична.
   Почти месяц прошёл, и я смирилась и с жизнью у бабушки, и с тем, что в школе надо мной все смеются.
   Вторая моя сторона, которой я жила, оказалась противоположностью первой. Раньше я была заносчивой и насмешливой - теперь стала тихой и смирной. Прежде я ехидничала - теперь помалкивала. Раньше Мочалкин или Пузырёв не смели мне слова поперёк сказать - а теперь я не смела им возразить.
   - Но ты не уступаешь им, - сказал Павлин. - Не даёшь им списать. И не решаешь за них контрольные.
   - Да. Всё же я - это я, и я не сумасшедшая. Меня ведь не подменили. Но во мне выключилась первая сторона - вернее, Анна Ильинична её выключила. Я и вправду стала другой. И понемногу у меня, Паша, стали открываться глаза!
   - Это в каком смысле? Из-за очков? Ты стала лучше видеть?
   - Очки ни при чём, Паша. Очки - это всё "смена имиджа". Они вместо линз, раньше я носила линзы. А глаза открылись... не знаю, как это назвать... в общем, я стала видеть себя со стороны. Меня стало вроде как две: я прежняя и я новая. И новая я оказалась очень недовольна старой я. Многое ей в той "я" не понравилось! Я словно бы разлюбила сама себя.
   Я стала всех жалеть. Даже тех, кто обижал меня. Вначале мне себя стало очень жалко - в то утро, когда в зеркале себя не узнала, - а потом и остальных. Оказалось, каждого есть за что пожалеть...
   Павлин почесал голову. Что-то тут, с этой жалостью, не сходилось. Он вдруг понял, что.
   - И ты стала счастливой девочкой, как обещала тебе психологиня, то есть колдунья? Не стала ведь!
   Катька помолчала немного, поёрзала на скамейке. Потом ответила:
   - Необыкновенный день не настал, Паша.
   - Но ты веришь в него?
   - Верю.
   - Но ведь ты сделала всё возможное, чтобы он настал. Всякие там доказательства, и прочее...
   - Не знаю, Паша, нужны ли для этого доказательства. Может быть, надо просто жить доброй жизнью?
   - И сколько так жить? Лет сорок или восемьдесят? По-моему, ты просто хочешь сдаться, Катька! А сдаваться не надо. Вот вернутся твои родители - и тебя не узнают. Представляешь? И будешь жить дальше с коммунистической бабушкой, а в школе терпеть издевательства Мочалкина!
   Оба вскочили со скамейки - одновременно.
   - Я, наверное, придумаю что-нибудь, - сказал он. - Нельзя допустить...
   - Если ты, Паша, собрался подраться с Мочалкиным...
   - Я ещё не знаю, что я собрался! Не знаю, что, но я придумаю. У меня же с "думалкой" не очень.
   "Я ведь имбецил", - чуть было не добавил он.
  
   Проводив Катьку, Павлин пошёл домой. У старого ржавого гаража, на котором краснели неровные буквы: "Леннин рулит!" (лишнюю "н" кто-то жирно перечеркнул чёрной краской, а другой кто-то зачеркнул перечёркивание и исправил "и" на "о"), его поджидал Женька.
   - Что тебе? - спросил Павлин. - Щелбанов давно не получал?
   - Мне-то ничего! А вот им - что-то.
   И Женька показал на троих, переминавшихся у торца девятиэтажки.
   Павлин узнал их: бывшие его противники с последнего футбольного матча.
   "Решили помахать кулаками после драки?"
   Кулаки у Павлина сжались - инстинктивно, а глаза быстро обшарили пространство у дома: за гаражом, под окнами первого этажа, у торца, дальше, у дороги, где росли тополя. Справа был очень высокий - больше двух метров, кажется, - кирпичный забор частного охранного предприятия "Рубикон". Глупо было завязывать драку здесь: у "Рубикона" всюду были установлены камеры наблюдения, и сотрудники могли вызвать полицию. И все участники драки попали бы прямиком в "Гопо-трупо". Быть может, сам подполковник Танагорский заинтересовался бы ими! Павлину не приходилось ещё иметь дела с "детским" полицейским подполковником, - и он считал, что иметь его и не обязательно. Мама бы от "Гопо-трупо" расстроилась. Мама у него всё-таки чуточку наивная - и не понимает (или не желает понимать), что такое футбол и кто такие футболисты.
   - Они тут давно ошиваются, - сказал Женька.
   - Ну, айда, поговорим с ними, - ответил Павлин. - Не боишься?
   - Вот ещё! - обиженно сказал Женька.
   Но трое сами направились к ним.
   Похоже было, что парнишки собирались взять реванш. Отплатить за проигрыш на футболе.
   Махать кулаками после драки было затеей рискованной. Обычно "махальщиков" отлавливали и устраивали им "тёмную", после которой отправляли по домам голышом. Голых, их фотографировали, и фотографии выставляли в Интернет. Парнишки, прошедшие "тёмную", становились постоянными объектами для насмешек - если только за год-другой не поправляли себе репутацию на поле и корте. Но "объектов", завоевавших репутацию, Павлин что-то не припоминал. Наверное, их в природе не существовало. Ну, откуда им взяться? Это всё равно что представить, как Мочалкин и Пузырёв вдруг сделались лучшими бойцами-футболистами!
   "Я вам просто так не дамся, - подумал Павлин. - Втроём на одного! Слабаки!"
   - Женька, дуй домой.
   - Ты тут пропадёшь без меня!
   - Как знаешь. Тащи сюда кирпич. - Павлин показал на половинку силикатного кирпича у гаража. Женька бросился к гаражу.
   Первый из троих - Игорь Томов по кличке Том, - крикнул:
   - Дворянчик, мир!
   - Знаю я ваш мир, - сказал Павлин, не разжимая кулаков и глядя в глаза подходящему Томову. - Враньё - ваш мир! Мир - вообще враньё.
   - Спорить не буду, - отозвался Томов, останавливаясь в нескольких метрах от Павлина. По бокам от него встали Слава Горяев по кличке Ролик (любил роликовые коньки) и Аркаша Олнянский, которого звали коротко Олни. Все трои, а особенно Олни и Ролик, были в синяках. У Олнянского его толстые губы были всмятку. Кажется, это он, Павлин, наподдавал ему. Он помнил его рожу перед собою - и помнил, как молотил её кулаками. Впрочем, молотил - громко сказано; пара ударов - и этот Олни свалился. Томов медленно подошёл к Павлину и Женьке, державшему обеими руками обломок белого кирпича.
   Если третьемикрорайонники собирались броситься в драку, то они упустили лучший момент.
   - Кирпич не понадобится, - сказал Том. Глядел он на Женьку. - Мы только хотим поговорить. Мы не из тех, кто машет кулаками после драки.
   - Кто вас знает, - ответил Павлин. - На матче вы вроде мне поддавались.
   - Да, - просто ответил Том. Теперь он смотрел куда-то вниз, на свои кроссовки. Наверное, неловко было ему говорить после проигрыша. Говорить с победителем. - Ну, не то чтобы поддавались, но поняли, что нам тебя не одолеть. Аркаше - он мотнул головой на двоих, что дожидались поодаль, - уже так разбили рожу, что он не видел ничего, а Славке Горяеву оставался, по-моему, до потери пульса один удар. Мы решили, что они попросят пощады, а за ними и я. Перед тобой никто не устоит. Ты теперь футбольная звезда. Чемпион.
   Павлин усмехнулся. Лестью его не проймёшь! Тем более он знает: он не так хорош, как расписывает этот парнишка. На хоккее ему здорово доставалось в прошлом сезоне.
   - Что вам надо, Том?
   Тот поднял глаза и быстро ответил:
   - Мы хотим быть с тобой в одной команде.
   - Что? - Чего-чего, а такого ответа Павлин никак не ожидал. Чего угодно ожидал: внезапной атаки Тома, растерявшегося Женьки, не знающего, применить ему кирпич или убежать во двор, подбегающих Ролика и Олнянского, устраивающих "кучу малу" - зная, что такой гордец, как Павлин, жаловаться футбольным "старикам" не станет, - или сирены полицейской машины. - Это как? - спросил Павлин. - Я в первом микраше, вы - в третьем. Так не принято. Я что, должен тебе правила объяснять?
   - Знаю, что не принято, - ответил Том. - Не боись, всё будет по правилам.
   - Насчёт "боись" - не ко мне, - усмехнулся Павлин.
   - Ну да. - Том кивнул. - Это я так, к слову пришлось. Был бы ты "боись", мы б за тобой не пошли.
   - Ближе к делу, Томми.
   Тот облизнул губы и начал говорить. Пока он рассказывал, двое его товарищей стояли позади него.
   Сунув руки в карманы джинсов и поглядывая на Павлина, Томми рассказал, что его отец и отцы Ролика и Аркаши - строители, работают в одной фирме. Одинаковые шестнадцатиэтажки в местных микрорайонах - всё проекты этой фирмы. Томми, Ролик и Олни и сами в такой шестнадцатиэтажке живут, в той же, кстати, где знаменитые Борис и Герман. К двадцатилетию фирмы гендиректор расщедрился и решил сделать тем работягам, у кого трудовой стаж тоже по 20 лет, подарки - выкупить их старые двухкомнатные квартиры и с небольшой доплатой вселить желающих в трёх- и четырёхкомнатные. Доплата и впрямь крошечная. А квартиры новые - в доме в первом микрорайоне, который построен и на днях будет сдан.
   Павлин кивнул. Он знал, о каком доме говорит Томов.
   - Короче говоря, Дворянчик, мы переезжаем. Но не подумай, что только из-за этого мы решили поговорить. Мы хотели бы сделать крепкую команду. Ты был бы боссом, разумеется.
   "Вот опять - команда, - подумал Павлин. - Учились бы стоять за себя, а не разводить философию!"
   Ему привиделось что-то фантастически-нелепое: будто бы он один выходит на поле против целой команды третьемикрорайонников, человек в двадцать, - и всех мутузит. И они падают от одного его удара, как кегли.
   - Погоди ты отказываться! Ну, какой смысл? Мы будем жить в первом микраше, а команда не может состоять из одного человека. Все говорят: в первом нет команды, в первом всё - случайно.
   Ну точно: все словно сговорились поучать его насчёт командной игры! То Ефремка, то эти трое побитых. Сейчас ещё заявят, что надо голы забивать, а не физиономии разукрашивать. Ну и что, что случайно? Кстати, победил он не случайно!
   - Мы не какие-нибудь доходяги, - продолжал Том. - Команда выигрывала бы. И тебе было бы хорошо, и нам... Говорят, Дворянчик, ты Лимону знатно врезал. Парень не в одной с тобой весовой категории. Говорят, в первом микраше тебя боятся.
   - Боятся - значит уважают. И при чём тут Лимон? С Лимоном я один на один разобрался. И "категория" ему не помогла, и подзуживалы - тоже. Мы о вас говорим, а не о Филимонове.
   - Ты, Дворянчик, не подумай, что мы какие-нибудь там предатели или стукачи, - сказал Томми, опять разглядывая свои кроссовки. - Но поверь, мы бы с большим удовольствием разбили рожи кое-кому из третьего. В третьем микраше плохо. Про Бориса и Германа знаешь?.. Мы матч проиграли, и пришлось платить за проигрыш. С носа по пятьсот рублей. А где взять деньги? А если бы выиграли - Борис и Герман отобрали бы из наших трофеев то, что им нравится. С выигранных ставок тоже половину отнимают. - Том поднял голову.
   Ну, знал Павлин Бориса и Германа. Восьмиклассники из девяносто третьей школы. Правая и левая рука Великана на футболе и хоккее. Да, парнишки, кажется, суровые. Деловые. Борис и Герман наблюдали за матчами с застеклённой тонированным стеклом лоджии с шестнадцатого этажа - в немецкие бинокли было видно всё футбольное поле. Тополя, поднимавшиеся не выше третьего этажа, им мешали мало.
   За Борисом Кругловым по кличке Круглый и Германом Огурецким по прозвищу Огурец стоял девятиклассник из их школы Сашка Исполинский, он же Великан, который, как считалось, двоих или троих порезал ножом, ещё двоих или троих "почикал" лезвием, а кому-то сломал руку и выбил зубы; за Исполинским маячили какие-то грозные ребята лет по 18-19, отсидевшие по сроку в колониях. Сашка Исполинский был такой хитрый, что даже сам Мстислав Витальевич Танагорский, начальник "Гопо-трупо", то бишь городского отдела полиции по работе с трудными подростками, а заодно, кстати, муж русички Жанны Фёдоровны, не мог к нему подступиться. Ведь всё знает подполковник, или почти всё, - а сделать ничего не может. Нет доказательств, нет улик. Нет свидетелей. И все пострадавшие - то упали с лестницы, то споткнулись на крыльце супермаркета, а то поскользнулись на льду, если дело было зимой. Или на хоккее клюшкой ребята случайно зацепили. Мир и порядок, товарищ подполковник!
   - То, что Великан живёт в Соломино, а не в третьем микраше, - сказал Томов, - удобная отговорка. Моя хата с краю, и про микраши я знать ничего не знаю. Короче говоря, здорово нас "достали" Круглый и Огурец. Мы хотим быть с тобой, Дворянчик. Про тебя говорят, что ты слегка сумасшедший и упрямый, но бьёшься честно. И никаких "налогов" не изобретаешь. Правда, говорят, что Исполинский собирается наложить лапу и на первый микраш, - ну, так тем более крепкая команда не помешает!
   И Том протянул Павлину руку. Горяев и Олнянский подошли к Томми, тоже, видимо, готовясь подать руки.
   Павлин руку Тому не пожал. Ответил:
   - Там видно будет, парни. Как покажете себя в первом бою.
   Он велел Женьке бросить кирпич. А Томову сказал:
   - Драться на футболе надо было честно, до последнего. Ты говоришь про крепкую команду? Вот и сколотил бы в третьем микраше такую команду. В одной команде поддаёшься - поддашься и в другой. Вёрткий ты какой-то.
   Том промолчал - видно, не нашёл, что ответить. Обиделся, кажется. Развернулся и пошёл к дороге. Ролик и Олни потопали за ним. Слабаки! И веры им нет. Ещё не переехали - а уже предают свой микраш.
   - Здорово ты уел их - с командой, - сказал Женька. - Но вообще-то зря ты с ними так. Может, они бы тебе пригодились. Ты бы ими командовал. Ты был бы босс, а они бы тебе подчинялись. Том же сказал, что ты будешь главным!
   - У них у всех - что у наших, что в третьем, - одни команды на уме. А все трофеи - мои.
   - И немного моих, - отозвался Женька.
   "Стоит мне наставить кому-нибудь фонарей и расплющить губы, как все готовы записаться в мои друзья, - подумал Павлин, прощаясь в подъезде с Женькой. - Всем хочется дружить с победителем. Залезть под крылышко к сильному. Что Ефремке, что Тому, что Катьке Мыкаловой. Прямо в очередь становятся! А ведь никто не рвался со мной делать команду, когда я был слабаком".
   В квартиру он вошёл, чувствуя себя чемпионом и властителем судеб.
  
   После ужина, когда он домывал посуду, мама сказала ему:
   - Паша, мне надо с тобой поговорить.
   "День разговоров какой-то! - подумал Павлин. - Всем надо поговорить со мной. Сначала Катьке, потом Томову, теперь вот маме. Наговорюсь на год вперёд!"
   Он вытер полотенцем руки, повесил полотенце на крючок на стенке холодильника и сел напротив мамы. Так у них было заведено: когда мама хотела с ним поговорить, они не шли в его комнату или её комнату, она же гостиная, а садились за кухонный стол и говорили.
   Говорить с мамой Павлину, в общем, нравилось. Лишь бы она не касалась футбольных тем, а все остальные было допустимы, а то и желательны. Например, тема о покупке нового "прикида" или (об этом он давненько мечтал) компьютера.
   Но мама, поправив бумажный эдельвейс в узкой вазочке - когда-то папа ткнул его в эту вазочку, - заговорила не об одежде и компьютере. Чего и следовало ожидать: мамины разговоры почти всегда идеалистичны, а шмотки и "ящик" - объекты исключительно материальные.
   - У тебя нет друзей, Паша, - сказала мама.
   Ясно. Тема дружбы! К ней он подготовлен! У него позади Ефремка с Вилли, Катька Мыкалова с её миром и дружбой, и, наконец, просящийся в друзья Томми.
   - Меня очень это беспокоит, - сказала мама. - Ты заканчиваешь седьмой класс. В твоём возрасте многое решается. Почему у тебя нет друзей, Паша?
   Мама смотрела прямо на него. И он не отвёл глаз.
   - Как - нет? - сказал Павлин. - У меня полно друзей. Могу ими делиться!
   Мама смотрела на него с недоверием. Думала, наверное: он шутит.
   - Мама, ко мне приходят и просятся в друзья. Не веришь? Да, со мной не дружат Мочалкин и Пузырёв, но это не значит, что со мной никто не хочет дружить.
   - Ты сказал: приходят и просятся?
   Мама явно удивилась.
   - Да. Вот сегодня Игорь Томов приходил и просил. И не один, а с друзьями: Аркашей Олнянским и Славкой Горяевым. А до них Ефремка и Вилли из нашего класса тоже ко мне в друзья напрашивались.
   Отвечая маме, Павлин испытывал удовлетворение: она рассчитывала повоспитывать его, а вместо того ей пришлось удивиться.
   - А ты?
   - А я пока думаю, дружить мне с ними, или нет.
   - Ты так разборчив?
   - А как надо? Со всеми дружить? Знаешь, почему они липнут ко мне?
   - Потому что ты сильнее?
   - Вот именно. И слабаки просят у меня защиты.
   Мама сдула хлебную крошку с руки.
   - Не всегда ты был сильным, Паша. Я помню, как тебя побил в третьем классе один мальчишка, Канарин. И в чётвёртом он к тебе приставал.
   Теперь мама смотрела на него.
   - Но в пятом я побил его, - сказал Павлин.
   - Я не о том. Неужели ты не хотел бы, чтобы тогда, в четвёртом классе, у тебя были бы друзья, которые бы пришли к тебе на помощь, выручили бы тебя?
   - В смысле, наподдавали бы Канарину?
   - В смысле, всюду были бы вместе и не давали бы себя в обиду.
   - Только слабаки кучкуются и ноют о дружбе, мама. Дружить им выгодно. Разве тут не обман? Как ты не понимаешь, мама? Если ты не можешь победить один на один, ты никуда не годишься. Вот и начинаешь искать дружбы. Ты бы стала дружить с кем-то, кто подружился с тобой из-за денег? Всё время приходил бы в гости и клянчил бы денег.
   - Ефремка и Вилли никуда не годятся?
   - Слабаки. Нюни. Проигравшие.
   - А эти мальчики - Игорь Томов и другие?
   - И эти...
   Он едва не сказал: "И эти хитрят и врут", но удержался. Не хитрят они! Том рассказал ему всё, как есть. И всё же веры ему нет. Сегодня он с третьим микрорайоном, завтра с первым. А с другой стороны, Женька, кажется, прав: Томми, Ролик и Олнянский могут принести пользу. Пусть служат ему, Дворянчику. А если начнут крутить-вертеть, он разобьёт им рожи. Они превратятся в ничто - здесь, в первом микрорайоне. В третьем микрорайоне у них были Борис и Герман, и Сашка Исполинский, а тут - не будет никого. К тому же парнишек из третьего микраша в первом, в общем-то, не жалуют. Эти ребята вряд ли будут мне противоречить, подвёл итог Павлин. А в будущем, когда я стану взрослым, мне понадобятся сторонники - те, кто проверен в деле. И чтобы не такие слабаки и трусишки, как Ефремка и Сунгаров. Вот вам и вся дружба. Ожидание выгоды, а не дружба. Всё надо называть своими словами.
   - Ты долго думаешь, Паша, - сказала мама.
   - Мне нужно было понять кое-что.
   - И что же ты понял?
   - Я решил дружить с Томовым.
   - Вот как? Прямо тут решил, за столом?
   - Прямо тут, за столом.
   - И почему же?
   - Выгодно.
   - В чём выгода?
   - Для него - в том, что я не слабак. Для меня - посмотрим. Может, я решил поэкспериментировать. Проверить, что за штука такая - дружба. Все говорят, что она есть, а вот я говорю, что её нет. - Он чувствовал, что его понесло, что говорит слишком много правды, но не мог остановиться. - Хочу проверить, что от дружбы есть какой-то толк.
   - Значит, только поэтому ты решил с Игорем дружить? Ради пользы? Выходит, ты совсем не веришь в дружбу?
   Вот сейчас мама не удивлялась. Кажется, она давно подозревала, что он не верит в дружбу. Да и кто в неё верит, кроме салаг и хлюпиков?
   - Зачем мне во что-то верить, мама? Ты посмотри: кругом одни враги. На планете идёт сразу сорок войн. Все друг друга ненавидят. Все врут, воруют и отнимают.
   - Был такой философ - Томас Гоббс, - сказала мама, сдувая другую хлебную крошку с другой руки. - Он учил, что в мире беспрерывно идёт война всех против всех.
   - А разве не идёт?
   - Мы же с тобою не воюем друг против друга. Скажи: да или нет?
   - Нет. Не воюем.
   Ещё бы Павлин солгал здесь!
   - Но другие-то воюют, - добавил он.
   - Даже если два человека во всём мире не воюют, значит, не все воюют против всех.
   - Ну, это, по-моему, придирки. Философ обобщил.
   - Не он один обобщил. Многие политологи считают войну естественным состоянием человечества. Так прямо и пишут: естественным. Не только в статьях, но и в университетских учебниках. Но давай не будем устраивать дискуссию о войне и мире. Ты лучше скажи, Паша: ты предпочёл бы воевать со мной - или жить в мире? Что кажется тебе естественным: мир в нашей квартире, или ежедневные стычки и ссоры? И каких бы учителей ты предпочёл в школе: мирных или воинственных?
   - Вроде нашей Марьюшки!.. Я понял, мама. Хотя Марьюшка кажется мне естественной. Она по-другому не может. Не умеет. Или не хочет.
   - Я не об этом. То есть не о ней, какая бы она ни была. Я - о тебе. Какой бы ты хотел видеть Марию Аркадьевну - или какую бы учительницу хотел видеть на её месте?
   - Ага, - только и сказал Павлин.
   А мама улыбнулась и потрепала его по голове.
   Всё-таки философ у него мама. Она не говорит, как Марьюшка: "Принеси мне дневник" или как Жаннушка: "Абсурд!", а задаёт вопросы. Не утверждает, а спрашивает. И ты можешь с нею поспорить, но тогда она задаст новые вопросы. И тебе снова придётся подумать!
  
  

Глава десятая. Кольчужник с арбалетом

  
   Солнце клонилось к западу. Пикок и Юджин стояли у частокола, а от леса доносился стук топоров. За лугом танагорцы рубили лес - на укрепление частокола вокруг поместья.
   - Не очень-то я доверяю этому оружейнику, - сказал Пикок. - И другим танагорцам тоже. Лучше было бы свезти их в Лондон.
   - Они не сбегут, сэр, - сказал Юджин. - Со сторожевой башни хорошо виден и луг, и лес, и твои поля. Куда им бежать? Дремучий лес тянется на многие мили, а на полях беглецов быстро догонят всадники. Тем, кто боится людоеда и своего короля, собирающего по деревням "живой налог", возвращаться некуда. Мне не кажется, сэр, что в этом они обманывают нас.
   - Я не думаю, что оружейник сбежит, - ответил Пикок. - Я думаю, что он плохой оружейник, и плохи и лесорубы, которыми он похвалялся. Солгавший однажды обманет и дважды. Ты говорил о преданности, но были ли они преданы тому, кому служили прежде?
   - Это так, сэр, однако велика ли ложь того, кто солгал только из желания служить новому господину?
   - Иногда мне кажется, Юджин, что ты служишь всем, кроме меня. Ты спасаешь заклятых графских дочерей, находишь оружейнику и его приятелям новые дома и обогащаешь за мой счёт королеву, впутывая меня заодно в сомнительные предприятия.
   - Я надеюсь доказать, сэр, что предприятия, на которые ты намекнул, принесут тебе только пользу. Следует стремиться к полезному, сэр. Сдаётся мне, само оно в карман не просится.
   - От всякого предприятия одному бывает польза, а другому - вред, - сказал Пикок. - Важно оказаться на месте того, кому привалит польза. Впрочем, кое-что ты понимаешь верно, Юджин. Пользу надо добывать. Ждать у моря погоды - это не для меня! А теперь - садимся на коней. Хочу убедиться, какую пользу мне приносят те, кого ты уберёг от судьбы невольников.
   За высокими воротами поднялся мост, ворота со скрипом открылись, - и два всадника поскакали к опушке леса, откуда доносился перестук топоров. Дозорный на северной сторожевой башне повернулся в сторону всадников.
  
   На опушке Пикок и оруженосец спешились. Лесорубы прекратили рубить и уставились на Пикока. Ученик оружейника вытер пот с лица и выступил вперёд.
   - Учение оружейника, - сказал Пикок, - как твоё имя?
   - Том, сэр рыцарь. - Танагорец поклонился.
   - Ты и твои лесорубы, Том, свалили за день деревьев меньше, чем у меня пальцев на руках.
   Оружейник взглянул на Пикока, снова вытёр рукавом пот со лба. Опёрся рукою о вековую сосну.
   - Не сразу Москва строилась.
   - Язык твой впереди дел твоих, - ответил Пикок, подходя к ближайшему дереву. - Сколько времени нужно тебе, чтобы срубить это дерево?
   - Если начать сейчас, то солнце зайдёт за землю, когда я окончу. Мало хороших топоров, сэр, - сказал оружейник. - А завтра станет меньше и на одного хорошего работника, сэр.
   - Почему?
   - Я буду занят в кузне, сэр, и не смогу валить деревья.
   - Чем ты будешь занят в кузне?
   - Твоими доспехами, сэр.
   Пикок вспомнил о помятых латах и пробитом щите. А ведь скоро турнир!
   - Тебе следовало ими сегодня!
   - Разве ты не хотел убедиться, сэр, что твои пленники делают то, что должны делать?
   Похоже, подумал Пикок, этот оружейник говорит загадками. Решительно, в последние дни все стали вести себя загадочно. Загадок и тайн Пикок не любил: предпочитал, чтобы всё было просто и ясно, а споры решались бы в открытом честном бою. Победитель - прав, ведь его руку на поединке направляет сам Господь.
   - На твоём месте, благородный сэр, - поглядев в лес, сказал оружейник, - я бы не снимал лат и шлема.
   - Не хочешь ли ты сказать, что в моём собственном замке мне грозит опасность? И как ты починишь мои латы, если я буду носить их?
   - Сэр, сейчас ты находишься не в замке, а за частоколом. Когда же я стану чинить твои латы, тебе придётся сидеть дома и не высовывать носа.
   Пикок расхохотался, а оружейник снова глянул из-за сосны в лес.
   - Кто знает, сэр, что может случиться, - сказал он.
   - Здесь тебе не Танагория.
   - Заклятая девушка, которую подсунули нам, когда мы сидели в подземелье, - та девушка, которую святой отец потом объявил колдуньей, - она у тебя, сэр. Я слышал кое-что из того, что она рассказывала твоему оруженосцу, сэр. Мне показалось, что она говорит чистую правду.
   - И что из того?
   - Что у тебя, сэр Пикок, - ответил за оружейника Юджин, - в королевском замке завелись враги.
   - И ты, Юджин, поучаствовал в их сотворении, - сказал Пикок.
   - Сэр, укройся за деревом! - прошипел оружейник.
   Пикок уже собирался поставить зарвавшегося танагорца на место, как вдруг увидел, что тот размахивается - и когда только в его руке успел появиться камень? - и сильным, уверенным движеньем швыряет камень в чащу. Быстро прошуршав в хвое и листве, пущенный оружейником камень достиг своей цели - из леса донёсся слабый вскрик, - и в этот же миг в сосну, у которой стоял Пикок, вонзилась стрела. Оперенье её дрожало на высоте глаз рыцаря.
   Должно быть, оружейник видел в лесной чаще то, чего кроме него никто не видел.
   - Он был один, сэр, - сказал оружейник. - Так я думаю. Позволь, я пойду первым.
   Том, Пикок и Юджин, а за ними дровосеки направились, огибая ветки, в лес. У просвета, ведущего к маленькой поляне, лежал человек в доспехах. Голова его была обнажена, лицо, вытянутое и желтоватое, по форме и цвету напоминающее зрелый лимон, было залито кровью. Кольчуга лежавшего была длиною до колен - такие носят наёмники.
   - Будь я проклят, если перед нами не Лимон! - сказал Юджин. - Знатный стрелок из арбалета, кстати говоря. - Оруженосец поднял из травы арбалет и колчан.
   С поляны донеслось конское фырканье. На поляне пощипывал травку конь.
   - Вот и первая добыча, сэр, - сказал оруженосец.
   - Этого кольчужника я приметил здесь с утра, сэр, - сказал оружейник.
   - Почему сразу не сказал? - спросил Пикок. У него заболела голова.
   - Ты, сэр, очень недоверчивый господин, - помедлив, ответил оружейник. И уставился в землю.
   Уставились в землю и лесорубы, стоявшие за его спиной.
   - Он хочет сказать, сэр Пикок, что ему представился случай доказать свою верность, и он использовал его, - сказал Юджин. - Верно я говорю, Том?
   - Пожалуй, что так, - сказал оружейник, поднимая голову. - Надо бы связать кольчужника.
   - Лимон мог меня убить, - сказал Пикок.
   - Нет, - сказал оружейник. - Может, он и хороший арбалетчик, но подкрадываться он не умеет. Осмелюсь сказать и тебе, благородный сэр: ты храбр, но безрассуден. Тебе следовало укрыться за деревом.
   Пикок не ответил оружейнику. Только сейчас он осознал, что был на волосок от гибели. Он обернулся, отыскал глазами дерево. Длинная чёрная стрела, исчерченная непонятными письменами, торчала в стволе старой сосны. Он подумал, что надо сохранить сосну. Пусть стоит здесь сосна, и пусть гниёт на ветру и под дождём в стволе стрела.
   - Не судьба? - сказал он Юджину.
   - Мне показалось, сэр, что Том спас тебе жизнь, - сказал Юджин.
   - О да, Юджин, и его стоит посвятить в рыцари. Вместо тебя!
   Оруженосец нимало не смутился.
   - Я думаю, мечу и копью этот славный человек предпочтёт наковальню и молот.
   - Хорошо сказано, сэр Юджин. И в скором будущем сэр Пикок оценит моё мастерство. В кузне я чувствую себя уютнее, чем в лесу, занимаясь работой лесоруба. Я силён и ловок с топором, но рукам моим привычней не дерево, а железо. Лицо же моё больше привыкло к жару горна, нежели к солнечному теплу.
   - Надо признать, оружейник, ты ловко обращаешься с камнями. Да и с пращей, - сказал Юджин. - Ведь это ты оглушил сэра Джеффри?
   - Не знаю, кто из ваших был сэром Джеффри, но шлем ему помог мало. - Оружейник ухмыльнулся. - Никогда не знаешь, кто вылезет из лесу или покажется из-за холма, - сказал он. - Мы в Танагории привыкли ко всякому. Там я всегда носил с собою пращу. И запас камней. Привычка. Нож разит близко, камень - далеко.
   - В Танагории он мог бы и меня камнем оглушить, - сказал Пикок оруженосцу.
   - Не судьба, сэр, - ответил Юджин. - И потом, ты забываешь, сэр: в Танагории Том действовал для виду.
   Оружейник кашлянул и сказал:
   - Завидев в лесу наёмника, я подумал: "Мы, лесорубы, крадущемуся кольчужнику не нужны. Не за нами он следит, а высматривает сэра Пикока". Потом появился ты, сэр Пикок, и мои мысли подтвердились. Но наёмнику, чья голова походит на лимон, пришлось подойти слишком близко. Если он и не трусоват, то глуповат.
   - О да, - вставил Юджин. - С арбалетом - в лесу!
   - Стрела попала в дерево не потому, что нелегко прицелиться среди деревьев, - сказал Пикок. - Лимон промахнулся из-за того, что ему в лоб угодил камень Тома.
   Юджин улыбнулся.
   - Мы все хотим поблагодарить тебя, высокородный сэр, - сказал оружейник, кланяясь (и лесорубы тоже поклонились низко), - за то, что ты позволил нам остаться здесь. Мы все обещаем служить тебе верно и не оставлять тебя в беде.
   - Благодарите не меня, а его, - сказал Пикок лесорубам, указав рукою на своего оруженосца. - Юджин немало сделал для того, чтобы все вы остались в поместье.
   - Что делать с наёмником, сэр Пикок? - спросил оружейник, кивнув на шевельнувшегося Лимона.
   Пикок распорядился:
   - Прикажи своим людям связать негодяя. Усадите его на его коня и отвезите в деревню. Заприте в амбаре. Позже я решу, как с ним быть.
   - Я думаю, сэр... - начал Юджин, но рыцарь перебил его:
   - Я не прочь бы проткнуть его копьём или разрубить надвое мечом, но до турнира мне недосуг заниматься его судьбою. Ты, оружейник, возвращайся с пленником в деревню. В лесу обойдутся без тебя. И без меня, - тише добавил он.
   - Я всё понял, - сказал Том, кланяясь. - Сэр рыцарь заботится о собственной безопасности, я забочусь о его доспехах.
   "Какой, однако, языкастый", - подумал Пикок, садясь на коня.
   Пикок и Юджин пустили коней шагом. Объехав частокол, проехав по подъёмному мосту и приказав удвоить охрану на всех сторожевых башнях, Пикок, думая о том, что оружейник (чёрт побери!) говорит дело, и ему, будь он храбрейшим из храбрецов, нельзя высовываться до турнира, сказал Юджину:
   - И кому же надо, чтобы я покинул сей мир? Вряд ли Лимон обходил замок лесом, чтобы попытаться в одиночку меня ограбить. Или отплатить мне за то, как я взгрел его прошлой весной. Отплатить! Он со своими кольчужниками едва не разорил меня. Когда-то я обещал разделаться с ним - и вот он в моих руках. Но кому же хочется отправить меня на тот свет?
   - Я бы не ломал голову, сэр, над таким вопросом, - сказал оруженосец. - Во-первых, мы знаем - вернее, предполагаем, - кто наши враги в замке. Во-вторых, мы можем допытаться правды у пленённого Лимона. Не думаю, что наёмник, у которого, кстати, нашли кошелёк с двумя золотыми монетами, станет свято хранить тайну. В любом случае, сэр, всё сводится к одному: если мы узнаем, зачем это ему - или им - надо, то мы получим ответ и на вопрос "кому".
  
  

Глава одиннадцатая. "Лечиться тебе надо, Филимонов!"

  
   В воскресенье - учебные дни сдвинулись из-за Девятого Мая, - у седьмого "А" было шесть уроков. Когда кончился последний - физкультура, на которой Павлин подтянулся на турнике семнадцать раз, на зависть многим в классе, особенно Мочалкину (он едва вытянул шесть, и то физрук шестое подтягивание ему не засчитал) и Пузырёву, просто повисевшему на турнике, - Павлин, ощущая, что от "чёрной полосы" не осталось и следа, проводил Катьку до бабушкиной пятиэтажки, а затем направился домой.
   Что могло омрачать его настроение? Приближавшаяся контрольная по математике? Так всё равно выше тройки ему у Марьюшки не прыгнуть. Была бы у него другая учительница!.. А списывать он ни у кого не станет. Тройка - так тройка. Зато - его, законная.
   Филимонова Павлин одолел - и вся школа об этом знает, и знают и во всех микрорайонах.
   На первом в этом сезоне футболе он победил. И прославился. Только о нём и говорят после матча!
   Правда, поползли слухи, что до конца мая футбола не будет. На поле, конечно, ребята будут, но так, мяч попинать, а не друг дружку. Говорят, начальник "Гопо-трупо", подполковник Танагорский, всерьёз заинтересовался футболистами. На прошлом матче, оказывается, кому-то руку сломали, а после матча ещё кто-то подрался из-за трофеев, и была потом "тёмная", и приезжала "скорая помощь". Поэтому Борис и Герман матчи временно прикрыли.
   Но и это было ничего! Надо было только дождаться лета. Летом полицейские чины уходят в отпуска. И снова начнётся футбол. Летом пацанов в городе ненамного меньше: богатеньких, отдыхающих за городом или по Кипрам-Турциям, мало, большинству приходиться проводить двухмесячные каникулы - июль и август - в душном городе. Больших трофеев Павлин от летнего футбола не ждал, но быть первым намеревался.
   Не исключено, что ему удастся заработать на защите Катьки Мыкаловой. Кто её знает, эту Катьку! Павлину хотелось, чтобы в классе училась прежняя Катька, которой он восхищался. Кроме того, если Катька не соврала, то это значит, что у неё богатенький папаша. Мог бы Павлину и приплатить немного! Чем отдавать деньги какой-то психологине-колдунье, сделавшей из Катьки плаксу, лучше бы заплатил Павлину! Уж он-то постарался бы сделать из новой Катьки старую!
   Хотя, конечно, сомнительно было, чтобы папка Катькин пожелал видеть свою дочь "старенькой". Уж очень он, по словам Катьки, хотел выдрессировать её у психологини!
  
   У гаражной стройки было шумно. За раскрытыми воротами поворачивал стрелу подъёмный кран, тараторили на третьем этажа таджики, кричал на них снизу какой-то темнокожий командир, не то бригадир, не то прораб, две бетономешалки на подъездах к стройплощадке крутили эти свои, цистерны, что ли, с тяжело плюхающимся раствором.
   Миновав ворота, Павлин шёл вдоль дощатого забора, отделяющего стройку от чахлой берёзовой рощицы, за которой начинался сквер. Идя, он думал о дядьке с ноутбуком, назвавшемся обыкновенным волшебником, а потом переключился на странную психологиню, которую Катька называла колдуньей. Он ещё не понимал, что за мысль крутилась в его голове (наверное, шум стройки мешал ей оформиться), но знал: он вот-вот до чего-то непременно додумается. До чего-то важного. Ему даже казалось, что и додумываться не надо, а всё давно ясно, и он только не может вспомнить.
   - Я вспомню, - прошептал он, и в этот момент впереди него что-то с тупым металлическим стуком врезалось в дощатый забор. Под ноги Павлину упал стальной болт. Павлин и испугаться-то не успел, только замер на месте, и рука его запоздало поднялась к лицу, а ноги в коленях согнулись. Он присел. Всё-таки здесь стройка. Впрочем, болты на стройках не летают. И не влепляются с такой силой в заборы. С внешней стороны.
   Сидя на корточках, Павлин посмотрел направо, в сторону берёзовой рощи. Вот оно что! А Игорёк Томов - парнишка не промах. И вовсе не слабак. Павлин недооценил его.
   Держа Филимонова за "шкварник", то есть за футболку, Томми вёл его перед собою. Тот тащился за ним, сильно прихрамывая и понурив голову. Филимонов вообще бегать не умел, а с хромой ногой, видимо, решил сдаться. Хотя - это странно. До сквера-то дотянул бы. Там народу полно, и ни Том, ни Павлин его бы не достали.
   - Дворянчик! - крикнул Томов. - Что затих, дуй сюда!
   Следом за Томовым шуровал Женька. Ну, куда без него!..
   Идя навстречу Женьке, Томову и пленённому Лимонычу, Павлин приметил в Женькиной руке большую рогатку с болтающейся бечёвкой. Рогатка, болт, Филимонов - всё понятно. А Томми? А Томми, надо полагать, доказывает свою лояльность (вот словечко из рыцарских времён). Но как он очутился в берёзах?
   - Том, давай назад, в рощу, - сказал Павлин. - Там разберёмся.
   - Паш, а что ты с Лимонычем сделаешь? - поинтересовался Женька. - К берёзе его привяжешь?
   - Я подумаю, - сказал Павлин.
   В рощице, заваленной пивным и сигаретным мусором, найдя место почище и велев Женьке убрать пластиковые бутылки, Павлин велел пыхтевшему Филимонову сесть на землю.
   Павлин, Томми и Женька, покончивший с бутылками, встали напротив пленника.
   - Это он - из рогатки, - сказал Игорь.
   - Никак не уймётся, - ответил Павлин, глядя на маленькую стриженую голову Лимоныча.
   - Игорёха тихо так к нему подкрался, и его толкнул, и Лимоныч промазал! - сообщил радостно Женька. - А Игорёха ему рррраз - в живот, и ррраз - по ноге, и Лимоныч свалился!
   - А потом заныл: "Сдаюсь!" - добавил Томми. - Честно говоря, я не ожидал от него. Как-то легко он сдался.
   "А сам-то ты как сдался?" - подумал Павлин.
   Но спросил о другом:
   - Ты-то здесь как оказался?
   - Мы, то есть я, Ролик и Олнянский, переписали твоё расписание. Решили следить за тобой. Очередь установили. Мы, это... попробуем дружить с тобой.
   - И Женька, значит, с вами, - сказал Павлин.
   - И Женька, - сказал Женька. - Я сам заметил, что они за тобой ходят. Они хорошие, Паша!
   - Мы хорошие. - Томов улыбнулся. - Он - плохой. - Игорь кивнул на Филимонова. - Таким, как он, "тёмную" надо устраивать.
   - С "тёмными" надо повременить, - сказал Павлин. - Нельзя сейчас.
   - Да, я слышал, - согласился Томми. - Говорят, Танагорский уходит в отпуск в начале июня. Жене своей на даче помогать. Грядки полоть. Вот тогда и оторвёмся.
   Павлин взглянул на Лимоныча, сидевшего у берёзы и уткнувшего лицо в колени.
   - Эй, плохой, как настроение?
   - Плохо.
   - Сейчас будем улучшать, - сказал Павлин.
   - Не надо, - попросил Филимонов и медленно поднял голову, оторвал лицо от колен. Скверно его мордочка выглядела после детсадовской встречи. - Я расскажу всё. Я больше не хочу с ними. То есть против тебя, Дворянчик, не хочу.
   - А с кем это - с ними? - спросил Павлин.
   - Они со мной сперва по телефону договаривались, а насчёт рогатки - по "Аське". Не знаю, кто такие.
   Павлин прихлопнул комара, присосавшегося к щеке. На ладони отпечаталась кровь.
   - Сперва - это когда ты в школе меня толкнул? Валяй, рассказывай.
   Побитая физиомордия Филимонова оживилась. Он медленно, осторожно вытянул на траве левую ногу, за ней правую, и заговорил.
   - Сперва, Дворянчик, мне позвонили.
   - Это ты уже говорил, - сказал Томми.
   - Не мешай ему, - сказал Павлин. - Видишь, парнишка с трудом соображает?
   - Это было, - сказал Филимонов, - перед тем, как я попёр на тебя в школе. Ну, потом мы дрались в детском садике.
   - Ты что-то плохо соображаешь, Лимон. Про "попёр в школе" всё давно поняли.
   - Сила есть - ума не надо, - сказал Женька.
   - Молчи, малявка, - вяло ответил Лимон. - Вы слушать будете? Вам сперва про этот заказ, а потом про первый - или наоборот?
   - Хронологически, - сказал Павлин.
   - Чего?
   - По порядку валяй!
  
   - ...Он посоветовал зарядить рогатку болтом? - спросил Павлин.
   - И ты, чиканутый, согласился? - спросил у Лимоныча и Томми.
   - Филимонов, а ты совсем бо-ольной... - как-то очарованно протянул Женька.
   У Павлина шея вспотела. Только сейчас ему стало по-настоящему страшно. А если бы этот болван в висок ему попал? Или в глаз? Он представил, как Мочалкин, Корыткин и Святой Пузырь окопались где-нибудь в вайфай-кафе за ноутбуком, попивают лимонадик, поедают мороженое и постукивают Филимонову в "Аську". Отлично знали и нужный номер ICQ, и время, когда этот тупица пялится дома в монитор.
   - Кто-то из своих, Дворянчик? - спросил Лимон.
   - Ты чиканутый, Лимон, - повторил Том. - Ты Пашку убить мог. Или изуродовать.
   - Убить? Разве из рогатки убивают? Вы что, пацаны!.. Деньги же мне платили... Как не подшибить - за деньги-то? - Филимонов словно думал вслух. - Я сам не понимал, что делал, пацаны... Короче, это здорово, что Томми за тобой присматривал, Дворянчик... Пока не пульнул из рогатки, ни фига я, пацаны, не понимал. Отец у меня на той неделе в запой ушёл. Вообще допился... Какую-то пьяную тётку домой ночевать привёл, а мать пытался выгнать. Ладно хоть, нажрался так, что у дивана упал и уснул. Тётка эта уснула в ванной. Пришлось мне перед школой на кухне умываться. Квартира у нас однокомнатная, я летом на лоджии сплю... Мать плакала всю ночь. Плакала и тоже пила. В ночной ларёк за винищем бегала. А сперва к соседям ломилась - денег на бутылку занять. Я смотрел весь этот спектакль. Ночью мать чертей скалкой разгоняла. Телевизор раздолбала. И в школе у меня всё паршиво. Наша классная говорит, что на второй год меня оставит. Мать говорит, что платить за школу нечем. На фиг мне эта школа? Всё равно ничего не соображаю. К утру я решил - "Гопо-трупо" так "Гопо-трупо", Танагорский так Танагорский. Дома мне делать нечего. И в школе тоже. А ещё, Дворянчик, я злился на тебя. Мне ещё никто так не поддавал. Ты сатана какой-то, а не человек. И синяков у тебя нет, и не боишься ни капельки.
   - Надо было дружить с ним, а ты попёр на него, - сказал Томов. - Дурак ты, Филимонов.
   Филимонов стукнул кулаком по земле.
   Павлин подумал, что Томми свою выгоду найти умеет, а Лимоныч - нет.
   - Ну, а этот, по "Аське", предложил мне две тыщи. Я запросил пять, потом четыре - но он написал: "Две. Нет у тебя "пневматики" или "травматики", поэтому четыре - слишком жирно. Хватит тебе и половины. Всего лишь рогатка!"
   И я согласился: "Ладно. Подшибу я твоего Дворянчика. А то зазнался от победы на матче". - "А он не мой, а твой, между прочим. Не нам он наподдавал недавно, а тебе".
   "Это "между прочим", - подумал Павлин, - постоянно повторяет Мочало".
   - Деньги мне опять подложили в почтовый ящик, - сказал Филимонов. - Кто подкладывал, я не видел.
   - Ну, это просто, - сказал Павлин. - Знаешь, как они это делают? Сначала деньги в ящик сунут, а потом звонят тебе. Или по "Аське" пишут.
   - Но они же торговались!
   - Торговались? Это тебе только кажется. Сколько тебе предложили - столько ты и взял. Я уверен, это был Мочалкин. С ним не поторгуешься. Такой же жадный, как его тётушка.
   - А другие, значит, - сказал Филимонов, - Корыткин и Пузырь?
   - Наверное. Кто ещё-то? Уж Пузырь-то - точно. "Кто не с нами, тот против нас" - его тема. Господь, крестоносцы, инквизиторы, костры на площадях - всё это он обожает. Всех бы заживо сжёг, кто против него.
   - А про какую тетрадь, Дворянчик, они говорили?
   - Тетрадь - моя. Пузырёв написал за меня диктант по русскому. Подделал мой почерк. Долго рассказывать. Короче, я "пару" от Жаннушки получил. Я по русскому языку двоек не получаю, понял, Лимон?
   - Он не получает, - сказал Женька.
   - Не понял. - Лимоныч пожал широкими плечами. - Я вот по всем предметам двойки получаю - и что?
   - Продолжай в том же духе, и останешься на второй год, - сказал Павлин. - Ты всё рассказал?
   - Всё, - сказал Лимоныч. - В смысле, дальше ты и без меня знаешь. Сперва я пошёл бить тебе морду, но морду набил мне ты, а потом решил угостить тебя из рогатки, но меня взял Томыч.
   - Кругом у тебя проигрыш, - сказал Павлин. - Ты дважды продался - не очень-то и выгодно, - и оба заказа провалил. Я б с таким, как ты, на футбол не пошёл. Да ты, кстати, туда и не ходишь. И на хоккее я тебя не встречал. По мелочи предпочитаешь зарабатывать? Всё из-за угла норовишь? Дрянь ты, Лимон. Все люди дрянь, но ты, Лимон, дрянь в квадрате.
   "Вот тебе, мама, и мир, и дружба! И тебе, Катька!"
   - Я больше не буду так делать, - сказал Филимонов.
   - Рассуждаешь, как салага! Будешь, - ответил Павлин. - Все делают, и ты будешь. Кроме этого, и делать-то нечего.
   - Можно, я буду с тобой, Дворянчик? Хочешь, морду кому-нибудь набью?
   "Вот и ещё один друг нарисовался".
   - Все хотят быть со мной, - сказал Павлин. - Где ты был раньше, Лимоныч? Когда со мной быть никто не хотел? Вот разбил бы ты рожу Мочалкину или Корыткину, а не попёр на меня - я б с тобой поговорил. О дружбе. Теперь это модная тема!
   - Так я разобью, - сказал Филимонов. Он глядел на Павлина, как собака. Будь у него хвост, он бы вилял им.
   - Не делай глупостей. Все решат, что я тебя нанял. Захочу, чтобы Мочало ходил с разбитой рожей - сам ему разобью. Мне тут помощники не нужны. Это Мочало нанимает, а я не нанимаю.
   - Ты что, Лимоныч, между ним и Мочалом разницы не видишь? - сказал Томми. - Мочало и на футбол не ходит.
   - Что вы со мной сделаете? - спросил Филимонов.
   - Возьмём на стройке кирпич да дадим тебе по башке. Чтоб не мучился, - сказал Томми.
   - Давайте, - вдруг согласился Филимонов.
   - Вот дурак, - сказал Томми. - Что будем с ним делать, Пашка?
   Павлин не ответил. Он сходил к забору, подобрал тот болт. Увесистый. Таким точно убить можно. Но лупить Филимонова отчего-то не хотелось. Было противно - от самой этой мысли. И противно было от сидящего у берёзы Филимонова - какого-то расслабленного, жалкого. И хотелось уйти отсюда. Хорошо было драться с Филимоновым, когда вокруг толпились зеваки - Мочалкин и прочие подзуживалы. Ждали, что Филимонов его, Павлина, побьёт. А побил он Филимонова. Вот это было хорошо. Павлин зашвырнул болт подальше в рощу, а Томову велел разломать рогатку.
   - Зачем ломать? - удивился тот. - Пригодится.
   - Ломай!
   Он даже не знал, почему приказывал ломать.
   У Павлина возникло ощущение, что всё, что сейчас произошло - и болт, и рогатка, и Филимонов, и Томов с Женькой, и даже доска забора, в которую угодил болт, - уже происходило раньше. С ним происходило. "Да ну! - поразился он. - Кто это стрелял в меня болтами? Не было такого. Но будто и было. Кажется, это называется дежавю".
   Он будто что-то забыл. То, что силился вспомнить ещё у забора - перед тем, как в доску ударил болт. И это "что-то" каким-то образом вязалось теперь с Филимоновым.
   - Пошли отсюда, - сказал он Женьке.
   - А что с Лимоном-то? - спросил, переминаясь, Томми.
   - Том дело говорит, - сказал Женька. - Ты, Паша, Дворянчик, - или кто?
   Или кто... Или кто... Том. Лимон.
   Всё! Павлин понял. Или вспомнил. И понял, и вспомнил. Нет, наоборот: вспомнил и понял.
   - Ненормальное у тебя лицо, Дворянчик, - сказал с земли Филимонов. - Ну, то есть такое, как у изобретателя... Ты будто открытие сделал.
   - Может, и сделал, - ответил Павлин.
   - Научное, что ли? Так ты, говорят, троечник.
   - Ты помалкивай, Лимоныч, - сказал Игорь. - Не то схлопочешь сейчас. Слышь, Дворянчик, так не положено - ничего не делать.
   - Надо его в плен взять, - сказал Женька.
   Павлин вздрогнул. Плен! Всё верно! Совпадает!
   - В плен мы его уже взяли, малец, - сказал Томми.
   - И как мы возьмём его в плен, Женька? - поинтересовался Павлин, стараясь не выдавать своего волнения.
   - Наверное, как у третьеклашек принято, - сказал Том.
   - Ну да, - сказал Женька. - Он будет делать то, что попросит Паша. Пока Паша его не освободит.
   - Неплохо придумано, - сказал Павлин. - А что обычно делает пленник?
   - Всякую ерунду, - ответил за Женьку Томов. - Несерьёзную. Например, ползает по школьным коридорам - вместо того, чтобы ногами ходить. Или задаёт училкам глупые вопросы. Типа: скажите, как меня зовут, Наталья Александровна, а то я забыл. Или кукарекает.
   - Где кукарекает?
   - Где хочешь. В школе. Во дворе.
   - Ладно, - сказал Павлин, - пусть покукарекает, и разойдёмся.
   - Ты что-то придумал, Паш. Я же вижу, - протянул Женька. - А никому не говоришь. Даже Лимоныч заметил.
   - Я только начал придумывать. Понимаешь, Женька?
   - Совсем придумаешь - скажешь?
   - Обязательно скажу.
   - Вставай, Лимон, - сказал Томми. - Где кукарекать-то он будет?
   - У школы, - не очень-то и думая об этом, ответил Павлин.
   - Да там уж и нет никого, - сказал Игорь. - Ну ладно. Хозяин - барин. Может, кто и попадётся. Училка какая-нибудь ваша. Или директриса.
   - У нас директор, - сказал Женька.
  
   У школы они приказали Филимонову встать перед крыльцом, ближе к середине двора, так, чтоб его, кукарекающего, было видно из передних и боковых окон, а сами отошли за яблони у забора. Кукарекать пленнику было велено двенадцать раз. Филимонов, которому, кстати, затея с кукареканьем очень не понравилась (наверное, он предпочёл бы получить по носу), возразил было, почему, мол, двенадцать, давайте хотя бы десять, но Павлин, назвав число, отступать не собирался. "Молчать!" - сказал он Лимону. Этот тип чуть не убил его стальным болтом, просил прощенья, можно сказать, хныкал, а тут вдруг набрался нахальства ставить условия!
   "Пока тебя не освободит Паша, - сказал Филимонову Женька, - ты в плену. И подчиняешься Паше".
   "Меня поймал не Дворянчик, а Том", - ответил на это Лимоныч.
   "Пашка тут главный", - сказал Томми.
   И Лимон закукарекал. Встал где поставили, - и закукарекал.
   Сначала хрипло как-то и вяло, а потом ничего, разошёлся. Видать, самому стыдно стало: будто бы испугался. Конечно, и тут смелость нужна! И вообще, проигрывать нужно уметь. Павлин сам немало проигрывал. И не ныл никогда! (Правда, кукарекать ему не доводилось).
   Филимонов кукарекал одиннадцатый раз, когда из школы вышла его одноклассница Светка, староста седьмого "Б". С немым удивленьем та замерла на крыльце, уставившись на кукарекающего дылду. А Лимон так вошёл в роль петуха, что приседал, кукарекая, вытягивал шею, и руки в стороны отводил.
   К старосте седьмого "Б" наконец вернулся дар речи. Павлин и Том хихикали за деревьями. Женька, тот вовсе лежал на земле, держась за животик.
   - Ты что, Филимонов, от весны одурел? - спросила Светка.
   - А что? - ответил густо покрасневший Филимонов. - Ну, и одурел. Одурел, сил просто нет!
   - Я думала, ты умнее, Филимонов. Я ошибалась. А правду говорят, что тебя побил "ашник" Луганский? Он ведь ниже тебя на голову. Ты всегда выбираешь противника слабее?
   Вместо ответа Филимонов вытянул шею и прокукарекал двенадцатый раз. Светке в лицо.
   - Лечиться тебе надо, Филимонов! - сказала, уходя, Светка.
   - Вот вырастешь - я женюсь на тебе! - крикнул ей (не иначе, с досады) Филимонов.
   - Я из тебя подкаблучника сделаю! - хохоча, крикнула в ответ Светка.
   На прощанье Игорь Томов сказал Павлину, что Олнянский видел, как "ваш Корытов, или как его там" крутился возле дома "той девчонки, с которой ты, Дворянчик, ходишь". Но Павлин не придал этому значения. "Троица" вечно везде крутится. Пока он, Дворянчик, защищает Катьку, никто не рискнёт её тронуть. Против него эти трусы не попрут. Кишка тонка!
   - Пока, Том, - сказал Павлин, думая уже о другом.
   Идя с Женькой к своему дому, он не слышал, о чём говорил Женька. Павлин не помнил, как пожал ему руку и сказал: "До завтра".
   Он думал о своём "научном открытии".
  
   Дома Павлин включил компьютер и сел на диван. Сказал:
   - Лимон, значит. Наёмник Лимон! А Томми, Игорь Томов, - это оружейник Том!.. И как я раньше не догадался? Значит, волшебство всё-таки существует. Сны -волшебные. Нет волшебной палочки, полосатой или не полосатой, нет никаких невероятных чудес, но волшебство - существует. Обыкновенное!
   Павлин сел за стол и запустил на компьютере "StarDict". Как будет по-английски "Павлин"? Он догадывался, как, - но надо было проверить. Ну, конечно: "Peacock"!
   - Это я, - пробормотал восхищённо Павлин. - Я. Ну, или не я, но кто-то, очень похожий на меня. Какой-то мой предок?.. Из тех англичан, про которых твердит мама?
   Сказать ли об этом маме? Нет, не надо. Сначала нужно во всём разобраться. Мама в волшебника со скамейки и не поверит. Разве что Женька поверит.
   Женька - Юджин. Тут и словарь не нужен.
   Дальше у Павлина пошло как по маслу. Одно совпадение следовало за другим.
   Facecloth - Мочалкин. Launder - Корыткин. Bladder - Пузырёв. Отец Пузырь!
   А друзья Игоря Томова? Ролло и Олни. Дровосеки. Славка Горяев по прозвищу Ролик и Аркашка Олнянский по кличке Олни.
   А кто у нас Марьюшка? Элементарно, Ватсон! (Кстати, мама говорит, что у Конан-Дойля этого выражения в рассказах о Холмсе нет, что её придумал не Конан-Дойль, а другой англичанин, Вудхауз).
   Марьюшка у нас - леди Мэри! Точно! Жадная такая же! И фамилия совпадает с прозвищем: королева - Великая, а Мария Аркадьевна - Великина!
   Да.
   А его мама - леди Констанс.
   У Павлина аж пальцы вспотели. Вот это да! Поверить нельзя! То есть, наоборот, можно, - но как бы боишься спугнуть эту веру!
   Выходит, волшебник с ноутбуком не соврал.
   И ещё одна разгадка пришла Павлину на ум: подполковник Танагорский. Этот, должно быть, - король Танагор.
   Правда, не было "прототипа" Жаннушки, учительницы русского, любительницы говорить "абсурд", жены Танагорского. Но, наверное, со временем и она объявится. Какая-нибудь леди Жанна! И другие тоже. Стоп! Жаннушка во снах - есть. Павлину припомнились слова оружейника Тома: "Там нет законов. Стоит кому-нибудь воззвать к королевской справедливости, королева Жанна, говорящая вперёд короля Танагора, отвечает одним непонятным словом: "Абсурд". Всё верно. Ведь Жаннушка работает в двух школах: в сотой и девяносто третьей, в первом микрорайоне и третьем. У Тома, Ролика и Олнянского она русский не ведёт, потому что они учатся с первой смены, но про её "абсурд" они наверняка слышали.
   Наконец, Катька Мыкалова. Тут и думать нечего: она - леди Кэтрин. Заклятая леди Кэтрин. С переменившимся лицом. Так что Катька не врёт! Ни капельки! Она - это она. А красноволосая психологиня - та самая колдунья с красными волосами из Пустынного замка, что закляла леди Кэтрин. Всё сходится. Всё! От кольчужника Лимона до красноволосой. Даже лица из снов - и те похожи на здешние. А он не мог понять, кого напоминают ему эти персонажи!
   - События тоже совпадают, - Павлин пересел на диван. - То, что происходит во снах, случается и здесь. Катьку заколдовали, Филимонов дважды на меня напал, во сне Лимона нанял Фэйсклос, а тут Лимоныча - Мочалкин. Арбалет - рогатка. Тут у меня Лимон пленный, и там. А ещё в замке Блэддер закон подделал, чтобы меня, то есть сэра Пикока, облапошить, а здесь Пузырёв - тетрадь. Во сне Пикок захватил добычу в Танагории, а здесь я добыл трофеи в третьем микрорайоне. В Танагории я был с сэром Уильямом и сэром Джеффри, и их там убили, а на футбол ходил с Вилли и Ефремкой, и им на матче здорово досталось. Во снах танагорцы во главе с оружейником Томом не желали возвращаться в свою Танагорию, а тут Томми, Ролик и Олни не хотят жить в третьем микрорайоне - и ко мне тоже просятся! Ну точно!.. В замке Пикок спас от костра леди Кэтрин, а в школе я вступился за Катьку. Там леди Кэтрин выглядит как крестьянка, и в школе Мыкалова - "колхозница". Кстати, Лариска-староста в замке леди Мэри - леди-стюарт. Леди Лорейн! В замке она осудила на казнь леди Кэтрин, а у школы Лариска - когда Марьюшка и она шли с цветами, - заявила, что осуждает Мыкалову. И Марьюшке я купил на футбольные деньги цветы, а в замке сэр Пикок отдал королеве Мэри танагорских пленников. Всё - совпадает! Ещё как совпадает! Во снах никто не узнаёт леди Кэтрин, а в нашем мире все считают Мыкалову новенькой! И в замке отец Блэддер обвинил леди Кэтрин в колдовстве, и у нас Пузырь обзывает Катьку колдуньей! И сам этот Блэддер - капеллан в замке, а Пузырь в классе - святоша! И я... Пикок разоблачил отца Блэддера, совравшего про сэра Энтони, а я разоблачил Пузыря, этого школьного Торквемаду, вравшего про колдовство - из-за контрольной!
   Интриги, стало быть, в замке плетёт Фэйсклос, а в школе - Мочало. И там, и тут Мочалкин - племянник! Там - королевы Мэри, тут - классной Марьюшки!
   Павлин вскочил с дивана и прошёлся по комнате. Невероятно!
   И он, Павлин, и его мама - такие же бедные, как сэр Пикок и его матушка.
   А вот у Катьки, похоже, родня и впрямь богатая. Роберт Михайлович, Катькин папка (теперь-то ясно, что он её папка, что Катька - та же Катька, а не новенькая!), - это могущественный граф Роберт Пустынный.
   Павлин, как и сэр Пикок, выручая Кэтрин-Катьку, соблазнился именно денежками. А глухонемой брат есть и у Женьки, и у Юджина.
   И ещё он, то есть Пикок, кажется, привык обходиться в жизни без друзей и долбит Юджина-Женьку крепкими щелбанами.
   - Выходит, дядька с ноутбуком меня не надул?
   Павлин уселся на диван. И снова вскочил, прошёлся по комнате.
   Но ведь это только сны! Что они меняют? Где же те волшебные свойства, о которых говорил волшебник?
   "Может, Катька права: я слишком много работаю кулаками и слишком мало - мозгами?"
   И тут Павлин догадался. Нет, не совсем он тугодум!
   - Так вот оно что! Сначала сны повторяли то, что происходило здесь, а теперь они нашу реальность опережают! Вот они, обыкновенные "свойства"! Я могу видеть сны - и пользоваться ими как подсказками! То, что случится там, потом произойдёт и здесь! Нет больше загадок! То, что сделает во сне Фэйсклос, сделает в школе Мочалкин. То, что сделает леди Мэри, сделает в классе Марьюшка. И так далее, и тому подобное! Говоришь, начитался Вальтера Скотта?
   Стоя у окна, Павлин в предвкушении потёр руки.
   - То, что сделает сэр Пикок, смогу сделать и я. Конечно, по-своему, так, как оно получится в средней школе среднего города. Ни копья, ни коня, ни шлема-горшка у меня нет. Хотя - неплохо бы! Ничего, обойдусь... Вот ведь придумал дядька: надо только уснуть! Надеюсь, обыкновенный волшебник не злой - и не прикончит сэра Пикока на каком-нибудь поединке!
   Стоп! - Павлин почесал макушку. - А вот Катьке, похоже, колдунья попалась злая. И, кажется, мой обыкновенный волшебник с ней не в дружбе. То-то и помчался за ней! Она, наверное, из "необыкновенных"! Эдуард говорил о каких-то законах, о том, что необыкновенные не совсем понимают людей...
   Павлин взял со стола сотовый телефон.
   - Надо созвониться с Катькой. Погоди-ка... - Он опустил трубку. - А Эдуард? Кто он там, в замке? Не было там никакого волшебника!
  
  

Глава двенадцатая. Садовый чародей

  
   Прогуливаясь на другой день в саду, сэр Пикок думал о том, что сказал Лимон.
   В том, что кольчужник сказал правду, Пикок не сомневался. Едва завидев входящего в амбар рыцаря, наёмник, чьи руки и ночи были связаны, пополз, подобно червю, к сапогам Пикока. Если бы рыцарь не дал ему понять, что не желает этого, кольчужник стал бы целовать его ноги. Наёмник был уверен, что его прикончат - и искал любой возможности спасти свою подлую шкуру.
   - Может быть, благородный сэр, я смогу быть полезным тебе. Я скажу всё, что мне известно, а мне известно больше других. Если ты узнаешь своих врагов с моею помощью - это ведь уже кое-что, а?
   "Увы, не ты решаешь сейчас свою судьбу", - едва не сказал Пикок, но удержался. Пусть кольчужник выговорится.
   - Говори, - велел рыцарь.
   - Ты пощадишь меня, сэр рыцарь?
   Пикок промолчал. Он не решил ещё, что делать с наёмником. Повесить его на суку - дело слишком короткое, чтобы с ним торопиться.
   - Говори, - повторил Пикок.
   - Слушаюсь, сэр рыцарь.
   Лёжа на соломе, пленный кольчужник рассказал о тех, кто его нанял. Рассказ Лимона оказался приблизительно таким, каким его и представлял Пикок. Трусливые натуры, устраивающие покушения и плетущие мерзкие интриги, остаются трусливыми до конца. Тот, кто страшится вступить в бой открыто, не откроет лица и наёмнику.
   Лимон сказал, что его наниматели встретились с ним в сосновом лесу - в том самом, через который идёт королевская дорога. Нанимали его трое всадников, в латах, в глухих шлемах. За соснами их дожидались люди на конях, вооружённые мечами, луками, арбалетами; воины эти, лиц которых Лимон не видел, не могли слышать разговора, который вёл главный из троих с ним, Лимоном. Кольчужник не мог угадать, кто все эти люди. Говорил лишь один из них, и говорил он как знатный господин. Голос его был властен, а тон хвастлив и небрежен. Наниматель говорил так, будто всё, что он задумал, непременно должно получиться, что неудач он не знает и знать никогда не будет. Человек этот походил на обыкновенного хвастуна и считал дело, о котором вёл речь, слишком лёгким для того, кому он его поручал. И был он скуп, торговался; он, Лимон, просил три золотые монеты, а господин в шлеме дал ему лишь две.
   - Это не всё, сэр рыцарь, - сказал Лимон. - Не всё, - повторил он.
   - Тот господин дал тебе ещё монет? - спросил Пикок.
   - Нет, благородный сэр, монет он не дал. Но этот господин...
   И кольчужник стал говорить дальше.
   Тот человек в шлеме-горшке, как показалось ему, был тем же господином, что нанимал его и в канун Пасхи.
   - Помните, сэр, как мои парни, будто буря, налетели на твоё поместье? С того-то дня фортуна и перестала мне улыбаться. Ты, сэр, так двинул мне булавою по черепушке, что у меня и нынче там звенит.
   - Ты сказал: этот господин...
   - О да, сэр. Я на мастер рассказывать. В канун Пасхи встреча происходила на границе Танагории, и всадников было тоже трое. Цвета у всадников были другие, и другие лошади, сэр, и щиты без гербов, однако меня не проведёшь. Я, сэр, немало разных людей повидал в жизни. Под шлемами-горшками все голоса звучат одинаково глухо, сэр. Но голос того, кто говорил со мною недавно, был тем же, что и в канун Пасхи. Это был хвастливый, самоуверенный голос, такой, сэр, которым не приличествует говорить рыцарю - как не приличествует затевать такие дела, которых чураются и иные кольчужники. Стало быть, сэр, то был не рыцарь. Так мне кажется, сэр.
   Когда я решился выйти против тебя, сэр Пикок, я потерпел поражение, и меня стали преследовать неудачи. Видно, Господь решил положить предел моим злодеяниям. А заплачено было мне в канун Пасхи четыре золотые монеты, хотя я просил пять, а теперь лишь две. И это вместо трёх! "Я не впервые обращаюсь к наёмникам и знаю им цену", - сказал мне насмешливо голос из-под шлема.
   Мне, растерявшему всех своих ребят, ничего не оставалось, как согласиться. На пару золотых я мог бы открыть в Лондоне мелкую лавчонку, сэр. Таковы были мои планы.
   - Кровью несло бы за милю от твоей лавчонки, наёмник! - сказал Пикок.
   - О да, сэр рыцарь. - И наёмник уткнулся лицом в солому.
   А перед Пикоком, одна за другой, встали две картины: он, пеший, добивает булавой сэра Энтони Скалистого из Танагории, не пожелавшего просить пощады, и, много позднее, верхом на Грэе, он зарубает мечом танагорского же рыцаря, одного из тех, против которых дрался в компании с сэром Джеффри и сэром Уильямом, - дрался ради той же цели, ради какой сражается обыкновенно любой кольчужник: серебро, золото, доспехи, кони.
   Лимон что-то говорил, оторвав лицо от соломы.
   - Что ты сказал, наёмник?
   - Я бы с удовольствием служил тебе, благородный сэр. Твои люди преданы тебе. Такую преданность редко встретишь, сэр. До сих пор я видел только, как всё вокруг, включая честь и достоинство, продаётся и покупается.
   - Откуда знать тебе о чести и достоинстве? - Пикоку вдруг почудилось, что не он наёмнику, а наёмник ему говорит эти слова. - Ты не друг мне, а пленник!
   Этим и окончился разговор с Лимоном. Пикок вышел из амбара, приказав слуге дать кольчужнику еды и воды.
   Теперь же, гуляя в саду, Пикок думал, что нанимателем Лимона, господином в шлеме-горшке, хвастливо говорившим с наёмником, вполне мог быть сэр Фэйсклос. Королевский племянник любил прихвастнуть, и речь его - там, где он мог это себе позволить, - часто звучала вызывающе. Если, говоря с Пикоком и зная силу и точность удара его копья и меча, королевский племянник сдерживался, то в разговоре с кольчужником, да ещё имея за спиною вооружённый отряд, опасаться ему было нечего.
   Вторым в шлеме мог быть сэр Ландер, всюду сопровождавший Фэйсклоса, везде выступавший подле него и бывший как бы его тенью.
   Кто же был третьим? Уж не отец ли Блэддер надел на худое своё тело рыцарские латы и скрыл бледное своё лицо за глухим шлемом? Воинствующая святая церковь не гнушается якшаться с презренными наёмниками!
   Ведь именно капеллан обвинял леди Кэтрин в колдовстве: "Уродливая ведьма! Вы видите? Я вижу: от святого креста глаза её пожелтели, а рот искривился!" Именно он, когда Пикок потребовал для девушки пощады, стал уверять и королеву, и рыцарей, и собравшуюся на площади толпу в том, что сэр Пикок околдован ведьмой, которую следует сжечь. И именно капеллану, как заметил Юджин, подмигнул сэр Фэйсклос.
   Эти трое вполне могли попытаться убить его или навредить ему. Трое, во главе которых стоял, разумеется, сэр Фэйсклос, могли плести совместную интригу. Фэйсклос желал стать верховным стюартом; нетрудно догадаться, что отец Блэддер рассчитывал при нём увеличить свои доходы и казнить и присвоить имущество всех тех, кто был, как ему казалось, нелоялен к церкви и вере; сэр Ландер же по своей привычке присутствовал там, где находился королевский племянник. Арбалетная стрела - подходящий способ для трусливых натур вроде сэра Фэйсклоса! Чёрная стрела с непонятными знаками, оставшаяся в стволе старой сосны, могла кое-что рассказать о плане интриганов: убив тайно Пикока стрелой с колдовскими письменами, они обвинили бы в убийстве рыцаря колдунью, то есть леди Кэтрин, - а там отец Блэддер устами леди-стюарт приказал бы развести на площади новый костёр, жарче прежнего. И леди королеве нечего было бы возразить против этого, и никто из рыцарей не осмелился бы просить за несчастную девушку. Пикок поёжился, представив себе костёр и девушку, привязанную к столбу. Передав заклятие леди Лорейн, святой отец не только помог бы добиться должности Фэйсклосу и достиг бы и своих целей, но и укрепил бы свою власть над толпою. Та, которую он обвинил в колдовстве, и вправду оказалась колдуньей; где она - там смерть! Так он кричал бы с балкона. Заодно сэр Фэйсклос и сэр Ландер уничтожили бы опасного противника, рыцаря, против которого они всякий раз опасались выступить на турнирах, хитрыми путями избегая с ним столкновения.
   Некоторые загадки оказались не столь уж трудны, сказал себе Пикок.
   Мысли рыцаря перешли на турнир. На большой королевский турнир, который устраивался каждый год вслед за Пасхой и который был объявлен и в этом году, заранее - ещё когда на полях лежал снег.
   - С каким удовольствием я бы выбил из седла подлого хвастунишку Фэйсклоса! - воскликнул рыцарь. - И его компаньона Ландера! Говорят, мечом сэр Фэйсклос владеет лучше, чем копьём, - ну так пусть докажет это! Прославиться владением мечом, подбирая себе противников более слабых, чем ты сам, и уклоняясь от равных тебе и от тех, кто сильнее тебя, - удел не рыцаря, но...
   Пикок осёкся.
   Под яблоней стоял и смотрел на него человек в зелёном плаще. Откуда он взялся? Пикок мог поклясться, что в саду не было никого, кроме него, Пикока. Зелёный плащ возник точно из воздуха!
   Появившийся человек был старше Пикока; плащ же, который он носил, мог принадлежать кому угодно - дворянину, рыцарю, богатому оруженосцу, зажиточному виллану, а то и наёмнику. Кольчужнику, вторгшемуся в его поместье - и собирающемуся его, Пикока, убить!
   Рыцарь выхватил кинжал, однако незнакомец лишь усмехнулся, не делая никаких попыток защититься и, более того, скрестив руки на груди.
   - Я не наёмник, сэр рыцарь, и даже не ношу кольчуги, - сказал мягким голосом незнакомец. - Твои подозрения напрасны. Не следует видеть во мне врага. У меня нет оружия, сэр рыцарь, если не считать оружием то, что я направлю не во вред тебе, но во благо.
   - Вчера, - сказал Пикок, не убирая кинжал в ножны, но опуская, - один наёмник пытался прикончить меня из арбалета чёрной стрелой, исписанной магическими знаками, а сегодня из воздуха, как привидение, являешься ты, и смеёшься при виде кинжала. Как ты проник сюда? Кто ты?
   - Для меня не существует тех границ и стен, что преграждают путь простым смертным, - ответил зелёный плащ. - Садись, благородный сэр, и выслушай меня.
   У ног пришельца появилась скамеечка, и он сел. Другая скамеечка появилась позади Пикока. Рыцарь оглянулся. В сад должен был прийти Юджин, но среди грушевых и яблоневых деревьев никого не было видно. Пикок убрал кинжал и сел напротив пришельца.
   - Я направил твоего оруженосца в дом, сэр рыцарь, - сказал человек в зелёном плаще. - Ему ни к чему слышать нашу беседу. Она касается одного тебя. Впрочем, она касается ещё нескольких людей... Но и они ничего не узнают о нашей беседе, если только ты сам о ней не расскажешь. А ты, я думаю, не захочешь поведать им свои секреты - так же, как и они не желают делиться с тобою своими тайнами.
   - Кто эти люди? - спросил Пикок. - Мои враги?
   - Не торопись, великодушный рыцарь, - сказал тот, кто был в зелёном плаще. - Ты встретишься с ними. Именно ради этой встречи я и пришёл к тебе.
   - Ты чародей?
   Прежде Пикок никогда не видел чародеев. Колдунов и колдуний - тех отец Блэддер отправил на костёр предостаточно; но подлинных волшебников, которые, как можно было судить по песням менестрелей, существовали задолго до царствования короля Артура, ему встречать не доводилось.
   Незнакомец наклонил голову в знак согласия.
   - Я Эдвард, ученик великого Мерлина.
   О Мерлине и замке, в который его заточила хитрая злобная фея, менестрели рассказывали легенды - одна причудливее другой. Одни говорили, что этот замок - плод собственного волшебства Мерлина, и фея Моргана, сотворив медную стражу несметным числом, заключила волшебника в каменном замке навсегда. Другие пели песни о том, что Мерлин создал замок не на земле, а в воздухе, что небесный замок этот будто бы висит посреди облаков, и что там нет стражников, стерегущих чародея, но замку этому никогда не опуститься на землю и что замок, как снег, подтаивает каждой весной, и что теперь уже и от замка, и от Мерлина, пусть он и был искусным волшебником, ничего не осталось: как и куртины, и башни его замка, он смешался с облаками, и дождями пролился на землю. Третьи рассказчики уверяли, будто Моргана не околдовывала Мерлина, а виною его заточения явилась волшебница Ниниана - юная ученица самого Мерлина, очаровавшая его на старости лет. Именно для неё и для себя Мерлин и построил воздушный замок, который и поныне столь же крепок, как во время его возведения, но никому из людей не виден. Эта последняя легенда была самой невероятной. По ней, великий чародей был жив до сих пор - равно как и король Артур, которому он служил когда-то, - но не мог вернуться на землю. И вот теперь перед Пикоком - откуда ни возьмись, словно бы из того воздушного замка, - предстал человек в зелёном плаще, назвавший себя учеником Мерлина.
   - Так Мерлин жив? - спросил Пикок.
   - Твоё любопытство извинительно, благородный сэр, но удовлетворено не будет. К тому же не думаю, чтобы судьба великого Мерлина, сэр, заботила тебя больше судьбы собственной. Поправь меня, благородный сэр, если я ошибаюсь. О чём бы ты хотел сейчас узнать: о последнем волшебстве Мерлина или о том, зачем явился к тебе я?
   - Твои речи я счёл бы дерзкими, не будь ты чародеем! - сказал рыцарь.
   - Твой ответ ясен, сэр.
   - Ты упомянул Мерлина, и ты назвался чародеем.
   Пикок замолчал, ибо перед носом у него цветы на яблоне обратились в сочные спелые плоды. А потом вновь стали цветами.
   - Я не говорил, что не верю тебе, - сказал Пикок.
   - Ты допускал это, сэр.
   - Ты чародей, и ты явился ко мне, - сказал Пикок. - Это значит, что ты...
   В песнях менестрелей обычно упоминались волшебные мечи, заговоренные шлемы, непробиваемые щиты или даже особенный туман, который делал рыцаря невидимым для его врагов, но в котором рыцарь видел противников отчётливо.
   - Ты дашь мне волшебный меч? - договорил Пикок.
   Ученик Мерлина покачал головой.
   - Нет. Со времён короля Артура и Мерлина многое переменилось. Владение волшебным мечом и использование последнего ныне считается в кругах чародеев бесчестным способом добиваться победы. Рыцарю не приличествует побеждать лишь потому, что кто-то одарил его сверхъестественной силой или чудесным оружием. Не славно ли, мой друг, для одного рыцаря победить другого рыцаря, вооружённого тем же оружием - копьём или мечом, защищённым такими же латами и таким же шлемом, какими владеет и первый? Несомненно, в таком случае бой может быть признан честным, а противники - равными. Разве порядочность и великодушие более не чтятся в рыцарстве? Разве рыцарские заповеди требуют от рыцаря быть коварным, наносить удары из-за угла или же обладать такими преимуществами, которые сделают его непобедимым?
   - Не учи меня рыцарской чести, чародей! - сказал Пикок.
   - Не думаю, что ты заносчив, сэр Пикок; думаю, ты пользуешься заносчивостью как маской. Однако помни: чем больше в человеке заносчивости, тем меньше у него друзей.
   - Ты явился сюда, чтобы воспитывать меня? Я не ребёнок. И я посвящён в рыцари самим сэром Теодором!
   - Я знаю, кем ты был посвящён в рыцари. Мне известен твой трудный путь, сэр Пикок.
   - Не лучше ли тебе, чародей, перейти прямо к делу? Болтливость не украшает рыцаря, но она не к лицу и тебе.
   - Я лишь объяснил тебе, сэр, почему ты не получишь волшебного меча и иных преимуществ над другими рыцарями.
   - Но раз уж ты явился сюда, то кое-что для меня заготовил. Не так ли?
   Волшебник улыбнулся.
   - На турнире ты встретишься с сэром Фэйсклосом,- сказал он.
   И поднялся со скамейки.
   Вскочил и Пикок. Теперь двое стояли друг против друга.
   - С Фэйсклосом? Чародей, ты читаешь мои мысли! Перед прошлым турниром я послал ему вызов, и послал и Ландеру, - и они приняли его. Однако на турнире оба направили свои копья и своих коней так, чтобы миновать меня. У Фэйсклоса отличные доспехи. И отличный белый конь, который, пожалуй, умнее своего хозяина. Я бы не прочь завладеть и этим конём, и доспехами! Вызовы обоим я послал и на этот раз.
   - Я не дам тебе волшебного меча или панциря, в котором ты станешь невидимым для противников, - сказал ученик Мерлина, - но сделаю так, что сэр Фэйсклос и сэра Ландер не смогут избежать столкновения с тобою. Как бы названные рыцари ни стремились к этому, они не смогут смешаться с другими рыцарями, сэр Пикок. Один и второй поскачут на своих конях навстречу тебе, и никому иному. А исход решат сила удара и рыцарская смелость и ловкость. Но ни в коем случае не волшебство, помни это.
   - Значит, никаких волшебных мечей и чудесных эликсиров, удесятеряющих силу рыцаря или делающих его неуязвимым, - но честный турнир?
   - Да, благородный сэр.
   О, подумалось Пикоку, теперь и Фэйсклосу, и Ландеру, принявшим его вызов, придётся испробовать силу его копья и меча! Как они ни изворачивайся - они не волшебники, чтобы противостоять ученику самого Мерлина!
   - Почему ты помогаешь мне, чародей?
   - Ты хочешь измениться, сэр Пикок, но пока этого не знаешь. Моё дело - подсказать тебе.
   - Ты говоришь загадками, волшебник!
   - Не большими загадками, чем твой оруженосец.
   Пикок с удивлением заметил, что скамеечки, на которой только что сидел волшебник, нет. Он оглянулся. Не было и той скамеечки, на которой сидел он сам. А когда рыцарь повернулся, пропал и волшебник. По садовой тропинке, между грушами и яблонями, шагал Юджин.
   - Мне показалось, сэр Пикок, будто ты с кем-то разговаривал.
   - Мне и самому так показалось, - ответил рыцарь.
  
  

Глава тринадцатая. Интриган Мочалкин

  
   Последние сомнения Павлина рассеялись, едва он досмотрел сон - в котором сэру Пикоку явился садовый чародей. То, что происходило в том, замковом, мире, случалось и в этом, школьном. Следовало бы, правда, заметить: случалось рано или поздно. Сны не всегда опережают реальность, а, значит, не всегда и подсказывают. Может быть, они вообще не подсказка?
   В этот день Павлин едва досидел до конца уроков. Как только прозвенел звонок с последнего урока, он сказал Катьке:
   - Идём ко мне. И не спорь!
   - Ну, какая из меня спорщица? - искренне удивилась Катька. - А ты выглядишь так, будто сделал открытие.
   - Сделал. И хочу поделиться им с тобой. Боюсь только, ты не поверишь.
   - Я-то? А кто не верил в мою колдунью?
   - Больше никаких сомнений, - твёрдо сказал Павлин. - Дело в том, Катя, - он и не заметил, как с лёгкостью назвал её по имени, и без всяких там суффиксов, - что и мне повстречался волшебник.
   - Хм, - сказала она.
   - Нет, с моим лицом ничего не случилось. Тут другое. Я тебе объясню. Пойдём-ка отсюда, а то Мочало на нас пялится.
   - Пойдём. А то ты ему захочешь в ухо дать.
   - К тебе, кажется, возвращается чувство юмора.
   Отчего-то покраснев, Катя промолчала.
  
   Рассказ свой Павлин начал ещё по пути. Рассказывая, оборачивался и смотрел по сторонам: нет ли врагов. Мочалкина там, Корыткина, Пузыря или ещё кого-нибудь. Нет, врагов он не обнаружил. Из-за тополя высунулась чья-то физиономия, но не врага, а Славки Горяева, он же Ролик. Он пронёсся мимо Павлина и Катьки на роликовых коньках, обдав их ветром. "Пусть себе охраняет", - подумал Павлин, замолкая ненадолго, провожая Ролика взглядом и чувствуя себя сэром рыцарем.
   Кажется, дружба начинала ему нравиться. Правда, он не был уверен, что дружит с Роликом или Игорем Томовым. Впрочем, наверное, дружит: ведь он сказал маме, что дружить с Томовым будет. По крайней мере, пока Павлин ничего вредного в этой дружбе не видел. А вот полезное было налицо: Томми поймал Лимона.
   Дома, в своей комнате, Павлин всё рассказал Кате. О встрече с Эдуардом, о снах, о совпадениях.
   Катька была слушательницей что надо. (А, может, и он был рассказчиком ничего). Ни разу не перебила, кивала, когда надо было, говорила "угм" и "ого", и "так вот оно что", и видно было, что ни чуточки девчонка не притворяется. Если уж у неё было "ого" - так "ого", если "вот это да!" - так "вот эта да". С настоящим восклицательным знаком, а не каким-нибудь там... многоточием.
   И, казалось Павлину, несмотря на то, что Катина история была куда страшнее и куда удивительнее, она, слушая Павлина, не переставала удивляться. Всё ей было удивительно: и зеркальная матрица ноутбука, и то, что волшебник назвался "обыкновенным", и появление красноволосой у цветочного киоска, и сны Павлина, в которых происходило словно бы то же, что и здесь, в нашем времени, - особенное же удивление и удовольствие у неё вызвала заклятая леди Кэтрин.
   Павлину нравилось, когда его слушали внимательно, с интересом и не перебивая. Да и кому же это не понравится? Это даже учителям нравится.
   - Почему ты мне раньше не рассказал? - спросила Катя, когда они пили на кухне сладкий чай.
   - Понимаешь, Катя, я только вчера до всего додумался. Ну, понял, что там, у рыцарей, происходит то же, что здесь. И было одно несовпадение. Тут был волшебник, а там - не было. И вот сегодня ночью мне приснился садовый чародей. Вообще-то я вчера хотел тебе позвонить.
   - Позвонить мне некуда, Паша. Мой сотовый онемел. На балансе - минус триста рублей. Кредит исчерпан. А бабушка отказывается баланс пополнять. Говорит, сотовая связь - буржуазное изобретение для облучения мозгов и вымогательства денег, и честные люди должны обходиться без сотовых телефонов.
   - А квартирного телефона у бабушки нет?
   - Нет. Дорого для неё. Даже по специальному тарифу для пенсионеров. Я ей говорю: а если понадобится врача вызвать? А она отвечает: никакие они не врачи, а враги народа, проклятые живодёры и спекулянты, всех их на Колыму сослать.
   - Деньги у меня есть, - сказал Павлин. - Пополним мы твой баланс.
   - Только ты не удивляйся, если я не отвечу. Я при бабушке не буду разговаривать. Я перезванивать буду.
   Павлин допил остывший чай.
   - Слушай, Катька, я есть хочу. Давай супа наедимся. Моя мама варит мировой суп!
   - И я хочу, - призналась Катя. - Баба Клара суп варит плохо. Не видит, что в кастрюлю кладёт. А где твоя мама работает?
   - В архиве.
   - Хорошее место. Государственное.
   - Вот и она так говорит, - сказал Павлин, ставя кастрюлю с супом на плиту. - Но зарплата у неё - крошечная.
   - Откуда же у тебя деньги?
   Экспресс-конфорка стала потрескивать, нагреваясь.
   - От верблюда, - буркнул Павлин.
   "Откуда у тебя деньги"! Никому бы не понравился такой вопрос! Ну никакой тактичности, честное слово.
   - От футбола, - поправила Павлина Катя. - Ты ведь у нас выдающийся драчун. Ты обиделся, Паша?
   - Вот ты скажи мне: что плохого в футболе? Или в боксе. Или в хоккее. Или в карате. Мочалкин и его дружки на футбол не ходят. Потому что слабаки. - Он взял ложку и помешал в кастрюле суп. На экспресс-конфорке он всегда разогревал суп в открытой кастрюле. - Нельзя быть слабаком. Слабаки - на последнем месте в жизни.
   - Я, например, - сказала Катя. - Слабачка. Гарантированное последнее место.
   - Красноволосая сказала леди Кэтрин, что способ снять заклятие есть. И твоя психологиня тоже говорила про какой-то необыкновенный день.
   - Ты хочешь мне помочь, Паша?
   Он помешал суп. Попробовал с ложки. Ещё чуть-чуть надо погреть. Обернулся от плиты к Кате. Девчонки, кажется, любят задавать вопросы, ответы на которые им известны. И как ему отвечать? Промолчать? Это как-то некрасиво.
   - Хочу, - сказал он просто. И снял кастрюлю с конфорки.
  
   Наевшись супа (тоненькая Катька сказала: "Чувствую себя объевшейся толстухой!"), они уселись на диван в комнате Павлина, Катя ближе к окну, а он ближе к двери. Кстати, сидя рядом с Катей, Павлин не находил её некрасивой. Ну не стал бы он называть её страшилой! А уж кто назовёт, тому не поздоровится!.. Павлин стал перечислять, загибая пальцы, сходства, обнаруженные им между снами и реальностью, взглядывая на Катьку. Она смотрела ему в глаза, лишь изредка отворачиваясь - к окну или к компьютеру на столе, - и он готов был поклясться, что её глаза были теми же глазами, что и у Катьки N1. Никакой разницы. И те глаза его всегда завораживали. Всё, всё в них было: и насмешка, и глубина, и какая-то притягивающая теплота - глаза были карие, - и ещё что-то, что определить Павлин бы не смог. Может быть, там ещё математический Катькин ум отражался. И папкино богатство. Золото из сундуков графа Роберта!
   - И ещё кое-что, - сказал Павлин. - Я об этом в школе думал. Есть кое-какие отличия. "Там" от "здесь". Несовпадения, что ли...
   - Я тоже об этом подумала, - ответила Катя.
   - Давай, ты первая.
   - Ладно, - согласилась она. - Я заметила числа.
   - Ты же математичка! Что за числа?
   - Тринадцать против четырнадцати, - сказала Катя. - Мочалкин... то есть, я хотела сказать, сэр Фэйсклос, настаивал, что Пикок привёл из Танагории четырнадцать пленников, а Пикок считал, что было их тринадцать. Но в пиршественной зале пленников и вправду оказалось четырнадцать.
   - Арифметика для младших классов! - Павлин вздохнул. - Сколько яблок из четырёх останется у Пети, если одно яблоко он отдал маме, одно папе, а ещё одно поделил между братиком Колей и сестрёнкой Дашей? В нашем мире, то есть у нас в школе, по-моему, нет этих тринадцати и четырнадцати. Может, на футболе? Или где-то ещё?
   - Нет, не на футболе, - сказала Катька. - Вот тебе подсказка: числа связаны со мной. Не догадываешься?
   - Нет.
   - Ты подумай. Не сдавайся. Чему вас только учат на футболе?
   - Там никто не учит!.. Тут что-то не сходится. Пикок привёл тринадцать пленников, а после футбола ко мне навязались только трое. Где ещё десять? Ох, не люблю я математику!
   - Здесь математика ни при чём. Как и футбол. Четырнадцатой в замке была я, Паша. То есть леди Кэтрин, - поправилась Катя.
   - Стоп, - сказал Павлин. - Кажется, я уловил суть.
   Тридцатая ученица седьмого "А". В списках класса было двадцать девять учеников, но учиться пришло тридцать. Уж ему-то это отлично известно!
   - Двадцать девять и тридцать, - сказал он, чувствуя, как губы его расплываются в улыбке. - Вот твои числа.
   - Видишь, - сказала Катька, - совпадения могут оказаться не прямыми, а косвенными.
   - Вряд ли волшебник планирует все эти события, - сказал Павлин. - Похоже, он только показывает.
   "И подсказывает".
   - Может, Паша, мы повторяем чьи-то жизни. Они давно её прожили, а мы живём сейчас.
   - Какие-нибудь давние наши предки, - сказал Павлин.
   "Из маминых альбомов". - Он подумал об этом и тут же забыл.
   - Ещё немного странно, - сказала Катя, - что сэр Фэйсклос всё время торчит в замке королевы. У нас тут Мочалкин живёт у мамы с папой.
   - Ну, это вряд ли странно, - заметил Павлин. - Фэйсклос взрослый. И в ту эпоху все рыцари стремились быть при дворе. Тем более - персоны королевской крови.
   - У меня всё. А ты что заметил? - спросила в свою очередь Катя.
   - Крестьянку в замке, - ответил Павлин. - Клэр. Не представляю, кто тут за неё.
   - Ты про ту крестьянку, у которой провела ночь леди Кэтрин?
   - Ну да.
   - Она - моя бабушка. Вилланку зовут Клэр, а мою бабушку - Кларой.
   - Не сходится. Сэр Фэйсклос знаком с Клэр. А разве Мочалкин знаком с твоей бабушкой?
   - Значит, здесь это впереди, - спокойно ответила Катя. - Вот тебе и подсказка. Мочалкин познакомится с моей бабушкой.
   - Выходит, и порядок событий не всегда соблюдается? Плюс-минус месяц, неделя, день?
   - Если судить по твоему рассказу, то да, не всегда. Здешний волшебник появился гораздо раньше тамошнего чародея, ученика Мерлина. И вообще, средняя школа - не старинный замок. И Россия двадцать первого века - не то же, что рыцарское средневековье. Быт другой, нравы не те, техника иная, и так далее. Не может одна эпоха в точности соответствовать другой. Рыцарь - и мальчик из седьмого класса?.. Твой рыцарь убивает, но ты-то никого не убил.
   Павлин согласился. Да и волшебник был - "обыкновенный". Без волшебных палочек, перемещений во времени, телепортации или фокусов с мгновенными перелётами на Альфу Центавра или прохождением сквозь стены. Обыкновенный дядька в костюме. С ноутбуком.
   - Знаешь, Катя, - сказал Павлин, теребя диванное покрывало, - не удивительно, что тебе в школе никто не верил.
   - Если бы не обыкновенный волшебник и не рыцарские сны - и ты бы мне не верил.
   Павлин понял, почему ему нравилось говорить с Катей. Она совсем не врала. Говорила, как есть, и всё тут. И он отвечал ей, как есть. Ну, может, стеснялся слегка. А вообще разговор у них шёл легко. И поверить нельзя было, что он на днях потешался над Катькой - вместе с Мочалкиным. Подумать только: с Мочалом!
   - Наверное, не верил бы. Я и сам не понимал, верил я тебе, или нет. Одно ясно: расскажи я кому в классе про свои сны, меня тоже станут считать сумасшедшим.
   "И будем мы с тобой, Мыкалова, парочкой занятных психопатиков!"
   - Обыкновенный волшебник, - задумчиво протянула Катя. - Кажется, он тебя предупредил, что с необыкновенными лучше не связываться?
   - Твоя Анна Ильинична - необыкновенная.
   - Ты уверен?
   - Катя, тут и сомневаться нечего. Она же отняла у тебя лицо. А я получил всего лишь сны. (Даже и не думал, что они и есть волшебство). И там, в замке, то же самое. Чародей пообещал Пикоку всего лишь честный турнир. Встречу с Фэйсклосом, и никаких там разящих всех подряд мечей или непробиваемых щитов.
   "А я, наверное, скоро тоже столкнусь с Мочалкиным, - мелькнуло в голове у Павлина. - Интересно, как?"
   - Вот и сравни, - сказал Павлин. - Мои сны - и твоё лицо. Большая разница. Сны безвредные. То есть даже полезные. Можно вроде бы пользоваться ими как подсказками.
   - А у меня - лицо, - сказала Катя.
   - Лицо.
   - Но Анна Ильинична всё время твердила о счастливых девочках.
   - Знаешь, что, Катька? - Павлин решил быть суровым. Иногда мужчине нужно быть суровым. Да и не иногда! - Ты не похожа на счастливую девочку!
   Он поднялся с дивана и встал напротив Кати.
   Ему было так странно видеть, как она смотрит на него - снизу вверх. Смотрит, не моргая. А он даже не знает, отчего вскочил с дивана. Какая-то внутренняя пружина в нём распрямилась, вот и всё.
   Катька, кажется, нисколько не рассердилась на него.
   Он сел обратно. Диван скрипнул. Ага, пружина. Не в нём, а в диване. Павлину стало неловко. Он вспомнил о деньгах. О том, что говорил ему Женька - там, у школы, когда Мочалкин и Пузырь приставали к Катьке.
   Леди Кэтрин обещала сэру Пикоку богатство. Отец леди, граф Роберт Пустынный, богат. Папаша Катьки Мыкаловой, очевидно, тоже не знает, куда девать деньги. Психологиням раздаёт, летает то в Данию, то в Норвегию. Павлин вообразил, как Катькин папик рассчитывается с ним, отслюнявливает ему десяти- и двадцатипятитысячные купюры, и эта сцена показалась ему очень глупой. Вернее, не глупой, а такой... такой... здесь не футбол всё-таки. Однако, кажется, Катька нарочно сказала Женьке о своих родителях.
   А скажи кто Павлину сейчас, что никаких денег ему не видать, стал бы он... снимать заклятие с Катьки? (Вот ведь что он хотел сказать, стоя перед Катькой: "Я сделаю всё, чтобы снять с тебя заклятие", но его покоробило. Он позвал к себе Катьку не для того, чтобы выпендриваться. Речи перед дамами - они, может, хороши для разных там рыцарей, убивших человек сто или пятьсот, а ему красоваться ещё рановато). Стал бы он делать то, что делает сэр Пикок Луговой? Ведь рыцарь из далёкого средневековья не прочь извлечь что-нибудь из сундуков графа Роберта!
   Чтобы не молчать, Павлин сказал:
   - Хватит с тебя этой Анны Ильиничны. Пусть обитает в своём Свазиленде.
   - Это всё выдумки стоматолога, Паша. Про Свазиленд.
   - Выдумки...
   - Может, и ты всё придумал, Паша?
   Он поразился её словам.
   - Ничего так себе, придумал... Я тебе не Вальтер Скотт. И зачем бы мне?
   - Нет, не придумал, - как показалось Павлину, сама себе ответила Катя. - Придумал бы, так покраснел бы.
   - Да ну! - Павлин ещё сильнее удивился. - Это почему?
   - Потому что придумал бы из-за меня.
   "Правду пишут в романах: женщин трудно понять!" Пусть он будет выглядеть тупым, он спросит у Катьки, почему из-за неё.
   - Из-за тебя?
   - Чтобы было о чём со мной говорить. Я думала, ты давно хотел со мной поговорить. Когда у меня было другое лицо. И вообще... хотел дружить со мной.
   "Говорит, что я должен покраснеть, а покраснела сама. Вообще-то про сны и про волшебника я рассказал только ей". Тут Павлин почувствовал, как жар прихлынул к его щекам. Это ж надо! Она угадала. Ну и ладно! Кто не краснел перед девчонкой?
   - Я бы так и сказал: хочу дружить. Я никогда не вру.
   - Никогда-никогда?
   - Ну, случается. - Он подумал про свои ответы матери об "обмене" спортивных костюмов или телефонов. - Но это временно.
   - Кто такой подполковник Танагорский? - спросила Катя. - Ты сказал: король Танагор - то же, что подполковник Танагорский. Жанна Фёдоровна у нас - Танагорская. А этот подполковник - её муж?
   - Ну да. И ещё он...
   Павлин замялся. Не говорят об этом с девчонками.
   - Да брось ты, Паша. Все знают, что ты ходишь на футбол, а все, кто ходит на футбол, рано или поздно имеют дело с полицией. Он полицейский?
   - Полицейский, - ответил Павлин, глядя в черноту монитора. - Детский полицейский. Начальник "Гопо-трупо". Работает с теми, кому до четырнадцати. Ну, с "трудными".
   - "Гопо-трупо"? Что за ужасное название? Ты что, всё-таки убил кого-нибудь?
   Павлин объяснил.
   Катя вздохнула.
   - И зачем вы ходите на этот дурацкий футбол и лупите друг дружку? - Она будто хотела что-то сказать, но не сказала ничего.
   - Ты что-то хотела сказать, Катя. - Павлин посмотрел на неё. А она перестала рассматривать свои ноготки. У неё они были некрашеные, не то что у Лариски или других девчонок.
   - Что ты думаешь, идя на футбол? - Теперь она смотрела ему в глаза.
   Всё-таки все девчонки - воспитательницы. Хлебом их не корми, дай кого-нибудь повоспитывать!
   Ну, так он скажет ей правду. Все воспиталки и училки от правды шалеют. Рот у них открывается, глаза из орбит вылезают. Даже волосы дыбом встают. Павлин ещё в детском садике это удивительное свойство правды постиг. "Я хотел ударить Вовчика, - примерно так он отвечал воспиталке, когда другие в похожих случаях врали и краснели. - Хотел, чтоб было ему больно. И чтоб он заплакал". - "Ты любишь, когда другие дети плачут?" - "Да". - И воспиталка терялась перед ним.
   - Всех побить хочу, - честно ответил Павлин, немного, однако, смущаясь того, что со времён детского сада его взгляды на жизнь мало изменились. - И добычи захватить побольше. И чтобы меня боялись. Даже Марьюшка чтобы меня боялась.
   У Катьки, однако, волосы дыбом не встали.
   - Это потому, что ты всех ненавидишь, Паша.
   - Я ненавижу их всех потому, что они меня ненавидят.
   - А почему они тебя ненавидят? Потому, что ты представляешь всех слабаками. Ты всех злишь, Паша. Я же слышала, как ты всем отвечаешь. "Каждый сам за себя". "Дружбы не бывает". "Дружат только слабаки и доходяги". Или что-то в этом роде. Так?
   - Ну, так.
   - Вот и я тоже раньше воображала, будто все вокруг дураки и кретины, а одна я умная и способная.
   - Теперь не воображаешь.
   - Теперь - нет.
   - И что? - Павлин усмехнулся. - Теперь тебя все полюбили? По-моему, раньше тебя побаивались и уважали, а сейчас...
   - Мне не нужно, чтобы меня побаивались. - По её щекам вдруг потекли слёзы, а голос её задрожал. - Никому это не нужно, Паша! И тебе тоже. - Катя достала платок и вытерла слёзы, нисколько Павлина не стесняясь. Он бы постеснялся. Впрочем, он был мальчик. Нет, мужчина. Победитель матча. И, кстати, Катькин заступник. Почти что рыцарь.
   - Ты тоже будешь учить меня дружбе? - спросил Павлин, чувствуя, что говорит не то, но упрямо говоря это "не то".
   Катя вскинула на него затуманенные глаза.
   - А что, кто-то учит?
   - Многие. - Он подумал о маме, о Ефремке, о Томми и его двоих друзьях, которые решили сделать с ним команду. И о маме подумал. О "войне всех против всех".
   - Любишь Вальтера Скотта? - спросила Катя (роман "Айвенго" стоял на полке), и что-то мамино почудилось Павлину в её вопросе, и в её взгляде тоже. - Айвенго не боялся выйти на бой один, но у него были и друзья.
   - Вот это и есть выдумка, Катька. Это же роман!
   Павлин усмехнулся. Друзья! Ох, и наивная Катька! Прежде она не была такой.
   - У нас в школе все врут, Катя. И на футболе. И везде. Везде все притворяются. Ради выгоды. Все, кто пытается со мной подружиться, - слабаки и нытики. Они хотят моей дружбы, чтобы выигрывать в футбол.
   "Разве что мама ничего не думает о выгоде. Но она - мама. Все мамы, наверное, - исключение. Поэтому им и легко опровергать Гоббса".
   - А по-моему, Паша, всегда видно, кто друг, а кто враг. И почему он враг, а не друг, тоже видно. Я недавно это поняла.
   - После того, как полечилась у психологини?
   - После того, как полечилась у психологини.
   Он разозлился.
   - Катя... Ты хочешь, чтобы я тебе помог. Но зачем тебе помощь? Тебя же и так всё устраивает. Ты не хочешь быть той Катькой. Тебе нравится быть на последнем месте. Ты не желаешь быть сильной. Ты не любишь смеяться и любишь плакать. Постой-ка... Вот оно что! Ты всё же хочешь стать той же самой! Тебе плохо сейчас, а хорошо было раньше!
   - Нет, Паша. Я хочу быть целой Катей, а не половинкой от Кати. И я хочу быть той Катей, которая приняла бы эту. Мне надоела эта колдовская шизофрения. Мочалкин угадал: я словно сумасшедшая.
   "Какой мне больше нравится Катька, - подумал Павлин, и от подуманного глагола "нравится" слегка смутился, - обзывающейся имбецилом, или такой, как сегодня?"
   У порога, когда Катька обулась и взялась за ручку двери, он сказал:
   - Кать, а ведь в замке сэр Фэйсклос интригует против леди-стюарт.
   - А у нас Мочалкин рвётся в старосты, - подхватила Катя.
   - Интересно, а как в школе Мочало подкапывается под Лариску? Про Фэйсклоса и леди Лорейн нам кое-что известно. А здесь?
   - Я уже начинаю догадываться, - сказала Катя.
  
   Бывает в жизни так, что целых несколько дней - ну, пять, семь или даже двенадцать, - ничего особенного не происходит. Школа, учителя, "домашки", телевизор, обеды и ужины. От скуки перечитаешь какой-нибудь роман Вальтера Скотта или "Капитана Сорви-голову" Буссенара. Но бывает и так, что несколько событий словно бы сжимаются, спрессовываются, чтобы произойти в одно-единственное утро.
   Этим утром Павлин решил зайти за Катей. Вчера, после своего рассказа, он немного злился на неё, и потом, когда прощался с ней, ему было неудобно. Может быть, это называется "стыдно". Он не хотел разбираться в том, как это называется, - но хотел, чтобы этого чувства не было. А чтобы его не стало, как Павлину казалось, надо было только зайти за Катькой и предложить ей этак небрежно: "Давай, я буду заходить за тобой каждое утро?" Вряд ли она ему откажет. Чего ради? И причина у него веская: он ведь взялся Катьку защищать. От всяких гнусняков типа Мочалкина. И Павлин вышел пораньше и отправился к дому Катькиной бабушки.
   Катю он увидел во дворе пятиэтажки, у подъезда. За плечами у неё был школьный рюкзачок, а опущенной руке она держала платок.
   - Привет, Катя, - сказал Павлин. - Ты чего?
   На том конце двора мелькнула чья-то знакомая фигура.
   - Это кто там такой?
   - Мочалкин, - сказала Катя. - Стой, Паша. Тут силовые приёмы бесполезны. И даже вредны.
   - Против Мочала-то? - воскликнул Павлин, снова порываясь побежать за врагом, который скрылся за углом дома. - Он только силовых приёмов и боится, Катька!
   Мыкалова, однако, вцепилась крепко Павлину в рукав рубашки. Вцепилась - и не отпускала. Смешно будет, если рубашка порвётся. Да не порвётся - она с нейлоном. В конце концов, торопиться некуда. Ещё не хватало в школу из-за племянничка опоздать! И так у него юбилей опозданий! С Мочалом он найдёт время разобраться - и лучше будет это сделать не перед Катькой. Похвальба подвигами перед девчонкой ему не нужна. Эта девчонка про его подвиги и так, кажется, слишком много знает.
   - Идём, - сказала Катька, отпуская его рубашку. - Мочалкин не ко мне приходил, Паша.
   - Не к тебе?
   - К моей бабушке.
   Павлин удивился. Сильно удивился.
   - Что племянничку нужно от твоей бабушки?
   - А ты не помнишь, Паша, о чём мы вчера говорили?
   - О твоей бабушке?
   А ведь верно. "...Сэр Фэйсклос знаком с Клэр. А разве Мочалкин знаком с твоей бабушкой?" - "Значит, здесь это впереди".
   - Кстати, Паша, сегодня ночью что тебе снилось?
   - В том-то и дело, что ничего. Эти сны не каждую ночь снятся. А бывает, снятся дважды за сутки. Как-то я заснул после обеда - и увидел сон. А потом и ночью был сон. В субботу - это когда мы в кино ходили, а потом ты мне про себя рассказывала, - не было сна. А в воскресенье опять был. Про чародея садового. Не знаю, почему я вижу сны не каждую ночь. Меня мой волшебник на этот счёт не предупреждал. Может, потому, что в какие-то дни там, в рыцарском мире, есть решающие события, а в какие-то ничего особенного не происходит. И нечему и сниться.
   - Может быть, - сказала Катька.
   Они обогнули дом. Мочалкина, понятно, и след простыл.
   - Паша, убери куда-нибудь этот платок.
   Какой-то платок носовой у Катьки большой. Мужской. Павлин сунул его в карман брюк.
   - Ты что, плакала?
   - Плакала. Платок Мочалкин мне дал.
   - Плакала?
   - Это ничего. Когда проплачешься, Паша, лучше соображаешь.
   - Так чего Мочало хотел?
   - Жаловался бабушке на моё поведение.
   - Ну, может, чувство юмора к тебе, Катька, и вернулось, но ещё не совсем.
   - А я серьёзно.
   Они перешли дорогу - на зелёный свет. Павлин следил за этим.
   - Мы с бабушкой завтракали, когда в квартиру позвонили. Бабушка спросила: "Кто?", и сразу открыла. Я чуть кашей не подавилась. Во-первых, я удивилась, что бабушка так быстро открыла дверь. Во-вторых, на пороге стоял не кто-нибудь, а сам Мочалкин. А в-третьих - под мышкой у Мочалкина были газеты. Ты видел когда-нибудь Мочалкина с газетами, Паша? Ты вообще кого-нибудь с бумажными газетами, кроме пенсионеров, видел в жизни? Ну вот. Я бросила есть кашу и вышла в коридорчик. И увидела, что Мочалкин принёс не просто газеты, а любимые бабушкины "Трудовую правду" и "Накануне". То-то она быстро открыла дверь!
   Мне стало ясно, что Мочалкин продумал всё до мелочей. Будто знал всё про мою бабушку! Вызнал, наверное, как-нибудь.
   "Кстати, Том ведь говорил мне про Корыткина - в Катином дворе! - подумал Павлин. - Неспроста шатался здесь Корыткин!"
   Они шли к школе, и Катя продолжала:
   - С бабушкой Мочалкин говорил очень вежливо. Кажется, свою речь он отрепетировал. Хотя чесал языком он всегда гладко. "Моя фамилия, - сказал, - Мочалкин. Я учусь с вашей внучкой в одном классе. Это хорошо, - он кивнул на меня, - что Катя здесь. Я не собирался скрывать от неё этот разговор. Я, знаете ли, ничего не делаю тайно. Я читаю эти газеты, и мои родители их читают, и мои друзья тоже. Мы, между прочим, хотим, чтобы жизнь стала лучше. - Баба Клара обернулась ко мне: лицо у неё было очень довольное. - Друзей у меня много, - продолжал Мочалкин. - В стране кризис, и многие думают о коммунизме. А вот у Кати друзей, к сожалению, почти нет. Разве что драчун и забияка Пашка Луганский, ну так он не в счёт. Приличные ребята с ним не дружат. Он дерётся за деньги, представляете? Таким, как он, место в тюрьме. Но я не о нём. Если бы я хотел говорить о нём, я бы пошёл к его маме. - Мочалкин свернул в трубку и развернул газеты. - Видите ли..." - "Баба Клара. Или товарищ Клара". - "Видите ли, товарищ Клара... ваша внучка не понимает, что такое солидарность. Да-да. И не только не понимает, но, как нам кажется, и не желает понимать. Очень уж она зазналась... товарищ Клара. Некоторым ученикам в нашем классе - между прочим, и мне тоже, коммунисты должны быть честными, не правда ли? - трудно даётся математика. Почему бы Кате, которая учится по математике на "отлично", не помочь одноклассникам? Но Катя очень зазнаётся, называет всех в классе (мне трудно это повторять) недоумками и имбецилами, и считает умной лишь себя. И никому не хочет помогать. Наша староста осуждает поведение Кати, и все в классе осуждают. Кроме, конечно, её дружка - хулигана Луганского. - Мочалкин снова свернул и развернул газеты. - Говорят, товарищ Клара, что Катю испортили её родители, которые всё время ездят по заграницам, - тут он подглядел в газетку, - и пропитываются там отравляющими миазмами капиталистического образа жизни. Её мама и папа, увы... закоренелые представители буржуазного класса. Поэтому, товарищ Клара, одна надежда - на вас. Я слышал, вы - за коммунизм. Это правда?.. Вот и я за коммунизм. Моя бабушка - она в деревне живёт, - говорит, что в России при демократах всё стало как у прогнивших западных буржуев. А раньше, в эСэСэСэР, жизнь была другая. Хорошая. Люди помогали друг другу и заботились друг о друге. Никто не воровал, не было железных дверей и решёток, и даже стёкол в окнах не было, дети вместе учили уроки, и все были круглыми отличниками, самые отличные из которых потом получали право записаться в отряд космонавтов. Мои папа и мама - бедные. Папа давно уже не может работу найти. Скоро я и в школе учиться не смогу, потому что учёба очень дорого стоит. И вдобавок учителя деньги вымогают. То деньги, то подарки. Я и ещё некоторые ребята, мы хотим, чтобы наш класс был дружный и коммунистический. А Катя хочет, чтобы каждый был сам по себе. Дружит она только с хулиганом Луганским. Он из-за денег убить готов. Только и мечтает, как бы стать самым богатым из всех буржуев".
   "Антисоветчик?"
   "Точно".
   "Паразит, - сказала бабушка. - Будущий капиталист и угнетатель пролетариата. Надо же, Катька с каким связалась!.. Ну, а ты с ребятами как на будущее смотришь? Чему вас папы с мамами учат?"
   "Мы отрицаем паразитический класс буржуазии. Когда мы вырастем, сделаем революцию. Баррикады, Т-34, базуки, бензопилы и всё такое прочее. Красное знамя, топор и молот. Мы победим. И тогда отменим деньги, и всего всем будет поровну.
   "Молодец, товарищ Мочалкин! - сказала бабушка. - Только не топор, а серп. А Катьке я покажу, где раки зимуют".
   Мочалкин оставил бабе Кларе газеты и ушёл, а бабушка принялась меня воспитывать. Очень по душе ей пришёлся юный коммунист Мочалкин! "Он, - сказала она мне, - настоящий, он жизнь видел, его папа и мама бедные. А ты - дочка проклятых буржуев, и ничего в жизни не смыслишь. Потому и зазналась. Считаешь себя выше других. А ты не выше, а ниже. Этот мальчик - сознательный. Будущий истинный коммунист. Вокруг него сплотились другие сознательные мальчики и девочки. А ты связалась с каким-то хулиганом! Воспитывай тебя я, ты была бы хорошей девочкой! А теперь всю эту буржуазную дрянь из тебя и палкой не выбить!"
   И бабушка побежала на балкон за палкой. Ладно, ранец у меня был у дверей приготовлен, я хвать его - и за дверь. Она только вслед мне прокричала: "Буржуазная поганка!" И потом ещё что-то про то, что я не желаю служить делу революции и претворять заветы Ильича в жизнь. А потом я из подъезда выбежала.
   - Кто это - Ильич? - спросил Павлин шёпотом (они вошли в школьный двор).
   - Ленин, - тихо ответила Катя.
   Они остановились.
   - Мочалкин дожидался меня у подъезда. "Что, - сказал, - влетело тебе от коммунистической бабули? Ничего; то ли ещё будет, Мыкалова! Ты думаешь, мы так легко сдаёмся? Нет, Мыкалова, мы умнее, чем ты думаешь. Короче говоря, я очень тебе советую решить нам контрольную. Тебе это - пара пустяков. А иначе жизнь тебе раем не покажется. Решишь контрольную - отвяжусь. И, между прочим, не вздумай жаловаться своему Дворянчику. Только хуже себе сделаешь. И ему - хуже. Начнёт твой глупый Павлинчик бочку на меня катить - моя тётя молчать не станет, и Танагорский быстро сошьёт на твоего футболиста дело. А матчи для Дворянчика, между прочим, - карьера. С футболом он у нас знаменитость, а без футбола - ноль без палочки. Так что смотри, не испорть своему дружку карьеру. Он останется без карьеры и без денежек, а ты, Мыкалова, останешься без дружка. А где ты ещё найдёшь дружка, такая страшная? Усекла? Возьми платочек, не плачь, дурочка. Тебе всего-то надо решить нам задачки. Мы люди мирные, не то что твой Павлин. Ну всё, я почапал. Я ведь в школу никогда не опаздываю, не то что Дворянчик".
   - На глаза твоей бабушке мне лучше не попадаться, - сказал Павлин. - Я для неё теперь бандит махровый. Школьник-рецидивист. Или мне тоже коммунистические газеты купить? Кстати, Том из третьего микрорайона сказал, что видел в твоём дворе Корыткина. Следил, наверное, за... товарищем Кларой. Выяснял, какие газеты она в киоске покупает, о чём с соседками говорит, и всё такое. А потом Мочалу информацию передал. "Сознательному мальчику" оставалось только в роль войти.
   - Пойдём в класс, - сказала Катя, - а то на математику опоздаем. Ты и так уже рекорды ставишь по опозданиям. И, Паша, не угрожай, пожалуйста, Мочалкину. Не трогай его. Всё испортишь.
   - Да понял я. - Павлин немножко обиделся. - Не такой я дурак, как ты думаешь. Понимаю, что у Мочала тётушка есть. Но как-то надо с ним разобраться!
   "Жаль, турниров у нас тут не предусмотрено!"
   - Мы что-нибудь придумаем, Паша.
   Взбежав на крыльцо, Павлин открыл дверь и пропустил вперёд Катю.
  
   Когда они сели за парты, до начала урока оставалось две минуты.
   Лариска-староста болтала о чём-то с Мочалкиным. У племянничка было такое радостное лицо, будто все его желанья сбылись или вот-вот сбудутся.
   - Ой, я про журнал забыла! - воскликнула Лариска-староста. - Болтаю тут с тобой, Мочалкин! Ты это нарочно, да? Чтобы я побежала за журналом - и на урок опоздала? Корыткин, не вздумай доску изрисовать - я тебе потом всю физию изрисую! Ну всё, девочки, мальчики, я в учительскую.
   - За журналом? Ты, Лариса, переутомилась, - сказал Мочалкин. - Лишь бы на меня накричать. Журнал-то у Марьюшки на столе.
   - Ты только что принесла его из учительской, - сказал Корыткин.
   - Господи, спаси и сохрани Лари-иску Брута-алову, - громко помолился Пузырёв.
   - Аминь, - сказал Мочалкин. - Лариска память пропила. Ты что пьёшь, Лариска? Туалетную воду?
   - Ой, - сказала староста. - И правда, журнал на столе. Девочки-мальчики, я скоро свихнусь. Ничегошеньки не помню.
   - Лариска, мне тебя так жаль, - проникновенным голосом сказал Мочалкин. - Может, и правда, тебе сдать пост старосты? Я бы принял. Поверь, я справлюсь. Я же о твоём благе забочусь. Тебе отдохнуть надо.
   Быстрыми шагами в класс вошла Марьюшка. До Павлина докатился удушливый аромат её духов. Захотелось чихнуть, но он удержался. Прозвенел звонок, все встали, потом по команде Марьюшки сели. Классная открыла журнал.
   - Так, - сказал она. И повторила - с недоуменьем: - Так-так... И с каких это пор Луганский сделался круглым отличником? А Мочалкин - двоечником?
   - Абсурд, как выразилась бы Жанна Фёдоровна, - сказал Мочалкин.
   - И чья же это шутка, дорогие мои? - спросила Марьюшка, поднимая голову от журнала и медленно обводя взором класс. И на него, на Павлина, попялилась. Он не отвёл глаз. Нечего на него пялиться! Будто он во всём виноват! И каким это он ещё отличником стал?.. Виноваты у школьных училок всегда те, кого училки не любят! Всё у них предельно просто! И почему учителя так примитивно мыслят? Какие они после этого педагоги?
   - Какая такая шутка, Мария Аркадьевна? - спросила Лариска, вставая.
   - Сядь, Лариса. Обложка на журнале старая, а под обложкой - журнал новый. Всем понятно, или кому-то требуются дополнительные объяснения? Кто-то подделал классный журнал. Это надо было не полениться! Такое бы трудолюбие - да в созидательное русло!
   Где-то я видела этот почерк, - сказала Марьюшка, листая журнал. - А! - Она захлопнула журнал и подняла голову. - Я узнала почерк.
   В классе воцарилась мёртвая тишина, а затем её разорвал хриплый голос Бугаева:
   - Кто-то у нас поедет на Дальний Восток, ямы для ядерных отходов копать. Лет на двадцать пять. За подделку классного журнала.
   - И, главное, как наивно! - сказала классная. - Одним двойки поставлены, а другим - сплошные пятёрки. Логика глупого ребёнка. Неужели я не догадаюсь, что это не настоящий журнал? Это как низко надо ставить мои умственные способности!.. Зато легко понять, кто шутнику друг, а кто враг. А врагов, - Марьюшка заговорила медленнее, - у шутника куда больше, чем друзей. Точнее говоря, друг у него всего один.
   Павлин выдержал ещё один пристальный взгляд Марьюшки - попристальнее предыдущего, - а потом Марьюшка перевела свои глазки, в которых горел огонёчек торжества, на кого-то другого. Павлин обернулся. Кажется, Марьюшка таращилась на Бугаева. Нет, не на Бугаева. На его соседку - Катю!
   - Встань, Мыкалова, - велела ей Марьюшка. - Объясни мне, будь добра, зачем ты наставила Луганскому и себе по всем предметам пятёрок, а Ларисе Бруталовой - двоек? И Мочалкину тоже - двоек? Что за нелепая шутка? И ведь это происходит не впервые, Мыкалова. Что - это?.. Я говорю о разных твоих подделках. Теперь мне стало ясно, кто подделал тетрадь Луганского по русскому языку. Хитрец Луганский с тобой подружился, и ты больше ему не вредишь. Зато моему несчастному племяннику от тебя досталось. Я-то думала, он необъективен. Но если сопоставить факты, Мыкалова!.. Родители твои неизвестно где, бабушка твоя школу называет капиталистическим притоном, а меня... буржуйским прихвостнем. Что отсюда следует? А то, что ты дурно влияешь на класс. Возможно, ты не совсем умственно здорова. Придётся мне принять надлежащие меры. Как только вернутся твои родители, я вызову их в школу. А если ты и с родителями что-то выдумаешь, я доложу директору и обращусь в полицию. Может быть, Танагорский, муж Жанны Фёдоровны, поставит тебя на полицейский учёт. И психиатрическое обследование принудительное через него можно будет тебе устроить.
   - Я не подделывала журнал, Мария Аркадьевна. И Пашину тетрадь подделал кто-то другой. В тетради написано было Пашиным почерком. Если бы я могла подделать его почерк, я бы подделала и ваш, Мария Аркадьевна.
   - Всем известно, Мыкалова, что дети легко подделывают детские почерки, а подделывать почерки взрослых способны только взрослые. У вас, подростков, ещё рука не набита. Не пытайся отвертеться, Мыкалова! Сядь и не нервируй меня. - Сердитым взглядом Марьюшка обвела класс. - Сумасшедший дом, а не школа!.. Ну, что ты тянешь руку, Мочалкин?
   Катя села, а Мочалкин поднялся.
   - Насчёт Катиной бабушки вы попали в точку, Мария Аркадьевна. Это я про капитализм. То есть коммунизм. - Говоря, Мочало смотрел прямо в глаза классной. "Врёт с честным лицом - как политик в телевизоре", - подумалось Павлину. - Дело в том, Мария Аркадьевна, что Мыкалова и её бабушка - отъявленные коммунистки. Хотят, чтобы всего было поровну и у всех одинаковое. Обе с катушек съехали. Потому-то бабушка и школу не идёт. Она и Мыкалову заразила своим сумасшествием. - Павлин увидел, как Бугаев отодвинулся от Катьки так, что, можно сказать, сидел теперь в проходе между рядами. - Ты, Бугаев, - сказал Мочало, - правильно боишься. Они и из тебя скоро сделают коммуняку. Пробормочут свои коммунистические заклинания - и ты готов. Коммунизм - настоящая зараза. Даже и не понимаешь, как делаешься коммунистом. А потом начинаешь всякую чушь нести - как вот Катька. Про то, что она другая, и всё такое. Ты читал, что было с мозгом у Ленина? А не было у него никакого мозга. Это науками доказано. Антропологией и палеонтологией. Какой-то шарик сухой катался под черепушкой вместо мозгов - вот так. И у всех, кто верит в коммунизм, тоже со временем образуются в голове сухие шарики. А ты, Бугаев, и так второгодник.
   - Ничего себе! - протянул Корыткин.
   - Господи, спаси и сохрани Россию! - сказал Пузырёв.
   - Где ты это вычитал, Мочало? - спросил Амбал. - На что намекаешь? В ухо желаешь схлопотать? Ты только скажи. Я всегда к твоим услугам. Врежу по черепушке так, что шарики твои из обоих ушей повыскакивают.
   - Разошёлся, Бугаев! - сказала Марьюшка. - Ты бы лучше по математике подтянулся. Да и по остальным предметам не мешало бы. Или ты собрался сидеть в седьмом классе до самой армии?.. Сядь, Мочалкин. Мыкалова, встань. Это правда? Ты помешана на коммунизме?
   - Про сухие шарики я ничего не знаю, Мария Аркадьевна. А оправдываться я не хочу. Оправдываются пусть виноватые. И ещё. Ничего плохого в том, что все люди братья, нет. Кому-то нравится, когда кругом вражда и злость, а мне вот не нравится. И коммунизм - не колдовство. Какие ещё заклинания, Мочалкин?
   - Ты на себя посмотри, Мыкалова. Всем давно понятно, что без заклинаний тут не обходится, - сказал Мочалкин. - Хлеб - народам, земля - крестьянам, оружие - рабочим, корабли - матросам. Вот какие заклинания.
   Классная вдруг закашлялась.
   - Истинно, истинно говорю, - сказал Святой Пузырь, - Мыкалова - колдунья. В средние века такую, как она, привязали бы к столбу...
   - Пузырь, - сказал Павлин, сказал погромче, - я тебя так привяжу к столбу, что кишки из глотки полезут. Ты понял, святоша? А ты, Мочало, сам ходил к Катиной бабушке - и коммуниста перед ней разыгрывал. Что, спорить станешь?
   - Нет, не стану, Луганский, - сказал Мочалкин. - Я нарочно говорил с Катиной бабушкой - чтобы выяснить, кто она такая и что о нас всех думает. Я ведь будущий староста, и мне надо вырабатывать стратегию и тактику. Я должен понять, кто дурно влияет на класс. И разобраться во всём, что в классе происходит. То, чего не может Лариса, смогу я. Поэтому я купил коммунистические газеты и втёрся в доверие к Катиной бабушке. Проще простого. А эти коммунисты и слушать никого не хотят. Всё бы им смерть буржуям. Видите, Мария Аркадьевна, Мыкалова и Луганского заразила. Он же с ней гуляет, вы не знали? Коммунистическая чума скоро весь класс охватит. Скоро они тут революцию начнут делать, искать врагов народа и реки крови проливать.
   В классе зашумели. Слышно было, как недовольно басил Бугаев, требовавший, чтобы его пересадили от двинутой Мыкаловой, и как с угловой задней парты возмущался тенорком Желтков: мол, устроили тут вместо урока психиатрический спектакль и не дают ему учиться. Это ему-то, перескакивавшему с тройки на двойку и обратно? Катя приложила палец к губам: не вмешивайся, Паша.
   - Ну-ка, замолчите все! - крикнула Марьюшка.
   И тут в дверь постучали.
   В класс вошёл директор. В руках он держал классный журнал. Журнал седьмого "А". Было видно по обложке.
   - Садитесь, садитесь, - сказал директор, глядя не на класс, а на Марьюшку. - Здравствуйте, Мария Аркадьевна. Журнал вашего "А" лежал в приёмной. На столе у Иванны Львовны. Я решил, что вы заболели.
   - Я... - сказала Мария Аркадьевна и закашлялась. - Из... извините... - Она стала сильно кашлять, лицо её жутко покраснело.
   - Колдовство, - прошептал Пузырёв. - Мыкалова колдует! - И перекрестился.
   Директор вздрогнул, отдал журнал Марьюшке и вышел из класса. Павлин слышал, директор был дядька суеверный.
   Все опять вскочили. Марьюшка, всё ещё кашляя в ладошку, махнула рукой.
   Все сели.
   Прокашлявшись, Мария Аркадьевна сказала сипло, почти шёпотом:
   - Лариса!
   Бруталова встала.
   - Ты староста класса, или поросячий хвостик?
   - Сколько дел ей поручали, столько и было провалено, Мария Аркадьевна, - сказал с места Мочалкин.
   - Помолчи, Мочалкин, - зловеще прошептала Марьюшка. - Ты что, Лариса, не можешь проследить, чтобы был порядок? Тебе всего лишь надо принести из учительской журнал. Если такая простая задача тебе не по силам... я ... я не знаю, что и сказать. В начале учебного года ты была староста как староста. А теперь что с тобой случилось, дорогая моя? - Классная снова закашлялась.
   - Ой, Мария Аркадьевна, я, наверное, переутомилась. Я сама не помню, что делаю, а чего не делаю. Вообще ничего не помню. Я вроде бы принесла журнал из учительской - и вроде бы и не принесла.
   - Её в спецшколу надо перевести! - высказался Корыткин. - Для умственно отсталых.
   - Только вместе с тобой, Корыто! - выкрикнула Лариска.
   Классная подняла руку и заговорила хрипло:
   - Лариса, ты становишься слишком грубой. И ты не оправдала ни моих надежд, ни ожиданий класса.
   - Мочалкина - в старосты! - негромко сказал Мочалкин.
   - Ты знаешь, Мочалкин, - ответила ему Лариска, - а я бы не против! Посмотрела бы я, как ты будешь старостой, а твой дружок Корыткин будет малевать смайлики на доске!
   - Он не будет, Лариска, - сказал Мочалкин. - У тебя нет авторитета, а у меня он есть. Ты никогда не задумывалась, что президентом страны становится только тот, кто хочет им быть? То же и со старостой. Ты не очень-то и хотела в старосты, а, Лариска?
   - Как интересно, Мочалкин! - сказала Мария Аркадьевна. Голос её помаленьку прочищался. - Сам додумался, или в Интернете прочитал?
   - Это вы про президента? По телевизору один политолог, доктор наук, сказал. А я запомнил. Потому что это и ко мне относится. Президент начинается со старосты, Мария Аркадьевна. Прописная истина новейшего времени.
   - Ты и в президенты собираешься, Мочалкин?
   В классе засмеялись, но как-то робко, тихо, неуверенно.
   - Почему бы и нет? - сказал Мочалкин, когда смешки прекратились. - Начну с малого, а там посмотрим. Например, устрою расследование пропажи диска с Восьмым Марта. При мне в классе будет полный порядок, не то что при Ларисе.
   - Плох тот солдат, что не желает быть генералом, - сказала Мария Аркадьевна. - Я подумаю над твоим предложением, Мочалкин.
   - Над моим самовыдвижением, - поправил её Мочалкин. - Вот увидите: за меня проголосует большинство.
   - Господи, какая самоуверенность! - вздохнула Мария Аркадьевна. - И у меня не голосуют.
  
   По дороге из школы за Павлином и Катей увязался Женька.
   - Ну, что там затеяли Пузырь и Мочало? - спросил он, обгоняя их и заглядывая Павлину в лицо.
   - Ты откуда знаешь? - Павлин удивился.
   - Они же всё время что-то затеивают, - сказал Женька, семеня справа от Павлина.
   - Не затеивают, а затевают, - поправил его Павлин.
   - А ведь Женя правильно говорит, - задумчиво сказала Катя.
   - Это ты о чём? - спросил Павлин.
   - Что - всё время. Я о Ларисе.
   - Ну, ясно, классный журнал подделал Пузырь, - сказал Павлин.
   - Как твою тетрадь? - влез в разговор Женька.
   - Да.
   - Что ты ему сделаешь, Паш? А зачем - журнал?
   - В старосты он лезет. А в журнал пятёрок наставил Кате и мне, а остальным - двоек. Чтоб все решили - и классная тоже, - что его подделала Катя. Ясно?
   - Ничего не ясно, - признался Женька.
   - Ну, Катя... она дружит со мной, - объяснил Павлин. - Да ещё почерк: Пузырь Катиным почерком журнал исписал. Вот Марьюшка и решила, что это Катиных рук дело. И даже решила, что и тетрадь мою тоже она подделала, а не Пузырь.
   - Какая-то дура ваша Марьюшка, - сказал Женька. - В тетради твой почерк был, а в журнале - Катин.
   - Марьюшка сказала, что дети не умеют взрослые почерки подделывать, а умеют только детские, - ответил Павлин.
   - Всё равно дура, - убеждённо сказал Женька. - Ну, если бы это была Катя, так подделала бы почерк... хотя бы Пузыря. Или Мочалкина.
   - У нас же её, - Павлин покосился на Катю, шедшую рядом и молчавшую, - сумасшедшей считают.
   - А, - только и сказал Женька.
   - Бэ. А Лариске-старосте от Марьюшки досталось из-за того, что она не принесла из учительской настоящий журнал. Его на урок сам директор принёс!
   - Ого, - сказал Женька.
   - Вот тебе и "ого". А ещё Мочало с утра побывал у бабушки Кати и всё про неё выяснил. Притворился маленьким коммунистом, чтобы бабушку разговорить. - Павлин в несколько фраз рассказал Женьке про визит Мочалкина к "товарищу Кларе". - И выступил на математике. Наговорил там всякого про коммунизм, про бабушку и про Катю. Назвал их отъявленными коммунистками и сказал, что они обе с катушек съехали. И что планируют всё в школе поровну разделить. Кажется, так. У него это - стратегия. Он сначала старостой класса решил стать, а после школы - президентом.
   - Так его в Кремль и взяли! - сказал Женька. - А зачем он к бабушке-то ходил?
   - Вот же непонятливый! Затем, чтобы жизнь Кате отравить. Чтобы все считали её дурой или двинутой. И чтобы все против неё стали.
   - А ты ему - в ухо.
   - Вот тогда-то, - вступила наконец в разговор Катя, - все точно будут и против меня, и против Паши. И вообще: Мочалкин обещал тёте нажаловаться. Если Паша к нему полезет. А та нажалуется Танагорскому.
   - Стукач позорный ваш Мочалкин! - сказал Женька.
   - Но не докажешь никому, что стукач, - сказал Павлин. - Он это Катьке наедине сказал.
   - Хитрый, - сказал Женька.
   - А вот это - в точку, - сказал Павлин.
   - И умный, - добавил Женька.
   - Ну, насчёт этого не знаю. Катя вот - умная. Она математику знает. И получше Марьюшки. А Мочалкин... - Павлину и договаривать не хотелось. Почему все считают племянничка умным? Вот посмотрим ещё, кто умнее и находчивее!
   - А Мочалкин сегодня проговорился, - сказала Катя.
   Они перешли дорогу.
   - Как - проговорился? - спросил Павлин. - Когда?
   - Когда сказал про диск с Восьмым Марта.
   - Что за диск? - спросил Женька. - С фильмом?
   - Да погоди ты. Ведь классная тогда, когда Лариска притащила пустой футляр, сказала, что смотрела диск у сестры! А кто такая её сестра?
   - Мама Мочалкина, - сказала Катя.
   - А где мама Мочалкина, там и Мочалкин, - сказал Павлин.
   - Ты понял, да, Паша?
   - Чего тут не понять? - хмыкнул Женька. - Сами же сказали, он старосту вашу свалить хочет. Вот и стырил диск: подвёл её.
   Павлин подумал, что оруженосец Юджин из рыцарских времён, из снов, знать не знает о садовом волшебнике. И Женька здесь про волшебника со скамейки не знает. И Павлину остро захотелось, чтобы Женька и не знал о волшебнике. Решит ещё, что Павлин без всяких там чародеев - ноль без палочки. А никакой он не ноль! Он всем это докажет. И волшебнику Эдуарду!
   - И история с кинотеатром, - сказала Катя. - Дурацкий фильм, про вампиров и драконов. Наш стратег давно Ларису подсиживает.
   - Кино? - Этого Павлин не понял.
   - Я думаю, это Мочалкин устроил. Лариса и правда беспамятная. Мочалкин ей все уши прожужжал "Киномаксом" и мороженым в "Киномаксе". А фильм, который мы выбрали, - "Ограбление Центробанка", - шёл в "Премьере". Мочалкин сбил Ларису с толку, и она пошла в "Киномакс", и купила билеты на то же время, как в "Премьере", - на четырнадцать тридцать. Он заранее, по своему айфону, нашёл два фильма, которые шли в одинаковое время.
   - Ну ваш Мочало и даёт! - сказал Женька. - Ему точно в президенты надо.
   - И даже с мороженым все пролетели, - сказал Павлин. - Особенно Марьюшка.
   - И как всё продумал! - сказала Катя. - Знал, что в "Премьере" билеты через Интернет можно заказать, а в "Киномаксе" - нет.
   Павлин почесал голову. Всё-таки неудивительно, что Мочало считается умником!
  
   - Паша!
   Он уже остановился. И Катя остановилась. И Женька, понятно.
   Это была мама. Шла не спеша по дороге от остановки. И почему она так рано с работы?
   - Привет, мама. - Павлин посмотрел на Катю, на Женьку.
   Мама остановилась и тоже посмотрела на Катю, потом на Женьку.
   - Ты сегодня рано, - сказал Павлин.
   - Короткий день. Новый праздник: в этом году президент утвердил. День работника государственных архивов.
   - Мам, это Катя из нашего класса, - сказал Павлин. - А это, Катя, моя мама.
   - Констанция Филипповна, - сказала мама.
   Дальше язык Павлина сказал то, чего Павлин говорить вроде бы не собирался.
   - Катя будет объяснять мне математику. Я попросил её. У нас контрольная на носу. Ну, я и попросил.
   Врать было противно, главное же, непонятно было, зачем вообще врать. Особенно неловко Павлину было почему-то не перед мамой, а перед Женькой.
   А язык продолжал молоть:
   - Она, мама, здорово сечёт в математике! Нашей Марьюшке до неё - как до Китая пешком!
   Он замолчал, не зная, что дальше говорить, и перевёл взгляд с мамы на Катю.
   А Катя, будто так и надо было, будто всё, сказанное Павлином, было чистейшей правдой, серьёзно сказала:
   - Давай, Паша, начнём не завтра, а сегодня. Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Контрольная ведь в среду. А среда - завтра. Я только зайду домой, переоденусь, - и мы пойдём к тебе. Если ты, конечно, не возражаешь.
   - Верно! - подхватила мама. - И он - не возражает.
  
  

Глава четырнадцатая. Первый день королевского турнира

  
   Накануне отъезда на королевский турнир Пикок беседовал с матушкой.
   В тот день, когда в поместье была привезена леди Кэтрин, Пикок мало что сказал матушке. Больше бурчал и ворчал, - и матушка заметила, что он очень похож на своего покойного отца, умевшего радоваться только в седле, с горшком на голове и с копьём наперевес. Королева отняла у него трофеи - и Пикоку казалось, что его жизнь покатилась куда-то вниз, в пропасть, и что те, кто стоит наверху, у склона, смеются над ним, скатывающимся, и показывают на него пальцами. Все, все смеются: леди Мэри, отец Блэддер, сэр Фэйсклос и гости королевы.
   Но после нападения Лимона, после того, как Пикоку и Юджину стало ясно, кто строит козни в замке леди Мэри и какие именно козни, а ещё и после явления в саду чародея - ученика Мерлина, рыцарь ясно ощущал, что то беспросветно-чёрное, что надвинулось на него в тот вечер, когда он прибыл в королевский замок, стало уходить прочь, сменяясь светлой картиной, пусть ещё не очень отчётливой. Понял он и то, что чёрное не само собою уходит, но он - и с ним и Юджин, и матушка, и танагорский оружейник, ловко метающий камни, - прогоняют его.
   Дело было не в том, что матушка, а затем и Юджин, без которого редко обходилась беседа, убедили его в чём-то, а в том, что он сам желал поступить так, как советовала матушка. Он и возражал лишь потому, что ему хотелось: пусть его убеждают в его собственном решении. И когда диалог из спора превратился в обсуждение подробностей, Пикок вдруг понял, что в точности знает, что и как ему делать. И впервые - да, быть может, впервые, - он не чувствовал себя одиноким и больше не думал об устроении человеческой породы так, как думал прежде: "Каждый сам за себя".
   И, чёрт побери, он будет не он, если не постарается выбить из седла этого проходимца, королевского племянничка!
  
   Турнир проходил неподалёку от королевского замка, там же, где и раньше, - на Зелёном ристалище, представлявшем собою луг в неглубокой низине, обнесённый двойной деревянной оградой: в землю были вкопаны сосновые столбы, сохранившиеся с прошлого турнира, а на столбы были прибиты свежие жердины. Между первой и второй оградой образовалось достаточно широкое пространство для судей, герольдов и оруженосцев, которым предстояло немало передвигаться. Деревянные скамьи по восточную сторону от арены - чтобы лучи солнца не били в глаза, - занимала знатная публика (там были и матушка Пикока, и леди Кэтрин под вуалью - достаточно тёмной, чтобы лица её не было видно); простонародье, прикрывая глаза от солнца, толпилось - стоя, сидя на траве, на чурбаках, на дёрне, - у западных жердей (среди простолюдинов Пикок отыскал двух лесорубов, а оружейника не увидел. А, вот он! Том устроился на крепкой нижней ветви лесного дуба. Да, оттуда он увидит всё). Ближе к лесу располагались шатры, палатки, на козлах или на вкопанных брёвнах были уложены доски, с которых бойко шла торговля закусками, вином, сидром и пивом. Поодаль от торгующих и покупающих дожидались, когда придёт их время и настанет в них нужда, оружейники, кузнецы, плотники, подмастерья. В праздничной толпе шныряли карманники; вот одного из них поймал за ухо Юджин, направлявшийся с запасным мечом и щитом к проходу на ристалище, и дал воришке такого пинка, что тот пролетел добрый десяток ярдов.
   Уже окончилась утреня, кружились на арене жонглёры, и герольды разделяли рыцарей на партии. Порядок устанавливался следующим образом: в широкие проходы, оставленные с северной и южной сторон ристалища, впускали поочередно по нескольку рыцарей, и распределяли по обе стороны арены так, чтобы ни с какой из сторон не было перевеса ни в знатности, ни в опытности воинов.
   Пикок заметил, что в деревянной башне, возвышавшейся у края леса, в королевской ложе, помимо королевы и леди-стюарт, присутствовал и капеллан. Обычно отец Блэддер не жаловал турниров и не однажды высказывался в том духе, что глупая и жестокая забава с копьями и мечами отвращает рыцарей от матери-церкви, гасит в людях любовь и пробуждает азарт, поклонение языческой дикарской силе и смертельную вражду. Не желая поощрять грешные турнирные зрелища, на которых одни сыны церкви уродуют, а то и убивают других сынов церкви, он отказывался на них присутствовать. Впрочем, этот проповедник любви был также известен своим пристрастием к кострам на площади, к пыткам в подземельях, а ещё отличался умением пользоваться трёххвостой плёткой, которой он яростно хлестал вилланов и рабов за то, что недостаточно почтительно поклонились ему, проезжавшему на коне мимо. Любовь, обязательная для всех, по-видимому, не считалась обязательной для самого капеллана. Вероятно, святой отец так много любил в своей жизни, что давно растратил любовный запас.
   Сэр Фэйсклос, впущенный на ристалище первым от лагеря северных рыцарей, после того как его оружие осмотрели судьи, поклонился королеве и капеллану, и тот махнул ему платочком, которым потом вытер тонзуру - точно его прошибло потом. Пикок, определённый герольдами в лагерь южных рыцарей и всё ещё находившийся за пределами ристалища, перевёл взгляд на те зрительские ряды, где сидели его матушка и леди Кэтрин. Лицо матушки было скорее серьёзно, чем хмуро; выражения лица леди Кэтрин - под вуалью и против солнца - Пикок видеть не мог.
   Переведя взгляд на арену, он приметил, как Фэйсклос говорит с герольдом, склонившись к тому с лошади, а герольд, как кукла на верёвочках, кивает в ответ. "Кое-что стало понятно, - подумал Пикок. - Племянничек вовсю распоряжается не только потому, что он племянничек. Он из тех племянничков, что подкапываются под тётушку".
   Что мог говорить герольду Фэйсклос? Вероятно, своим высокомерным тоном извещал того, что собирается выбить из седла сначала такого-то рыцаря и такого-то, которые будут поставлены против него и сэра Ландера, а затем, когда на ристалище останется меньше половины бойцов, он, Фэйсклос, сойдётся с наиболее сильными и достойными, которых он выберет по их происхождению, - и герольд склонялся перед ним и отвечал: "Как тебе будет угодно, доблестный сэр Фэйсклос. Ты всегда отличался храбростью и выбирал сильнейших и достойнейших противников", и Фэйсклос отпускал герольда, выпрямлялся на своём коне и переглядывался с Ландером, - и оба улыбались, и на их шлемах играли блики, а страусовые перья, качаясь, золотились.
   Но, может быть, Пикок ошибается? И храбрейший сэр Фэйсклос, получивший от него вызов, напротив, требует от герольда не хитроумной расстановки противоборствующих рыцарей, но тщательного соблюдения всех правил и установлений, желая не избегнуть рыцаря-противника, которого прежде удачно избегал, но ударить копьём в его щит или шлем - с тем, чтобы не только сбросить с коня, но и убить? Убить! Убить, копьём ли, мечом ли, в конном ли столкновении, в пешей ли драке. Убить - сделав то, что не удалось выполнить наёмнику Лимону. А если не удастся это Фэйсклосу, то рядом с ним будет на белом коне сэр Ландер. Убив или изувечив его, Пикока, и поклонившись жадной до зрелищ публике, эти доблестные воины отыщут в передних рядах леди Кэтрин - не спасёт её ни вуаль, ни то колдовство, в котором все её обвиняют, - и кликнут капеллана. И турнир окончится не только чествованием победителей, но и огромным костром - под латинские причитания отца Блэддера, чьё худое лицо, похожее на обтянутый голубоватой кожей череп, озарят серо-розовые сполохи.
   Нет! Не из того теста сделаны сэр Фэйсклос и сэр Ландер.
   И всё же Пикок знал, что Фэйсклос, а с ним и Ландер, а также и отец Блэддер не отступятся от своих планов.
   Герольд взял под уздцы его коня и повёл на ристалище. Пикок оказался в третьей шеренге рыцарей! В первом ряду было три всадника, во втором - пять. Пикок привстал на стременах, выглядывая своего противника. Находясь в третьем ряду, нечего и думать, что съедешься именно с тем, против кого поставили тебя герольды. Всё это штуки и затеи племянничка!
   - Здесь твоё место, высокородный сэр Пикок, - сказал герольд. - Твой первый противник - Красный Рыцарь, давший обет до Рождества не открывать своего имени. Твой следующий противник - высокородный сэр Фэйсклос. Третий твой противник - сэр Ландер.
   - Я не посылал вызова Красному Рыцарю! - сдерживая ярость, сказал Пикок.
   Но герольд уже обратился к сэру Гильберту, который пустился с ним в такой громкий спор, что к спорщикам подскочил один из судей.
   - Тысяча дьяволов! Всех изрублю на куски! - кричал сэр Гильберт. - Я вызывал сэра Джеймса! Где он? Я ни вижу его в рядах противников! Почему мне подсовывают какие-то огородные чучела в латах вместо сэра Джеймса, которому я давно обещал продырявить жирное пузо?
   - Но сэр Джеймс не приехал на турнир, - отвечал герольд. - Он прислал за себя... - И герольд стал перечислять имена тех, кто должен был сразиться на турнире вместо сэра Джеймса.
   Значит, Фэйсклос по-прежнему избегает его, подумал Пикок. Что же затеял хитрый племянник?
   "Вероятно, - Пикок оторвал копьё от земли и ощутил его приятную тяжесть, - сегодня Фэйсклос предполагает меня избегать, подставляя вместо себя разных Красных Рыцарей, но подумывает схлестнуться со мной завтра, когда дело дойдёт до пешей схватки. Мечом он владеет лучше, чем копьём, и на ногах стоит крепче, чем держится в седле. Не может же он бесконечно избегать меня на турнирах!" Пикок бросил взгляд на Юджина, прислонившегося спиною к столбу внешнего ограждения, там, где ожидали начала турнира и другие оруженосцы. Одиннадцать ясеневых копий с наконечниками, сделанными оружейником Томом, были воткнуты возле ног Юджина в землю. Запасной щит висел на груди оруженосца, а на поясе - запасной меч. И Пикок знал, что хороший, выносливый конь, прежде принадлежавший кольчужнику, а теперь служивший рыцарю свежей подменой на турнире, пасётся у леса неподалёку.
   Пикок снова привстал на стременах, пытаясь разглядеть своего соперника в третьей шеренге напротив. "Что за рыцарь? Откуда этот красный герб?" А вот ещё один неизвестный герб по соседству: медового цвета, с луной наверху. Этот герб Пикок разглядел на флажке копья. Кто бы ни были эти рыцари и что бы ни задумал Фэйсклос с его сообщниками, Пикок не отступит. Недаром его прозвали Луговым: в столкновеньях на турнирных лугах он нередко выходил победителем, и доспехи и кони победителей со сбруей переходили в его собственность. Продырявленный щит Фэйсклоса и измятый его горшок Пикок давно мечтал повесить в своей зале.
   Когда конные партии рыцарей были расставлены в шеренги, в шахматном порядке, соперник против соперника, гнусаво протрубил рог, и громкоголосый герольд, дождавшись знака от королевы, наблюдавшей за приготовлениями из башни, стал выкрикивать правила турнира. Между каждым объявленным правилом он делал небольшую паузу - чтобы правила лучше запоминались и чтобы те, кто их не расслышал, могли пересказать их своим соседям.
   - В турнире, - начал герольд, - участвуют только рыцари, подтвердившие свою родовитость. В первый день состоится общее состязание. Конные рыцари, разделенные на две равные партии - по числу и опытности участников - вступят по сигналу в общий бой. Турнир будет продолжаться до вечерни, либо, если к этому времени на ристалище не останется ни одной пары рыцарей, могущих продолжать бой, окончатся по знаку миледи королевы, который она подаст герольду. Также королева имеет право через посредство почётного судьи проявить дамскую милость. Чепец на копье почётного судьи, опущенный над головою уставшего рыцаря, послужит выражением особой милости леди Мэри. С рыцарем, над которым опущен чепец, вести бой запрещается. Следует помнить, что тот рыцарь, кого коснулась дамская милость, до конца турнирного дня лишается права участвовать в состязании...
   Именно так, подумалось Пикоку, на прошлогоднем королевском турнире сэр Фэйсклос и вышел сухим из воды. Бедный племянничек зашатался в седле, и королева смилостивилась над ним, не получившим ни единой раны, - и по её знаку почётный судья склонил над сэром Фэйсклосом "дамскую милость". Тем же вечером усталый рыцарь пьянствовал в шатре, подсчитывал золото и серебро выкупа, полученное от тех, кого он сумел выбить из седла или одолеть мечом в пешей схватке, и веселил своих приятелей. Пикоку так и не удалось сойтись с Фэйсклосом: ни в конный день турнира, ни в пеший. А в последний день турнира королевой были объявлены состязания простонародья: стрельба из лука по мишеням и бои дубинами, и разочарованный Пикок - впрочем, не без добычи, - отправился с оруженосцем восвояси.
   - ...Упавший с коня рыцарь считается поверженным и далее не участвует в конном бою, - говорил герольд. - Победитель, выбивший из седла рыцаря, получает его коня, сбрую и доспехи, либо, по его желанию, денежный выкуп. В бою нельзя задеть копьём ни туловища, ни ног, ни седла противника. Если это произойдёт, выбитый из седла рыцарь не считается поверженным. Тот же, кто выбил его из седла, не считается победившим - и не получает ни королевской награды, ни доспехов своего противника. В особенных случаях, если оба рыцаря оказались выбиты из сёдел, они могут вновь сесть на своих коней - сами или с помощью оруженосцев, и продолжить борьбу. Рыцарь, чей конь получил ранение, может сменить коня. Любой из рыцарей, участвующих в турнире, может отдохнуть у ограждения. Чтобы его верно поняли противники, ему следует снять шлем. Отдыхать разрешается после каждого конного столкновения.
   Пешие бои на сегодня запрещаются. Оружие конных рыцарей - только копьё.
   В подарок победителю турнира леди королева вручит вышитый ею поясной кошелёк. Победитель также получает право назначить царицу красоты, выбрав её из благородных дам, присутствующих на турнире.
   Герольд сделал паузу.
   - Второй день королевского турнира, - продолжил он, - начнётся, как и первый, с конного состязания. Участвовать в нём могут все рыцари, в их числе и те, кто потерпел поражение в первом дне. Отличие второго дня от первого будет в том, что рыцарь, выбитый из седла другим рыцарем, не считается поверженным, и, если только он в состоянии продолжать бой, может участвовать далее в состязании пешим. Особенные правила второго дня созданы с тою целью, чтобы рыцари могли показать своё искусство пешего боя.
   Дозволяется рубить противников мечами, но запрещается колоть. Также в пешем бою запрещено использовать кинжалы, стилеты, алебарды и булавы. Единственное оружие пешего боля - обоюдоострый меч. Побеждённым признаётся рыцарь, не имеющий сил подняться для продолжения состязания ни сам, ни с помощью своих оруженосцев, либо рыцарь, сам признавший себя побеждённым. Также побеждённым считается тот, кого наступающий оттеснил и прижал к ограде. Доспехи побеждённого рыцаря переходят к победителю. За победителем остаётся право предпочесть доспехам денежный выкуп.
   У каждого рыцаря, участвующего как в конном, так и в пешем состязании, может быть единовременно только один противник. Победивший в одном бою может вызвать на бой следующего противника, но единовременная схватка двоих или троих против одного рыцаря не допускается. Бои конного воина против пешего, равно как и пешего против конного, запрещаются. Чтобы вступить в схватку с пешим воином, всаднику придётся спешиться.
   Турнир второго дня, как и первого, будет продолжаться до вечерни, либо, если к вечеру на ристалище не останется ни одной пары рыцарей, готовых вести бой, окончатся по знаку королевы.
   В подарок победителю второго дня турнира будет вручён приз, определённый царицей красоты, избранной рыцарем-победителем первого дня.
   - На третий день, - продолжал герольд, - состоятся бои один на один между теми рыцарями, которые пожелают сойтись друг с другом на ристалище. Допускается как конный, так и пеший бой, в качестве оружия может использоваться копьё, меч и любое другое вооружение, о каком договорятся стороны. В поединках могут участвовать только рыцари, лучше прочих показавшие себя на первый и второй день, в их числе и победители первого и второго дня. Лучших определят судьи турнира. Победитель третьего дня получает дорогой приз: прекрасного белого коня из королевских конюшен.
   Тут герольд замолчал, чтобы зрители и рыцари могли по достоинству оценить коня, объявленного королевским призом.
   Белого коня, подведённого пажом к королевской башне, Пикок узнал: то был один из коней - и вправду прекрасных, - которых Пикок захватил в Танагории и которых при помощи пергамента и отца Блэддера леди Мэри объявила королевским имуществом. Леди королева могла бы удовольствоваться выкупом за танагорских дворян - за которых, несомненно, родственники заплатят ей огромную сумму!
   - Те рыцари, - объявил герольд, - что не станут считаться с правилами турнира, будут лишены оружия и не смогут участвовать в королевском турнире. Ревностно следить за исполнением правил будут судьи, которым известны имена либо прозвища всех рыцарей, приехавших на состязание. Доблестные рыцари королевства! Леди Мэри призывает вас доказать свою храбрость и показать высокое искусство одерживать победу!
   Хотел бы Пикок сойтись сейчас с Фэйсклосом и показать то самое искусство, о котором упомянул громкоголосый герольд, но, видимо, придётся удовольствоваться ему Красным Рыцарем - у которого и герб незнакомый, и имени-то нет.
   Судьи заняли свои места, и герольд, дождавшись знака леди Мэри, поднёс рог к губам и трижды протрубил. Опустив копья, рыцари пришпорили коней.
   Арена будто наклонилась перед мчащимся Пикоком... Только что перед ним был круп гнедого коня сэра Ричарда, а справа, выдвинувшись на полкорпуса вперёд, скакал сэр Гильберт, - как вдруг ни оказалось ни того, ни другого - и только клубы коричневой пыли напоминали о них. Эти рыцари словно исчезли в пыли! Первый и второй конные ряды - как те, что были перед Пикоком, так и со стороны противного лагеря, - будто расступились. Конь Пикока, серый в яблоках Грэй, мчался теперь не на Красного Рыцаря, бывшего в третьем ряду противного лагеря, но на Фэйсклоса, медленно, точно какой-то демон, проявлявшегося в пыльных облаках и скакавшего к Пикоку. Прежде чем приблизиться на расстояние копья, Фэйсклос, как заметил Пикок, успел повернуть голову в шлеме направо и налево, словно недоумевая от того, куда же подевались рыцари, скакавшие перед ним и по бокам. Нет, рыцари скакали, Пикок видел их в пыли, но каким-то чудом между ними и Фэйсклосом оказалось достаточное расстояние для того, чтобы Фэйсклос был лишён возможности манёвра и неотвратимо должен был столкнуться с тем, кто мчался прямо на него. Племянник неизбежно должен был сшибиться с ним, Пикоком, либо племяннику пришлось бы повернуть коня, - а такую явно выказанную трусость заметили бы и судьи, и зрители.
   Чародей! Пикок наклонил голову в тяжёлом шлеме-горшке и крепче стиснул копьё, направленное в сердцевину щита Фэйсклоса - в герб с головою льва.
   Как и прежде, когда Пикоку приходилось сшибаться с кем-то в копейном бою, скача на противника, он старался смотреть только на ту часть его доспехов, что наметил мишенью для копья. Под копытами его коня была трава и земля, над головой было небо, на восточных рядах были матушка и леди Кэтрин, а Юджин с запасными копьями был на западе, между ограждениями, - обо всём этом знал Пикок, но видел пред собою один только щит, широкий вверху, острый внизу, с головою льва, в которую нацелился длинным, крепко удерживаемым в руке копьём. Только этого льва видел сейчас Пикок, не замечая ни коня Фэйсклоса, ни его шлема с развевающимся пышным плюмажем, ни его копья, грозившего выбить его из седла, а то и убить.
   Он знал также, что при ударе на миг закроет глаза.
   Но ему пришлось закрыть их раньше!
   Перед самым столкновением - когда до щита со львом оставалось несколько ярдов, - племянник королевы на мгновенье повернул щит к востоку, туда, где сидели знатные зрители. Солнце отразилось от шлифованной поверхности щита Фэйсклоса и резануло по глазам Пикоку - глаза будто ударились о затылок. Пикок зажмурился, шпоры его врезались в бока Грэя, а копьё в руке дёрнулось.
   Грохот, лязг железа вокруг и крики толпы раздались со всех сторон. Что-то тяжёлое ударило Пикока справа в шлем, а его копьё ударило по краю щита со львом, лишь слегка оцарапав его, - это он уже видел, хотя чёрные и красные круги плыли в глазах, ослеплённых фокусом со щитом, а пыль клубилась в воздухе так, что солнечный свет, казалось, померк, - Грэй поднялся на дыбы, опустился и поскакал дальше, к противоположному краю ристалища, путь куда оказался свободен. На том конце Пикок, удержавшийся в седле, должен был развернуться и снова ринуться в бой. Биться следовало до тех пор, пока один из всадников не окажется на земле.
   - Храбрый сэр Фэйсклос съехался с сэром Пикоком, и оба удержались в сёдлах! - прокричал кто-то из герольдов. - Копья их остались целы, и щиты и шлемы не повреждены! Несомненно, бой рыцарей будет продолжен! Два прославленных рыцаря сошлись, блистая...
   - Святые угодники! - загудел под шлемом сэр Гильберт, разворачивавший своего коня на краю ристалища, рядом с Пикоком. - Что это было? Как я оказался...
   Тут герольды, чьи голоса были слышны плохо, призвали рыцарей перестроиться, а судьи велели соблюдать боевой порядок.
   Пикок не стал отвечать сэру Гильберту - на турнире, в пылу схватки, могущей оказаться смертельной, вряд ли уместно обмениваться мнениями, пусть даже о происходящих чудесах, - и молчание рыцаря в ответ не могло быть признано невежливым. Пикок мчался навстречу Фэйсклосу, который тоже наклонил копьё, прикрылся щитом и пришпорил коня. Вокруг сталкивались рыцарские копья, лопались надвое, ломались пополам, сминались под ударами копий тяжёлые шлемы, лязг стали стоял непрерывно, - но Пикоку не было дела до турнирного сраженья; его занимал лишь Фэйсклос.
   На сей раз Пикок нацелился в шлем с пышным плюмажем. На щит рыцаря он и смотреть не станет. Впрочем, в воздух поднялось теперь столько пыли, что ею можно было скрыть полкоролевства, - и отсвет щита не мог быть так страшен. Однако чёрные и красные круги всё ещё плыли в глазах Пикока.
   - Святой Георгий, - прошептал Пикок, - помоги!
   Тут Пикок вспоминал о словах садового волшебника.
   - Учение Мерлина! Не дай мне быть побеждённым хитростью и коварством! Если мне суждено проиграть, пусть я паду от рыцарской силы и ловкости!
   Целил он чуть ниже плюмажа и чуть выше прорезей для глаз - то есть в самый лоб противника, спрятанный под шлемом. Точное попадание в лобовую часть шлема почти всегда выводило противника из строя, обладай тот хоть медной головой.
   Однако Фэйсклос сумел ударить копьём чуть раньше, чем Пикок с тупым звуком влепил наконечник своего копья если не в середину лобовой части, то туда, где угадывался висок, что тоже было хорошим попаданием. От смерти - потому что наконечник копья Фэйсклоса едва не угодил Пикоку в глаз - Пикока спас Грэй, шарахнувшийся от коня Фэйсклоса, - и в итоге наконечник только оцарапал шлем. Фэйсклос же, получив прямой удар в горшок, выскочил из стремян и отлетел назад на несколько ярдов. Тело его, грохнувшись на землю, лязгнуло, как груда железа, щит укрыл лицо. Белый конь Фэйсклоса рухнул, как подкошенный, вслед за своим хозяином. Похоже было, что он сломал передние ноги. Два оруженосца бросились к Фэйсклосу и потащили его за ограждение.
   - Доблестный сэр Фэйсклос, как это ни прискорбно сообщать, покидает ристалище, - завыл герольд. - Победа принадлежит по праву сэру Пикоку Луговому...
   Отбросив обломок копья, в тучах пыли, держась ограждения, Пикок отъехал в угол ристалища. Правая рука у него дрожала, помня удар, нанесённый Фэйсклосу. А в глазах плавали чёрно-красные пятна.
   На южной части арены рыцарь стащил с головы шлем, показывая рыцарям, судьям и герольдам, что хочет отдохнуть. К нему тут же явился Юджин с новым копьём.
   - Ты показал себя великолепно, сэр Пикок, - сказал оруженосец, отирая лицо рыцаря мокрым полотенцем и подавая Пикоку глиняную чашу с водой. - Я заметил, как сверкнул щитом сэр Фэйсклос.
   - Значит, многие заметили его приём, - отдышавшись, сказал Пикок.
   - Не всё, что замечаем мы, угодно видеть остальным, - ответил оруженосец.
   - Особенно неугодно это судьям и герольдам, - усмехнулся Пикок. - Так же, как и то, что копьё у Фэйсклоса было длиннее, чем положено, на целый фут. Помоги-ка надеть мне шлем. Хороший шлем сделали мне Том и старый Дик!
   - Да, сэр, - ответил Юджин, завязывая кожаные шнурки. - Должно быть, обидно сэру Фэйсклосу покинуть ристалище в начале турнира!
   - Сдаётся мне, - сказал Пикок, - и ещё кое-кому придётся убраться с этой славной арены.
   - Помоги тебе Святой Георгий, сэр Пикок!
   На этот раз Пикок точно знал, кто будет его противником, кто поскачет на него на коне - пусть того и не желая. Не было у него сомненья, что Красный Рыцарь (еле удержавшийся в седле после копейного удара, нанесённого ему сэром Гильбертом), который был объявлен его противником вместо Фэйсклоса, - не главный его противник, если вообще этот рыцарь усидит в седле хотя бы до полудня. Сэр Гильберт - опытный и храбрый воин, и Красному Рыцарю перед таким противником не устоять.
   С помощью оруженосца Пикок сел на коня, принял от Юджина новое копьё, перекрестился - и спустя мгновенье поскакал навстречу сэру Ландеру, который очень кстати оказался у противоположного края арены - и которому ничего не оставалось, как наклонить копьё и помчаться навстречу Пикоку.
   "Чародей, - подумал Пикок, - ты держишь своё слово!"
   - Сэр Пикок и сэр Ландер... - услышал Пикок, а остальные слова герольда потонули в лязге и грохоте столкновений и ржании лошадей.
   В трёх-четырёх ярдах от Пикока схлестнулись два рыцаря, ему показалось, что один из них был тот, кто представился Красным, а другой был сэром Гильбертом. Внезапно что-то со страшной силой ударило Пикока в левое плечо.
   Если бы не латы, не щит и не тяжёлый шлем, Пикок бы вылетел из седла; левая нога его выскочила из стремени, а Грэй, ощутив, как всадник заваливается набок, шарахнулся вправо. Ряды с простонародьем - лица, залитые солнцем, открытые тёмные рты, поднятые руки, оружейник Том, не сидевший, а уже стоявший на ветви дуба, - эта картина кувыркнулась в глазах Пикока. Тяжесть и прочность лат спасла его кости и позволила остаться ему на коне, но эта же тяжесть потянула его, повалившегося набок, на землю. Пикок натянул поводья, но Грэй, чувствуя, что его хозяин заваливается, ушёл в сторону, - и Ландер с весёлым криком пронёсся мимо; расцвеченный плюмаж почти лежал на его шлеме - так быстр был конь рыцаря.
   Когда пыль немного осела, герольд крикнул:
   - Сэр Пикок Луговой уклонился от столкновения с доблестным сэром Ландером!
   "Чёрт, - подумал Пикок, - а волшебник-то схалтурил".
   И тут герольду возразил судья (не герольдам решать, кто победил, а кто проиграл!):
   - Очевидно, что сэру Пикоку в плечо попал обломок копья сэра Гильберта, выбитого из седла тем, кто представился под именем Красного Рыцаря. Сэр Пикок едва не вылетел из седла, но сумел удержаться на коне. Сэр Пикок и сэр Ландер могут снова съехаться. Никто из них не нарушил правил турнира, и ничто не мешает им продолжить состязаться за кошелёк, вышитый леди Мэри.
   "Значит, не все здесь прислуживают племянничку!"
   И Пикок, заставив начавшего уставать Грэя развернуться у северного конца арены, приготовился к тому, чтобы вновь поскакать на Ландера. Правда, он чувствовал, как немеет у него левая рука, - но ведь копьё он держал в правой!
   Помчавшись на Ландера, рыцарь нацелил копьё в его шлем и старался не смотреть на щит. Ландер не такой хитрец, как Фэйсклос, и особенной изобретательности ожидать от него не приходится; однако ему ничего не стоило перенять коварные приёмчики у своего компаньона. И точно: достаточно сблизившись с Пикоком, на расстоянии дюжины ярдов, Ландер, скакавший с южной стороны ристалища, повернул свой большой щит к юго-востоку так, чтобы от него отразилось, ослепительно сверкнув в отшлифованной стали, солнце. Правда, сделав это, Ландер допустил серьёзную ошибку (не говоря уж о том, что Пикок не глядел на его щит): поворачивая щит, он на полном скаку повернул и голову, словно бы сомневался, что солнце находится на юго-востоке. По тому, как дрогнуло копьё в его руке, Пикок - за ничтожный миг до столкновенья - догадался, что Ландер ослеплён ярким солнцем. Тут-то и столкнулись два рыцаря, - и Пикок нанёс Ландеру такой сокрушительный удар, что кожаные ремешки, крепившие у того шлем к панцирю, порвались, и шлем Ландера своротило набок, на потеху простолюдинам.
   Доехав до угла ристалища, чтобы отдохнуть, Пикок развернул Грэя, - но ничего не мог разглядеть из-за пыли. Пикок снял шлем, и к нему тотчас явился сияющий оруженосец.
   - Сэр Ландер не удержался в седле, - сказал, принимая шлем, Юджин. - Твой удар, высокородный сэр, был столь силён, что сэр Ландер, на некоторое время оставшись в седле, рухнул с коня будто мертвец. Одна нога его застряла в стремени, и, боюсь, он ударился о землю головой. Было жутко видеть, сэр, как пустые прорези в его свёрнутом набок шлеме взирали на толпу.
   - Воды, - приказал Пикок. - Грэй устал, - выпив воды, сказал рыцарь.
   - Я приведу тебе, сэр Пикок, нового коня, - сказал Юджин, принимая чашу.
   - Так Ландер мёртв? - спросил Пикок. - Сломал шею?
   - Нет, сэр; им занимаются лекари и костоправы. Сэр Ландер крепкой породы.
   - А сэра Гильберта выбил из седла Красный Рыцарь?
   - Да, сэр.
   - Сэр Гильберт был из нашей партии. К тому же Красный Рыцарь был объявлен мне в противники герольдом.
   - Я иду за конём и копьём. А твой щит нисколько не пострадал, сэр.
  
   Не меньше чем в два десятка схваток вступал сэр Пикок Луговой. Прежде чем он сумел отыскать среди состязающихся, в клубах пыли, за которыми само солнце казалось тусклым красным диском, Красного Рыцаря, он выбил из сёдел троих рыцарей, признанных им по гербам за участников противоположной партии. Затем, чувствуя, что конь, некогда принадлежавший кольчужнику Лимону, под ним стал сдавать, он дал себе передышку, после которой пересел на Грэя.
   Солнце клонилось к западу. Зрители - как со знатной стороны, так и с простонародной, - жадно поедали куски пирогов, запивая их вином или сидром. На арене остались самые сильные и опытные воины. Фэйсклос с Ландером, должно быть, весьма огорчены тем, что они не вошли в число тех славных бойцов, что ещё держались на конях. Вероятно, и леди королева не рада тому, что её единственный племянник был вышиблен из седла тем рыцарем, над которым он имел обыкновению подсмеиваться.
   Предпоследним, с кем вступил в схватку сэр Пикок, был рыцарь, имени которого - как, впрочем, и имени Красного, - Пикок не знал и которого и герольды называли просто "Медовым".
   Дважды съезжались сэр Пикок и Медовый Рыцарь на середине ристалища - и оба раза оставались в сёдлах, только ломая копья. На третий раз сэр Пикок выбил из седла своего противника, ударив точно в центр его щита, и протащив затем на копье несколько ярдов - пока копьё не надломилось.
   После победы над Медовым Пикок трижды съезжался с тем, кто называл себя Красным. Победить его оказалось непросто. Красный великолепно держался в седле, конь его был явно привычен не к одним турнирам, но и к военным сражениям, и в первой же схватке Пикок едва не вылетел из седла. Копьё Красного Рыцаря ударило в щит, удерживаемый ослабленной левой рукой. Копьё же Пикока лишь скользнуло по щиту Красного Рыцаря - так, будто тот был намазан маслом.
   Когда рыцари съехались снова, Красный Рыцарь, словно чувствуя слабое место у противника, ударил в его щит, целясь, видимо, в середину, - но то ли конь его подвёл, то ли рыцарь, бившийся уже более полудня, устал: копьё его угодило в низ щита и не только не ударило по ушибленной руке Пикока, но и не нанесло никакого вреда рыцарю. Прямые удары, направленные в корпус и принятые на щит, редко выбрасывают всадника из седла. Пикок же удачно попал в верх щита Красного Рыцаря, - и тот едва не покинул седло, удержавшись тем, что сильно натянул поводья своего коня, отчего тот взвился на дыбы.
   И после третьего столкновения и Пикок, и Красный Рыцарь, вдребезги разбившие копья - Пикок о шлем рыцаря, а Красный Рыцарь о щит, от которого после удара мало что осталось, - остались в сёдлах.
   Пот заливал Пикоку глаза, полные к тому же пыли. Красный Рыцарь - после полученного удара в шлем - отъезжал, слегка пошатываясь в седле, к противоположному концу ристалища. Рыцарей на арене почти не осталось.
   От королевской башни до Пикока донёсся голос герольда:
   - Леди Мэри велит почётному судье склонить над сэром Красным Рыцарем чепец дамской милости!
   На краю ристалища, с наслажденьем вдыхая воздух, - а затем склоняя просоленное лицо к Юджину, к мокрому полотенцу, Пикок подумал, что королеве не хотелось, чтобы Красный Рыцарь, один из умелых и опытных бойцов, не выбыл из состязания на первый же день.
   Когда пыль рассеялась, стало ясно: на ристалище, помимо обласканного королевой Красного Рыцаря (восседавшего на коне перед башней, кланявшегося и заставлявшего кланяться своего коня) и сэра Пикока Лугового, отдыхавшего у ограждения, не осталось более ни одного рыцаря, могущего продолжить турнир. Коричневая пыль рассеивалась и оседала на неподвижные тела в латах, которые пока не были убраны, не были унесены слугами и оруженосцами, и оседала на боках и крупах мёртвых, раненых и переломавших ноги лошадей.
   "Хорошо, - подумал Пикок, - слава Святому Георгию! А то у меня и щита больше нет".
   О том же, что он вышел в первом дне турнира победителем, рыцарь подумал лишь тогда, когда увидел на арене герольдов и судей, осторожно переступавших через тела рыцарей и обходивших трупы лошадей. Герольды и судьи направлялись к нему.
  
   После того как Пикок, взяв у Юджина новое копьё, прогарцевал через всё ристалище - под восклицания, нёсшиеся равно как с восточных, так и с западных зрительских рядов, - он остановил Грэя напротив королевской башни. Два женских лица смотрели на него сверху, из ложи: леди Мэри и леди Лорейн. Выглядывал из башни и отец Блэддер. И если женские лица выражали будто бы радость, то взгляд капеллана показался рыцарю мрачным.
   Королевский приз победителю должна была вручить королева, однако леди Мэри осталась в башне, а к Пикоку подбежал молоденький паж:
   - Благородный сэр Пикок, миледи Мэри награждает тебя вышитым ею кошельком и желает тебе рыцарской доблести и достойных побед.
   Пикок поднял голову и поклонился королеве. Она отвернулась от него и сделала знак музыкантам. Заныли и завыли волынки, дудки, свирели, зазвенел, отбивая ритм, бубен. Первый день турнира подходил к концу. Укрепив королевский кошелёк на поясе, Пикок снова объехал ристалище - и снова вернулся к башне. Музыканты прекратили терзать инструменты.
   - Победитель турнира, - выкрикнул герольд, - получает право избрать царицу красоты!
   Что ж, королеве и отцу Блэддеру предстоит ещё одно испытание - такое, о каком они и не подозревают! Чувствуя усталость и ощущая, что левая рука совсем онемела, Пикок решил не разыгрывать то представление, что принято на турнирах. Он покажет всем, что его выбор сделан ещё до турнира - точнее, покажет, что выбора для него не существует.
  
   Накануне турнира матушка сказала Пикоку:
   - Тебе следует, мой мальчик, избрать царицей красоты леди Кэтрин.
   - По-твоему, я уже победитель?
   - Никто из рыцарей не должен ехать на турнир с мыслями о поражении.
   - Ты права, матушка.
   - И ты неплохо держишься в седле, мой мальчик.
   - Леди Кэтрин, матушка... - поглядев на дверь, начал Пикок.
   Матушка жестом остановила его.
   - Она некрасива. Однако ты знаешь: тому причиной заклятие.
   - И будет сложно доказать её благородное происхождение. В замке все видели её в рубахе простолюдинки. Даже твоя одежда из сундуков не поможет.
   - Если мы не станем утаивать, что она леди Кэтрин, дочь графа Пустынного, - сказал явившийся из ниоткуда Юджин, - то...
   - Ищешь способ снять заклятие? - перебил его Пикок.
   - Да, сэр.
   - Подумай, мой мальчик, - сказала матушка, - как народ разинет рты, когда все вдруг узнают леди Кэтрин! Менестрели разнесут весть о чуде от Англии до Святой земли.
   - Не знаю, будет ли преодолено заклятие, - сказал оруженосец, - но если хотя бы один рыцарь перед королевой и другими рыцарями признает леди Кэтрин той, кто она есть, это признание послужит мостиком на пути её примирения с отцом, сэром Робертом. Быть может, сэр Роберт смирится с тем, что его дочь неузнаваема. Быть может, удастся убедить его и в том, что следует искать красноволосую колдунью, а не дочь.
   - Какое благородство, Юджин! Ты вполне созрел для посвящения.
   - Спасибо, сэр, я...
   - Спасибо? Благородство - хороший ход там, где оно в цене! Не ты ли говорил мне, Юджин, что та, кого я спасу от костра, сумеет меня отблагодарить? Не эта ли благодарность и была той целью, к которой ты направлял меня? И не я ли заплатил столь высокую цену королеве за эту призрачную надежду?
   - Я понимаю, сэр. Сэр Роберт обещал вознаграждение тому, кто вернёт ему дочь, но не тому, кто станет убеждать, что в его дочери годится и та, кого он изгнал и кого не узнаёт ни он, ни его супруга.
   - Вот видишь! - воскликнул Пикок, торжествуя.
   - Но есть ещё одно, - сказал Юджин. - Ты забываешь, сэр, что отец Блэддер, будучи в союзе с сэром Фэйсклосом, отправил леди Кэтрин на костёр.
   - Иксы и игреки! - сказал Пикок. - Твои бесконечные загадки, Юджин.
   - Первую из них, я надеюсь, сэр, я разгадал: приказ был отдан леди-стюарт, но подал идею о сожжении отец Блэддер. А за Блэддером, как бы в его тени, стоял умный и осторожный сэр Фэйсклос.
   - Это ни в коей мере не приблизит нас к разгадке второй загадки, то есть к открытию способа избавить леди от заклятия. И прекрати называть сэра Фэйсклоса умным.
   - Верно, сэр, но мы могли бы быть полезны королеве. А окажись мы ей полезны, сэр, она переменила бы к нам отношение.
   Пикок усмехнулся. Наивными показались ему речи оруженосца!
   - Ты хочешь, чтобы я стал доносчиком?
   - Он хочет, - сказала матушка, - чтобы ты, мальчик мой, сделал то, что должен сделать.
   Как странно, что он подумал это же самое!
   Однако вслух сказал:
   - Королева не поверит мне. Речь идёт о её племяннике. И о святом отце, пламенном борце с колдовством и по совместительству составителем свода законов.
   - Миледи поверит тебе, сэр. Правда, поверит в единственном случае: когда с леди Кэтрин будет снято заклятие, и все узнают её. Тогда-то леди и сможет открыто рассказать о том, что с ней произошло по милости сэра Фэйсклоса и отца Блэддера, и ради чего святой отец пытался превратить её в золу и развеять золу по ветру. Я думаю, сэр, в этом случае рассказ леди Кэтрин - с нашими дополнительными свидетельствами о подосланном в поместье убийце, - произведёт большое впечатление на королеву.
   - В этом случае, - сказал Пикок.
   - Да, сэр, в этом. То есть тогда, когда заклятие с леди Кэтрин будет снято. Нет лучшего подтверждения для публики, чем чудо, произведённое у неё на виду. Мне не надо напоминать тебе, сэр, что в этом случае тебя ждёт и благодарность щедрого графа Пустынного. Потому-то я предлагаю испробовать все способы, которыми заклятие может быть уничтожено.
   - На этом пути, Юджин, мы можем стать не друзьями королевы, но её врагами, - сказал Пикок. - А врагов у нас и без того хватает. Кроме того, мне претит быть негодяем и доносчиком.
   - Неужели ты предпочтёшь отступить, высокородный сэр? Неужели ты не сделаешь ничего, чтобы выручить деву из беды? И неужели то, что затевает сэр Фэйсклос и его компаньоны, ничуть не похоже на государственную измену? Разве ты сам, высокородный сэр, не учил меня кодексу чести рыцаря? Сэр Фэйсклос, несомненно, заговорщик. Наш долг - быть верной королеве.
   - И разве, мой мальчик, - вставила мать, - рыцарь не обязан защищать честь девушки? Девы, которой никто не верит, от которой все отвернулись? Ты не такой плохой, как любишь представляться, мой мальчик! Ты уже спас леди от костра - иди же дальше!
   "Нет, - подумал Пикок, - это ни к чёрту не годится! То меня поучает какой-то мелкий чародей, то пленный оружейник, то мальчишка оруженосец, то, наконец, женщина".
   - Начну я с того, - сказал Пикок, - что выбью Фэйсклоса из седла.
   - Отличное будет начало, сэр! - Глаза Юджина блеснули.
   Они порешили на том, что леди Кэтрин накинет вуаль. И хотя Юджин и матушка сопротивлялись, говоря, что при накинутой вуали заклятие может сохранить свою силу, а чудо под нею не будет замечено, Пикок настоял на своём. Он отлично помнил, как отец Блэддер обвинял леди в колдовстве, как вытягивалась его тощая рука, как к девушке, обложенной поленьями и соломой, тянулся его длинный белый палец. Конечно, капеллан не посмеет и слова сказать против той, кто явится ему в лике леди Кэтрин, дочери графа Пустынного. Но получится ли освободить леди от заклятия, сделав её царицей красоты?
  
   Королева недовольна? Пусть будет недовольна не им, а своим племянником! Для того, чтобы научиться блистать на турнирах, надо не избегать сильных противников, а стремиться сразиться с ними. Пикок победил на турнире не благодаря волшебству, но благодаря умению крепко держаться в седле. Чародей лишь направил на него тех, с кем рыцарь давно мечтал сразиться. Быть может, думал сейчас Пикок, пока его Грэй шёл шагом туда, где на скамейке сидели матушка и леди Кэтрин, я и не так умён, как сэр Фэйсклос или отец Блэддер, но я и не монах, читающий на латыни и подтирающий старые пергаменты!
   Весенний ветерок обдувал лицо Пикока. Вот Грэй миновал старого рыцаря, сэра Аллена Речного, вот прошёл мимо леди Джоанны и леди Клеменс, наконец, миновал матушку, - и, словно прочитал мысли своего хозяина, замер у того места, где сидела леди Кэтрин.
   Пикок опустил копьё к её ногам.
   Трижды протрубили герольды. Далее полагалось объявить имя царицы красоты - однако это сделать было нельзя, потому как ни один герольд не мог узнать лицо, скрытое под покрывалом и под тёмной вуалью. Избранница рыцаря должна была либо откинуть вуаль, либо назваться, ежели была смущена и не желала, чтобы видели её лицо.
   - Тебе, неизвестная леди, чьё лицо спрятано под тёмной вуалью, - сказал герольд, вставший поблизости от Пикока, - следовало бы открыться, дабы мы могли узнать тебя и насладиться твоими правильными чертами. Ведь недаром сэр Пикок избрал тебя царицей красоты.
   Леди Кэтрин ответила:
   - По причинам, которые я должна сохранить в тайне, я не могу открыть своё лицо. Дабы не оставаться безымянной, я беру себе имя Луговая Леди - в память о достойном рыцаре, избравшем меня. Я прошу не придавать значения моему титулу, ибо для любой девушки называться царицей красоты - значит носить лучший титул.
   Герольд поклонился, следом за ним поклонился царице красоты Пикок. Затем, не поднимая копья, рыцарь медленно отъехал от леди Кэтрин.
   - Луговая Леди - царица красоты! - крикнул герольд, и другие герольды со всех сторон подхватили: - Луговая Леди - царица!
   По потному, разгорячённому телу Пикока пробежала дрожь. Его ноги и руки даже чесаться перестали. Тёмная вуаль леди Кэтрин колыхнулась на ветру, и рыцарю показалось, что перед ним уже не та безымянная девушка, которую никто вокруг не узнаёт, но леди из Пустынного замка. Но не мог и виду подать Пикок - потому как не уверен был в преображении девушки, и не желал, чтобы сюда устремились жадные до развлечения герольды, не желал случайно навредить леди Кэтрин, - и потому, сдерживая улыбку, на расстоянии поклонился своей избраннице.
   Вслед за именем царицы красоты полагалось выкрикивать и имя того, кто избрал её, однако ни один герольд не назвал сэра Пикока. Пикок подумал: будь победителем Фэйсклос, того славили бы, срывая голоса.
   Фэйсклос, облачённый в лёгкую тунику, стоял у северного прохода. По другую сторону прохода стоял Красный Рыцарь - в пыльных и помятых доспехах. Он даже не снял шлема. Прежде чем Юджин принял у Пикока копьё и взял Грэя под уздцы, рыцарь увидел, что белого коня Фэйсклоса, переломавшего ноги и лежавшего теперь на ристалище, один из его оруженосцев заколол кинжалом, и королевские пажи тут же принялись опутывать тушу верёвками. Фэйсклос потерпел поражение, и его доспехи, или выкуп за них, принадлежали по правилам его победителю - Пикоку. То, что рыцарь приказал заколоть коня, пусть и с перебитыми ногами, было против турнирных обычаев.
   Слишком много шло против правил там, где находился Фэйсклос!
  
   Не успел Юджин снять с рыцаря доспехи, как в шатёр, опустив голову, вошла матушка.
   Если леди Кэтрин - леди Кэтрин, то... Сердце его билось очень часто. Не сними Юджин с рыцаря панцирь, его биенье сопровождалось бы железным эхом.
   Прежде чем матушка сказала, Пикок прочёл ответ в её глазах.
   - Увы, мальчики, леди Кэтрин осталась тою же незнакомкой.
   Рыцарь ощутил во всём теле страшную, клонящую к земле усталость, а в левом плече ноющую боль. Его словно чем-то придавило сверху.
   Неужели вуаль?.. Нет, будь леди Кэтрин без вуали, отец Блэддер, королева и леди-стюарт - а, главное, толпа, жаждущая зрелищ, - вцепились бы в девушку мёртвой хваткой. А Фэйсклос сделал бы всё, чтобы он, сэр Пикок Луговой, был изгнан с того луга, на котором рассчитывал победить. Капеллан, несомненно, передал королевскому племяннику те слова леди Мэри: "Впредь не привози в мой замок ведьм!" И в этом случае сэр Фэйсклос, вполне возможно, вышел бы победителем на турнире.
   У Пикока закружилась голова. Всему, что бы он ни делал, суждена неудача!
   - Я начинаю думать, - сказал он, - что отец Блэддер прав, и наша гостья -колдунья. Или волшебница. А Юджин заслуживает крепчайших щелбанов, которые преждевременно ведут его в могилу. Пожалуй, это будут такие щелбаны, каких ему ещё не доводилось получать. Готовь лоб, оруженосец!
   - Мой сын, быстро же ты сдаёшься! - сказала мать. - Хватило пары толчков копьями, чтобы ты поверил прохиндею, имя которому Блэддер! Неужели ты забыл, как святой отец на твоих глазах перемарывал вековой закон? Неужели, - это матушка сказала тише, из-за ткани шатра донеслись пьяные крики празднующей толпы, - из твоей короткой памяти стёрлось то, как королева отняла у тебя принадлежащее тебе по рыцарскому праву? И неужели, - тут матушка опять возвысила голос, - для тебя ровно ничего не стоит благодарность леди Кэтрин? Неужели и рыцарский кодекс для тебя, как для многих, - пустые слова, и только добыча и деньги манят тебя? О нет, я всегда знала: ты не тот, кем любишь представляться! Я верю: не тяжёлые сундуки, набитые доверху цехинами, марками и старинными монетами, привлекают тебя, но ведёт тебя твоё упрямство. Быть может, не дума о леди Кэтрин ведёт тебя - о той леди, какова она на самом деле, - нет, но и не мечта о сундуках с серебром и золотом, достойная презренного ростовщика, промышляющего пахнущим грязью и кровью металлом! Тебя ведёт упрямство; ты не любишь оставлять дело на половине или на четверти! Ты злишься - но ты идёшь в бой, и добиваешься своего. Никто ещё не посмел сказать, что сэр Пикок Луговой отступил! Я хорошо знаю своего сына, чтобы понимать: никто никогда этого и не скажет! А если и скажет, то лишь для того, чтобы вслед за своими словами умереть. Сын мой! Оставайся упрямым! Будь таким же прямым, как стрела, как древко твоего копья, как сверкающий на солнце клинок! Не дай им посмеяться над тобою! Не дай им повода для глупого торжества и глумливой радости! Иди до конца - и не бросай деву в беде!
   "Матушка, - хотел было сказать Пикок, - негоже тебе поучать рыцаря", но что-то заставило его промолчать.
   Выходя из шатра, мать прошептала:
   - Мужчины!.. Вы льёте в своих битвах столько крови, что не грех бы вам высушить немного женских слёз!
  
  

Глава пятнадцатая. "Тяжело в учении - легко в бою!"

  
   Катя занималась с ним математикой до позднего вечера. Ну, не совсем до позднего - но, по меркам мамы, восемь часов, даже для светлых и длинных майских вечеров, были временем поздним.
   Павлин никогда бы не подумал, что математика может быть интересной. Нет, он знал, что на свете есть масса интересных занятий: чтение, футбол, серфинг по Интернету, или вот интересно ещё мечтать о будущем, думать, кем и каким ты станешь, - но чтобы математика!.. Никогда бы он не подумал, что она может увлечь.
   Однако Катя всё объяснила ему.
   - Это просто, Паша, - сказала она. - Всё, что у тебя получается, тут же становится интересным.
   Он проводил Катю до дома, потом вернулся, поужинал, - и, к своему удивлению и удивлению мамы тоже, - снова засел за письменный стол. Не мог оторваться от чисел и иксов!
   "Можно научиться решать задачи по образцу, - говорила ему Катя. - Это самый быстрый, но и самый глупый способ подготовиться к контрольной. Задачи там могут и отличаться. Другой путь - понять метод решения. Не знаю, как сказать... ну, это будто увидеть картинку в воздухе, перед собой. Уравнения можно научиться читать так же, как обычные предложения. Привык - и всё. Музыканты вообще ноты читают, а есть люди, которые читают на двадцати языках. Это путь умный, Паша. Давай представим, что мы с тобой умные..."
   "Ты-то точно умная!" - подумал Паша, которому Катя вдруг показалась не девчонкой из его класса, а учительницей. И не учительницей - учёной. Настоящей учёной, а не какой-нибудь там... академичкой.
   Маме, которая заглянула в его комнату - шёл одиннадцатый час, а Павлин всё сидел за столом, - он сказал:
   - Наверное, Кате прямо в школе Нобелевку по математике дадут. Откроет какие-нибудь новые иксы и игреки - ей и дадут.
   Над задачами он сидел почти до полуночи - и не сумел решить только одну из пятнадцати, заданных ему Катей.
   "Не волнуйся, Паша, - сказала ему на прощание Катя, - это не итоговая контрольная. Не за четверть, не за полугодие. Всего-то несколько тем. Ты справишься".
   Ложась в постель, Павлин думал: в третьем классе у него была пятёрка по математике. А класса с пятого он стал стремительно "съезжать". Нет, с шестого. Может, и вправду - Марьюшка виновата. Анна Ивановна, которая учила его до Марьюшки, вроде бы объясняла лучше. Но ведь и он мог бы поднапрячься. И ничего нет стыдного и позорного в том, что он позанимался с Катей.
   Любопытно, не застесняйся он Кати, там, на дороге, - стал бы он заниматься математикой? Стал бы, наверное. Катя ему, наверное, предложила бы. Очень уж быстро она ответила - там, перед мамой, - пожалуй, думала об этом.
   Теперь Павлину так же хотелось победить на математике, как и на футболе. Хотелось доказать - и особенно Кате, да и маме тоже, и Марьюшке, и Мочалу, и всем-всем, - что он умеет не только махать кулаками. Никто больше не будет говорить, что он мастер работать кулаками, а не головой!
   Он докажет это! Докажет на контрольной. Всем, и Марьюшке.
   - Давно пора! Получается, в третьем классе я был умнее? Нет, я докажу им!
  
   Мария Аркадьевна развернула доску.
   - Так много задач! - с ужасом в голосе сказал Бугаев.
   - Амбал, замолкни! - сказал с "камчатки" Мочалкин. - Задачи решай и другим не мешай!
   "В рифму!" - подумалось Павлину.
   - Ты что, уже старостой себя считаешь? - взъелся Бугаев. - Я, может, быстрее тебя решу!
   - Ну-ка, тихо! - сказала Марьюшка. - Время идёт.
   Павлин снял с ручки колпачок. Оглянулся снова, нашёл глазами Катю. Бугаев вытаскивал из рукава сложенную в гармошку бумаженцию, а Катя, взглядывая на доску, писала на листке. Павлин показал ей оттопыренный большой палец. Катя сделала движенье рукой: мол, отвернись и давай решай контрольную. И Павлин стал решать.
   С первой задачей трудностей у него не возникло. Он решил её так, как учила его Катя: пока переписывал условие, думал о способе решения - и, когда условие переписал, решение словно бы явилось ему из воздуха. Оставалось только записать его и сосчитать ответ. Если так пойдёт со всеми задачами, он справится с контрольной на "ура". Что тут, в самом деле, такого сложного?
   Но на третьей задаче он споткнулся.
   Промучившись с ней минут двадцать - он глянул на часики сотового телефона, - Павлин перешёл к четвёртой, последней, задаче. Когда он решил её, до конца урока оставалось восемь минут.
   Он вернулся к оставленной задаче. Не может быть, чтобы он не справился с ней! Вчера он до глубокой ночи решал задачи, заданные ему Катей, - и лёг спать, чувствуя себя если не математическим академиком, то тем мальчишкой, который заслужил похвалу девчонки, разбирающейся в математике.
   А потом, ночью, он видел сон, в котором победил на королевском турнире. Победил, несмотря на трудности! И, победив, избрал царицу красоты. Почти как Айвенго. Поэтому он не может проиграть здесь!
   И то ли помогло ему воспоминание о сэре Пикоке - одолевшем всех своих противников, кроме Красного Рыцаря, - то ли помогла мысль о Кате, перед которой Павлину остро хотелось быть победителем, и только победителем, без недочётов и оговорок, - но, когда до конца урока оставалось каких-то три или четыре минуты, он понял, как следует решить эту задачу. "И как я сразу не догадался! - прошептал он, вынув ручку изо рта.
   Последнюю точку он поставил со звонком. Закрыв двойной листок, Павлин поднял голову. Кое-кто торопливо дописывал. Например, Лариска-староста. Перед Катей Мыкаловой лежал сложенный листок - наверное, пол-урока лежал, а Бугаев сиял, как офицер на армейском параде. Павлин перевёл взгляд на Мочалкина. И у этого лицо было такое, словно ему подарили десять тысяч рублей. Неужели Катя решила им задачи?
   - Сдаём работы! - сказала Марьюшка.
   Учительница сосчитала листки.
   - Завтра узнаете оценки за контрольные. Бугаев, ты почему сияешь, как кремлёвская звезда?
   - Мария Аркадьевна, мне и посиять нельзя?
   Павлин немного удивился. Обычно на контрольных, а особенно после них, Амбал был грустным. Станешь грустным, когда ты второгодник и у тебя почти сплошь двойки - и даже тройка для тебя, наверное, праздник!
   - Бугаев, - сказала Лариска-староста, - ты чистый листок, наверное, сдал? - Староста криво, как взрослая, усмехнулась. - Надо было готовиться к контрольной. Вдруг бы пятёрку получил?
   - Пятёрку даже ты не получишь, - нашёлся второгодник. - И вообще помалкивай. Ты у нас теперь неавторитетная.
   - А в челюсть, Бугаев?
   - Мария Аркадьевна, - обратился к классной Мочалкин, - вы что, одобряете насильственные методы нашей старосты? Вы только послушайте, как она разговаривает. Нет, я согласен, иногда сила решает многое: миротворчество, напалм, ядерные бомбы, карате, люди в чёрном, добро с кулаками, и всё такое. Но мы ведь живём в правовом государстве. Так наш президент по телевизору говорит. И, между прочим, Лариска у нас стала совсем беспамятная, и её силовые подходы могут привести к печальным результатам. Что, если она врежет не тому, кому надо?.. Я, к примеру, готов на посту старосты обойтись одним разумом. В конце концов, мы же люди. Хомо сапиенс. Ну... за исключением некоторых.
   - Посмотрим, Мочалкин, какой ты человек разумный, - сказала Марьюшка. -Проверю контрольные, и выясним, кто тут сапиенс.
   - Бугаев-то точно не сапиенс! - сказала Лариска, голос которой дрожал, прямо-таки вибрировал от обиды. - Второгодники к сапиенсам не относятся!
   - Не называй другого так, как не желаешь, чтобы называли тебя, - сказал, подняв указательный палец, Пузырёв. - Все мы дети Божьи. И ты, Лариса, и ты, Бугаев.
   - Мне жаль тебя, Лариса, - проникновенно сказал Мочалкин. - Ты попадёшь в ад.
   - Идите на физику, болтуны! - сказала Мария Аркадьевна. - Чтобы числиться в сапиенсах, нужно высшее образование получить, а вы ещё и среднее не осилили.
   Толкаясь в проходах между рядами парт, класс потянулся к выходу.
   Через шум Павлин расслышал голос Амбала.
   - Посмотри на Луганского. Какой измученный! Будто не задачки решал, а мешки с цементом таскал.
   Плевать на него, подумал Павлин, выходя из класса и дожидаясь Катю. Вот будет смешно, если Амбал останется в седьмом классе на третий год! Как говорит мама: хорошо смеётся тот, кто смеётся последним!
   - Ну, как? - поинтересовалась Катя.
   - Думал, не справлюсь, - ответил Павлин. - Но, кажется, справился.
   - Молодец, Паша. Я в тебя верю.
  
   После уроков, на дорожке, отделявшей школу от детского сада, Павлин спросил у Кати - наверное, не надо было, но он не смог удержаться:
   - Интересно, с чего Амбал так развеселился?
   Катя улыбнулась. Наверное, она весело, а не грустно улыбнулась, но на её некрасивом лице улыбка получилась тоскливой. Павлин пожалел, что спросил. И всё же спросить было надо! Не спросить - это почти что обмануть.
   - Ты думаешь, - ответила Катя, - что я решила Бугаеву задачи? Нет, Паша. Никому я ничего не решала. Я же сказала: не буду никому решать и никому не дам списать. Я могла бы помочь - любому. Бугаеву или Мочалкину. Так же, как и тебе.
   - Ясно, - сказал Павлин. - Извини.
   - Не извиняйся. Я бы на твоём месте тоже спросила. Зачем мучиться?
   - Непонятно только, чему так радовался Амбал, - сказал Павлин.
   - Наверное, ему всё равно стало. Двойка так двойка. Ну не хочет человек учиться, и не хочет. Может, собрался школу бросить. У него паспорт есть. На работу куда-нибудь устроится.
   - Вон Мочалкин идёт, - сказал Павлин.
   По дорожке брёл в одиночестве племянничек.
   - Что нос повесил, Мочало? - спросил Павлин.
   - Какой ты всё-таки неотёсанный, Луганский, - сказал, остановившись, Мочалкин. Видок у него и правда был пасмурный. Наверное, ни одной задачки не решил - без Спиридонова-то! - Я думал, Мыкалова окажет на тебя положительное влияние. Видимо, я ошибся. Мыкалова хорошо влиять не способна.
   - Паша, не лезь к нему, - сказала Катя.
   - И не подумаю, - ответил Павлин. Всё же не мешало бы дать по мозгам этому недостаросте! Хотя бы для профилактики. - Кстати, Катя, я никогда ни к кому не лезу. Лезут - ко мне. И получают за это. И Мочало это отлично понимает! - Он повернулся к племянничку. - А насчёт оказать положительное влияние, Мочало, так по этому делу первый в нашем классе - ты.
   - Что ты хочешь сказать, Дворянчик? - Мочалкин видимо насторожился.
   Катя стиснула Павлину руку.
   Однако Павлин и не собирался говорить ничего насчёт мочалкинских интриг, насчёт Лариски-старосты, нет, и намекать не собирался. Сэр Пикок ни слова не сказал Фэйсклосу, и Павлин ни слова не скажет Мочалкину. Да и не потому не скажет, что сэр Пикок не сказал. Не скажет - потому что нечего лясы точить с этим школьным интриганом! Скажешь ему - а он как-нибудь против тебя использует! И, главное, против Кати.
   - Как будущему старосте, - сказал Павлин, - дам тебе, Мочалкин, совет. Ищи в классе не врагов, а друзей.
   - С каких пор ты, Дворянчик, заговорил о дружбе? - спросил Мочалкин. - Что на тебя нашло?
   - А это положительное влияние Кати Мыкаловой.
   - Прежде чем я начну искать друзей, мне надо стать старостой, - сказал Мочалкин. - А у старосты друзья найдутся сами собой.
   Что на это ответить, Павлин придумать не смог. Катя тоже молчала. И Мочалкин ничего не говорил, наслаждаясь тем, как ловко сумел отбрить своих противников.
   Мимо прошли Вилли Сунгаров и Ефремка Болотников. Мочало сказал им:
   - Эй вы, забирайте Дворянчика в свою компанию! Он мне тут целую проповедь о дружбе прочитал. Миру мир, войны не нужно, вот девиз отряда "Дружба"!
   Те дуэтом хмыкнули. Покосились на Павлина. А ему было перед этими двоими почему-то неудобно. Не ощущал больше Дворянчик той силы в себе, которая будто бы поднимала его над Вилькой и Ефремкой. Да и над другими, которые уступали ему на футболе или в драке. Становился слабаком? Таким же, как Вилли или, скажем, Томми, поддавшийся ему на футболе. И дружит он с Катей, которую всегда считал слабачкой.
   Но без Кати он не решил бы контрольную.
   А без вмешательства Томми и Женьки придурочный Филимонов пробил бы ему болтом голову.
   И "пленный" Филимонов ищет теперь дружбы с ним.
   Не так уж плохо, а?
   - С вами хорошо, но мне пора, - сказал, зевнув, Мочалкин.
   - Ты что-то задумал, Мочалкин, я знаю, - сказала Катя. - Но я хочу тебе кое-что сказать. Что-то очень простое. Я говорила уже это и тебе, и Пузырёву, и Корыткину, но повторю снова.
   - Повторение - мать учения, - изрёк Мочалкин.
   - Сегодня не твой день, Мочалкин. Ты вообразил, что я решу тебе контрольную, и ты получишь пятёрку. И твоя пятёрка проложит тебе дорогу в старосты. Пятёрка и двойка, ну, пусть тройка, - разные вещи. А пятёрку за математику ты не получишь. Все в классе, кроме разве Марии Аркадьевны, знают, что математику делал за тебя Спиридонов. Вот скажи мне, Мочалкин: кто будет слушать двоечника? Двоечник на старосту класса ну никак не тянет!
   - Мыкалова, ты объясняешь очевидное, - сказал племянничек. - Мне скучно, Мыкалова.
   - Конечно, с моей бабушкой и классным журналом ты здорово придумал. И коммунистическую роль сыграл удачно. Товарищ Клара!.. Топор и молот!.. Бабушка от тебя в восторге. Ты выдающийся интриган. Тебе бы в актёры!.. Однако ты кое-что упустил. "А иначе жизнь тебе раем не покажется. Решишь контрольную - отвяжусь"? Твои слова? Твои. Так вот: на все твои угрозы и оскорбления у меня ответ один.
   Она замолчала, вдохнула шумно, а Павлин подумал: ну, сейчас задымится бедняга Мочалкин.
   Тот только вздохнул. Пожалуй, и впрямь ему двойка за контрольную светит. Да уж, какая там у этого доходяги сила!
   - Перед моей бабушкой ты пропагандировал коммунистическую взаимопомощь. И если б ты умел приобретать друзей, а не врагов, как посоветовал тебе Паша, ты бы понимал, о чём говоришь. Ты бы не вредил, а помогал. И тебе бы помогали. Видишь, как просто, Мочалкин? Хочешь быть отличником по математике? Нет ничего проще. Я тебе помогу. С удовольствием помогу, Мочалкин. Я ведь и раньше тебе предлагала помощь. И у тебя будут настоящие четвёрки и пятёрки, а не фальшивые. Свои, а не чужие. А, Мочалкин? Давай заниматься! И Корыткина и Пузырёва можешь взять с собой.
   Павлин и не заметил, как рядом с Мочалкиным оказались его дружки. Корыткин и Пузырёв переглянулись. Святой Пузырь перекрестился, бормоча, что все числа - от лукавого.
   - И заниматься будем дома у моей бабушки. У товарища Клары. Как тебе идея?
   У Мочалкина в горле что-то дёрнулось. Он почесал шею.
   А Катя сказала:
   - Жаль, я при бабушке про занятия сказать не догадалась! Но если ещё сунешься к бабе Кларе со своим враньём, так и знай: оставлю тебя заниматься математикой. А после занятий будешь читать товарищу Кларе "Накануне".
   Павлину стало смешно. И стало хорошо. Катька-2 здорово напомнила ему сейчас Катьку-1!
   Теперь бы он ни за что не подумал, что та и эта девчонки - разные.
   Мочалкин, Пузырёв и Корыткин - кислолицые, подавленные, такими Павлин давно их не видел, - ушли куда-то, перемахнув забор детсадика, а Павлин и Катя отправились своей дорогой.
   - А тебе, Паша, нельзя пока играть в футбол. - Кате, очевидно, хотелось продолжать нотации. Может, ей после школы в пединститут поступить и в учительницы пойти? А что? Марьюшке до неё далеко. Из Кати классная математичка выйдет! - Нельзя. - Ну, конечно: это любимое слово всех учительниц и воспитательниц. Они повторяют его и повторяют. - Не то Мочалкин использует это против нас. Не зря он сказал мне про Танагорского.
   - Футбола до июня и не будет, - сказал Павлин.
   - Вот и отлично, - сказала Катя.
   "Что отличного-то? - подумал Павлин. - Я только начал побеждать!"
   - Победы бывают не только на футболе, - словно прочитав его мысли, сказала Катя.
   "Сам знаю", - хотел буркнуть Павлин, но не буркнул.
   - Паш, а тебе снилось ночью что-нибудь?
   - Снилось. - Он обрадовался перемене темы. - Пойдём туда.
   Отойдя от школы, они встали под деревом - и Павлин, положив руку на шершавый кленовый ствол, пересказал сон с таким увлечением, с каким можно рассказывать только свою жизнь. В некоторых эпизодах он смущался.
   Катя слегка зарумянилась, когда он рассказал, как сэр Пикок избрал на турнире царицу красоты.
   - Вот видишь, - сказала она, - там была победа.
   "Неизвестно ещё, к чему ведёт эта победа, - подумал Павлин. - И непонятно, какая победа будет здесь. Что, ждать очередного сна?.. Уж лучше б я жил без подсказок. Не списываю же я, к примеру, математику. Да и что это за подсказки? Нет, они точно не подсказки. Кажется, волшебник... дал мне пример!"
   - Паша, - сказала Катя, - а у кто у нас Красный и Медовый?
   - Вот и я голову ломаю, - ответил Павлин.
  
  

Глава шестнадцатая. Возвращение щуки

  
   На ночь матушка обернула левую руку Пикока - ту, в которую ударил обломок копья, - тряпкой с травными примочками. Травный настой был заготовлен заранее, в поместье.
   - Юджин, - позвала матушка оруженосца. - Поверх примочки привяжи ему холодные доспехи.
   - Да, леди Констанс.
   - А ты, сэр Пикок, знай, что леди Кэтрин помогала мне готовить этот настой, - сказала матушка, покидая рыцарский шатёр.
   Оруженосец исполнил матушкино требование, и Пикок тут же уснул.
   После заутрени, когда на ристалище вдоволь натешили народ жонглёры, был объявлен второй день турнира. Матушка и леди Кэтрин сидели на тех же местах, что и в первый день. Оружейник взобрался на свой дуб, а Юджин с запасом оружия находился между жердями ограды.
   Конное рыцарское состязание оказалось довольно коротким и окончилось раньше того, как солнце встало в зените. Вчера рыцари вдоволь наломали копий, и сегодня всем хотелось испытать себя в пешем бою. Кроме того, пешее состязание давало возможность тем, кто не очень хорошо показал себя на коне, проявить ловкость с мечом в руке. Многие, сброшенные вчера с коней таранными ударами копий, надеялись сегодня уложить противника длинным мечом - и показать то самое искусство, которого ждала от них публика.
   Четырежды Пикок съезжался на коне с разными рыцарями - из них однажды с Ландером (вылетевшим из седла лишь потому, что его лошадь была задета крупом коня, скакавшего сбоку) и однажды с Фэйсклосом (этот был выбит Пикоком из седла по всем правилам: прямым ударом в шлем). Выбив Фэйсклоса и отъезжая к огражденью для отдыха, Пикок с удовольствием подумал, что, получив пару хороших ударов по лбу вчера и сегодня, Фэйсклос непременно должен поглупеть. Садовый волшебник держит своё слово: опять первыми противниками в состязании достались ему Фэйсклос и Ландер.
   Затем дважды Пикок съезжался с Красным Рыцарем - но оба раза рыцари удержались на конях, вызвав восторг публики. Судьи призвали рыцарей спешиться: не только потому, что силы их в конном бою были признаны равными, но и потому, что на ристалище осталось лишь несколько конных рыцарей, всюду уже шёл бой на мечах. Клинки звенели, высекая искры и сверкая на солнце, и сэру Пикоку, сэру Красному Рыцарю, и ещё пяти-шести рыцарям из тех, кто не был выбит из седла, следовало передать коней оруженосцам и вступить в пешую схватку.
   Превосходно державшийся на турнире Красный Рыцарь настолько сильно занимал Пикока, что он не желал сражаться ни с кем иным. Однако в пешем бою первым противником Пикока оказался опять сэр Фэйсклос. Садовый чародей был упрям! Арена словно бы наклонилась, состязающиеся сместились, и Пикок сам не понял, как его меч ударил о щит Фэйсклоса. Только что на него надвигался Красный Рыцарь - явно желавший положить конец тому равному положению на арене, которое оба показали верхом на конях и с копьями, и того же самого желал и Пикок, - как вдруг оказалось, что вовсе не Красный Рыцарь отражает щитом его удар, а сэр Фэйсклос.
   "Что ж, - подумал Пикок, отражая удар Фэйсклоса, - тем больше будет довольна публика! Оставлю Красного на десерт".
   Фэйсклос был отнюдь не худшим воином из тех, кто умел мастерски биться длинным мечом. К тому же племянник королевы пустил в ход не только свою выучку, но и хитрость. Когда щит Пикока был прорублен в двух местах (удары по щиту были нанесены с такою силою, что Пикок едва не свалился, а Фэйсклосу пришлось выдирать меч из досок щита), рыцарь понял, что недооценил своего противника. "Я был опьянён собственными победами, - подумал Пикок, отступая и отражая удар Фэйсклоса из боковой позиции, - и забыл, что Фэйсклос не только отлично владеет мечом, но и жаждет - после вчерашнего поражения и после того, как я утром вышиб его из седла, - сполна отплатить мне. Да, нынешние чародеи не преподносят Эскалибуры или волшебные порошки, но уверяют, что рыцарь хорош сам по себе. И кому, как не мне, придётся доказать это?"
   Теснимый Фэйсклосом, наверняка уже торжествовавшим победу, Пикок был поставлен врагом своим против солнца. Перед ним открывалась восточная сторона луга, правее королевской башни, - следовательно, он дрался напротив леди Кэтрин и матушки, и они должны были ясно видеть (пешие рыцари поднимали мало пыли), как теснит его к ограде Фэйсклос. Его они легко могли узнать по гербу на щите, а если герба в пыли им и не было видно, то из криков герольдов разве что глухой не понял бы, что Фэйсклос наступает, а Пикок отступает. Юджин и оружейник, сидевший на дубе, могли видеть его спину. Спину! Спину, которая становилась всё ближе и ближе к ним. Вот-вот Юджин сзади сможет постучать ему по панцирю и спросить: "Сэр, не желаете ли освежиться кружкой прохладного эля?"
   Нельзя приближаться к ограждению! Стоит лишь коснуться жердей или столба - и судьи, не медля, объявят Фэйсклоса победителем, а его, Пикока, признают потерпевшим поражение! Герольды станут славить племянника королевы, а он, сэр Пикок Луговой... он... Он, сказал себе Пикок, отражая удары, яростно наносимые Фэйсклосом, лишится возможности узнать, будет ли снято с дочери графа Пустынного заклятие - если какой-нибудь рыцарь станет сражаться три дня в её честь - и выйдет победителем!
   Хоть леди Кэтрин - после того, как победитель первого дня турнира избрал её царицей красоты, - и осталась тою незнакомою девой, которую рыцарь и его оруженосец спасли от кровожадного отца Блэддера, но, быть может, её освободителю нужно победить и во втором, и в третьем дне, - и тогда заклятие будет уничтожено, и леди Кэтрин вновь будет узнана всеми? Уж тогда-то Пикоку удастся утереть нос и заговорщику Фэйсклосу, и его приятелю Ландеру, а заодно и жестокосердому отцу Блэддеру, составителю королевских законов и любителю жарких костров!
   Простолюдины у арены ахнули. В каком-то ярде от жердей меч Фэйсклоса опять врубился в щит вчерашнего победителя. Пользуясь тем, что длинный меч противника глубоко вошёл в доски щита и застрял в них, Пикок не стал тотчас наносить ответный удар. Фэйсклос временно лишился меча и полностью открыл шлем для контрудара, но Пикок избрал сложную тактику: он рванул собственный щит на себя, притягивая к себе Фэйсклоса, чтобы тот потерял равновесие, а затем, опустив меч остриём к земле, наклонившись, насколько позволял панцирь, и едва не уткнувшись шлемом в шлем противника, толкнул, действуя и рукою со щитом, и рукою с опущенным мечом, рыцаря в сторону - к ограде, за которой испускали бодрящие крики простолюдины. Говорят, что погнавшийся не то за двумя зайцами, не то за двумя оленями, ни одного не поймает, но Пикок достиг обеих целей: освободил свой истерзанный щит от чужого меча и принудил противника упасть. Вместе с мечом, с треском выдравшимся из щита Пикока, Фэйсклос рухнул на арену, подняв облако пыли и треснувшись головою, упрятанной в шлем-горшок, о столб. У Пикока, толкнувшего противника что было сил, а затем остальные силы положившего на то, чтобы удержать щит, потянувшийся за выдираемым мечом, и не свалиться, от боли в левой руке потемнело в глазах.
   - Держись, сэр Пикок! - крикнули с западных рядов. - Святой Георгий тебе в помощь, храбрый рыцарь!
   Наверное, что-то кричали и с восточных рядов, оттуда, где сидела знатная публика, но за лязгом мечей Пикок не мог слышать криков с той стороны ристалища.
   Зато он услышал крик судьи, раздавший где-то совсем рядом:
   - Сэр Фэйсклос, увы, выходит из состязания, ибо он упал на ограду. Победителем его признаётся сэр Пикок Луговой!
   - Да здравствует сэр Пикок Луговой!
   Теперь Пикоку показалось, что в криках толпы он различил голоса лесорубов и оружейника Тома. А также и голос Юджина.
   Герольды - унылыми, вовсе не праздничными голосами, - подхватили:
   - Слава сэру Пикоку, одолевшему в честном бою доблестного сэра Фэйсклоса!
   "Ну конечно... - успел подумать Пикок, - он - доблестный, а для меня эпитета не нашлось!"
   Тут на Пикока - как стальной ураган, и звеня, лязгая и даже скрежеща, - налетел кто-то, чей герб на щите показался ему знакомым. Рука у Пикока ещё болела, каждое движенье тела отзывалось в ней мучительным спазмом, и он лишь отбивал удары чужого меча, подставляя многострадальный щит под тяжёлые удары нового противника.
   Несомненно, враг его, выступивший против него тотчас после того, как судья объявил Фэйсклоса поверженным (оруженосцы, укрываясь щитами, ибо пешее состязание было в самом разгаре, помогали удалиться бывшему противнику Пикока за огражденье), намеревался сделать с Пикоком именно то, что сэр Луговой минуту назад сделал со своим прежним противником: заставить его коснуться жердей ограждения. Рыцарь, в котором Пикок сейчас узнал Ландера (садовый чародей слов на ветер не бросает), очевидно, собирался одолеть его, уставшего от боя с Фэйсклосом, бурным натиском, а заодно использовать то само собою получившееся преимущество, что он, нападавший, действовал со стороны арены, а его противник был почти прижат к ограде.
   От рыцаря требовалось немалое искусство, дабы выйти из трудного положения, а тем более добиться победы.
   - Наподдай этому проныре, сэр Пикок! - выкрикнул кто-то. Голос кричавшего, донесшийся с западной стороны, был возмущённый, и возмущенье его, наверное, шло от того коварства, которое проявил атакующий рыцарь по отношению к своему противнику. Вместо того, чтобы вступить в бой на равных условиях, Ландер предпочёл использовать выгодное положение, - и публика, дружелюбно настроенная к Пикоку, не преминула заметить это.
   Однако ни один из судей и герольдов - может быть, им мешала пыль? - не предпринял ничего для того, чтобы состязание шло в рамках правил, не говоря о рыцарской чести. Было объявлено, что в бой с сэром Пикоком вступил славный сэр Ландер, и только.
   Подставляя левый край щита под удар Ландера и немного разворачиваясь корпусом, так, чтобы меч ударил о щит плашмя, Пикок отступил на пару шагов от ограды. Ландер разгадал его замысел - не столько тайный, сколько явный, - и в ответ, использовав то время, когда отходил от ограды, замахнулся мечом. Пикок успел поднять щит - и от того полетели щепки, до того была искромсана одна его половина. Несмотря на боль в левой руке, рыцарь выдержал удар противника, - и в свою очередь нанёс открывшемуся рыцарю рубящий удар по шлему. А далее, увы, ему пришлось вернуться на то самое место у жердей, где недавно был побеждён Фэйсклос: несколько бившихся рыцарей стали теснить и его, и его противника к ограде.
   Казалось уже Пикоку, что вот-вот и он, и Ландер коснутся жердей - и судьи, большинство из которых явно прислуживало Фэйсклосу, с нескрываемой радостью объявят победителем боя сэра Ландера, либо пойдут на то, чтобы снять с турнира обоих рыцарей - как прижавшихся к ограде, а победителями объявить тех наседавших на них сбоку молодцев в латах и только делающих вид, будто они дерутся между собою, среди которых Пикок узнал и Медового Рыцаря, и Красного.
   "Ах, так! - подумал Пикок. - Ну, держитесь! Будь я проклят, если леди Кэтрин не станет леди Кэтрин, а щука не останется у меня!"
   Чучело щуки - как всем известно, обладавшей даром приносить удачу, - вручила леди Кэтрин матушка. Щука эта была первым призом Пикока - на турнире, в котором он участвовал вслед за посвящением в рыцари.
   Доставая щуку из неглубокой ниши в стене гостиной и прося Пикока передать её леди Кэтрин, матушка сказала: "Молодой леди, которой суждено стать царицей красоты на турнире - а ты, мой сын, сделаешь её царицей, - увы, нечего взять с собою на турнир в качестве подарка победителю. Но что может быть лучше щуки-талисмана?"
   А к леди Кэтрин матушка обратилась с такими словами: "Не беспокойся, леди, эта щука останется у нас. Мой сын её и получит. Многие не любят его, о да. Но лишь потому не любят, что в бою и состязании нет ему равных".
   "С тех пор, - сказала в ответ леди Кэтрин, - как меня закляли и перестали мне верить, и как меня выгнал из дому родной отец, я научилась понимать, каково это - не иметь ни одной близкой души и словно бы отовсюду чувствовать дуновение холодного ветра. Только с вами, леди Констанс и сэр Пикок, мне хорошо, и только возле вас я чувствую тепло солнца и верю в то, что заклятие будет снято".
   Пикок хотел ответить, но только молча поклонился матушке и леди.
   Он не сказал ничего, но подумал: "О да, матушка, щука останется у нас. В последние дни во мне как будто открылось столько сил, что с лихвой хватило бы на дюжину рыцарей. Когда я поднимаю копьё, оно кажется мне вдвое легче прежнего, а меч представляется детской деревянной игрушкой".
   Теперь, отбиваясь от наседавшего Ландера, Пикок вспомнил об этом - и его силы точно удесятерились. Он подумал о заклятой леди Кэтрин, о матушке, об оружейнике, спасшем его от негодяя Лимона, починившем его доспехи и сделавшем ему наконечники для новых копий, об Юджине, верившем в своего рыцаря, вероятно, более, чем он сам, Пикок, верил в себя, - и ему тут же почудилось, будто все, о ком он думает, тут, на арене, дерутся бок о бок с ним, и что не один меч поднимает и опускает Пикок, а с дюжину мечей поднимается здесь и опускается, и нет и боли в левой руке, и то, что щит его изрублен, тоже ему нипочём! И пусть ограда на расстоянии двух мечей от его спины, и герольды только и ждут, что победитель первого дня даст повод объявить его поверженным в день второй, - пусть! Разве трудное положение в бою - не лучшая возможность для рыцаря показать своё воинское искусство? И разве не лучший это способ доказать всем здесь, в их числе и проигравшему состязание Фэйсклосу, и его тётке-королеве, и судьям, и громкоголосым герольдам, что он, упрямый сэр Пикок Луговой, сделает всё, чтобы добиться победы? И чем больше теснят его враги, использующие не самые честные приёмы борьбы, тем достойнее будет биться он, Пикок! Не так ли бились бы на его месте и Юджин, и оружейник Том, будь он рыцарем? И не так ли бился бы сэр Теодор, истинный рыцарь и его учитель?
   И от этих мыслей стало радостно Пикоку! Ландер, этот прихвостень Фэйсклоса, могущий похвастаться скорее дорогими доспехами и превосходным клинком, нежели уменьем драться на мечах и ловкостью в турнирных состязаниях, Ландер, которого стыдно не одолеть, почти прижал его к жердинам - когда чувство единения, слившееся с чувством упрямства, столь сильно охватило Пикока, что показалось ему, будто он не отступает, находясь в невыгодном положении, но, напротив, теснит противника. И под натиском рыцаря Ландер и впрямь стал шаг за шагом отступать, отходя вдоль ограды!
   Сделав ложное движение корпусом и мечом налево, Пикок плашмя ударил вправо, по открывшемуся сбоку шлему Ландера. Крепко, должно быть, загудело в голове у приятеля Фэйсклоса! И хотя Ландер, получивший удар, не растерялся, успел поднять меч и ответить тяжёлым ударом - но удар этот запоздал на какой-то ничтожный миг: там, где только что стоял сэр Пикок, теперь оседала пыль, и длинный меч Ландера ударил по верхней жерди ограды и разрубил ту напополам. Здесь-то Пикок и нанёс решающий удар, после которого тот самый судья, что вчера честно рассудил об обломке копья сэра Гильберта, угодившем в плечо сэру Пикоку, признал победу за Пикоком, а Ландеру велел удалиться с ристалища.
   Каков же был этот решающий удар? А вот каков. Дождавшись, пока незадачливый Ландер повернётся от ограды, Пикок попросту выбил меч из его руки - ударив ближе к острию, да так точно, что подпрыгнувшая рукоять меча заехала Ландеру по нижнему краю шлема - и рыцарь, должно быть, прикусил язык.
   - Сэр Ландер лишился меча! - воскликнул судья. - Следовательно, признаётся побеждённым! Его победитель - сэр Пикок Луговой! Слава сэру Пикоку!
   - Слава! Слава! Слава! - закричали простолюдины.
   - Сэр Пикок продолжает бой, а сэру Ландеру следует покинуть арену! - крикнул судья.
   Герольды не повторили сказанного судьёй, несмотря на то, что им полагалось не только повторять за судьями, но и разносить новости по всему Зелёному ристалищу.
   Вопреки всем - герольдам, Фэйсклосу, Ландеру, королеве, отцу Блэддеру и всем-всем приспешникам Фэйсклоса - Пикоку захотелось победить! Воля его к победе была такова, что и силы ада, объединившиеся против него, не смогли бы его остановить! Он выстоит! И он услышит, как герольды, с понурыми лицами, возносят его победу - и увидит, как кривятся от досады Фэйсклос, Ландер, как скрывает разочарование отец Блэддер, делая вид, будто читает молитвы, или провозглашая турнир бесовским делом, - и увидит радостные лица Юджина, оружейника, матушки и леди Кэтрин - которая, быть может, сбросит колдовские чары и откроет своё истинное лицо - светлый лик дочери графа Роберта! Стоило драться за это!
   Обо всём этом Пикок думал, сражаясь с Медовым рыцарем - который напирал на него ещё тогда, когда Пикок дрался у ограды с Ландером, и который давно бы, не дожидаясь, пока с арены уйдёт побеждённый сэр Ландер, набросился на Пикока, не будь поблизости судьи, симпатизировавшего скорее Пикоку, нежели Фэйсклосу, и служившего идеалам рыцарства, а не королевскому племяннику.
   По знаку судьи Медовый Рыцарь сблизился с Пикоком. Щит Медового был цел, а меч сиял в солнечном свете как новенький. Под глухим горшковым шлемом, на котором не было ни единой вмятины, не было видно лица рыцаря, но Пикок живо представил, как сэр Медовый ухмыляется, проча своему противнику быстрое и позорное поражение. Медовый не был потрёпан в состязании, и это могло доказывать либо его рыцарскую ловкость, либо то, что он выбирал себе слабых противников - с целью сохранить силы для боя с Пикоком.
   Пикок трижды - ярости и напора ему придавали мысли о том, что он не один и что победа нужна не одному ему, это было новое и большое чувство, и оно удивительно окрыляло его, наполняло свежими силами, - атаковал очередного противника, и трижды тот отбивал его атаку, выказав умение владеть мечом едва ли не большее, чем умение сражаться в пешем бою сэра Фэйсклоса. Что ж, думал Пикок, надо отдать противникам должное. Но тем почётнее будет победа!
   Пикок неожиданно для противника оставил прежнюю тактику боя, представлявшую собою фальшивые выпады, сменявшиеся неожиданными ударами, наносимыми в открывшиеся места, - и пошёл прямо на Медового Рыцаря, прикрываясь от ударов его лёгкого меча щитом и рубя его сверху - пользуясь и тем, что был выше противника, и ещё тем, что имел меч потяжелее. Пикок рубил противника мечом будто топором!
   И Медовый начал отступать.
   Пикок с ранней юности знал - так учил его сэр Теодор, - что с каждым воином в бою требуется своя стратегия и своя тактика. Никогда нельзя допускать, что все рыцари бьются одинаково. Кроме того, один ловчее, другой сильнее, третий выше ростом, а четвёртый крепок в седле, но слаб на руку и в пешем бою быстро свалится. Одно дело - знать приёмы боя, но другое - приноравливаться к противнику, искать его слабые места. Если одного берёшь напором, то другого - долгой, изнуряющей атакой, состоящей из мелких наскоков, а третьего, весьма искусного противника, одолеешь лишь обнаружив его ахиллесову пяту - при условии, что прежде он у тебя её не обнаружит.
   И вот ловкий и быстрый в передвижении Медовый стал сдаваться под натиском Пикока - рубившего сейчас противника, который бил на полголовы его ниже, сверху, как колуном полено, и, казалось, не обращавшего вниманья на его меч, словно тот был ему не опасен.
   Зрители бушевали, видя отступление Медового!
   - Слава сэру Пикоку! - кричали простолюдины.
   А герольдов не было слышно. Но их молчанье лишь придавало Пикоку сил!
   Пикок собирался улучить момент, когда бы сэр Медовый, отражая щитом, поднятым кверху, очередной "топорный" удар, открылся бы так, чтобы стала видна часть его шлема - и вот тогда-то Пикок и нанёс бы ему удар не сверху, но сбоку: размахнувшись так, чтобы рубануть по середине "горшка" или по его низу - и таким ударом повалить противника наземь.
   Внезапно произошло что-то такое, чего Пикок сразу не осознал.
   Меч его рассёк воздух, пройдя в дюйме от уклонившегося рыцаря. Пикок облизнул сухие губы, подумав: "Он всё же неплох в пешем бою", - а потом, поворачиваясь к Медовому рыцарю и делая новый замах для того, чтобы обрушить на противника меч сверху, не дав тому времени укрыться щитом, который повис у того на груди (Медовый почему-то высвободил левую руку, державшую щит), вдруг увидел, что в обеих руках противника блистают клинки: один был тем же мечом, которым рыцарь вёл бой, а второй показался Пикоку покороче меча; кажется, то был узкий стилет. Много ли увидишь в "горшке"!
   Но хотя бы одно заметил Пикок, укрываясь остатками щита: оба клинка устремились к нему - к его левому боку, где крепились и соединялись панцирные пластины: узкое острейшее лезвие могло войти между пластинами и пробить и стальные кольца - если только удар будет силён и верен. Правила турнира запрещали колоть, разрешалось лишь рубить; правила запрещали и применение колющего оружия - кинжалов и стилетов. Такое оружие нельзя было и проносить за ограду ристалища. У Пикока судьи проверили его вооружение очень тщательно! Должно быть, тщательность эта не касалась Медового Рыцаря - и тут не обошлось без интриг Фэйсклоса!
   Движеньем щита вниз Пикок парировал колющий меч, так, что тот скользнул возле его ноги, - а далее случилось нечто чудесное: стилет вдруг исчез - так, будто из пыльного воздуха протянулась божественная длань и ухватила и унесла лезвие. Пикок поспешил отступить на несколько шагов и занять оборонительную позицию.
   В рёве, донесшемся с западных рядов, где сидело простонародье (на восточных рядах вряд ли могли видеть подробности боя Пикока и Медового Рыцаря. Не поэтому ли Медовый и решился на подобное нарушение правил турнира, а заодно и возможное погубление своей рыцарской чести? Или не потому ли, что его грязный поступок должен был прикрыть Фэйсклос, с ним сговорившийся?), потонули слова судьи - того самого, то оказался верным рыцарским идеалам, а с ними и турнирным правилам. Но вот крики герольдов, оказавшихся поблизости (чуяли близкое поражение Пикока?), Пикок расслышал хорошо:
   - Взять его! Он метнул в сэра Медового Рыцаря камень! Королевская стража, сюда!
   Пикок ещё не понимал, о ком идёт речь, но уже понимал, что произошло.
   Не божественная длань выдернула стилет из левой руки негодяя, но пущенный чьей-то рукой камень. Вот он, камень, у ног Медового. Пользуясь тем, что состязание откатилось к восточной стороне арены, с тем, что Медового Рыцаря от продолжения боя удерживал судья, Пикок повернулся к публике. Оружейник Том стоял посреди простонародных рядов, скрестив на могучей груди руки. Несомненно, камень швырнул он. Пикок знал, как метко бросает камни оружейник!
   Никто не тронет его спасителя! Ни Фэйсклос, ни леди королева! Пикок пойдёт и на то, чтобы объявить королеве о делишках её племянника - если тот позволит себе слишком многое!
   - Остановитесь! - крикнул судья. - Герольды, остановите турнир!
   По волнению западных рядов нельзя было не заметить, что на арене что-то происходит. Королева из башни подала герольдам знак. Один из герольдов поднёс к губам рог и протрубил. Лязганье доспехов и звон мечей стали стихать. Рыцари прекратили рубиться. Оруженосцы воспользовались паузой, чтобы вынести с ристалища тела некоторых рыцарей.
   - Всё, что здесь произошло, - заговорил судья, - случилось на моих глазах. Глаза мои слезятся от пыли, увидел я достаточно, чтобы вынести оправдательный приговор простолюдину, бросившему камень в рыцаря. Стража, вам следует пленить не этого человека, вмешавшегося в поединок, но Медового Рыцаря, нарушившего не только правила королевского турнира, но и поступившегося рыцарской честью. Он не только нанёс колющий удар мечом своему благородному противнику, который, по счастью, был отражён, но и одновременно пытался поразить его стилетом - оружием, на турнирах запрещённым. Не могу судить сейчас, по чьей-то небрежности или по сознательному допущению, продиктованному чёрной завистью к достойному противнику, коим является сэр Пикок Луговой, на ристалище явился рыцарь, вооружённый помимо меча и опасным стилетом, пригодным скорее для хладнокровного убийства, нежели для турнирной забавы. Этот простолюдин, - судья указал рукою на высившегося в рядах оружейника, - точным попаданьем камня выбил стилет из рук злоумышленника. Сэр Медовый, прошу тебя следовать за стражей; твою участь решит леди королева, пока же тебе надлежит обнажить голову, отдать меч пажам и ждать возле королевской башни. А ты, сэр Пикок, - судья поклонился, - волен продолжать состязание с тем, кого сочтёшь достойным противником.
   С этими словами судья поклонился королеве, и та подала знак к продолжению турнира. Герольд протрубил в рог.
   Выбирать противника Пикоку было не нужно. Только судья замолчал, как наскочил на Пикока Красный Рыцарь.
   - Красный Рыцарь состязается с сэром Пикоком! - прокричали герольды.
   Голоса их показались Пикоку и злобными, и радостными одновременно. Будто они желали, чтобы Пикок, отчего-то ненавистный им (не оттого ли, что ненавистен он был их тайному хозяину Фэйсклосу?), получил бы мечом по шлему и растянулся бы, гремя латами, на арене, - и судьи признали бы его поражение!
   Пикок умирал от жажды; лицо его, упрятанное под глухой шлем, заливал едкий солёный пот. В сегодняшнем состязании он не имел ещё ни одной передышки. Стоило его предыдущего противнику упасть - как на Пикока наседал следующий. А тут ещё, после того как ему пришлось отбить щитом колющий меч Медового Рыцаря, опять заныло левое плечо.
   Пикок мог бы опустить меч к земле и показать тем самым Красному Рыцарю, что он желает отдохнуть, но противник уже ударил по его мечу - и Пикок мог бы поклясться, что сатанинский хохот раздался под шлемом Красного.
   Воин с красным гербом на щите стал наступать - по всем правилам пешего боя. Наступал он медленно, но верно, отвоёвывая пространство фут за футом, дюйм за дюймом. В его действиях словно был заложен холодный расчёт. Он наносил удары, отбивал, снова наносил, продвигался вперёд - и так будто бы собирался действовать, не останавливаясь, до тех пор, пока его противник не рухнет от усталости или не свалится, оглушённый сильным ударом.
   Пикок и его противник двигались вдоль ограды, на расстоянии копья от неё. Слева от них были западные ряды с простолюдинами, справа состязались остальные рыцари, число которых значительно поредело.
   Солнце било почти прямо в глаза Красному Рыцарю, но он так ловко наносил удары, оказываясь то справа, то слева от Пикока, что, казалось, яркие лучи нисколько не мешали ему. Скорее, солнечное отражение в его отполированном щите ослепляло Пикока. Отражая очередной удар противника, Пикок подумал, что Красный Рыцарь вчера, не останови их бой леди Мэри, мог бы выбить его из седла. Может быть, королева спасла от поражения не Красного Рыцаря, но его, Пикока?
   По всему - по каждому движению Красного Рыцаря, по тому, как он уклонялся от опасных ударов, как парировал удары, как искусно поднимал или поворачивал щит, как уходил от прямых ударов, как внезапно оказывался с левого бока (где Пикок был наиболее открыт, потому как левая сторона его щита сильно пострадала от ударов предыдущих противников), - было видно, что этот воин отнюдь не новичок в пешем бою и что ему доводилось биться не только на турнирах, но участвовать и в смертельных схватках. В его манере вести бой было что-то угрожающее; казалось, от смертоубийства того, с кем он бьётся, его удерживают лишь строгие правила. У Пикока появилось и окрепло чувство, что он не состязается на турнире, а дерётся в настоящем бою, где льётся кровь и где нет ни королевской милости, ни передышки, ни пощады врагу.
   Теснимый искусным и опытным противником, Пикок понял: он не бьётся, он отбивается. Он отступает, отходя всё ближе к тому краю ристалища, где сделан проход; ещё немного - и Красный Рыцарь загонит его в угол, откуда выбраться Пикоку будет не по силам.
   Конечно, если он и проиграет этой бой, наверняка судьи оставят его в числе победителей второго дня: ведь среди тех, кто был им побеждён, знатные рыцари сэр Фэйсклос и сэр Ландер. Кроме того, он отметился на арене дракой с Медовым рыцарем, использовавшим запрещённое оружие и запрещённые приёмы боя. Как ни хитри все эти прислужники-судьи, найдутся вокруг ристалища и честные голоса!
   И потому у него есть шанс сойтись с Красным Рыцарем на третий день - день поединков. Там он сможет взять реванш. И так ли нужна ему щука, которую вручит кому-то другому, пусть Красному Рыцарю, ведь он не так уж и плох, - леди Кэтрин?
   "Никогда не веди бой, думая о поражении! - раздался в голове Пикока голос сэра Теодора. - Даже зная, что противник много сильнее тебя, бейся, чтобы победить. Запомни, будущий сэр рыцарь: никто не сражается ради того, чтобы проиграть".
   Нет, леди Кэтрин не отдаст приз этого дня кому-то другому! Не жаль было Пикоку расстаться с талисманом, и не верил он, что полная победа во втором дне вернёт леди Кэтрин её лицо, - но была у Пикока какая-то ещё причина желать возвращения щуки из рук леди Кэтрин, которую рыцарь понимал весьма смутно.
   Голова его кружилась, в воздухе мелькало, казалось, сразу несколько мечей, которые держал в пяти или семи руках сэр Красный Рыцарь, или держали два-три Красных Рыцаря. Пикок задыхался, и пот заливал ему глаза, а на зубах скрипел песок.
   Красный Рыцарь заходил к Пикоку слева - вероятно, намереваясь разрушить повреждённый щит, и даже приближение к ограждению не пугало противника Пикока. Удар, ещё удар, Пикок отражает их щитом, отвечает одним ударом на два, но слабо, лишь царапает щит врага его меч, а противник уже заносит меч для третьего удара - и вот наносит удар так точно, что меч его, пусть и плашмя, потому как Пикок успевает немного развернуть руку со щитом, бьёт по левому плечу Пикока.
   Боль пронзает сначала руку, а потом всё тело Пикока. Даже глаза, кажется, вот-вот выскочат из глазниц. Пикок отшатывается от Красного Рыцаря, чей шлем внезапно приближается - будто Красный вознамерился схватить своего противника за плечи и выбросить за ограду. В пыли, которая кружит перед прорезями шлема, Пикок, сумевший сохранить равновесие, отступает, - и видит, как враг его снова заносит меч, метя, должно быть, опять в левое плечо. О, Красный знал, отлично знал о больной руке своего противника!
   Сколько коварства на этом турнире!
   Отразив щитом удар, Пикок собрал силы - и наградил соперника таким ударом, пришедшимся по щиту, что тот покачнулся и отступил на шаг.
   Он, Пикок, должен победить хотя бы ради того, чтобы честь победы не досталась проходимцам, возглавляемым, несомненно, Фэйсклосом! Неизвестный воин с красным гербом - отнюдь не истинный рыцарь! Он не получит награду от царицы красоты! Разве не дал бы передохнуть уставшему воину настоящий рыцарь? Разве честный воин бросается на противника, точно хищник на жертву - не ради турнирной борьбы, но ради того, чтобы порвать и сожрать добычу? Судье, объявившему, что сэр Пикок волен продолжить бой, пришлось отскочить от длинного меча Красного Рыцаря, рассекшего воздух возле самого его носа! (Не раз Пикок был свидетелем того, как судьям, носившим не панцири, но тонкие кольчуги, чтобы иметь возможность быстро передвигаться вдоль всего ристалища, случайно, в пылу состязания, отсекали носы, пальцы, а то и руки по локоть). Утомлённый Пикок видел в прорези шлема клубы коричневой пыли, за которыми надвигался на него, маяча красным пятном на щите, грозный противник, коварно метивший в его больную руку...
   Единственной возможностью победить для Пикока было - подставиться под прямой удар противника. Выдержать удар - если он только сможет его выдержать - и хорошенько ударить в ответ. Причём момент для такого приёма, которому Пикок был обучен на заре своего рыцарства, когда ему перепадало больше тумаков и ударов тупым мечом по шлему, нежели похвал, следовало найти такой, чтобы противник ничего не заподозрил. Нельзя было недооценивать такого врага, как Красный! Но нельзя было и тянуть: силы у Пикока были на исходе. Скоро он попросту свалится под ноги наступающему противнику, или упрётся спиною в жерди ограды - что ровно то же, что свалиться. Поэтому Пикок решил не медлить.
   Парировав очередной удар врага, Пикок сделал вид, что пошатнулся, и отступил на шаг. Красный тут же занёс меч над головой, намереваясь, очевидно, нанести решающий удар по шлему противника, - а Пикок, не медля, размахнулся мечом сбоку - дабы тоже ударить по шлему соперника.
   Оба достигли своих целей: Пикок получил такой удар по голове, что в глазах у него потемнело, и какое-то время ему казалось, что он уменьшился до размеров карлика, нет, гнома, и целиком поместился внутри шлема, и там ему и жить с этих пор, а потом в прорези горшка хлынул свет (оказалось, целая туча пыли проникла в шлем, когда Пикок от удара упал на колени), и он, в клубах коричневой пыли, увидел сэра Красного Рыцаря, упавшего на бок и силившегося подняться. Если рыцарь не поднимется без посторонней помощи, значит, он потерпел поражение в пешем турнире. Опираясь на меч, который, падая, он не выпустил из руки, и на испорченный щит, Пикок поднялся, выдернул меч из земли. Ноги у него дрожали крупной дрожью. Как он будет сражаться? Он поправил шлем, поправил щит на левой руке; из дыр в щите сыпался песок.
   Пикок почти ничего не слышал - так оглушил его удар. Словно молот на наковальню, опустился меч на шлем Пикока. Спас рыцаря подшлемник, смягчивший удар. Впрочем, и Пикок сделал на шлеме противника хорошую вмятину - оружейнику будет над чем поработать.
   Подойдя к лежавшему на боку Красному, Пикок стал дожидаться, когда тот поднимется. За жердями ограды двое судей дожидались того же, что и Пикок. Они были готовы объявить либо продолжение боя, либо поражение доблестного сэра Красного Рыцаря.
   Сэр Красный стал подниматься, пользуясь, как и Пикок, щитом и мечом. Надо было отдать ему должное: боец он был превосходный. Однако, похоже было, что боковой удар мечом превратил сэра рыцаря в тварь дрожащую: если у Пикока тряслись только ноги, то у сэра Красного, кажется, трепетали все конечности, потому что меч и щит прыгали в его руках, а ноги дёргались, будто сэр рыцарь собирался станцевать на арене в латах. Стыдно рубить такого противника! Лучше бы судьям признать его побеждённым!
   Трижды протрубил герольд. Звуки рога показались Пикоку очень тихими.
   Он поднял голову и повернулся к королевской башне. Королева подала знак почётному судье, и тот, со своим копьём, поспешил туда, где ждали решения судей Пикок и его противник.
   Опять, как во вчерашнем состязании, над Красным Рыцарем был склонён чепец дамской милости!
   Должно быть, королеве было любопытно узнать, кто этот неизвестный рыцарь, и она желала, чтобы он участвовал - на потеху и ей, и публике, - и в третьем дне турнира. Кроме того, он состоял в партии Фэйсклоса, а партия эта в первом и втором дне сильно поредела: до последнего дня не дотянули ни Фэйсклос, ни Ландер, ни Медовый, подававший надежды, однако нарушивший правила турнира. Таким образом, за честь партии королевского племянника мог постоять лишь безымянный рыцарь с красным гербом - и нельзя допустить, чтобы и он был потерян, теснимый Пикоком. Так могла думать леди Мэри; так она, вероятно, и думала, когда давала знак почётному судье склонить над шлемом Красного Рыцаря копьё с чепцом.
   Красный Рыцарь издали поклонился королеве, а затем медленно, держась ограждения и стараясь не угодить под опускающиеся и поднимающиеся мечи бьющихся рыцарей, направился к выходу с ристалища.
   После того, как была проявлена дамская милость, на арене осталось не более дюжины сражавшихся или сходившихся, чтобы продолжить состязание, рыцарей. Все они бились из последних сил. Вот зашатался один, получив удар плашмя по шлему; вот свалился рядом с ним и тот, кто его ударил - должно быть, попросту обессилел. Пикок вступил в схватку с рыцарем, чей противник был повержен, - и бой их окончился победой Пикока, оттеснившего и прижавшего противника к столбу ограды. Под натиском Пикока упал и следующий рыцарь, оказавшийся на его пути, и за ним ещё один. Скоро перестали звенеть мечи и остальных рыцарей. По знаку королевы (она подала его тогда, когда на арене осталось с полдюжины выстоявших рыцарей: в измятых панцирях, с изрубленными щитами; Пикок не сомневался, что и он, отмахав полдня мечом, выглядит жалко, - а щит его, которому был нанесен немалый урон и Фэйсклосом, и другими рыцарями, вот-вот развалится) судьи, а за ними герольды объявили второй день турнира оконченным, а главным победителем, как и в день копейного состязания, признали, по значению и по числу его побед, сэра Пикока Лугового.
   - Сэр Пикок Луговой! Сэр Пикок Луговой! - вразнобой, в разных концах арены, выкрикивали громкоголосые герольды. Пикок слышал теперь лучше, чем после молотоподобного удара Красного Рыцаря.
   Кричали сотни голосов; особенно громкие крики неслись с рядов простолюдинов. На восточных рядах публика вела себя спокойнее: ждала, когда победитель явится к царице красоты, - и уж тогда-то и на знатных рядах всласть накричатся. Убрав меч в ножны, повесив щит на шею и оглядывая в прорези горшка восточные ряды, Пикок заметил, как скривил лицо капеллан в башне; заметил он и то, как королева неодобрительно поджала губы. Неудивительно: её племянник и на второй день турнира не вошёл в число отличившихся рыцарей. Леди-стюарт в башне не было: наверное, отдавала какие-нибудь распоряжения.
   Появившийся на ристалище Юджин помог снять Пикоку шлем, дал ему напиться и отёр лицо его мокрым полотенцем. Полотенце почернело, как от сажи.
   - Сэр Пикок, я горжусь тобой, - сказал оруженосец.
   Следом за Пикоком герольды назвали и прочих победителей. Тут были и сэр Гильберт, и сэр Красный Рыцарь, дважды на протяжении турнира обласканный королевской милостью, и несколько других рыцарей, также хорошо показавших себя в состязании.
   После того как были объявлены победители, на ристалище выбежали королевские пажи и оруженосцы. Их обязанностью было помочь подняться лежавшим на арене рыцарям, или же, если те не могли передвигаться, поднять их, уложить на носилки из жердин и унести с ристалища, а затем разыскать на поле боя их мечи, щиты и шлемы.
   Пикоку предстояло получить из рук царицы красоты приз. Ту самую щуку, которую матушка передала леди Кэтрин и которую новоиспечённый сэр Пикок получил на первом своём турнире.
   Протрубил герольд, призывая к тишине, и королева из башни махнула рукою.
   - Сэр Пикок Луговой, победитель второго дня королевского турнира на Зелёном ристалище, получает приз из рук царицы красоты!
   Такой радостной победы в жизни Пикока прежде не было. В первый день турнира он назначил царицу красоты, а на второй день снова победил - и избранная царица вручает ему награду! Если есть на свете счастье, думал Пикок, пересекавший ристалище, чтобы поклониться леди Мэри, а затем подойти к леди Кэтрин, - то вот оно. И если он, Пикок, должен победить и на третий, последний, день турнира, дабы сохранить это трудное счастье, - он победит. С благодарностью он вспомнил, как матушка и Юджин настаивали, чтобы он при победе на турнире избрал царицей красоты леди Кэтрин. О, теперь-то он сделает всё, чтобы избавить деву от ужасного заклятья!
   Усталость его, от которой у него кружилась голова и от которой он едва не свалился, сражаясь с Красным Рыцарем, словно бы исчезла; боль в руке чудесным образом прошла. Несколько шагов оставалось Пикоку до леди Кэтрин - и он чувствовал себя бодрым, будто и не было позади тяжкого состязанья и будто Красный Рыцарь не бил его по больной руке.
   Матушка уже развернула и передала леди Кэтрин призовую щуку, и та держала её на руках. Пикок отчего-то представил, что на руках у леди Кэтрин ребёнок, и лицо его под шлемом стало горячим.
   - Святой Георгий, помоги мне снять с неё заклятие! - прошептал он, вставая перед леди и кланяясь ей.
   Леди Кэтрин поднялась со скамьи.
   - Храбрый рыцарь, сэр Пикок Луговой! - начала она говорить из-под вуали. - Ты не только отличился в первом дне королевского турнира, но с честью победил и во втором. Несомненно, благая цель вела тебя к победе, сэр рыцарь! Ибо ни один из твоих противников, пытаясь поразить тебя и запрещёнными на турнирах приёмами, в их числе подлым ударом стилета, а равно и уколом длинного меча, а также и другими действиями, которые мне удалось разглядеть сквозь поднявшуюся пыль, - Господь дал мне острое зрение, а вуаль уберегла глаза от пыли, - не одолел тебя, и все до единого были повержены в состязании, которое ты вёл открыто и прямо, не прибегая к коварным уловкам, звания рыцаря недостойных! Так пусть лучший из лучших получит эту щуку - знак доблести и залог будущих рыцарских побед!
   - Все до единого! Как же!.. - донеслось откуда-то до Пикока; он не мог углядеть говорившего: тот стоял за королевской башней. Пикок видел у башни только королевского пажа. - Красного он не победил! И как знать...
   - Молчи, недостойный! - оборвал королевский паж говорившего. - Не тебе об этом судить!
   Перебивая нарастающий гул, исходивший с рядов, - не то радостный, не то требующий чего-то, - громко протрубил рог, и герольд, находившийся у башни, возвестил:
   - Прежде чем славный рыцарь сэр Пикок Луговой получит награду от царицы красоты, королева желает, чтобы прекрасная дама, избранница сэра Пикока, открыла своё лицо! Того же желает и народ!
   И народ действительно подтвердил своё желанье радостным гулом, прокатившимся по рядам. До Пикока донеслись отдельные крики:
   - Хотим видеть царицу красоты!
   - Не годится прятать красоту под покрывалом!
   - Леди царица, покажись!
   После того как герольды призвали к тишине, королева, улыбаясь из башни, сказала:
   - Доблестный сэр Пикок, я настаиваю на том, чтобы прекрасная твоя избранница открыла своё лицо. Не в обычаях турнира одаривать победителя, пряча лицо!
   Пикок поклонился королеве. Поклонилась ей, вслед за ним, и леди Кэтрин. Щука всё ещё была у неё в руках. Леди будто не знала, что с нею делать. То ли сейчас передать победителю, то ли отдать матушке, и затем открыть лицо, а потом снова взять щуку и наградить рыцаря?
   Она предпочла последнее. Поскольку леди Кэтрин стояла, матушка поднялась со скамьи и приняла у царицы красоты щуку. Теперь они обе стояли рядом: матушка и леди.
   - Покажись им, леди Кэтрин, прошу тебя, - сказал Пикок.
   - О да, я леди Кэтрин, но они не узнают меня.
   Дрожь пробежала по его телу под доспехами.
   - Тому, кто не узнает, придётся тебя признать, леди!
   Девушка взялась за край вуали. Вокруг ристалища стало так тихо, что Пикок услышал пересвист птиц в лесу. Слух его полностью восстановился.
   Ему вдруг подумалось: леди откроется - и чары тотчас спадут с неё, и весь мир снова узнает дочь графа Пустынного. После вчерашнего состязания, когда он избрал леди царицей, заклятие сохранило силу - но ведь лицо царицы осталось закрыто! Теперь, когда леди откидывает вуаль и покрывало, и когда перед нею стоит сэр победитель, готовый снять с девушки страшное заклятие, всё должно перемениться.
   - Святой Георгий, помоги! - прошептал Пикок. - Помоги!
   Но то ли небесный Георгий был занят кем-то другим, то ли находился слишком далеко от сэра Пикока и молитвы не расслышал, то ли молитва была слишком коротка для такого крупного святого, - девушка, открывшая лицо и державшая переданную ей щуку, осталась неузнаваемой.
   Приняв щуку от леди Кэтрин - на лице которой сменилось за короткий промежуток времени много чувств: от выражения горя до счастливой радости (последняя, смешавшись с печалью, и осталась на некрасивом лице девушки, когда она вручала приз рыцарю), - Пикок поклонился леди, а затем поклонился и королеве.
   По рядам прокатился гул недоумения, похожий на ропот: протяжное "уууааа". Пикок ждал чего-то подобного! Он был готов и к худшему. Матушка, севшая на скамейку, поджала губы, а леди Кэтрин с открытым, чуть раскрасневшимся лицом, стояла и презрительно смотрела на ухающих и акающих зрителей. Что ей, которую чуть не сожгли живьём и которую собственный отец выгнал из дому, гул недовольной толпы?
   Медленно поворачиваясь, Пикок обводил взором ряды на востоке и на западе. Он видел открытые или говорившие что-то рты, видел множество округлившихся глаз. "Некрасивая царица красоты! - доносилось до Пикока. - Разум покинул сэра рыцаря!" Пикок усмехнулся. Что касается разума, то умным всегда считался не он, а Фэйсклос, а ему, Пикоку, достаточно быть упрямым. Хорошо, что он сделал так, как сделал. Он об этом не жалеет. Он идёт своею прямой дорогой!
   Он победил, думая о леди Кэтрин, о матушке, о всех тех, кто желал ему честной победы. Кому-то что-то не нравится? Тем хуже для них!
   Пикок не знал, был на то приказ королевы, или же герольды сами решили установить тишину, но один из них протрубил трижды в рог.
   Стало тихо, как на кладбище. Публика ждала, что скажут устроители турнира, какое развлечение ей преподнесут. Битва на копьях и на мечах уже успела наскучить и дворянам, и простолюдинам, и все надеялись на что-нибудь этакое, о чём можно было бы потом вспоминать.
   Установившуюся тишину разорвал крик:
   - Господи, спаси и сохрани! Избавь нас от нечистого! Колдунья!
   Выкрикнул страшные слова отец Блэддер - высунувшийся из башни чуть не по пояс и пальцем указавший на леди Кэтрин.
   - Колдунья! Колдунья! - с жадностью подхватили на рядах.
   Множество указательных пальцев вытянулось в сторону леди Кэтрин. А от ограды ристалища смотрели на неё оправившиеся от поражения, Фэйсклос и Ландер. Красного Рыцаря не было видно. Леди не села на скамью, а стоя выдержала направленные на неё взгляды.
   - Не будь ты святым отцом, отвечать бы тебе за свои грязные слова на поединке! - пробормотал Пикок.
  
  

Глава семнадцатая. Желтков и Бугаев

  
   Последним уроком была физкультура.
   Физкультуру Павлин любил. "Физра" была не то что математика: бегать и подтягиваться у Павлина получалось. Катя правильно говорит: "Всё, что у тебя получается, тут же становится интересным". Но чтобы оно стало интересным, надо немножко потрудиться. Пусть с математикой Павлин не разобрался бы без Кати, но с физкультурой он справлялся сам. Физрук Палыч был им доволен, и на физре дела у Павлина обстояли как надо - на зависть всяким там Мочалкиным и тем более Пузырёвым.
   Когда-то, в пятом классе, Павлин едва подтягивался на турнике и один раз. Мало чем тогда он отличался от Пузырёва - разве что тощим таким не был. "Висишь, как тряпка", - так сказала про него физручка из старой школы. Обидно было! А на кого обижаться-то? Вот именно: на себя. Потому что и правда: как тряпка. С тех пор - благодаря природному упрямству, заметила мама, - он стал почти каждый день посещать спортгородок: вначале у старой школы, а затем у новой. Начал он с турника (ладони быстро покрылись саднящими мозолями, которые потом пожелтели и затвердели), а затем стал работать на брусьях, отжиматься, бегать. Иногда мальчишки постарше хвалили его, - а три-четыре месяца спустя он заметил, как окрепли его бицепсы и как бёдра обрели твёрдость, как походка стала уверенной, пружинистой, - и, когда его снова стал задирать ненавистный Канарин, он, не откладывая, набил тому рожу. Канарин даже заплакал - нет, не от боли, а от неожиданности и позора!
   Перейдя в новую школу, в шестой класс, Павлин дал себе слово: он будет прыгать выше всех, бегать быстрее всех, подтягиваться больше всех. Это не говоря о том, что в драке спуску никому не даст и обидеть себя не позволит! Упрямство? Ну да, оно. То самое, которое можно назвать волей к победе!
   Подтягиваться, делать "выход силы", подъёмы-перевороты (а потом и "солнышко"), а также бегать Павлин учился в школьном спортгородке, поначалу стесняясь всяких там непрошеных зрителей и стараясь приходить в спортгородок пораньше, часов в шесть утра, но потом радуясь публике: ведь у него стало получаться, и зрители не посмеивались над ним, а вроде как любовались спортсменом на турнике. Прыжками же в высоту он занимался дома.
   Он брал высокие диванные подушки и складывал в комнате-зале. "Залой" мама называла свою спальню, которая обставлена была как гостиная: диван, журнальный столик, "стенка", телевизор, кресло. Лишь комод в углу, над которым висело зеркало в раме, немного нарушал гармонию "залы". Диван служил и кроватью, журнальный столик - прикроватной тумбой, в "стенке", помимо посуды, хранились всякие геральдические коллекции, немного потрёпанных книг издания XIX века, мамины тетради с какими-то записями о родословных и дворянских родах, множество исторических книг и выписки из архивов, сделанные когда-то мамой, собрания сочинений Пушкина и Лермонтова, а ещё советское собрание Вальтера Скотта, - всё это она любила показывать нечастым гостям. Чтобы потренироваться в прыжках, Павлин выкатывал из "залы" журнальный столик, сдвигал кресло - так, чтобы оно не мешало прыгать, снимал подушки с кресла и дивана, складывал у окна горкой - и разбегался, и прыгал через горку "ножницами". Правда, в комнате площадью семнадцать с половиной квадратных метров разбежаться как надо было невозможно. Павлин пробовал распахивать дверь залы и стартовать из маленькой прихожей. Это было неудобно: во время забега приходилось поворачивать: совершать разбег нужно было справа от "планки", а дверь комнаты находилась слева. Так что приходилось ограничиваться теми метрами, что оставались от стены "залы" до горки подушек, за которыми был оставлен ещё целый метр для приземления - иначе прыгун рисковал врезаться в подоконник. Впрочем, в тесноте комнаты Павлин скоро нашёл и плюс. В школьном спортзале расстояние разбега до планки было куда больше, чем в маминой спальне, и поэтому то, что с великим трудом удавалось Павлину дома, на уроках физкультуры получалось с лёгкостью. "Тяжело в учении - легко в бою!" - радостно шептал Павлин, глядя, как из шеренги выбывают те, кто не взял очередную высоту, и сдержанно улыбающийся физрук Палыч поднимает планку.
   В седьмом классе, когда сказался год каждодневных тренировок, любой урок физкультуры делался для Павлина маленьким триумфом.
   Седьмой "А" был, в общем-то, классом слабаков. "Слабаков" не в смысле "хиляков". Мочалкин, к примеру, не был хиляком - но вот на физре здорово отставал. Седьмой "Б" был куда спортивнее их класса. (И дружнее, кажется. Несмотря на неприветливого Лимона-Филимонова. Впрочем, и Филимонов теперь изменился).
   Как только в расписании оказывалась физкультура, Мочалкин и его дружки придумывали отговорки, сочиняли нелепые истории, ныли то от зубной, то от головной, то от желудочной боли, таскались в медпункт, показывали физруку подозрительные прыщи - только бы Палыч сжалился над ними и отпустил их с урока. Палыч, конечно, их презирал - так казалось Павлину. Несмотря на ловкачества и хитрости Мочалкина и Пузырёва, физрук не всегда обманывался, и были уроки, на которых кое-кому приходилось перед всеми и подтягиваться, и бегать, и прыгать "ножницами". И все видели, насколько Мочалкин и Корыткин уступают натренированному Павлину.
   Мочалкин, как понимал Павлин, терпеть не мог быть вторым - а тем более последним. Именно потому он и в старосты рвался. А на фоне его, Павлина, прыгавшего выше всех и бегавшего быстрее всех, и получавшего больше всех похвал от Палыча, смотрелся он бледно. Племянничек завидовал Павлину. А в зависти ничего хорошего нет. Никакое это не конструктивное чувство, и не едёт оно к свершениям, как недавно ляпнула какая-то ведущая по телевизору.
   Веди зависть к свершениям, Мочалкин прыгал бы через планку не хуже его, Павлина. То есть, наверное, выше бы прыгал. Ноги у него не короче. А он не прыгает. И не бегает. И подтягивается всего пять раз - едва на "троечку". И в длину с места прыгает едва на "удовлетворительно" - ровно на полтора метра. Сантиметром меньше - и была бы у него чистая двойка. В общем, мало что конструктивного принесла Мочалкину зависть. Бедняга вынужден притворяться, что у него болит живот и ему противопоказана физкультура. Не от зависти ли племянничек возненавидел Павлина?
   Сам-то Павлин завидовать не умеет. Наверное, упрямые и гордые люди, у которых есть цели в жизни, вообще не могут завидовать. А, кстати, зачем? У кого-то - своё, у них - своё. Вот Катя Мыкалова отличница по математике, зато он, Павлин Луганский, первый в классе по физре. Да и на футболе теперь не последний. И математика с недавних пор у него стала получаться. И зачем завидовать, вот скажите?
   Так думал Павлин, переодеваясь в раздевалке в фирменный адидасовский костюм, а затем идя вместе со всеми на спортплощадку. Сегодня - бег. Палыч на прошлом уроке объявил, что седьмые классы побегут два километра.
   И, если судить по волшебным снам, то с этой физкультуры Мочалкину, Корыткину и Пузырю никуда не деться - как бы пацанчики ни шустрили со своими больными животами и конечностями. Похоже, им придётся показать себя перед классом во всей красе - как показали себя сэры Фэйсклос и Ландер перед публикой на турнире.
   Да, думал Павлин, математика, то есть контрольная по математике, была вроде как первым днём королевского турнира, а физра будет вторым. Он, Павлин Луганский, не знает ещё, победил ли он на математике; знает только, что очень старался - примерно как сэр Пикок. Оценки за контрольную Марьюшка объявит завтра. А вот с физкультурой, с бегом, всё будет ясно очень скоро. Чтобы пробежать две тысячи метров, нужно меньше десяти минут. (Кому-то, конечно, десяти минут не хватит, но это не про Павлина).
   - Что, Дворянчик, решил установить мировой рекорд? - с кисло-насмешливым видом спросил Мочало, переминавшийся в белой футболочке у полосы "Старт". В футболочке он явно зяб: было градусов десять тепла, не больше. Сам Павлин был одет в адидасовскую курточку и трико.
   Напряжённый у племянничка был вид. Ничего, на бегу согреется. Или он затеял что-то - подобно Фэйсклосу на турнире? Павлин посмотрел на беговую дорожку вокруг спортплощадки: не разлито ли там подсолнечное масло. И кроссовки свои проверил: не налепили ли на них тайные агенты Мочалкина жевательной резинки, гудрона, смолы или ещё какой-нибудь липкой дряни. Да нет, всё в порядке.
   - Парни, строиться! - скомандовал физрук. - Мочалкин, почему вылез за линию? Фору хочешь получить?
   - Ладно вам, Сан Палыч, - обиженным голосом сказал Мочалкин. - Смеяться над школьниками непедагогично. Вы же учитель.
   - Плохой я учитель, - ответил ему Палыч. - Был бы хорошим, ты бы у меня на "пятёрку" подтягивался. И бегал бы на "отлично". Так что прошу и впредь делать мне замечания, товарищ Мочалкин. Как только подтянешься четыре раза вместо девяти - так сразу и говори: Палыч - плохой педагог.
   - Я не четыре, а пять раз подтягиваюсь, Сан Палыч.
   - Прекращаем болтовню, - сказал физрук. - Сначала бегут парни, потом девушки. Пузырёв, не надо изображать хромоногого. С ногами у тебя всё в порядке. Если не в порядке, надо было заранее справками запастись. Ты же у нас специалист по части справок.
   - Я... - начал было Святой Пузырь, но махнул рукой - как бы сам на себя.
   Физрук усмехнулся.
   - Правильно, Пузырёв, - сказал он, - ты мальчик неглупый. Всему есть мера. Да и девчонки могут засмеять. Верно, девушки?
   Девушки зафыркали. Громче всех фыркала Лариска.
   - Ай-яй-яй, а ещё староста называешься! - сказал ей Мочалкин.
   - Помалкивай, чемпион!
   Павлин стоял в середине шеренги, выстроившейся у линии на асфальте. Справа от него был Желтков, слева - Вилька Сунгаров. Вилька, кстати, неплохой бегун - Павлину будет с кем посоревноваться. Ну и отлично. Да и Амбал бегает будь здоров - всё-таки на год старше.
   - На старт! - громко сказал физрук, держа в руке секундомер и занося над его кнопкой большой палец, - внимание! Ма-арррш!..
   Поначалу Павлин не торопился: берёг силы на последние сто-двести метров - когда и надо будет как следует рвануть, так рвануть, чтоб подошвы задымились. Рвануть - и победить.
   Впрочем, насчёт последних метров не один он был такой умный. Желтков, в белой маечке и в шортах, бежал вровень с ним, вырываясь вперёд не больше чем на полкорпуса. Будто приклеился к Павлину. Ещё и ухмылялся отчего-то.
   Павлин наддал немного - невесело бежать в числе последних. Вилька Сунгаров вон первым бежит, чуть не на полкруга впереди. После футбола, где Вилька был не в лучшей форме, он, конечно, хотел кое-кому кое-что доказать. Ну, это нормально. Это вам не какая-нибудь "конструктивная" зависть.
   За Вилькой, будто его тень, нёсся на всех парах Бугаев. Что было необычно! Амбал, в общем-то, бегать не умел. И не хотел. И на стометровке, и на больших дистанциях он держался так себе - то в серединке, то в замыкающих, несмотря на то, что был второгодником. До быстрого Сунгарова (и до Павлина, понятно) ему было далеко. Да и не стремился этот лентяй ходить в школьных чемпионах. Но сегодня уже полкилометра пробежал, вися у Вильки на хвосте. И вот-вот обгонит его.
   И обогнал!
   "Тренировался, что ли? Тайком бегал по утрам?" - подумал Павлин, ещё чуток наддавая - но только чуток. Нельзя позволять увлечь себя азарту. Холодное сердце - залог спортивного успеха. "Тут не вендетта, мальчики!" Так учит Палыч. И правильно учит!
   Посмотрим, как покажет себя новоиспечённый бегун на втором километре! Точнее, на последних метрах этого самого километра. Да, отставать Павлину не хочется - но это "не хочется" и есть тот азарт, что мешает победить. А он, Павлин Луганский, должен победить! И пусть все думают, что он отстаёт - тем больше удивятся, когда он ближе к финишу вырвется вперёд.
   На физкультуре, как на турнире, были зрители. Физрук, девчонки из седьмого "А", несколько прохожих, с десяток младшеклассников. И Женька. А там, прислонившись к брусьям, - десятиклассник по прозвищу Ален Делон: стоит, руки в карманы, смотрит не поймёшь на кого через чёрные дымчатые очки. Павлин часто видел его и на футболе. Говорили, он любит всякие состязания, соревнования и приключения. И, если на то дело пошло, не прочь морду кому-нибудь набить. И ещё вроде бы любит справедливость. Чтоб если драка - так один на один. А если кто проиграл, например, в карты, - так немедля пусть отдаёт проигрыш. Ну, и на футболе, Павлин видел однажды, как Ален Делон встал на сторону того, кого обвинили напрасно. Ещё десятиклассник любит старое кино. Павлин, правда, сам ни одного фильма с Аленом Делоном не видел, и даже не знает, как выглядит французский артист. А Лёня - так зовут Алена Делона - утверждает, что теперь хорошее кино снимают разве что случайно, а вот раньше, полвека назад, и особенно во Франции, киноискусство было на высоте.
   И Катя. Павлин как раз пробегал мимо девчонок. Катя стояла, вытянув руки по швам, по стойке "смирно", смотрела прямо на него, не скрываясь ни от кого, и лицо её был одновременно и строгое, и переживающее, - и, уже оставив позади девчонок из седьмого "А", поворачивая на новый круг и укрывая глаза от сверкнувшего солнца, Павлин вдруг понял, что всё будет так, как в его сне: Катя - леди Кэтрин, он - сэр Пикок, Женька - оруженосец Юджин, Мочалкин - сэр Фэйсклос, Корыткин - сэр Ландер, вырвавшийся вперёд (и до сих пор бежавший впереди всех) Желтков - вероятно, Медовый Рыцарь. Только не ясно, кто же тут Красный Рыцарь - фигура, весьма значительная на турнире. Не исключено, что этот персонаж появится позднее. Кто он? Краснов? Красницкий? Красношеев? Краснобаев? Однако, никакого Краснова или Красницкого Павлин не обнаружил. И всё равно всё будет так, как было во сне! Следовательно, ему нужно опасаться Желткова. Ведь он - это, считай, Медовый со стилетом!
   И только Павлин подумал об этом, как у него вместо двух ног будто стало три, и все они перепутались, - и он уже не бежит, а летит, видя, как уносится вперёд Желтков и слыша крик Алена Делона: "Эй ты, в шортиках! На скандал нарываешься!"
   Упал он, успев подставить левую руку; её обожгло болью. Хорошо, рукава адидасовские длинные. Хорошо, что он не в футболочке и шортиках! Коленку даже под трико ободрал. И адидасовский костюмчик попортил. Он поднялся и побежал; теперь он оказался последним, а осталось полтора круга. Павлин чувствовал злость к Желткову (элементарно дал подножку, гад!), зато ещё пуще прежнего ощущал желание победить - несмотря ни на что! Коленка побаливала. "Не вздумай хромать", - твердил себе Павлин, через боль включая ускорение и быстро догоняя самых последних, Святого Пузыря и прочих рассыпающихся дохляков. Для ускорения было рановато, но пришлось его "включить". Иначе он не придёт и в первом десятке! Эх, подумать бы ему о Медовом Рыцаре какой-нибудь секундой раньше! Всё-таки он тугодум. Даже подсказки из снов - и те использовать не умеет.
   - Желтков! - крикнул физрук так зычно, что Павлин на противоположном краю круга вздрогнул. - Марш ко мне! Не надо делать вид, что ты глухой.
   Палыч - тот самый справедливый судья с ристалища!
   Желтков свернул с дистанции. Пошёл к Палычу. С улыбочкой такой идиотской на личике. Явно его Мочалкин подговорил.
   До Павлина донёсся голос Желткова:
   - Да что я сделал? Я просто бежал, а он свалился. Я не виноват, что он о мою ногу ударился. Он же кривоногий: это все знают.
   Что-то разболтался Желтков не на шутку, думал Павлин, обгоняя уже тех, кто был в середине. Желтков вообще-то - тихоня и троечник. Неужели Мочало и впрямь может так сильно влиять на людей?
   Павлин вырвался в число первых, и опережали его только Вилька Сунгаров и Бугаев, бежавший на метр впереди того. Вилька заметно выдохся и часто хлопал ртом, а вот Амбал - с малиновой рожей, но с закрытым ртом, - держался так, будто был кандидатом в мастера спорта. Что-то невероятное!
   "Не задыхаться и не хромать! Быть не человеком, а машиной! - приказал себе Павлин. - Бежать и побеждать!"
   Пересекая линию - то есть выходя на последний круг - и пробегая мимо зрителей, он услышал, как Палыч сказал Желткову:
   - Желтков, почему от меня лицо воротишь?.. Ну-ка, посмотри мне в глаза.
   Донёсся до Павлина и удивлённый голос Лариски-старосты:
   - Да, что это у тебя с глазами, Желтков?
   - А твоё какое дело, ты, староста недоделанная? - Что там этот придурок сказал дальше, Павлин не расслышал. Не до того ему было. Надо было бежать - и бежать так быстро, как никогда, пожалуй, он не бегал.
   И он бежал. Бугаев - лицо его из малинового стало свекольным, каким-то бурым, - то и дело оглядывался. Теперь рот его приоткрылся, и оттуда торчал тёмный кончик языка. Амбал немного смахивал на дворнягу, измученную жарой.
   "Я догоню тебя - и перегоню!" - думал Павлин.
   Вилька Сунгаров отстал - вначале на полметра, потом на метр, на два, три от Бугаева. Расстояние между этими двоими заметно увеличивалось. И что это такое с Бугаевым? То на математике ему весело, а то на физкультуре. Не иначе, он тайно берёт уроки математики, а ещё по утрам бегает кроссы. Не здесь, вокруг школьной спортплощадки, а где-нибудь подальше от школы - чтоб никто из седьмого "А" не видел. Решил, наверное, всем кое-что доказать, выбиться из второгодников. Что ж! Ничего плохого Павлин в том найти не мог - хотя, признаться, отчего-то хотелось.
   Вильку он обошёл уже на последней четверти круга. У того ноги заплетались, и он здорово сбавил темп. Глядя на Вильку, подумаешь, что норматив в два километра рассчитывали именно по нему. Обгоняя Сунгарова, Павлин будто не чувствовал собственного дыхания. Ему казалось, что весь он превратился в раскалённую железную печку - в такую, какие ставят в маленьких банях.
   Зря Сунгаров так разбегается после старта. Павлин не оглядывался, экономя силы, не желая делать ни одного лишнего движенья, но догадывался, что бедный Вилька уже не бежит, а плетётся, рискуя свалиться безо всякой подножки. Так сдать у самого финиша! Нет ничего досаднее.
   Они оба - и Павлин, и Бугаев, - повернули (на повороте Павлин видел Амбала как бы в наклон) и вышли на финишную прямую. Павлин не смотрел в сторону зрителей - Палыча, девчонок, Женьки, Алена Делона и кто там был ещё, - а сосредоточил взгляд на взмокшей футболке Бугаева. Мокрая серая футболка, красные спортивные трусы, тоже поверху мокрые, мелькающие ноги, сгибающиеся в коленях, и прыгающая тень от ног на асфальте. Хотелось дотянуться и схватить Амбала за футболку, за резинку трусов, просто за потное, жирное его плечо ухватиться...
   Амбал оглянулся. Павлин увидел его суженные глаза, капли пота на ужасно красном лице, - и понял, что почти догнал Бугаева.
   У финишной линии рука Амбала протянулась к нему, словно Амбал желал остановить его, приказать ему сойти с дистанции, но лишь скользнула по его предплечью.
   - Финиш! - крикнул физрук.
   Павлин пробежал дальше, переходя на шаг. Бугаев обогнал его за финишной линией - и добежал аж до поворота. А там круто развернулся и пошёл обратно. Он шёл, нагнув голову, набычившись, глядя исподлобья, - так, будто собирался начистить Павлину рожу. Павлин стоял на дорожке и ждал его. Хочет подраться? Прямо здесь? Ничего глупее придумать нельзя. Только такой идиот, как Амбал, и мог это придумать. Тут физрук, и девчонки, и посторонние. Не то чтобы много свидетелей - а не дадут подраться.
   Но Амбал драться не стал. Может, он и хотел небрежно этак толкнуть Павлина, - но Павлин как раз посторонился, пропуская физрука.
   Бугаев встал перед Палычем.
   А Павлин отошёл в сторону.
   - Не покалечился? - Физрук обернулся к нему. - Травм нет?
   - Ерунда, поцарапался.
   - В медпункт сходи.
   - Схожу.
   Надо было отдышаться. Коленка вроде бы не болела, а вот руку жгло. И рукав курточки безнадежно испорчен. Ну, Желтков за это ответит. Никуда не денется. К Павлину подошёл Женька.
   - Я первый прибежал, так, Александр Палыч? - спросил Бугаев. - Все видели, а?
   Палыч покачал головой.
   - Не совсем так.
   - Что за "не совсем"?
   - Ты и Луганский прибежали одновременно. У вас одно время - девять минут тринадцать секунд. Это больше, чем пятёрка.
   - Я первый был, - тупо повторил Бугаев, глядя физруку куда-то в ноги.
   - Вы у финиша даже руками махали параллельно, - сказал физрук. - Будто одна фигура двигалась.
   - Сами вы параллельный, - мрачно сказал Амбал, не глядя на физрука.
   - Не груби, Бугаев, - сказал Палыч. - Грубостью ещё никто ничего не добился. Ты пробежал отлично, никто не спорит. Но только не к лицу тебе быть первым... среди семиклассников.
   Это Палыч сказал тихо - может, не все слышали, - но Павлин услышал.
   - У восьмого класса, - негромко добавил Палыч, - норматив на две тыщи метров - девять минут ровно.
   - Ха! - воскликнул Бугаев.
   Павлин поймал его быстрый и какой-то скользкий, неприятный взгляд.
   - Вы Луганского своим любимчиком сделали! - сказал Амбал, пнув по камешку, но промахнувшись.
   - Нет у меня любимчиков, Бугаев. - Физрук вздохнул. - Но мне нравятся те, кто не валяет дурака и занимается спортом. Нравятся честные ребята.
   - Я что, нечестный?
   - Бугаев, прекрати спорить, - сказал физрук. - Речь не о тебе.
   И тут Павлин увидел, что к спортгородку идёт Марьюшка. Точнее, Марьюшку ведёт Лариска-староста.
   - Вот, Александр Павлович, - сказала физруку Лариска.
   - Здравствуйте, Александр Павлович, - сказала Марьюшка.
   - Здравствуйте, Мария Аркадьевна. Вы знаете, у меня правило: секретов перед ребятами не делать. Посмотрите-ка в глаза Желткову. Если мальчик в седьмом классе всерьёз интересуется допингом, значит, папка с мамкой плохо за ним приглядывают. И потом, он дал подножку Луганскому. Но наш герой не сплоховал - показал отличный результат, несмотря на падение. Подпишете похвальную грамоту Луганскому, Мария Аркадьевна?
   - Ну, конечно, подпишу. Почему вы сомневаетесь, Александр Павлович?
   - Нисколько не сомневаюсь.
   - Вот-вот! - выкрикнул Бугаев. - Дворянчик - ваш любимчик! Про меня и не вспомнили! А я с ним вместе на финиш пришёл! Даже вперёд него! Просто никто этого замечать не хочет, и Сан Палыч тоже!
   Но Бугаева осадила и Марьюшка:
   - Ты же второгодник, Бугаев. Как не стыдно истерики закатывать? Ты бы ещё с первоклашками состязался.
   - Приходи к нам, Бугаев, - сказал Женька.
   - Верно, Мария Аркадьевна, - сказал физрук, - у Бугаева результат отличный, но только для седьмого класса. Ему бы с восьмым бегать.
   Класс засмеялся, а Бугаев сжал кулаки.
   - Две пятёрки, - объявил во всеуслышание Палыч. - Луганскому и Бугаеву. - Физрук заглянул в свой листок. - Семнадцать четвёрок. Вилли Сунгаров секунду до пятёрки не дотянул. Остальные - тройки. Один, то бишь Желтков, сошёл с дистанции, и остаётся без оценки. Отдельно хочу отметить Костю Гиля. Парень после больницы, а пробежал на твёрдую четвёрку. Так держать, Костя! В целом мальчики седьмого "А" - молодцы. Седьмой "Б", правда, показал лучшие результаты, зато в седьмом "В" я поставил восемь двоек, - повернувшись к Марии Аркадьевне, закончил физрук.
   - Луганский и Бугаев, значит, пришли первыми, - сказала Марьюшка. - Хорошо, хоть на физкультуре они показывают приличные результаты. Так бы по математике учились!
   На это Палыч не ответил.
   - Ты, Желтков, - сказала Мария Аркадьевна, - сейчас же отправишься со мной в медпункт. Там решим, что с тобой делать. Где взял наркотики?
   - Я вам что, стукач?
   Физрук сказал:
   - Бесполезно сейчас с ним говорить, Мария Аркадьевна. Вилли, Ефрем, проводите Марию Аркадьевну и Желткова до медпункта. Справитесь?
   - Конечно! - дуэтом ответили Вилька и Ефремка.
   - Теперь бегут девочки, - сказал Палыч.
   Пока девочки строились у линии старта, Павлин заметил, что Мочалкин зашептался с Бугаевым. Лицо того, уже не такое малиновое, как на беговой дорожке, снова стало чуть не свекольным.
   - Она застучала, значит!.. - донеслось до Павлина.
   И Мочалкин кивнул Бугаеву и отошёл от него.
   Это они про кого говорили, интересно?
   Может, про Лариску-старосту?..
   Но кого же это она застучала? За Лариской вообще подобного не водится: она, хоть и сдала в последнее время, предпочитает разбираться сама, без Марьюшки или без физрука. Если и есть у неё чуточку авторитета, так именно потому, что она сама может и в ухо дать, и ответить как следует, и на место поставить какого-нибудь Бугаева, Желткова или Корыткина. Даже Святой Пузырь не очень-то при ней проповедует. Знает, что она верит лишь в силу и деньги. Как и все. Как и он, Павлин Луганский?..
   Додумать ему помешали. Так же, как и физруку помешали дать команду "марш".
   - Мыкалова! Стукачка! - закричал Бугаев. - Застучала Желткова! Теперь тебе жизни не будет! Поняла, уродина кошмарная? Я...
   - Бугаев! Бугаев, кому говорю! - прикрикнул на него физрук. - Заткнись! Или я сам отведу тебя к директору. Не люблю водить никого к директору, но ты мне урок срываешь. Сейчас у тебя пятёрка за бег, а могут быть и неприятности.
   Оттолкнув Женьку, растолкав парней, которые не хотели пускать его, Павлин пошёл к Амбалу. Сейчас он врежет ему. Даст ему в глаз. И плевать, что здесь физрук. Плевать! Амбал весь день нарывается. Он влепит ему - так, чтобы тот больше не разевал свою вонючую пасть. Чтоб запомнил!
   - Замуж такую образину никто не возьмёт! - проорал Бугаев.
   Катя стояла у "старта" и молча глядела на орущего Амбала. И все девчонки возле неё помалкивали. Физрук что-то ещё сказал - может, ему, - но Павлин не расслышал.
   Уже гадкая раскрасневшаяся рожа Амбала была перед ним, уже отводил Павлин руку, чтобы треснуть Амбала в глаз, уже и Амбал сгруппировался, чтобы отреагировать, как вдруг Павлин потерял способность двигаться: упёрся во что-то твёрдое, негнущееся. Над ним склонилось лицо физрука. У Палыча очень, очень сильные руки, почувствовал Павлин. Как в дощатый забор на стройке, Павлин упёрся в Палыча.
   А Бугаева обхватил сзади Ален Делон.
   - Ты, мальчик, - посоветовал десятиклассник напрасно дёргавшемуся Амбалу, - вначале вежливо разговаривать научись, а потом рот открывай. Вообще-то следовало бы тебе набить морду. За то, что девочку оскорбил.
   - Тебе конец, Павлинчик! - выкрикнул Бугаев, оставив попытки вырваться. - Я бью всего два раза: один раз по башке, второй - по крышке гроба. Усёк, Дворянчик? Крутой на футболе, да? А вот мы посмотрим, кто ты в школе!
   - Не тебе судить о футболе, - сказал Ален Делон.
   - Да меня отец просто не пускает! - выкрикнул Бугаев, глядя куда-то на школьные окна. - Я против папана своего не иду, ясно? А то бы я вам показал, кто первый!
   - Хочешь быть первым, Бугаев? Проигрывать надо уметь, - сказал физрук. - Первым ты будешь считаться тогда, когда возьмёшь норматив восьмого класса. Второй год сидишь в седьмом классе, мог бы и набраться ума-разума.
   - Не ваше дело! - огрызнулся Бугаев.
   - Вы все здесь - моё дело, - просто сказал физрук, глядя не на Бугаева, которого надежно держал Ален Делон, а на девочек, томившихся у линии.
   - Может, вам поискать другое дело? - буркнул Бугаев, глядя себе под ноги.
   - Бугаев, что ты городишь? - воскликнула Лариска-староста. - Тоже таблеток объелся?
   - Много ты знаешь про таблетки, дура! - сказал ей Амбал.
   - Ты, я смотрю, - сказал Ален Делон, - урок не усвоил.
   - Куда ты лезешь, второгодник? - сказала Лариска.
   - Я что, не человек, что ли? - сказал Бугаев. - Ты всё равно скоро из старост вылетишь. Считай, уже вылетела. Тебя никто не уважает.
   - Не уважает...
   И Лариска вдруг замолчала.
   Физрук убрал свои руки от Павлина, шёпотом спросил: "Ну, всё? Успокоился? Хорошо", сделал знак Делону, чтобы тот отпустил переставшего дёргаться Бугаева, велел тому топать в раздевалку и отошёл с секундомером к дорожке. Бормоча что-то, Бугаев (Ален Делон провожал его взглядом) потопал к школе. А по щекам Лариски-старосты ползли слезинки. Катя подошла к ней и пожала руку. Лариска руку не вырвала, но лицо сделала какое-то сердитое. Не привыкла, наверное, чтоб её утешали. Ещё бы!.. Павлину стало старосту жаль. Нет, он бы, наверное, не жалел её, не участвуй тут Мочалкин. Павлин был уверен, что и "допинг" Желткову дал Мочалкин. Или продал. Кто его знает. В том, что Желтков что-то скушал, Павлин не сомневался. Иначе бы он никогда не полез с подножкой. Да и бегать он был не мастер, а тут шёл вровень с ним, с Павлином. Желтков курит лет с восьми; ему и улитку не обогнать.
   Как там было во сне? Во сне он, то есть сэр Пикок Луговой, победил во втором дне турнира всех своих противников. Желтков, точно, - Медовый Рыцарь. Тот орудовал стилетом на ристалище, этот подставил подножку на беговой дорожке. Совпадает. А Бугаев, значит, - Красный Рыцарь. "Я ведь с ним на равных, - подумал Павлин. - Только что красного в Бугаеве? Может, его малиновая рожа?"
   Палыч дал команду "марш", девочки побежали. Катя, видел Павлин, бежала в середине. И правильно, что в середине. Потом ускорится. Мыкалова всегда неплохо бегала!
   Женька, который обнаружился рядом с Павлином, сказал:
   - Ты молоток, Паш! Быстрее всех. Подумаешь, какой-то второгодник тебя догнал.
   Угу. И подумаешь, какой-то ненормальный дал подножку.
   Не хотелось говорить с Женькой.
   Павлин смотрел на бежавших девочек. Катя шла то четвёртой, то пятой, то третьей. Лариска-староста - с хмурым розовым лицом - бежала первой. Первой она и придёт, подумалось Павлину. Вовремя Бугаев её разозлил. Впрочем, Лариска - бегунья что надо. Ноги у неё от шеи растут.
   Но вот Катя обогнала Лариску, а затем несколько секунд они бежали вровень - как совсем недавно Павлин с Бугаевым. Ну, Лариска-то не станет спорить, как Амбал, - она девчонка честная. Если и проиграет, в смысле, придёт второй, так чушь всякую нести не будет.
   Лариска и Катя повернули на финишную прямую.
   - Девочки, давайте, давайте, время на исходе! - подбодрил их физрук.
   Первой - как ни болел за Катю Павлин, да и Женька тоже, - прибежала Лариска-староста. За ней, с разницей в две секунды, - Катя.
   Близ финишной черты Катя отстала от старосты. Павлин даже подумал, что она замедлила бег нарочно: пусть уж Лариска, такая несчастная, победит. Всё равно обеим Палыч поставил пятёрки. Только две пятёрки у девочек и было. Остальные вышли четвёрки и тройки, а двоек девочкам Палыч принципиально не ставил.
  
   Бугаева в раздевалке уже не было. Чемпион называется!
   Павлин скинул "Адидас", принял душ, переоделся. Рука и коленка были ободраны, ну да ничего. Прикид адидасовский, конечно, жаль. Добыт в бою, как-никак. Зато у него - пятёрка. Несмотря ни на что! Девять тринадцать - отличный результат. Подножка словно дала ему добавочных сил.
   Он дожидался у школьного крыльца Катю. Женька возле него вертелся.
   - Что решишь с Желтковым, Паша? - спросил он. - И с Бугаевым?
   - Что решу, то и решу, - ответил Павлин. - Наподдаю как следует.
   - Сначала одному, потом другому? - не отставал Женька. - Или всем сразу, как на футболе?
   Павлин не ответил, потому что на крыльцо вышла Катя.
   - Привет, мальчишки, - сказала она.
   - Салют, пятёрочница, - сказал Павлин.
   - Привет, - сказал Женька. - Бугаев почему тебя стукачкой назвал? Ты же не говорила с физруком? Нет?
   - Тебе это так важно, Женя? Нет, не говорила.
   - Важно, потому что, значит, они врут все. Интриги плетут. А вы ничего не делаете. Ни-че-го!
   - Что же мы должны делать?
   - Не мы, а вот он! - Женька ткнул пальцем в Павлина. - Наподдавать им всем! Морды набить. Если не бить им морды, то они вообще...
   - Никому не надо бить морды, Женя, - сказала Катя. - Все и так злые. Сам подумай: будешь бить злых - они станут ещё злее.
   - Всё равно бить надо. Пашка раньше бил. И его уважали.
   - Можно уважать, например, и за пятёрку по физкультуре. Или по русскому.
   Женька скорчил кислую рожицу.
   - Скучно!
   Павлин сказал ему:
   - Женька, отстань хоть на полчаса. Дай Катю проводить.
   Женька ответил вполне разумно:
   - Извини, Паш. Я забыл, что с девчонками по двое не ходят.
   Катя улыбнулась.
   - Не гони ты его, Паша.
   - Да не гоню я никого... - Павлин обиделся немного. - Но... Может, ему тебя провожать вместо меня?
   - Ты только не обижайся на него, Женя, - сказал Катя, немного наклонившись к Женьке.
   - Вот ещё! - фыркнул тот. - Надо больно мне обижаться! На обиженных воду возят.
   - Ну и умничка, - сказала Катя, выпрямляясь.
   - Умнички - в детском садике, - уходя, ответил Женька.
   По дороге к бабушкиному дому Павлин рассказал Кате свой очередной сон.
   - Слушай, Катя, я вот что думаю. Там, на турнире, были Красный и Медовый. А тут у нас...
   - Бугаев и Желтков, - подхватила Катя. - Берегись их, Паша!
   - Одного не понимаю. Желтков - тут жёлтый, или медовый, цвет. А вот Бугаев? Не вижу сходства. Там - Красный, а здесь должен быть какой-нибудь Краснов. Или там Алов, Кумачеев, Красницкий.
   - Может быть, потом выяснится, - предположила Катя.
   - Не люблю загадок, - сказал Павлин.
   - Ты что сегодня делаешь? - спросила Катя.
   - Не знаю, - ответил Павлин.
   А сам подумал: "Подкараулю Желткова - и харю ему начищу". Но почему-то казалось, что это было бы неправильно. Ненужно. Или так чувствовалось только возле Кати - и, стоит её покинуть, как всё нормализуется? Только отчего-то не хотелось покидать её. Хотелось постоять у подъезда, поговорить. И даже баба Клара Павлина не страшила. Подумаешь, уголовником или рецидивистом обзовёт. Или там прихвостнем буржуазным. Хотя какой из него прихвостень? Кто прихвостень - так это Мочало.
   - Паша, мы должны навестить Владика Спиридонова.
   Сам Павлин и не вспомнил бы про отличника, лежавшего в больнице со сломанной рукой.
   - Бедняга, - сказал Катя, - никому в нашем классе не нужен. Как списывать - все к нему. Как в больницу попал - будто и нет человека.
   - Это точно, - ответил Павлин. - Даже Лариска про него не вспомнила. Ну, ей, конечно, не до него. А ведь классная даже объявляла, в какой больнице он лежит. И часы приёма.
   - Лариса бы вспомнила, - сказала Катя, - если б не Мочалкин. Ну так что, идём?
   - Вначале пообедаем.
   - Ах да, я забыла, что ты мальчишка.
   - Всё равно часы приёма там с четырёх. Спешить некуда.
   Они договорились встретиться на автобусной остановке. А спустя полчаса были у Спиридонова.
  
   Тот, видимо, не ожидал никого в гости. Павлин и Катя не звонили ему, номера не знали, и им пришлось заглянуть в палату. Из восьми коек тут была занята единственная - спиридоновская. Все больные были в холле, общались с друзьями и родственниками. Загипсованного Спиридонова Павлин и Катя застали лежавшим на койке и углубившимся в учебник математики. На тумбочке лежали какие-то листки - ксерокопии, тоже с числами, иксами, игреками. В общем, решил Павлин, Спиридонов и здесь по любимой математике с ума сходит. Ну, а что? Может, это дело всей его жизни.
   Учебник Спиридонов держал левой рукой. Правая же его рука, вся в гипсе, только пальцы наружу, торчала у виска. Когда он откинул одеяло и стал слезать с койки, Павлин увидел, что под пижамой у него тоже гипс: вся грудь, наверное, до живота. Так был обделан гипсом Спиридонов, так обвязан какими-то желтоватыми кольцами, а рука его сломанная была так нелепо задрана к голове, что казалось: он по-военному отдавал честь.
   - Это у меня торакобрахиальная конструкция, - объяснил Спиридонов. - В палате задразнили уже. Так что вы помалкивайте. Надоело.
   - Да я поздороваться-то не успел. - Павлин удивился неприветливости Спиридонова.
   - Мы тебе яблок принесли, - сказала Катя.
   - Я съем, - сказал Спиридонов.
   Он бросил на койку учебник, а потом целой рукой собрал листки с какими-то математическими задачами и спрятал их в тумбочку. Туда же убрал и пакет с яблоками, отказавшись от Катиной помощи.
   - Математикой занимаешься? - спросила Катя.
   Спиридонов не пригласил их сесть, да и сесть-то некуда тут было, разве что на его постель. Можно было бы выйти в холл, там были диваны, а по широкому коридору ещё и банкетки стояли, но Владька отчего-то сидел на кровати.
   - Ну, занимаюсь, - ответил Спиридонов. - Что в больнице ещё делать? Люблю математику - вот задачки и решаю.
   - Мы такие же темы в школе прошли, - сказала Катя. - Из какой книжки у тебя копии?
   Она, видно, сразу заметила, что там, на листках, были за иксы. А Павлин и внимания не обратил. Ну, не математик он, что поделаешь. Может, Катька сделает из него математика?
   Спиридонов хмуро взглянул на Катю.
   - Из задачника обыкновенного. Ну, а вы как поживаете? Что в школе интересного? Как всегда, ничего?
   "И что это Спиридонов растараторился? - подумал Павлин. - Обычно он сам по себе. Неразговорчивый".
   - Ты не рад нас видеть? - прямо спросила Катя.
   Хороший вопрос!
   Павлин присоединился к Кате:
   - К тебе толпы, что ли, ходят? Никто ведь из наших не приходил.
   Тот ответил, глядя в стену:
   - Откуда тебе знать?
   - А что, кто-то приходил?
   - Нет... Нет. А вы... вы мне руку разрабатывать мешаете.
   - Не понял, - сказал Павлин. - Как это ты её разрабатываешь? Она же под гипсом.
   - Врачи лучше тебя знают, как под гипсом разрабатывать!
   - Ну ладно, Спиридонов, не хочешь нас видеть - не надо. А чепуху всякую про руку городить нечего. Буду я ещё враньё слушать! Пошли отсюда, Катя.
   Катя неожиданно легко согласилась. Они дошли до лестницы, и скоро были внизу.
   - Вот и делай после этого добро людям, - щурясь от солнца, сказал на улице Павлин. - Мы его навестили, а он на нас чуть с кулаками не кинулся. Что это с ним? Может, надо было ему вместо яблок бананов купить? Может, у него на яблоки аллергия?
   - А может, у него на тебя аллергия? - спросила Катя. - Может, ты когда-то его обидел, Паша?
   - Очень он мне нужен! Я тебе не Мочало. Списывать не требую. И не желаю.
   - Ну, извини. Не знаю, что и сказать.
   - Все как взбесились! Подножки ставят, наркотики жрут, в палатах волками глядят. Послушай, Катя, - сказал Павлин. - У меня есть немного денег. И я... Пойдём в центр, на каруселях покрутимся? На колесе? Давай, не отказывайся. Будь обыкновенной девчонкой.
   Так легко ему это сказалось!
   И они отправились в центр города - и крутились на каруселях, поднимались к небу на колесе обзора, которое почему-то называлось "чёртовым", а потом вертелись на новом центробежном "Сюрпризе". Катя взвизгивала, а Павлин держал её за руку, чтоб ей не было сильно страшно.
   День этот кончился хорошо.
  
  

Глава восемнадцатая. "Сжечь проклятую ведьму!"

  
   - Леди Кэтрин, - сказал Пикок, - не бойся. Ни один волос не упадёт с твоей головы - покуда я жив!
   - И покуда жив я! - Откуда ни возьмись, возле Пикока вырос Юджин, без шлема, но в кольчуге, опоясанный мечом и при щите на груди. - Если нужно будет, - прошептал он, не наклоняясь к уху Пикока, но достаточно громко, что Пикок всё хорошо слышал, а другие - нет, - оружейник и лесорубы засели на деревьях с пращами, и у них полно камней. У Тома припасён и лук, и меч, и кольчуги.
   - Повеселимся? - сказал Пикок.
   - О да, высокородный сэр. Победителю полагается весёлый праздник, сэр.
   - А что полагается побеждённым, Юджин?
   - Господь в лице отца Блэддера позаботится о них, сэр. - И оруженосец перекрестился.
   Перекрестилась и леди Кэтрин, и матушка. И капеллан в башне вовсю крестил воздух: на север, запад, юг, - а затем осенил крестом свою тощую грудь. И ахнула толпа: ибо с запада наплыла на солнечный диск серая туча, и огромная чёрная тень пробежала по земле и по лицам.
   Сквозь смешанный гул толпы до Пикока долетели выкрики Фэйсклоса и Ландера. Из-за жердин у башни проигравший Фэйсклос кричал:
   - Святой отец! Прежде чем помчаться на меня, сэр Пикок осенил себя перевёрнутым крестом! Колдунья его подучила! Сожжём её - и спасём нашего доблестного рыцаря!
   Сэр Фэйсклос всегда отличался уменьем так повернуть словами дело, как никому и в голову бы не пришло. Не за это ли драгоценное уменье он и считался мудрым - едва ли не как Соломон или Екклесиаст?
   - Одному рыцарю, - выкрикнул сэр Ландер, - не будь он укреплён колдовской силой, не под силу победить такое количество опытных воинов!
   Капеллан обратился к туче, закрывшей небо:
   - Господь всевидящий! Ты знаешь, на чьей стороне правда! Сказано в Писании: "Не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мёртвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это"! И сказано также: "И если какая душа обратится к вызывающим мёртвых и к волшебникам, чтобы блудно ходить вслед их, то Я обращу лице Моё на ту душу и истреблю её из народа её"! Истребить вершащую тайную волшбу ведьму и освободить рыцаря доблестного от чар её колдовских - наш святой долг, леди королева!
   Так закончил свою страстную речь капеллан - а у башни стоял Фэйсклос, чьё лицо было в синяках и ссадинах, и мерзко улыбался. И Ландер тоже улыбался.
   Леди Лорейн, появившаяся в башне подле королевы, что-то шептала ей на ухо. Быть может, она рада была угодить и настроеньям королевы, и отца Блэддера, а заодно и толпы.
   Пикок взялся за рукоять меча в ножнах, но Юджин сказал:
   - Остановитесь, сэр. Время для оружия не пришло. Если мы начнём сейчас, наши враги воспользуются этим. И целая толпа набросится на нас. Сэр Фэйсклос и капеллан скажут, что мы находимся под действием злых колдовских чар. И добавят, что нас уже ничто не может спасти, кроме очищающей смерти. Тут-то нам и конец, - а грешно, сэр Пикок, думать о конце. Рыцарю пристало жить мыслями о победе.
   Пикок вздрогнул - так похожи оказались речи оруженосца на то, что говорил когда-то Пикоку сэр Теодор. Впрочем, рыцарь припомнил: он и сам учил Юджина этому же. О да, грешно думать о поражении! Рыцарю, потомку славных предков, берущих корни от времён короля Артура, когда в небе летали огнедышащие драконы и падали, сражённые мечами храбрейших рыцарей, следует жить мыслями только о славных победах. И рыцарь, верный старинным идеалам, всегда знает, как ему поступить в иных случаях - в таких, когда некто кричит через забор, и когда вторит кричащему негодяю безумная, жаждущая крови толпа!
   А крики неслись со всех сторон:
   - Сжечь проклятую ведьму!
   - Спалить её на площади!
   - Здесь, тут её спалить!
   - Эта страшная туча в небе, этот ветер - её злого ума дело! - возопил отец Блэддер. - Посмотрите, какое страшное, какое дикое у неё лицо! Если мы не избавимся от неё, Господь покарает нас!
   Леди Кэтрин продолжала стоять, гордо держа голову - и налетевший ветер трепал её чёрные волосы. Лицо её на фоне летевших по ветру волос, на фоне свинцового неба казалось слишком бледным, почти белым.
   - Леди Кэтрин, сядь, умоляю тебя, - сказал Юджин.
   - Сядь, леди Кэтрин, - сказал и Пикок. - Мой оруженосец прав. Мы победим и в этом бою, но не теперь.
   - Я ждала твоих слов, сэр рыцарь. - И леди Кэтрин села возле матушки, и матушка сжала её руку в своей.
   Пикок передал матушке щуку.
   - Пусть побудет у тебя, матушка.
   А отец Блэддер всё распалялся:
   - Сжечь её именем королевы! - крикнул он, вновь вытащив из башни своё тощее длинное тело и простирая костлявые руки к леди Кэтрин. - Она околдовала его! Как может быть царицей красоты некрасивая девушка? Обманутый рыцарь видит в ней то, что она внушает ему! На костёр её! Леди Лорейн! Отправьте людей: пусть соберут в лесу хворосту!
   Не возражала распалившемуся отцу Блэддеру королева. Пикок знал, почему. Ведь следом за леди Кэтрин легко будет подступиться и к нему, к Пикоку, как к пособнику ведьмы, и к его матушке - и отнять у них поместье и имущество, дарованное их предкам - как верным вассалам - королём Джоном Лесным, а матушку сжечь на костре вслед за леди Кэтрин - как сообщницу колдуньи. Ох, знать бы королеве, что станет с леди Лорейн после того, как та прикажет сжечь леди Кэтрин - и кто воспользуется теми колдовскими чарами, против которых королева по наущенью святого отца собирается бороться! А там племянник доберётся и до королевы.
   Сверкнула сталь: Пикок выхватил из ножен меч.
   Он поднял меч кверху, к облакам. И тотчас освободилось солнце, выкатился жёлтый диск из-под тучи - и заиграл ослепительно на клинке. Нет, не предполагал броситься с мечом на Фэйсклоса-зубоскала сэр Пикок, но знал, что меч - лучшее средство против толпы. Знает об этом каждый рыцарь - но лишь тот имеет право поднять меч перед людьми, кто сердцем открыт и за кем нет лжи.
   И толпа охнула: и увидев, как блеснул длинный меч сэра Пикока, и как, словно от этого меча, туча поплыла на восток и тёмная тень побежала за нею, а солнце заблистало на гранях, - а на острие меча, поднятого к небу, зажглась золотая искорка.
   Королевские пажи, устремившиеся было от башни и от проходов к Пикоку и леди Кэтрин (Пикок не мог знать, кем был дан им приказ - леди-стюарт или Фэйсклосом, вместе с сэром Ландером скрывшимся куда-то, не то поднявшегося в башню, не то прятавшегося где-то за нею), замерли там, где кто оказался. Замерли и судьи, и почётный судья у башни, и герольды, и все, все; сияющий меч приковывал глаза, можно сказать, всего маленького королевства. И Пикок понимал: от того, как он поведёт себя теперь, зависит не только его судьба, но и судьбы матушки, леди Кэтрин, Юджина и всех людей в Луговом поместье. Ему нельзя ошибиться - а чтобы не ошибиться, ему нельзя лгать. Рыцарь с обнажённым мечом не смеет лгать! Но Пикок и не умел лгать: упрямые, то есть прямые, люди не лгут; их дорога может быть трудной или страшной, но никогда - кривой.
   - Остановитесь! - что было мочи крикнул Пикок, удерживая обеими руками меч, направленный к небу.
   Но никто и не двигался. Слуги, пажи, герольды, судьи - все ждали, что скажет сэр рыцарь. Перед башней, за огражденьем, появились и Фэйсклос с Ландером.
   - Позволь мне сказать, миледи Мэри! - Пикок поклонился королеве, и та махнула ему платочком.
   - Сэр Фэйсклос, - громко сказал Пикок, опуская меч к ногам и ощущая в левой руке дрожь, - ты первый оскорбил меня, сказав, будто я осенил себя перевёрнутым крестом. Я не делал того, в чём ты обвинил меня. Ты солгал. И за эту ложь, недостойную настоящего рыцаря, ты ответишь передо мною и перед Богом!
   Следом за тобою, - продолжал Пикок, - выступил сэр Ландер. Этот рыцарь, как и ты, дважды проигравший мне в состязании, утверждал, будто без нечистой силы мне не одолеть то число опытных воинов, которое мне удалось, соблюдая правила турнира, повергнуть на землю. Слышать подобные обвинения от поверженных воинов я считаю не только позором для себя, но и унизительным для тех, кто их произнёс.
   Названные рыцари не только оскорбили меня. Они задели также честь леди Кэтрин, дочери графа Пустынного, которую рыцари безо всяких на то оснований считают колдуньей. Я видел, как они смеялись над нею, и показывали на неё пальцами. Нельзя оставить оскорбление девы без наказания.
   Я вызываю на поединок тебя, сэр Фэйсклос, а затем тебя, сэр Ландера. Драться будем копьями и затем мечами. И пусть исход смертельного боя укажет, кто прав, а кто - лжец, кого ждут почести, а кого - позор!
   Отец Блэддер, глядя в небо, трижды перекрестился, а потом забормотал что-то: должно быть, обратился к своему любимому Святому Мартину.
   - О да, отец Блэддер, пусть Господь нас рассудит! - выкрикнул Пикок, ощущая, как жар бросается ему в лицо, как сухи его губы, как ноет его рука, и видя краем глаза, как побледнело лицо царицы красоты.
   Фэйсклос и Ландер переглянулись, лицо Ландера вытянулось. Так всегда случалось, когда рыцарь был в растерянности: Ландер, в отличие от компаньона своего Фэйсклоса, не умел скрывать чувств. Фэйсклос же вскинул голову и посмотрел на Пикока. Лицо его было спокойно. Ни презренья, ни ненависти. Словно Фэйсклос что-то задумал. Пикоку на мгновенье сделалось страшно. Нет, не за себя, - за леди Кэтрин. И за матушку. Если его убьют на поединке, леди Кэтрин и матушке несдобровать. Поэтому он должен убить Фэйсклоса. Наконец-то он поквитается с ним! И Пикок смотрел на своего врага до тех пор, пока тот не отвернулся, пробормотав что-то.
   Пикок поймал взгляд королевы. Раз уж рыцарь стоял, не убирая меча, пусть и направив его остриём в землю, он собирался сказать что-то ещё. Так могла бы думать королева, и, думая так, она бы не ошиблась. Пикок собирался вызвать на бой кое-кого ещё, но ждал, пока шум толпы стихнет. Он не хотел, чтобы его слова потонули в рёве тех, кто пришёл сюда развлекаться, и не хотел повторять сказанное дважды. Герольды могли бы помочь ему, протрубив, но они словно бы не желали, чтобы тот, кто выступил против королевского племянника, продолжал.
   Наконец королева подала знак ближайшему герольду, и тот поднёс к губам рог и протрубил.
   В наступившей тишине Пикок сказал:
   - Кроме сэра Фэйсклоса и сэра Ландера, я вызываю на честный поединок и сэра Красного Рыцаря. Я не могу простить ему тех подлых приёмов, которые он использовал против меня на состязании. Многие здесь, в их числе и судьи, и герольды, могут подтвердить это. В случае, если никто не пожелает подтвердить сказанное мною, я не намерен отказываться от поединка. Пусть всевидящий Господь рассудит меня и сэра Красного Рыцаря. Пусть правый победит, а неправый умрёт - по воле Божией!
   Капеллан в башне истово перекрестился.
   - Сын мой, колдунья затуманила твой рассудок! Будучи околдованным, рыцарь не может участвовать в поединках - как не может участвовать и в турнире!
   - Эти правила, святой отец, выдуманы тобою. Так же, как выдумана и колдовская сила леди Кэтрин. Не будь ты священнослужителем, я бы вызвал на смертный бой и тебя!.. Если кто-то из вызванных мною страшится меня или боится смерти, - насмешливо сказал Пикок, отыскивая глазами Фэйсклоса, - пусть не таится, пусть покажет, сколько в нём рыцарской чести, достоинства и смелости! Тот ли рыцарь, отец Блэддер, кто швыряет в лицо оскорбления и пользуется запрещёнными приёмами? И тот ли рыцарь, который трусливо пробует укрыться за ложным обвинением в колдовстве? Сэр Фэйсклос и сэр Ландер, и ты, Красный Рыцарь, - теперь и он, по-прежнему в шлеме, встал подле Фэйсклоса, - не желаете ли вы публично признаться в трусости?
   Это первое, в чём я хотел тебе возразить, отец Блэддер. И да простит меня Господь, ибо я приберёг для тебя и второе.
   Повторю: та, в ком многие здесь не готовы признать леди Кэтрин, - не колдунья. На королевской площади я уличил отца Блэддера, запалившего костёр без суда, в лжесвидетельстве. Мои доводы показались убедительными и леди королеве, и самому отцу капеллану. - Рыцарь перевёл глаза на леди Мэри. - Это всё, моя королева. Теперь пусть Божий суд установит, кто прав. Я вызываю на поединок сэра Фэйсклоса, сэра Ландера и сэра Красного Рыцаря, поступивших...
   - Обвинение в колдовстве и несколько слов, которые рыцари сказали в запальчивости, - не причина для поединка! - прервала Пикока королева, видимо, обдумывавшая, как ей спасти своего племянника - которого такой грозный противник, как Пикок Луговой, на поединке может не только покалечить, но и убить.
   Со своего места поднялся старый рыцарь сэр Аллен.
   - С каких это пор, миледи, ложное обвинение девы, пусть даже она находится под заклятием, о котором мы должны сожалеть, перестало служить поводом для поединка?
   - Верно, верно! - зашумели в рядах с обеих сторон, особенно с той, где сидели простолюдины. Пикоку показалось, что он различил голоса оружейника и лесорубов. - Господь примет сторону того рыцаря, на чьей стороне правда!
   Раздались и другие голоса, не менее многочисленные:
   - Смерть колдунье! На костёр её! Святой отец! Не дай дьяволу быть среди нас!
   Протрубил герольд.
   - Если победителем в трёх поединках выйду я, - сказал Пикок так громко, чтобы многие его услышали и передали бы тем, кто его слов за дальностью не разобрал, - значит, перед нами - леди Кэтрин, дочь графа Роберта Пустынного.
   - Сэр Пикок, ты глуп и упрям! - выкрикнула королева. - Ты умрёшь! Ты останешься лежать здесь, на этом ристалище, и твоя кровь впитается в песок и глину! Надо быть Ланселотом или королём Артуром, чтобы выйти победителем в трёх смертных поединках подряд - с лучшими рыцарями королевства! Если сил и ловкости моего племянника не хватило, чтобы победить тебя, околдованного ведьмой, то чужестранец Красный Рыцарь, на которого местное колдовство действует слабо, и в одиночку свалит тебя! Не забывай, сэр упрямец, что тому, что стоишь сейчас, а не лежишь, ты обязан моей милости!
   Слукавила королева! Пикок простил ей: она сделала это из любви к племяннику, потерпевшему на турнире поражение. Двойное поражение! Однако называть тех, кто был выбит из седла на турнире или прижат в пешем состязании к ограде, "лучшими", значило уподобляться менестрелям, сочинявшим нелепые сказки.
   Пикок поклонился леди Мэри. Упрямец! Ему нравилось быть упрямцем. Матушка хорошо понимала его. Странно, и как это он раньше этого не замечал?.. Но если матушка его понимала, то королева - едва ли. Ему не надо быть Ланселотом - достаточно быть самим собою. Рыцарь поднял голову и увидел, что ему грустно улыбается леди Кэтрин. Он снимет с девушки заклятие - во что бы то ни стало!
   Пикок знал, как ему ответить королеве. Она сказала о трёх смертных поединках, следующих один за другим, - и это число показалось ей слишком большим? Есть все основания это число увеличить.
   Снова протрубили герольды. Пока публика успокаивалась, Юджин прошептал на ухо Пикоку:
   - В одном из судейских шатров, сэр, у того, кто назвал себя перед состязанием Медовым Рыцарем, отняли щит и оружие, и сняли с него шлем. Наш оружейник, которому очень интересно было знать, в кого он бросал камень, узнал его, торча у шатров и предлагая доблестным сэрам рыцарям, вышедшим из турнира, поправить после состязания оружие, шлемы, панцири и кольчуги. Не думаю, чтобы королеве доложили об этом, сэр, но тебе полезно будет знать, что разоблачённый в шатре - кольчужник по кличке Желток. Любит пить сырые яйца, сэр, отсюда и прозвище. Отсюда и жёлто-медовые цвета на его доспехах. Был допущен на турнир вопреки правилам, сэр.
   "Вот откуда запрещённые приёмчики, - подумал Пикок, - и уменье ловко орудовать мечом: так, как редкий рыцарь им владеет. Кольчужник! Рыцарь с большой дороги, упражняющийся с мечом и кинжалом и рискующий шкурой едва ли не каждый день!"
   - Позволь мне окончить, о королева! - сказал Пикок. - Последним, кого я вызываю на поединок, будет тот, кто выдал себя за рыцаря, но таковым не является. Я не оговорился: это тот, кто участвовал в состязании, не имея на то благородного права.
   По рядам прокатился удивлённый гул. Положительно, сэр Пикок развлекал публику почище всяких жонглёров и фокусников: он умел не только побеждать на турнирах, но и выбирать в царицы красоты самую некрасивую девушку, возражать святому отцу, разгонять на небе тучи и вызывать на поединки цвет королевского рыцарства.
   - Я говорю о Медовом Рыцаре, миледи, пытавшемся нанести мне удар стилетом, а заодно и уколоть мечом. Самозванец находится сейчас в одном из судейских шатров. Этот человек - не рыцарь, а наёмник из лесной шайки кольчужника по прозвищу Лимон. Его узнали.
   Королева открыла рот, будто бы собираясь что-то сказать, потом вопросительно поглядела на леди Лорейн, но та тоже была удивлена. Леди Мэри, поджав губы, подала знак Пикоку, чтобы он продолжал.
   - Поскольку тот, - сказал Пикок, - кто орудовал стилетом на поле боя, оказался не рыцарем, а человеком неблагородного происхождения, обыкновенным кольчужником, разбойником с большой дороги, продававшим свой меч и свою подлую ловкость любому, кто поболе заплатит, я стану драться с ним оружием простолюдинов.
   Королева не возразила. Лик её был хмур. Должно быть, известие о том, что на турнире бился на равных с благородными какой-то вооружённый бродяга, выдававший себя за рыцаря, огорчило её. Как попал на арену этот наёмник, действовавший, между прочим, стилетом? Что за этим стоит - вернее, кто? Почему ни один судья - обычно они очень придирчиво осматривают оружие рыцарей - не заметил стилета? Наконец, почему во время состязания единственный судья видел, как происходило дело на ристалище? И почему леди-стюарт так скверно выполняет свои обязанности? Много вопросов, наверное, задала себе королева. Впрочем, трудно было Пикоку предполагать, насколько они её волновали: наверное, если она и подозревала, что за всем этим, то есть за попытками избавиться от надоевшего Пикока, стоит её племянник, то, вероятно, лишь ругала его за то, что он был столь непредусмотрителен и за то, что позабыл в замке свою хитрость.
   О нет, думал Пикок, хитрость он не забыл! Фэйсклос ещё покажет себя. Только на рыцарском турнире хитрость - плохой советчик. Часто она вредит тому, кто пользуется одной лишь ею, забывая о чести.
   - Та, что выдаёт себя за леди Кэтрин, одурманила, околдовала доблестного сэра Пикока! - тараторил тем временем капеллан. - Рыцарь не ведает, что творит. Тот, кого не одолеют сэр Фэйсклос и сэр Ландер, падёт от руки Красного Рыцаря - ниспосланного на этот турнир самим Святым Мартином! Все мы видели, как он дерётся! Не длань леди Мэри, лежать бы сэру Пикоку теперь на арене, а не сотрясать воздух своими непотребными кровожадными речами, более смахивающими на речи дикого язычника, чем на то, что приличествует говорить доброму христианину! Господи, смилуйся над ним, грешником! О миледи, запрети властью своею эти сатанинские поединки!
   Когда капеллан умолк, сэр Фэйсклос выкрикнул, смеясь:
   - Оружием простолюдинов!.. Не пообещала ли тебе ведьма тебе сундук золота и полграфства в придачу? Чем ты лучше наёмника?
   Пикок молча швырнул королевскому племяннику железную перчатку.
   - Молю тебя именем Вседержителя, леди Мэри! - повторил капеллан.
   Но не могла королева пойти против рыцарских законов и обычаев. Не в её силах было отменить вызовы и запретить поединки. С тем же успехом она могла в своём королевстве запретить ярмарки, балаганы и турниры. К тому же тут был случай особенный: дело касалось чести её племянника. Фэйсклос был бы первый, кто не позволил бы выгораживать его. Всё это она, несомненно, отлично понимала, и потому и сказала что-то герольду, стоявшему у башни. Тот кивнул, потребовал тишины и объявил во весь голос:
   - Королева говорит: поединки пройдут завтра!
   Миледи махнула дрожащею рукою, а отец Блэддер возле неё сник.
   Пажи бросились на ристалище, кликнули слуг, те кликнули плотников, лесорубов, не медля занявшихся починкой ограждения, во многих местах разломанного рыцарями и конями. Капеллан снова перекрестился, но промолчал. Он возражал против смертных поединков, как возражала против них и церковь вообще, однако далеко не все рыцарские заповеди сходились с христианскими настолько, чтобы стать общими. Королева же не могла запрещать поединки, которые нередко происходили после турниров: рыцари, не снискавшие на турнире успеха или считавшие себя оскорблёнными, часто жаждали удовлетворения в смертном бою.
   Будь королева и заодно с капелланом и со всею церковью, она не могла пойти против рыцарства. Леди Мэри могла сжигать колдуний, переписывать законы о добыче, увеличивать налоги или вводить новые, как вводили их правители до неё, - но, увы, не могла, подчистив какой-нибудь старинный пергамент, переписать рыцарский кодекс. Там, где вопрос касался чести, следовало блюсти эту самую честь. Королева отлично понимала, что если в королевстве напрочь исчезнет понятие чести, то ближайшее её окружение превратится в обыкновенную шайку разбойников.
   И разве не сам Господь решал в поединке, на чьей стороне правда? Допускать, что победит нечестивый - значит отвергать Бога. Против этого основательного довода не нашёл бы что возразить и капеллан.
   По сигналу королевы протрубили герольды. Когда звуки труб стихли, леди Мэри через герольда объявила:
   - Сэр Пикок выступит против своих противников после утрени. И да победит правый! Затем турнир будет продолжен.
   Королева поднялась. Все тотчас повставали со своих мест, а Пикок, убрав меч в ножны, поклонился королеве. Поклонились и Юджин, и леди Кэтрин.
   Королевские слуги на ристалище занялись тем, что стали разгонять простолюдинов, подбиравших с земли то, что не успели поднять пажи и оруженосцы. Обсуждая события дня, рыцари расходились по шатрам и палаткам или шли в сторону леса, к столам с вином и элем. Лекари предлагали чудодейственные бальзамы от ран, костоправы похвалялись своим умением вправлять и сращивать кости, кузнецы и оружейники предлагали рыцарям свои услуги, торговцы вином и элем выкатывали из палаток и открывали полные бочки. Ряды по обе стороны ристалища быстро опустели, и сэр Пикок остался наедине с леди Кэтрин. Поодаль, у самой арены, разговаривали о чём-то матушка и Юджин.
   - Заклятие всё ещё в силе, - сказала леди. Она уже не прятала своё лицо. - Но я благодарна тебе, мой милый рыцарь. И мне страшно за тебя.
   - Отчего ты боишься, леди? Отчего ты боишься за человека, который несколько дней тому назад собирался продать тебя в рабство - и который выше тебя ценил пару коней со сбруей и груду продырявленных доспехов?
   - С тех пор, мой рыцарь, как я повстречалась с красноволосой целительницей, мне стало казаться, что в каждом человеке уживаются два человека: плохой и хороший. В тебе всегда было больше хорошего, нежели плохого, доблестный сэр, а теперь плохого не осталось и вовсе.
   - Прибереги свои добрые слова, леди, до того дня, когда с тебя будет снято заклятие.
   - Добрые слова, сэр рыцарь, - не вода в пустыне.
   И эту девушку, подумалось Пикоку, принимали за простолюдинку!
   - О чём это матушка говорит со славным Юджином? - спросила леди Кэтрин.
   Это был нетрудный вопрос.
   - Они боятся за тебя, леди, - ответил Пикок. - Я поставлю стражу на ночь возле наших палаток. Оружейник и его люди будут охранять твой покой. Я и сам не сомкну глаз.
   - О нет, храбрый рыцарь, тебе нужно выспаться. Отдохнуть перед завтрашним боем. Тебе не следует бояться за меня.
   "Она боится за меня, я боюсь за неё", - подумал Пикок.
   - Этой ночью мне не грозит опасность, - сказала леди Кэтрин. - Рыцари, которых ты вызвал на поединок из-за меня, и наёмник по прозвищу Медовый, пленённый и обезоруженный, не посмеют причинить мне вреда.
   - Мне кажется, леди, они на всё способны. Их и королева не остановит.
   - Не стану с тобой спорить, мой рыцарь, однако ты забыл, что всякий человек из благородного сословия, причинивший мне вред, тотчас становится заклятым. Не думаю, чтобы сэр Фэйсклос или сэр Ландер, которым кое-что известно обо мне, добивались именно этого.
   "Верно! - сказал себе Пикок. - Она очень умна!"
   Леди продолжала:
   - Сжечь меня на костре - вот чего они добиваются. Я хорошо расслышала, что крикнул отец Блэддер.
   Да, как раз это - "Сжечь её именем королевы!" - и выкрикнул из башни капеллан. Леди Кэтрин совершенно права; в проницательности ей не откажешь. Если кого и захотят убить этой ночью, то не её (суть орудие для прихода к власти), а его, Пикока. Но и этого нечего бояться: во-первых, по лагерю ночью ходит стража, и вряд ли вся она прислуживает Фэйсклосу, ну, во всяком случае, без шума тут не обойдётся; во-вторых, хороши же будут наутро Фэйсклос и Ландер, потерпевшие накануне поражение в турнирном бою, когда выяснится, что ночью кто-то заколол, как телёнка, их победителя - того самого, с кем у каждого из них назначен поединок! Нет, без шума такое дело не сделаешь. Многие рыцари, в груди которых бьются честные сердца, узнав о ночном убийстве, пожелают вызвать сэра Фэйсклоса на поединок - и не только не бывать ему верховным стюартом, но и нового дня не прожить.
   Впрочем, Пикок - и пусть думают обратное его враги и злопыхатели, - вовсе не безрассуден. Пусть в лагере имеется королевская стража, но оружейник Том и его люди будут охранять два шатра - и тот, где спят леди Кэтрин с матушкой и служанками, и тот, в котором будут находиться он, Пикок, и его оруженосец.
   К Пикоку и леди Кэтрин подошёл Юджин. За ним следовала матушка.
   - Благородный сэр Пикок, - сказал оруженосец, - ты показал себя в бою достойно. Равных тебе не было. Герольды будут повсюду говорить о тебе, и менестрели сложат о тебе песни.
   - Я бы предпочла, - сказала матушка, - чтобы они пели о живом моём сыне, а не о мёртвом. Зачем, о сын, ты вызвал этих страшных рыцарей на поединок? И ладно бы одного - но всех? Я начинаю разделять мнение отца Блэддера о том, что турниры мутят человеческий разум.
   - Матушка, - ответил Пикок, чувствуя, что говорит именно то, что нужно, - один Господь ведает, суждено мне завтра умереть, или нет. Но, кабы не мой вызов, меня умертвили бы точно, а леди Кэтрин - и следом и тебя, как пособницу колдуньи, - сожгли бы. Мы встали поперёк дороги королевскому племяннику.
   Пикоку подумалось, что "мы" он прежде не произносил - даже в мыслях.
   Матушка сказала:
   - То же говорил мне и Юджин, и то же разумею я и сама, да только неужели не было способа обойтись без кровопролития? Воистину, как вы кровожадны, мужчины!
   - Нужно защитить сэра Пикока и кое-кого отдубасить? Вы можете рассчитывать на меня и моих молодцов, - сказал оружейник.
   Как-то незаметно он объявился рядом. Должно быть, всё время наблюдал за сценой, разыгравшейся у башни.
   - Леди Констанс, храбрый сэр Пикок победит, - сказала леди Кэтрин, кланяясь матушке. - Или нет в мире правды!
   Матушка вздохнула.
   - Мы всю ночь будем молиться за тебя, мой мальчик, - сказала она.
  
  

Глава девятнадцатая. "Она рыцарей в тетрадке рисовала"

  
   В это утро Павлин не проспал, встал по будильнику, сделал хорошую пробежку - в попорченном адидасовском костюмчике, - потом вернулся домой, принял душ, быстро позавтракал и отправился в школу.
   Первым уроком была математика. Сегодня классная должна была объявить оценки за контрольную.
   Павлин волновался. Хоть он и решил позавчера все задачи, ему было страшновато. Даже то, что во снах он выходил победителем, не могло лишить его этого страха. Не очень-то, получается, верил он в "подсказки" и волшебство Эдуарда! Да и задачи-то решил он сам - чудес в том не было. Одну задачу еле решил. Ещё бы минута - и он не успел бы. Так бы и сдал классной листок с нерешённой задачкой. Вот был бы позор! И не то чтобы перед классом или перед Марьюшкой - он привык получать тройки, - а перед Катей. Не мог Павлин - после того, как Катя с ним позанималась, - получать тройки!
   Обернувшись, он поймал ободряющий взгляд Кати - всё, всё понимала Катя!
   После звонка Мария Аркадьевна вынула из портфельчика стопку листков с проверенными контрольными. И контрольные, и журнал, и всякое прочее Марьюшка носила теперь в этом портфельчике. Забывчивой Лариске-старосте не очень-то доверяла. Кому вообще станешь доверять в классе, где подделывают чужие тетради и переписывают классные журналы?
   Математичка оглядела класс. Задержалась глазами на нём, Павлине, и ещё на нескольких учениках - Павлин не понял, на ком именно. Кажется, на Бугаеве. Нет, что ей Амбал? Она смотрела на Катю. Может, Катя получила тройку? Чепуха какая в голову лезет. "Это я нервничаю из-за оценок, - сказал себе Павлин. - Объявила бы поскорее, не тянула бы резину. Любят учителя потянуть".
   - Знаете, мальчики и девочки, - сказала Марьюшка, - результаты контрольной меня удивили.
   Ага, подумал Павлин. Её что-то удивило. Что?
   Марьюшка развернула чей-то листок.
   - У меня в руках - работа...
   Павлин затрепетал. Спиною почувствовал взгляд Кати.
   - ...работа Желткова.
   Павлин чуть не подпрыгнул на стуле. Желтков? Незадачливый бегун, объевшийся наркотической дряни?
   - За контрольную он получил твёрдую четвёрку. Молодец, Желтков, - сказала классная. - Честно говоря, я от тебя не ожидала. Наверное, ты решил встать на путь исправления.
   - Конечно, Мария Аркадьевна. - Желтков поднялся. - Я такой. Ну, это. Почти правильный. Решил подтянуться. А что? Математику вы нормально объясняете. Главное - не лениться. Может, я в отличники вырвусь и на медаль пойду.
   Он сел.
   Павлин не знал, что и думать.
   - Следующая работа, - сказала Марьюшка, взяв другой листок, - Бугаева. Здесь у нас пятёрка.
   Павлин чуть не присвистнул. Оглянулся: Катя сидела с недоумённым лицом. Сплошные загадки! Ну, а что? Кто, как не Бугаев и Желтков, фокусничал на физре? Кто, как не они, должен вести себя так же, как Красный и Медовый - в его снах? И теперь вот Бугаев получает пятёрку. На турнире ведь Красный Рыцарь был почти на равных с сэром Пикоком Луговым. Не победитель, но лучший среди лучших. Обласканный самой королевой! А что это значит? Это значит, что и тут, в школе, Бугаев - если только он соответствует Красному Рыцарю, - будет на равных с ним, с Павлином Луганским. Почти на равных, поправил себя Павлин. И ещё больше заволновался. Аж во рту пересохло. Как это возможно - чтобы второгодник вдруг сделался отличником по математике?
   - Пятёрка, однако, с минусом, - сказала Марьюшка. - Спорный вопрос: какая оценка пойдёт в журнал: пятёрка или четвёрка. Казнить нельзя помиловать, Бугаев! Не могу разобрать, описки у тебя или ошибки. Скобка в одном решении не закрыта. И почему-то пропущен знак деления. Если ты скажешь сейчас, какие тут числа и покажешь, где надо закрыть скобку, я поставлю в журнал пятёрку. Тебе наняли репетитора, Бугаев?
   - Ставьте четвёрку, Мария Аркадьевна, - сказал Бугаев. - Я не гордый. В другой раз получу пятёрку.
   "Что-то тут не то, - подумал Павлин. - Он будто списал у кого. Но у кого? Неужели Катька всё-таки решила варианты? И они разошлись по классу? И теперь ещё и у Мочалкина, у Корыткина, у Пузыря будут пятёрки? Катя обманывает его, Павлина? Нет, чушь, не может быть!
   - Я начинаю думать, что не знаю своих учеников, - говорила Мария Аркадьевна. - Кто с тобой занимался, Бугаев?
   - Никто, Мария Аркадьевна. Я так, по образцам решал задачи. В Интернете нашёл образцы и подготовился. Сейчас ведь всё - в Интернете.
   - Готовые решения, наверное, нашёл? Но я проверяла - нет таких задач в Интернете.
   - А я и не такие нашёл, а похожие. Я честно говорю. Это вы привыкли мне не верить, потому что я второгодник.
   - Садись, Бугаев. Всем вам верить - с ума сойдёшь. Во всяком случае, я тебя поздравляю. Твоя первая четвёрка, она же пятёрка с минусом. Надеюсь, не последняя.
   Классная взяла в руки сразу несколько листков.
   - Так... Мочалкин, Корыткин, Пузырёв... У всех - четвёрки. Тоже неплохо. Я почему-то думала, что ты, Мочалкин, съедешь на тройки. Наверное, потому, что ты на физкультуре на тройку пробежал.
   - Я подтянусь по физкультуре, Мария Аркадьевна. Я не виноват, что накануне ногу подвернул. Нога вроде прошла, но пока бежал, снова заболела. Так что тройка эта не считается. В будущем учебном году я беру обязательство бегать не меньше чем на четвёрку.
   - Похвально, похвально. Поглядим, как ты своё обещание выполнишь.
   - А я, между прочим, все обещания выполняю, Мария Аркадьевна. Я ведь кандидат в старосты, не забывайте.
   - Ну, троечнику по физкультуре в старостах не место, Мочалкин. Я считаю, старостой может быть или хорошист, или отличник. У Ларисы Бруталовой четвёрка за контрольную, а за бег - пятёрка. Вот с кого тебе надо брать пример.
   Ларискины акции понемногу пошли вверх.
   - И у друзей твоих, Мочалкин, увы, тоже тройки по физкультуре. Стыдоба. У Корыткина - три, у Пузырёва - три.
   "Да, Мочалкин, на физкультуре не спишешь!" Какой уж, правда, староста из хилого Мочалкина? В здоровом теле - здоровый дух!
   Лариска Бруталова с победной улыбкой повернулась к Мочалкину.
   - Сила есть - ума не надо! - выпалил тот.
   - За словом в карман не полезешь, - заметила классная.
   Лариска ничего не сказала, только победная улыбка исчезла с её лица.
   Если б она знала, как дурит её Мочало!
   Но не мог же Павлин вот так взять и застучать Мочалкина - Лариске. Нет, это не годится. Должен быть какой-то иной способ поставить племянничка на место. Но вот какой? Жаль, что подсказки из сна пока никакой нет. Нет, не жаль: они с Катей что-нибудь придумают!
   - Костя Гиль, - продолжала классная. - Четвёрка с минусом, в журнал пойдёт четвёрка. Молодец.
   Ну, Костя и правда - молодец. Он долго болел, по-настоящему, желтухой, и вот теперь "нагонял" по всем предметам - и по математике тоже. И на физкультуре хорошо себя показал. Вот кого надо уважать.
   - И ещё кое-кто удивил меня, - сказала Марьюшка. - Не меньше Бугаева.
   Она выдержала паузу. Как конферансье!
   - Павлин Луганский.
   И Павлин выдохнул. Ему показалось - на весь класс. Сколько воздуха в нём накопилось! А ну, как у него не пятёрка? Он уже сомневался во всём подряд: в волшебнике Эдуарде, в Кате, в себе самом.
   Он встал, хотя классная и не требовала этого.
   - У тебя, Павлин, пятёрка. Твёрдая.
   "Пятёрка! Вот оно, возвращение щуки!"
   - Не знаю, что вы, мальчики и девочки из седьмого "А", задумали, но своими оценками вы произвели на меня впечатление. Это что, подарок мне ко дню рождения? Учтите только, подарки раньше времени не дарят.
   - Дождётесь вы от Луганского подарка, Мария Аркадьевна! - с места сказал Мочалкин. - Подарок! Ещё скажите: сюрприз! Вы разве не догадываетесь? Контрольную ему Мыкалова решила! Я вас предупреждал. Вот был бы я старостой - я бы проследил за порядком в классе.
   - Ты хочешь сказать, Луганский списал у Мыкаловой?
   "Ну и гад же ты, Мочало!"
   - Ей, Мария Аркадьевна, что одну, что две контрольные на уроке решить - пара пустяков! Она и четыре, если надо, решит!
   - И откуда ты это знаешь, Мочалкин? Встань. - Мария Аркадьевна смотрела на своего племянника, как показалось Павлину, неприязненно.
   Тот встал.
   - Мы при вас тогда с Мыкаловой и Луганским разговаривали, там, у школы. Помните? Вы с Ларисой шли. И Лариса сказала, что она осуждает Мыкалову. Справедливо, между прочим. Нечего оказывать медвежьи услуги! А Луганский с Мыкаловой чихать на всех хотели - и договорились.
   "Кстати, Марьюшка и сама так считала, - подумал Павлин. - Кто про деньги-то говорил? Про то, что в цене не сошлись? Почему, интересно, она передумала?"
   - Вы вот не хотите, - сказал Молчало, - чтоб я старостой был, а я бы порядок в классе навёл. При мне бы не списывали и не решали бы за других. А теперь Луганский дружит с Мыкаловой, а она ему контрольные решает. Это - нечестно. Я вот сам решаю. И у меня только четвёрка, но заслуженная. Моя. А у Луганского - фальшивая. Когда он пятёрки-то получал? В четвёрку я бы ещё поверил, но в пятёрку!..
   Мочало махнул рукой и сел.
   - Павлин Луганский, - сказала Марьюшка, - класс ждёт от тебя объяснения. Твоя пятёрка и вправду удивляет. Расскажи-ка, как ты добился того, во что так трудно поверить?
   Он встал.
   - Мне помогла Катя Мыкалова. Мы с ней занимались математикой. У меня дома. Можете у моей мамы спросить. Без Кати у меня бы, наверное, ничего не получилось.
   Классная кивнула, словно в этом и не сомневалась.
   - Она лучше всех в классе знает математику, - сказал ещё Павлин. И подумал: "Пусть здесь Катя и не царица красоты, но она - математическая царица". - Катя Мыкалова отлично объясняет! - закончил он и сел.
   Классная нахмурилась, но ничего не сказала.
   По классу поплыл горячий, громкий шёпот Пузыря:
   - Она - колдунья! Не мог человек моментально выучить всё, что проходят за полчетверти! Ведьма она!
   - Знаешь, Пузырёв, - ответил Павлин, повернув голову к Пузырю, - благодаря Кате я сделал одно ценное открытие: кроме кулаков, есть ещё и голова. И у тебя она тоже, кстати, есть. Если твоя вера не помогает решить тебе математику на пятёрку, попробуй напрячь разум.
   Мария Аркадьевна даже не прервала Павлина.
   Он снова встал.
   - Хорошо, - сказал он, оглядев тех, кто сидел за его спиной, на "камчатке", и затем повернувшись к Марьюшке. - Кажется, вы все не очень-то мне верите. Но я легко могу доказать, что Мочалкин врёт. Нагло врёт, кстати. Давайте, Мария Аркадьевна, устроим эксперимент. После уроков останемся я и Мочалкин. Вы дадите нам подобные задачи. И 45 минут времени. И мы поглядим, кто и как решит. А Кати Мыкаловой с нами не будет. Вот вы - и я с Мочалкиным.
   - Никаких экспериментов не будет, Павлин Луганский, - сказала классная. - Ты пока не классный руководитель. Садись. Никаких экспериментов и не нужно. Кстати, не надо утверждать, что я не тебе не верю. С Мыкаловой на контрольной я не спускала глаз. Она никому ничего не решала. Она... она рыцарей в тетрадке рисовала.
   - Рыцарей? - с недоумением спросил Пузырёв.
   - И ещё священника - в чёрной рясе, или сутане, не знаю, как его одежда называется. Дрова, столб, а у столба - девушка. Палач с факелом. Священник на балконе - почему-то похожий на тебя, Пузырёв, - вытянул к пламени руки и держит крест.
   Пузырь сглотнул - булькнул шумно, на весь класс, - и перекрестился.
   Тотчас в классе стало пасмурно: за окном быстро сгустились тучи.
  
   - Костя Гиль, зажги свет, - велела Марьюшка.
   Костя встал, щёлкнул выключателем у двери. Кабинет математики залил белый свет.
   Пузырь снова перекрестился. Трижды. Пожалуй, он Катю боится. Интересно, почему верующие так боятся "ведьм", если их бог - всемогущий? И всевидящий? Непонятно. Всё у них непонятно. Кроме торговли свечками, библиями и церковными обрядами.
   Святоша поднялся и сказал:
   - Мария Аркадьевна, разве вы не видите? Стоило вам заговорить про Мыкалову - и настала тьма. Неверующие слепы, Мария Аркадьевна. - Пузырёв, как взрослый, покачал головой. Лицо было очень бледно. Ну, это, наверное, ещё и от белого света ламп. При этом свете все на живых мертвецов похожи. На ходячих зомби из фильмов ужасов. - Луганскому не нужно списывать у Мыкаловой. Он станет отличником благодаря её колдовской силе. Не нужно смеяться. Ничего смешного тут нет. Мне одному с колдовской силой Мыкаловой не справиться. Нужна помощь всего класса. И твоя, Лариса. Ты же староста. И ваша помощь, Мария Аркадьевна. Мне добровольно помогают Мочалкин и Корыткин, но этого недостаточно. Помощь нужна и самой Мыкаловой. Если мы изгоним из неё дьявола... - Он вдруг замолчал: словно не знал, что сказать дальше.
   Павлин спросил:
   - Что будет после твоего "если"?
   - Мне трудно... говорить... - Святой Пузырь поднёс руку к горлу. - Будто что-то в горле застряло. Это она... она! Колдует!
   - Тебе плохо - так иди в медпункт, - сказала Мария Аркадьевна.
   - Мне надо... быть... здесь, - выдавил из себя Святой Пузырь.
   Святоша сел. Губы его шевелились: должен быть, будущий инквизитор молился. За окном и впрямь стало темно. Как над лугом-ристалищем... Павлину нужно следить за тем, как будут разворачиваться события. Здесь, на этом уроке, он, Павлин Луганский, сделает то, что сделал сэр Пикок Луговой перед королевой, перед тамошним святошей и толпой зрителей. У него нет меча, но он и не сэр рыцарь.
   - Раз уж мы превратили урок математики в классный час, - сказала Марьюшка, - я предлагаю обсудить поведение Желткова. Вчера в медпункте у Желткова взяли анализ крови, а Жанна Фёдоровна обещала мне, что её муж найдёт время для выяснения обстоятельств этого... хм... дела. Хоть Желтков и клянётся, что встал на путь исправления, конфликт на физкультуре замалчивать было бы некрасиво. Нужно быть объективными, мальчики и девочки. Поэтому я предлагаю самому Желткову объяснить, почему он сделал подножку Павлину Луганскому. И почему он принял наркотик перед уроком физкультуры. Я думаю, это будет для всех поучительно, а заодно и познавательно. Тебе, Желтков, правильнее будет признаться здесь, чем доводить до так называемого "Гопо-трупо".
   - Да, Мария Аркадьевна. -Желтков поднялся. - Я готов. Я всё расскажу. Знаете, я много понял за последние два дня.
   - Ну, что ты понял? Расскажи нам. Никто тебе ничего плохого не сделает. Я тебе обещаю.
   - Знаете, Мария Аркадьевна, раньше я много списывал. По русскому, по математике. Учиться мне не хотелось. Не понимал я, зачем это - учиться. Всё равно у предков моих на университет денег нет. А теперь я понял, что учиться нужно для того, чтобы не терять даром времени. И я начал с математики - стал разбирать задачи, и у меня получилось.
   Но вот на физре я не очень-то. А тут - бег. Кому не хочется пятёрку? Всем хочется. Я и подумал: один разок обману всех, а потом не будут обманывать. За лето натренируюсь! Я ведь нормально подтягиваюсь и прыгаю. Но дыхалка у меня слабовата. Отец курит дома - все лёгкие мне и мамке прокурил. Ну, я подумал - и согласился.
   Он замолчал, виновато глядя в пол. На линолеум в ромбик.
   - На что ты согласился? - вкрадчиво спросила Мария Аркадьевна. Которая, кстати, была вовсе не прочь поиграть в сыщиков.
   - На озверин. Знаете же. Такие жёлтые таблетки. Я всего одну и проглотил. Сначала ничего не почувствовал, а вот когда Сан Палыч дал "старт", меня будто понесло. Я даже ног не чувствовал, будто летел. И, знаете, хотелось всё время что-то сделать. Что-то такое... Ну, вы поняли. Врезать кому-то или вот дать подножку. Ну, я и дал. Я бежал возле Дворянчика - ему и досталось. Моя нога как бы сама всё сделала. Это же озверин. Тут себя не контролируешь. Подставишь подножку - и бежишь дальше, и радуешься. Сан Палыч меня с дистанции снял. Про "допинг" начал говорить и всё такое... У меня зрачки сузились, он заметил... Но это ему Катька Мыкалова сказала. Не сказала бы - он бы не заметил.
   Он снова замолчал. Стоял, как в ступоре каком-то.
   - С тобой всё в порядке, Желтков? - сказала Марьюшка. - Признаваться трудно, я знаю. Но надо. Ты полпути прошёл. Давай дальше.
   Он всё молчал.
   - Ты не сказал главное, Желтков. Кто дал тебе наркотик? От кого ты получил эти жёлтые таблетки?
   - Она же и дала. - Он вскинул глаза на классную. - Вы что, не поняли?
   - Кто - она? - терпеливо допрашивала Желткова классная.
   - Она. - И она мотнул головой куда-то в сторону бугаевской парты. - Мыкалова! - наконец сказал он. - Она нарочно и сказала Палычу, что я наркотиков накушался - чтобы на неё не подумали. Она - хитрая!
   - Так, - сказала Марьюшка. А больше ничего не сказала.
   - Она и объяснила мне кое-что, - сказал Желтков. - Про таблетки. И про коммунизм. А вы что думали? То-то! При коммунизме, сказала она, все будут есть наркотики - чтобы быть счастливыми. - Кажется, Желткова понесло. Вряд ли всё это он сам придумал. За ним стоял, конечно, Мочало. - Дуреешь от этих таблеток - вообще!.. - говорил Желтков. - Вот с чего бы мне подножку Луганскому давать? Ладно, обогнать или просто на пятёрку пробежать. А нога взяла и сама дала ему подножку. Я и не ожидал от себя. Дуреешь, чумеешь, звереешь - и всё.
   - Ещё не известно, - сказал Мочалкин, - скольких Мыкалова наркотиками подкармливает.
   - Мочалкин, тебе слова не давали, - сказала Марьюшка. - Мыкалова, признайся! Приторговываешь? Откуда берёшь таблетки? От бабушки, что ли? Она у тебя фармацевт?
   Катя встала.
   - Бабушка моя - на пенсии, Мария Аркадьевна. Никакой она не фармацевт. Про таблетки эти я впервые слышу. Точно так же Желтков мог сказать, что распространяете их вы. Никаких доказательств у него нет и быть не может. И ещё. - Катя помедлила. - Легко всё на меня валить. Очень легко. Мои папы и мама за границей, а от бабушки толку мало. Я и злобная колдунья, и торговка озверином, и заодно сумасшедшая, присвоившая чужое имя. Всё это неправда, Мария Аркадьевна.
   Катя села.
   Павлин сказал с места:
   - Мария Аркадьевна, они же все врут. Такого не может быть, чтобы Катя... Не может быть, и всё! Не верю я.
   - Ты пристрастно судишь, Луганский, - сказал племянничек. - Ты же с ней гуляешь. Кто его знает, какие там у вас отношения.
   - Ну, ты!..
   - Прекрати, Луганский! И ты, Мочалкин! - сказала классная. - Успокойтесь все! Распространение наркотиков - дело серьёзное. Мыкалова, сядь. Ты мне с самого начала не нравилась. Вся какая-то засекреченная, без родителей и при бабушке, негативно настроенной к школе и к учителям... И с чего бы Желткову врать? Видно же, он испугался - и решил во всём сознаться. Похвально. Немногие у нас такой сознательностью могут похвастаться. Ладно. Я не следователь полиции. И если в нашем классе завелись распространители наркотиков - так и знайте: ими займётся "Гопо-трупо". Господи, - сказал классная, - неужели, Мыкалова, твоя бабушка и впрямь считает, что скоро будет коммунизм - и при коммунизме все будут поедать наркотики? Чтобы быть счастливыми?
   Катя встала, но ничего не сказала.
   Павлин бы тоже молчал на её месте. Есть же гордость!
   Но вот ему молчать нельзя!
   - И потом, Дворянчик, - выкрикнул тут Мочало, не давая ему сказать, - она тебе, наверное, деньжищ целые сундуки наобещала! Она же у нас - та самая Мыкалова! А ты и купился по дешёвке! Точно, заколдованный! Она из тебя верёвки вьёт. Тоже, наверное, на каком-нибудь наркотике сидишь. Анализы-то надо у тебя брать, не у Желткова!
   - Тише, Мочалкин! - прикрикнула на своего племянничка классная. - Хочешь сказать - говори тихо.
   Павлину снова помешали. Вдруг встал Амбал - и начал баритонить:
   - Она ему, Дворянчику то есть, чего только не наобещала!.. Я всё слышал. И денег наобещала от своих засекреченных заграничных родителей, и вечную жизнь, и скорое наступление коммунизма, который будет установлен в России через озверин и чёрную магию. Пузырёв не врёт.
   За Бугаевым выступил Пузырёв - у которого голос прорезался:
   - Может, она наобещала ему, что он станет президентом новой коммунистической страны? И колдунья влияет не только на него. На многих влияет. Через год школу и не узнаете, Мария Аркадьевна!
   - Одни коммунисты будут тут ходить. Медленно так, как зомби, - сказал Мочалкин. - Объевшиеся озверина, околдованные.
   Пузырёв вскочил:
   - Ведьма! Берегись, Господь всё видит!
   Он перекрестился и сел.
   - И учителя, между прочим, тоже будут за коммунизм, - добавил Мочалкин. - Не по своей воле, конечно. Ленин же и Сталин были колдунами и шаманами. Про это по телевизору сколько показывали. И Гитлер был колдуном и мистиком. Всё это одна компания. Так потихоньку всё и начинается.
   - Хватит! - выкрикнул Павлин. Так, что все замолчали. И ведь никто не вступится за Катю. И Марьюшка! Тоже мне, классная руководительница! Все у неё хорошие - даже Желтков. Всем она верит. Кроме Кати! Насчёт Кати ей и доказательства никакие не нужны. "Признания" Желткова достаточно. Похвально!.. Да все они одинаковые, эти училки, - что Марьюшка, что Жаннушка! - Хватит, - повторил Павлин. - Сейчас я скажу кое-что, - сказал он в полнейшей тишине, - и тучи разойдутся. Ты понял, Святой Пузырь? Никакой тебе тьмы. А теперь слушайте сюда, слабаки! После уроков договоримся, где и когда встретимся. Со всеми, кто имеет что-то против Кати. Вы меня поняли? Ты, Амбал. Ты, Мочало. Ты, Корыто. Ты, Пузырь. И ты, Желтков. Все. Поняли? И даже если будете просить прощения, это вас не спасёт. Отделаю так, что вас папки-мамки не узнают. Слабаки!
   Классная почему-то не накричала на него, не велела замолчать. А лишь сказала - с удивлённым лицом:
   - Ты что, Луганский, решил побить полкласса?
   На ум Павлину пришли Женькины слова: "Сначала одному, потом другому? Или всем сразу, как на футболе?"
   Глядя учительнице в глаза, он сказал:
   - Надо будет, так и всему классу наподдаю. Каждый, кто будет оскорблять Катю Мыкалову, нюхнёт вот этого!
   Медленно поворачиваясь у парты, Павлин показал всем этим слабакам и гадам правый кулак.
   - Дева в беде и верный рыцарь, - сказала классная так, что Павлин подумал: она им восхищается. Никогда она им не восхищалась!
   Павлину вдруг пришло на ум, что Марьюшка живёт одна, со своими школьными цветами, и что, наверное, некому в случае чего показать за неё кулак - и она, как и Катя, хочет, чтобы у неё были друзья. Оказывается, Марьюшка может быть обыкновенной слабачкой! А может быть, она немного стала уважать его, Павлина Луганского, после пятёрки по математике? Нет, притворяется она!
   - А с распространением таблеток, тем не менее, будет разбираться муж Жанны Фёдоровны, - сказала Марьюшка. - Там, где наркотики, педагогика заканчивается и начинается уголовный кодекс. И ты, Павлин Луганский, имей в виду: полицейские могут признать тебя сообщником. Особенно если ты начнёшь активно вступаться за деву в беде.
   - Вот-вот, - донёсся до Павлина весёлый баритончик Бугаева, - он бандюган, а Мыкалова - его маруха.
   Павлин даже поворачиваться ко второгоднику не стал. Теперь - всё. Теперь Катя никого из этих болтунов не спасёт. Что бы она ни говорила про мир и дружбу, Павлина отныне этим не проймёшь. Есть предел, за которым мир и дружба кончаются. И начинаются военные действия. И пусть Мочало что хочет стучит своей тётке или прямо Танагорскому, - рожи он всем тут набьёт. И Амбалу, и Желткову, и Мочалу, - и всем, кто будет на скандал нарываться.
   - Смотрите, солнце! - сказал Костя Гиль.
   - Я обещал, - сказал Павлин.
   Да, за окнами сияло солнце. Только электрический свет в классе мешал его увидеть. Костя встал и выключил лампы. Туч словно и не было.
   - Настоящее колдовство, - раздался голос Пузырёва. - Все видели: он наколдовал солнце. Чем вам не доказательство? Они с Мыкаловой оба колдуны.
   - А знаете, почему Дворянчик такой смелый? - спросил Мочалкин, вставая. - Почему весь класс грозится побить? Наш Дворянчик потому такой храбрый, что нашёл себе заступничка! - Прищурившись, Мочало обвёл взглядом класс, на Павлина не смотрел. - Кого? Да все знают - Алена Делона! Нашёл себе няньку из десятого "Б"! Теперь он у нас бесстрашный.
   Кое-кто засмеялся, громче всех смеялись Желтков и Бугаев. И Корыткин. А Пузырёв снова перекрестился отчего-то. Наверное, считал, что Ален Делон тоже околдован ведьмой Мыкаловой.
   Десятиклассник Ален Делон - он как сэр Аллен из сна.
   Как же, интересно, Мочало и его дружки четвёрки-то получили? А Бугаев - и вовсе пятёрку с минусом? Может быть, следующий сон подскажет?
   Прозвенел звонок.
  
   После уроков Павлин дождался на школьном крыльце Мочалкина, Бугаева, Желткова и прочих оскорбителей.
   - Встретимся в воскресенье. Уловили? Ты, Амбал, ты, Желтков, и вы, Мочало с Корытом. Тощий Пузырь меня не интересует. С ним драться стыдно. Разве что он об этом попросит.
   - Ну-ну, - сказал Желтков.
   - Нарываешься ты крупно, Дворянчик, - сказал Бугаев и сплюнул. - Даже жаль тебя, дурака. Совсем у тебя крыша съехала.
   А Мочалкин хохотнул, глядя на Катю.
   - Что, Мыкалова? Думала, без твоей математической помощи не обойдёмся? Мы, между прочим, умные!
   - В восемь утра в детсаду, - сказал Павлин. - И не опаздывать, слабаки!
   - В воскресенье поглядим, кто слабак! - Мочалкин хмыкнул.
   Катя стояла рядом и помалкивала. И правильно делала.
   На воскресенье Павлин назначил махач потому, что в выходной в городе будет меньше народу: все уедут на дачи и в деревни. И подполковник Танагорский тоже умотает на свою дачу: вскапывать грядки Жанне Фёдоровне. В такую рань - в восемь утра - ашники-бэшники и прочие любопытные, оставшиеся в городе, будут, конечно, дрыхнуть. Устраивать большое сборище в детсаду и не хотелось, и нельзя было.
   А ещё он успокоиться хотел. Сегодня пятница, завтра суббота, хватит ему времени прийти в себя. Нельзя драться со злостью, с яростью. Надо - как на футболе. Расчётливо, холодно - и до победы.
   Всё, кстати, совпадало. С тем, что происходило на турнире. Сэр Пикок вызвал там сэра Фэйсклоса, сэра Ландера, а ещё Красного Рыцаря и потом Медового - то есть как бы Мочалкина, Корыткина, Бугаева и Желткова. Только оставалось непонятным, почему Бугаев и Красный - одно и то же. Имена не сходятся. Может, не одно и то же?
   Интересно, приснится ему завтра сон - или приснится перед дракой?
   Слишком много вопросов. Вот потому-то и надо успокоиться.
   Но какие же они все слабаки! Все - на одну Катю.
   - Всё как в твоём сне? - спросила Катя, когда они спустились по ступенькам крыльца, и компания всяких там Мочалкиных и Бугаевых рассосалась.
   - Да, - ответил Павлин, - только оно не потому, что так было во сне.
   - А я знаю, что не потому.
   - Ты против, чтобы я... - Он не договорил.
   - Я сама не знаю, Паша. Я и против, и не против. Не знаю.
   - Они совсем обнаглели, - сказал Павлин. - Это их Мочало заводит. Мы с тобой теперь у них и Гитлер, и Сталин, и Наполеон, и чёрт те что на помеле. Я вот набью им рожи - и ты расколдуешься. Нет?
   - Тучи у тебя хорошо получились, - сказала Катя. - Марьюшка аж покачнулась.
   - Ну, это натурально из сна.
   - Расскажешь?
   - Конечно.
   - Привет, Женя! - сказала Катя.
   Павлин и не заметил, как рядом с ним и Катей появился Женька. Оруженосец!
   Третьеклашка - с очень серьёзным видом - сказал:
   - Говорят, Паш, ты собрался наподдавать всему седьмому "А". Можешь рассчитывать на меня. Я тебя в обиду не дам.
   Павлин изо всех сил постарался не рассмеяться. Едва получилось. А Катя спросила у Женьки:
   - Как же ты это сделаешь?
   - За мной - сила. - И Женька махнул рукой в сторону школьного забора.
   Павлин увидел за стальной сеткой Ролика, очень уж высокого, ну, это из-за роликовых коньков. Ролик стоял, покачиваясь, и говорил о чём-то с Игорем Томовым. А по дорожке вдоль забора шёл Аркаша Олнянский.
   - То-то же. - Третьеклашка поднял указательный палец.
   - Твои друзья, Паша? - не то спросила, не то сказала утвердительно Катя.
   Если это был вопрос, то и в первый раз в жизни Павлин не был уверен, что хочет ответить, как часто отвечал раньше: "Нет, конечно. Друзей не бывает". Мурашки, быстрые и приятные, пробежали по его лицу, прокатились знобящей волной по телу, и он ощутил - прямо в сердце - что-то вроде приступа гордости. Почему бы и нет? У него есть друзья - люди, которые хотят быть с ним. Хотят быть за него. Значит, он стоит того, чтобы кто-то хотел быть с ним и за него. Катя и Женька, и Ролик, и Олнянский, и Том - все они хотят быть с ним.
   И он... он тоже хочет быть с ними. Не врать же самому себе!
   - Друзья, - сказал он. - Да.
  
   Когда учебные часы Марии Аркадьевны кончились, она накинула в учительской раздевалке плащ, подхватила сумочку - и сказала себе, идя по вестибюлю, что сегодняшний день оказался необычным. Для седьмого "Б" вполне заурядный был день - ни одной пятёрки, десяток четвёрок, тройки и двойки. А вот в её классе Бугаев, Желтков, а особенно Павлин Луганский - неисправимый, закоренелый троечник, - выдали просто потрясающие результаты контрольной. Учительница так удивилась, как давно не удивлялась. Даже тёмная история с новенькой Мыкаловой не казалась ей такой удивительной, как пятёрка у Луганского и пятёрка с минусом у Бугаева.
   Надо сказать, что удивление Марии Аркадьевны было двойственного свойства: и приятного, и неприятного. Пятёрка была, конечно, приятной стороной, но вот источник пятёрки... Открывая на выходе двери и говоря "до свидания" мелькнувшему физруку, Мария Аркадьевна допустила мысль, будто Павлин Луганский запросто обойдётся без её объяснений на уроке: Мыкалова легко и успешно заменит хулиганистому и упрямому мальчишке учительницу математики. Пятёрка пятёркой, но вот что касается авторитета Марии Аркадьевны в классе, да и в школе тоже...
   На крыльце её оглушил нестройный хор мальчишеских голосов. Одновременно - с разных сторон крыльца, с его площадки и со ступенек, а частично и со двора, - до неё в сильно концентрированном виде донеслись следующие реплики:
   - Спорнём, Дворянчик ему так харю расквасит, что родаки его не узнают!..
   - Кто? Дворянчик? Ты что! Бугай же - второгодник!
   - Где махалово-то будет? В детсаду?
   - Говорят, там ставки принимать будут!
   - Ничего не будут! Хочешь спорить - ставь тут!
   - Короче, Димыч, я ставлю на Амбала. Ты как хочешь, а я...
   - Бугаев Луганскому выдаст по полной программе. Ты хоть видел его? Спорим на тысячу.
   - У тебя есть тысяча? Ты всё профукал на прошлом футболе. Вот покажешь тысячу, тогда...
   - Эй, Колян, а почему - в воскресенье? Чего они тянут?
   Кто, как не учительница, умеет услышать сразу всё, что говорят вокруг? Кто, как не классная руководительница, может вычленить из хаотического шума главное, стержневое, и затем соединить вычлененное в целое?
   Как только возбуждённые спорщики поняли, что их слышит классная седьмого "А", крики на крыльце смолкли или перешли в шёпот, но Мария Аркадьевна, спускавшаяся теперь по ступенькам, уже вычленила основу волнительного вопроса и суть новости.
   Во-первых, она ещё с урока математики, превратившегося в классный час, знала, что Павлин Луганский по прозвищу Дворянчик собрался драться чуть не с половиной класса - с Бугаевым, с Желтковым, ещё с кем-то, кажется, в их числе и с её племянником.
   Во-вторых, ей стало известно, что свирепый Луганский, который слов на ветер не бросает, драку назначил на воскресенье.
   В-третьих, она поняла, что махалово будет организовано в детском саду.
   Мария Аркадьевна знала, о каком садике идёт речь.
   Иногда она жалела, что она - учительница, даже более того - классная руководительница, а не обыкновенная семиклассница. Будь Мария Аркадьевна школьницей, она бы непременно посещала драки, футбол и хоккей - и вообще все, так сказать, мероприятия, где самодеятельные букмекеры развивали бурную деятельность. Уж она-то смогла бы выиграть! Будь она школьницей, сверстницей мальчишек и девчонок, она бы поставила тысяч двадцать, а то и сорок, на Павлина Луганского. Поставила бы против Бугаева! Как красиво вступился Павлин, он же Дворянчик, за Мыкалову! Пусть Мыкалова того и не стоила. Настоящий рыцарь, ничего не скажешь. А вот её племянник выглядит на фоне этого школьного героя как настоящий слизняк. Хорохорящийся слизняк. Да, она поставила бы на Луганского. Никто никогда не вступался за неё, когда она была и Машенькой, и Марией, и Марией Аркадьевной - так, как Павлин вступился за Мыкалову!.. Но она была учительницей - и, значит, ставки делать не могла, а драки и футбол ей полагалось осуждать.
   - Что-то надо делать, - сказала себе Мария Аркадьевна. - Может, договориться с Александром Павловичем? Но почему всегда - физрук? В конце концов, у Палыча - авторитет, его любят и уважают, а у меня... - Не хотелось Марии Аркадьевне выглядеть трусихой или, скажем, безвольной дамочкой. Трудно сказать, что на неё повлияло, но словосочетание "безвольная дамочка" пришло ей на ум впервые. Прежде Мария Аркадьевна о себе так неуважительно не думала. - А что, собственно, я мучаюсь? - воскликнула она, и двое-трое встречных прохожих шарахнулись от неё. Один даже портфелем укрылся, будто Мария Аркадьевна приготовилась расцарапать ему ногтями лицо.
   Учительница извлекла из сумочки мобильный телефон (в памяти которого были домашние номера родителей седьмого "А", в том числе, кстати, и номер Мыкаловых, только с тех пор, как вместо одной Кати явилась другая, он не отвечал) и нажатиями розового полированного ноготка добралась в телефонной книжке до записи "Луганская К. Ф.". Мама Павлина, в отличие от многих прочих родителей, о своём чаде слегка беспокоившаяся, дала в своё время классной руководительнице и домашний номер, и сотовый, и разрешила звонить в любой час дня и ночи.
   - Здравствуйте, Констанция Филипповна, - сказала Мария Аркадьевна и коротко передала родительнице суть назревавшего конфликта. Воскресного конфликта. Уверенный тон, которым она говорила с родительницей, учительнице очень понравился. Это был какой-то новый тон, и им - решено! - она станет пользоваться и дальше.
   Вдвоём они, классная руководительница и мама ученика, обязались совместными усилиями предупредить затеваемую драку, а заодно укрепить ослабевший учительско-родительский авторитет.
  
   Павлин был дома и доканчивал "домашку" по математике, когда зазвонил сотовый телефон. Звонила Катя.
   - Я с улицы звоню, - сказала она. - Стою у гипермаркета.
   - Врагов поблизости нет?
   - Вроде бы нет. Зато один твой друг на роликовых коньках между машинами рассекает. Тот, которого я видела у школы. Здорово он катается.
   - Его и зовут - Ролик. Что случилось, Катя?
   - Меня, Паша, бабушка за продуктами отправила. Обычно я в "Перекрёсток" хожу. А по дороге - киоск. С журналами и газетами.
   - Знаю.
   - А у киоска - Мочалкин. Я...
   - Заметил тебя?
   - Нет, - ответила Катя. - Ты не спрашивай. То есть не перебивай, пожалуйста.
   - Постараюсь.
   - Я сразу подумала: он газеты для бабушки покупает. Он именно газеты купил. Свернул их в трубку. Я спряталась за деревом, а потом пошла за ним. А он пошёл к бабушкиному дому. У подъезда его встретил Корыткин. Он что-то ему сказал и свалил, а Мочалкин вошёл в подъезд. Откуда, кстати, у него ключ от подъезда, я не понимаю.
   - Там у вас такой замок, - сказал Павлин, - что можно пальцем открыть. Вполне себе коммунистический замок.
   - Я подумала: Корыткин, должно быть, давно торчал у пятиэтажки, и, когда я вышла из подъезда, позвонил Мочалкину. Тот купил газеты - и к товарищу Кларе.
   - Интриганам надо было, чтобы тебя не было дома?
   - Надо было.
   Я подождала немножко, постояла у торца дома, - а затем, убедившись, что Корыткина поблизости нет и, кажется, не предвидится, добежала до подъезда.
   - И вломилась в квартиру - и сделала Мочалу больно! - сказал Павлин. - И бабушке объяснила, что это за коммунист фальшивый перед ней выступает.
   - Нет, Паша. Не вломилась, не сделала, не объяснила. Бабушка считает меня врушей, нахалкой - и дочерью, достойной своего буржуазного отца, угнетателя пролетариата. Кому бы поверила моя бабушка, она же товарищ Клара, догадаться легко! Жду - не дождусь, когда вернутся мои папа и мама. Если бы не ты, Паша, мне было бы так одиноко!
   "Честно говоря... и мне было бы одиноко, если бы не ты, Катя. Ну, и все: Женька там, Ролик, Томми..."
   Павлин подумал это, ни в трубку ничего не сказал. Не умел он так легко, как Катя, такие слова говорить. Нужные, подходящие слова, - но вот не умел. Научится, наверное, со временем. Девчонкам разные такие слова проще даются.
   - Хочешь, я к "Перекрёстку" приду? - сказал Павлин.
   - Нет-нет, сейчас всё нормально. Не надо. Бабушка и так тебя вчера в окно видела.
   - Ну да, я же рецидивист махровый. Бандит и юный пособник мирового капитализма.
   - Бабушка очень злится на тебя. Считает, что ты дурно влияешь на меня. Это всё Мочалкин. Ничего, Паша. Родители уже на днях приезжают.
   - Ясно, - сказал Павлин.
   А сам подумал: родители-то приедут, а дочь свою не узнают. Вот весело будет! И Катя не может об этом не думать. Что, если она так и останется околдованной? Вот уж будет ей одиноко - так одиноко, что хоть не живи на свете белом! Нет, он, Павлин Луганский, - а с ним как бы и сэр Пикок Луговой, доблестный рыцарь, - сделают всё, что возможно и что невозможно, чтобы Катя и леди Кэтрин стали самими собою!
   Катя продолжала:
   - Я встала за дверью. Ты знаешь, какая дверь у бабушки. От советских времён ещё, кажется, осталась.
   Пожалела я, что начало разговора не слышала. Любопытно было бы узнать, с чего Мочалкин начал! Потому что он и бабушка говорили о психологине. Не знаю, как наш Мочалкин раскрутил бабушку на эту тему. Может, случайно вышло. Но, по-моему, он пришёл не просто в гости к товарищу Кларе, а что-то обо мне выпытать.
   "Буржуи могли бы повысить зарплату рабочему классу, - говорила бабушка, когда я приложила ухо к двери, - но вместо этого разбрасываются деньгами, отдают их разным психологическим паразитам! Буржуазия цены деньгам не знает. И я не удивляюсь, что такие мальчики, как ты, думают о революции".
   "Да, товарищ Клара, о революции, - сказал Мочалкин. - Психологические паразиты, значит? Любой паразит, товарищ Клара, - враг революции".
   Тут я чуть не брякнула - из-за двери: не кто-нибудь, а именно Анна Ильинична и посоветовала мне сменить имидж! На этот самый - "колхозный"! И пожить у бабушки - тоже была её идея.
   - Мочалкин прямо очаровал твою бабу Клару.
   - А бабушка всё распространялась на психологическую тему: "И до того, видать, довела Катьку психологическая мадам, что сыночек мой буржуазный испугался и внучку мне на перевоспитание привёз. Чует, змей капиталистический, где правда-то!"
   "Так точно, товарищ Клара!"
   "Вот что я скажу, сынок: с ума там все сошли, в офисах, коттеджах да психических кабинетах!"
   Потом, - сказала Катя, - Мочалкин вдруг спросил у бабушки: "А где живут Катины родители?"
   - Ну, ясно, - сказал Павлин и переложил трубку в левую руку. - Он же тебя новенькой считает. Как и все.
   - Бабушка ответила: "В коттедже каком-то, не то Речном, не то Озёрном. Я там не бывала. Говорят, целый замок там отгрохал. На костях-то пролетариата!"
   "Тиран контрреволюционный!" - сказал Мочалкин. - Я к вам, баба Клара, ещё зайду".
   Бабушка ему на прощанье выдала: "Говорят, сыночек-то мой капиталистический, чтобы Катьку в школу вашу устроить, не то учительнице, не то директору взятку сунул. Её и взяли в класс".
   "Это вы про первое сентября прошлого года?"
   "А какого ещё года-то? Раньше-то они в центре города жили. Не было у них коттеджа".
   "Между прочим, товарищ Клара, Катя на себя не похожа. Короче говоря, никто не узнаёт её. Вы ничего такого не замечаете?"
   "Не узнаёт! Я и сына-то своего не узнаю. Настоящий агент империализма! А ведь когда-то был таким славным мальчиком. Пионерский галстук носил. Значок лакированный со звёздочкой и Ильичом. Проклятый капитализм!.. Ты вот ещё не испорченный, а Катька - уже испорченная. И портится с каждым днём всё больше - вот её и узнавать перестали. Да ещё с рецидивистом связалась! Разве теперь школа? Это в советское время, до Горбачёва, была школа. А теперь - притон какой-то. Что школа, что супермаркет. Учителя обуржуазились. В советское-то время дети в кружки ходили, самолёты склеивали, в космонавты и водолазы готовились, а теперь только и учатся, что деньги друг у друга отбирать. Бизнес называется! С ума от этого и сходят, от злобы-то, а потом разных психологов нанимают!"
   "Психологов, значит".
   Я рванула от бабушкиной двери.
   Из-за угла дома подглядела за Мочалкиным.
   Он вышел из подъезда и ушёл. Я постояла за углом ещё немножко - и потопала в "Перекрёсток".
   - Догадался, коммунист недоделанный, - сказал Павлин. - В смысле, понял, что всё упирается в психолога.
   - Догадался. Так и должно быть, - сказала Катя. - В твоих снах Фэйсклос знает про заклятие леди Кэтрин.
   - И использует его, - сказал Павлин.
   - Интересно, а что будет использовать Мочалкин?
   - Про психологиню он ничего не знает: ни имени её, ни офиса. О методах радикальных тоже не знает - и вряд ли узнает. Откуда? Анна Ильинична исчезла. А про колдовство-волшебство и твои сны, Паша, - тем более ему не узнать. Разве что ты ему расскажешь.
   - Ага, сейчас ему позвоню.
   Ладно хоть, подумал Павлин, тут школа и тут двадцать первый век, а не тёмное средневековье - когда запросто, без лишних размышлений и сожалений, могли сжечь кого угодно. И сжигали - такие типчики, как Пузырь, обожали жарким делом промышлять. Дай таким, как Пузырь, волю - они и в двадцать первом веке, прямо у школ, костры запалят!
   - Мы победим, Катя, - сказал Павлин. - Это даже Женька понимает!
   - Батарейка в телефоне садится, Паша, - сказала Катя. - И мне пора в супермаркет. А то бабушка меня потеряет. Опять ругаться будет.
   - Ладно. Встретимся завтра в школе, Катя.
   - Может, ты увидишь сегодня сон.
   - А может, увижу завтра.
   Драться с Амбалом и прочими интриганами он будет послезавтра - значит, и сон может присниться не сегодня, а накануне "махача".
   Павлин подумал - опять! - что без снов было бы... лучше бы он обходился безо всякого там волшебства, пусть и "обыкновенного". Разве бы он не смог? Не справился бы? Не выстоял бы? Он-то?
   Как бы сквозь свои мысли он услышал Катин голос:
   - Я знаю, о чём ты думаешь. Настало время жить без подсказок, Паша.
   - В самую точку, - ответил он, в который раз удивляясь, что она думает о том же, о чём и он. - Я не сэр Пикок, а Павлин из седьмого "А"!
  
   Поздним вечером Мочалкин тюкнул по клавише "Enter".
   - Никогда не думал, - прошептал Мочалкин, глядя в монитор, на поисковую страницу "Гугля", - что в городе развелось столько психологов!
   После того как он побывал у бабушки Мыкаловой, у "товарища Клары", ему не давала покоя мысль о "психологическом паразите", у которого брала сеансы Катька. Он должен разобраться!
   Но как найти этого психолога? Он не знает ни имени, ни фамилии; ладно хоть, ему известно, что Мыкалова лечилась у женщины - у психологической мадам. Но и женщин в списке "Google" было столько, что голова у Мочалкина шла кругом. Писать им всем письма по электронной почте? А потом ждать ответов? Нет, он позвонит по телефону. Он притворится, что ему нужен психолог. Но не просто психолог, а такой, который... может переменить человека до неузнаваемости. Как бы это сказать? Ну, вроде как чтобы все вокруг ахнули. Мочалкин составил текст на бумажке, кое-что позаимствовал из выражений на психологических сайтах. Не будет же он говорить прямо о Мыкаловой!
   Он снял трубку с телефона - и стал, не давая психологиням опомниться, читать с бумажки. Мочалкин спрашивал, не было ли в их практике случаев, чтобы пациент после психологических сеансов вдруг совсем менялся, делался другим человеком. Он говорил, что знает девочку, которая изменилась так, что её и не узнать. Наконец, признавался, что чувствует, что и ему нужен психолог, что он тайно влюблён в эту девочку, но она к нему равнодушна, - и хочет быть в чём-то похожим на неё, и поэтому ищет психолога, у которого она брала сеансы.
   Спустя полчаса он оставил попытки найти "психологическую мадам" по телефону.
   Психологини, выслушивавшие его, отвечали так: "Мальчик, сколько тебе лет?" Или так: "Будь ты взрослым, ты бы знал: психологи, как и любой врач, придерживается определённой этики". Или говорили загадочно: "Психология - наука о чудесах и загадках, молодой человек".
   Может, психологиня - маскировка? Или вообще не имеет отношения к тому, что в классе появилась другая Мыкалова? Да и откуда знать что-то Катькиной бабке, которая ненавидит всех Мыкаловых и называет их кровопийцами?
   Мочалкин оставил свои психологические поиски. Однако назавтра, в школе, мысль о "мадам" вертелась в его голове. Бабушка Мыкаловой, конечно, полуслепая, и может не заметить разницу между той Катькой и этой, - но Мочалкину казалось, что тут есть какой-то удивительный фокус. Или ему очень хотелось, чтобы таковой фокус был...
   На следующий вечер Мочалкин понял: он искал вчера не то, что следовало. Мыкалова утверждает, что она - та же самая, хотя не похожа на прежнюю Мыкалову. Её будто подменили, и только имя с фамилией оставили!
   Мочалкин поёжился.
   Подменили. Полуслепая бабка и не видит.
   Значит, ему нужно искать не собственно психологов, а результаты их "лечения". Надо искать о подменах людей. И о пропажах.
   Он ввёл в "Гугль" поисковый запрос: "После лечения у психолога пациента никто не узнаёт". И следом за ним, в новой вкладке - другой запрос: "Психологи пациенты человек пропал вместо него появился другой с тем же именем".
   Мочалкин щёлкнул по верхней ссылке появившейся страницы, ещё по нескольким - и присвистнул, и закрыл себе рот ладошкой (не нужно было, чтобы в его комнату заявились с вопросами отец или мать). "Между прочим, ого-го!.. Этот исчез, а вместо него... А здесь: сосед сдал соседа в "психушку", а потом сам... Значит, если кто-то кого-то сдаёт, то... Вот это да! Кто такие эти психологи? И сколько их? Люди пишут, что из офисов они то и дело исчезают. А кто такая наша Мыкалова? Может, и не человек, а?"
   И он представил, как инопланетные психологи... Мочалкин даже вспотел. Оказывается, всё не просто так. Он разоблачит Мыкалову - и вот тогда!.. А кто будет главным действующим лицом в психологическом разоблачении? Конечно, староста Лариска! Он-то, умный Мочалкин, останется в сторонке. В качестве наблюдателя. Его задача - подать идею. А потом... потом ему - прямая дорога в старосты. Он будет староста монопольный, вне конкуренции.
   Возбуждённый, Мочалкин просидел за компьютером долго. Сохранил найденные веб-страницы, потом включил принтер, распечатал нужное, сложил листки в папку. Отец заглянул к нему в комнату, но Мочалкин сказал:
   - Пап, нам задали эссе по литературе написать. Про Интернет.
   "Уже поздно, - подумал Мочалкин, выключая компьютер. - Завтра, после разборок с Дворянчиком, отнесу распечатки Лариске. Для тёти Маши это дурацкие школьные игры, а вот старосте надо восстанавливать пошатнувшийся авторитет. (И кто только его пошатнул?..) Бедная Лариска за что угодно ухватится!"
   Он принял душ, завёл будильник на айфоне, погасил в комнате свет и лёг спать.
   "Значит, так. Дворянчику надаёт по роже Бугаев. Желтков и Корыткин добавят - если надо будет. Распечатки захвачу с собой. Сразу после драки поеду к Лариске. Пусть наша староста... принимает решение!"
   Во сне Мочалкину снилась Лариска Бруталова - то есть не Лариска собственно, а столетняя старуха, пришедшая в школу вместо Лариски. Старушенция припёрлась в кабинет математики и прошепелявила: "Я Лариса Бруталова. Почему вы на меня показываете пальцами? Это неприлично!" - Тётя Маша говорит: "Бабушка, вы к кому?" - А он, Мочалкин, хохочет громче всех и говорит: "Бабуля впала в детство! Школу вспомнила! Бабуля, первый класс в другом крыле!" - И весь класс подхватывает его смех.
   Утром Мочалкин проснулся с хорошим настроением. С таким настроением просыпаются триумфаторы!
  
  

Глава двадцатая. Поединок

  
   После утрени, на которой капеллан, тощий, мрачный, походил на саму смерть, по лагерю быстро распространились слухи о том, что сэр Пикок, его оруженосец, леди Констанс и леди Кэтрин ночью поклонялись сатане.
   В лагере шептались, что колдунья, она же самозванка леди Кэтрин, околдовала сэра Пикока и его матушку, которые благодаря самозванке тоже обрели кое-какие колдовские способности. И всю ночь в своих шатрах сэр Пикок, его оруженосец Юджин, леди Констанс и колдунья, присвоившая себе имя пропавшей леди Кэтрин Пустынной, били поклоны сатане и просили князя тьмы помочь сэру Пикоку в утреннем бою. "Семейство колдунов", - неслось по лагерю, как вздох. Говорили, что ночью многие видели в шатрах, принадлежащих семейству, силуэты, принимавшие причудливые, вытянутые и кривящиеся в свете факелов формы, и слышали ужасные речи, обращённые прямо к дьяволу. "В самом деле, - судили-рядили люди, - мыслимо ли, чтобы некрасивую девушку, не будь она колдуньей, объявили царицей красоты!"
   Ночные мольбы дьяволу будто бы произносились на тарабарском языке: не только ни слова понять было нельзя, но и само произношение фраз было ужасным - будто глухие, низкие голоса доносились из преисподней. Кое-кто видел, как за стенками шатра Пикок и его оруженосец читали Библию, перевёрнутую вверх ногами - и от того смысл читаемого менялся на противоположный, десять заповедей превращались в кощунства. Читая, Пикок и его оруженосец осеняли себя перевёрнутыми крестами, и земля тряслась, когда они это делали. А кто-то утверждал, что видел огненные письмена, появлявшиеся и таявшие в чёрном ночном небе. Звёзды исчезали, и пропадала в небе и луна. Сам дьявол, опускаясь над Зелёным ристалищем для переговоров с сэром Пикоком, огромным плащом закрывал звёзды. (Плащ этот, должно быть, распространители ночных слухов позаимствовали прямо от отца Блэддера, носившего длинный чёрный плащ с капюшоном).
   И будто бы молил сэр Пикок прибывшего к нему сатану, просил сделать его копьё и меч необоримыми. За услугу рыцарь обещал хозяину ада свою бессмертную душу (отчаянно торгуясь, ибо находил свою душу товаром дорогостоящим). Молодая колдунья, называющая себя леди Кэтрин, будто бы требовала у хозяина преисподней страшных ран для сэра Фэйсклоса, сэра Ландера и сэра Красного Рыцаря, от которых они шесть лет не могли бы умереть и мучились бы, гния заживо и моля о смерти; для кольчужника же, назвавшегося Медовым Рыцарем и похвально желавшего попытать сил в борьбы с дьяволом, для того и проникшего на турнир, молодая колдунья требовала у князя тьмы сумасшествия: он должен был до самой своей смерти, зимой и летом, бегать вокруг королевского замка и предсказывать погоду. Мать же сэра Пикока молила повелителя преисподней о том, чтобы тот отвёл от её сына любое оружие его противников или сделал бы это оружие таким, что оно не могло навредить ему. Копья и мечи должны были либо ломаться, ударив в щит или шлем Пикока, либо бить мимо. И завтра утром, когда начнётся поединок, многие убедятся, что так оно и будет, потому что ночью сатана был здесь, и леди Констанс, фальшивая царица красоты, и сам сэр Пикок подписали с ним кровью договор. О матушке и о леди Кэтрин говорили также, будто они молились сатане не только накануне утренних поединков, но и вчера: потому как сэр Пикок, сражаясь на втором дне турнира с храбрейшими и опытнейшими из всех рыцарей, сумел победить всех и даже избежать опасного удара стилетом. Рыцари просто шатались и падали перед ним, не в силах совладать с дрожью, ниспосланной дьяволом и при приближении Пикока их охватывавшей. Мало того, продолжали злые языки, он сражался, можно сказать, с половинкой щита - до того щит его был разрушен. И всё равно вышел победителем! Без сатанинской силы здесь не обошлось!
   Легко было опровергнуть эти оговоры: ведь будь сэр Пикок до такой степени заколдован, будь он неуязвим, а его доспехи непробиваемы, - как мог быть испорчен его щит, оказавшийся на поверку обыкновенной деревяшкой, окованной железом? Деревяшкой, из дыр в которой сыпался на арену песок? Да, легко было наговоры опровергнуть, но Пикок и не думал об этом. Лучшим опровержением будут поединки.
   Как доложили Пикоку и Юджину оружейник и лесорубы, охранявшие ночью два шатра, те, кто ночью выходил из шатров и палаток, боялись подойти к шатрам сэра Пикока и его матушки, и обходили их стороной.
   - Ничего удивительного, Том, - сказал Юджин, глядя на зелёный лес, освещённый утренними лучами солнца, и потягиваясь, - ведь нас считают колдунами и обаятелями.
   Кроме того, разнёсся слух и о том, будто леди Кэтрин, вернее, та самозванка, которая взяла себе имя пропавшей благородной девицы (иные полагали, что это она похитила и загубила настоящую леди Кэтрин, дочь графа Пустынного), ночью, будучи голой, расхаживала по лагерю, смущая королевских стражников своею наготою, а затем поднималась в небо и оставляла там своим телом дьявольский след, бывший как бы её отраженьем. Сатанинским сосудом, долгое время сохранявшимся в небе, любовались всю ночь стражники, а самозванка, опустившаяся на землю, творила свои колдовские дела. За ночь она успела обессилить сэра Фэйсклоса, сэра Ландера и кольчужника, выступившего на турнире под именем Медового Рыцаря. С наступленьем зари след в небе стал меркнуть, и Красного Рыцаря обессилить ведьме не удалось. Поэтому объявлялось, что сэр Пикок найдёт свою смерть от меча Красного Рыцаря. Отец Блэддер, как слышал Юджин, назвал Красного Рыцаря орудием Господа Бога.
   - Наш капеллан, - сказал Пикок, - утратил веру в доблесть и рыцарскую отвагу сэра Фэйсклоса.
   - Интриганы и заговорщики, сэр Пикок, - сказал Юджин, - не способны верить друг другу. Привыкший хитрить и враждовать быть верным и преданным не умеет. Душа его отравлена. Так, сэр Пикок, учил меня мой отец.
   Пикоку стало стыдно. За то, что он давал Юджину щелбаны.
   Вчера, когда леди Кэтрин откинула вуаль и покрывало, и когда капеллан начал говорить из башни, Юджин встал возле него - готовясь вместе с ним умереть.
   - Перед поединком я хочу попросить у тебя прощения, Юджин.
   Слова эти дались Пикоку нелегко. Не принято просить прощенья у пажей и оруженосцев! Не грози Пикоку смерть, он бы, пожалуй, и не стал ничего такого говорить Юджину.
   - В ответ я могу сказать тебе, высокородный сэр Пикок, что о служении такому рыцарю, как ты, другим приходится только мечтать.
   Попросил прощенья сэр Пикок и у матушки, и у леди Кэтрин, и те ответили ему в один голос: "Да будет с тобою с бою Святой Георгий, а прощать нам тебе нечего. Пусть простят тебе те, кто будет сражён сегодня на лугу твоей рукою". Леди Кэтрин добавила: "Как могу я принимать прощение от того, кто спас меня от костра? И кто вот-вот ринется в бой с теми, кто готов вновь привязать меня к позорному столбу?"
   Оружейнику Тому и лесорубам Пикок сказал следующее:
   - Вам и вашим землякам из Танагории, которые остались в моём поместье, я дарую свободу. Распоряжайтесь ею, как сочтёте нужным. Вы можете остаться в поместье, можете вернуться в Танагорию.
   - Храбрый сэр Пикок, - ответил оружейник, переглянувшись с лесорубами и поморгав покрасневшими от ночного бдения глазами, - мы находим нужным служить тебе и твоей матушке, леди Констанс. Сэр, ты мог бы обречь нас на жизнь в рабских ошейниках - но ты не сделал этого. Возвращаться в Танагорию? Туда, где не знаешь, каков будет твой следующий день и доживёшь ли ты до него? Это не для нас. И потом, сэр Пикок, разве я плохой оружейник? А Ролло и Олни - плохие лесорубы?
   Рыцарь покачал головою.
   - Нет, сэр Пикок, каких бы страшных ночных сказок о колдунах и колдуньях ни сочиняли твои злопыхатели, завистники и преследователи, тебя им не одолеть! Не сатана, - Том сплюнул через левое плечо и быстро перекрестился, - но сам Святой Георгий будет в бою с тобою. А если мало окажется божественной победоносной силы, то найдётся и сила земная. - Оружейник усмехнулся. - Ты, сэр Пикок, победишь - или нет в мире Божьего правого суда!
   - Я не думал о поражении, Том, - ответил Пикок. - Рыцарю, готовящемуся к смертному бою, не подобает думать о том, что он будет повержен. Но я могу умереть от ран или стать калекой. А мои враги могут уцелеть. И трудно сказать, что может произойти в этом случае. Так вот, Том, на этот случай, - вы все свободны.
   - Я скажу за всех, - ответил оружейник. - Мы все останемся с тобою, храбрый сэр рыцарь, кто бы тебе не угрожал. Верно, Ролло, Олни?
   - Дело говоришь, Том! - отозвались лесорубы. - Никуда мы не собираемся.
   Оружейник и лесорубы поклонились Пикоку, и рыцарь вновь ощутил это свежее, особенное чувство, являвшееся ему в последние дни, когда думалось или говорилось "мы". А совсем недавно он с удовольствием повторял: "Каждый сам за себя", и научал Юджина этому нелепому девизу - уж точно происходящему от сатаны!
   Задержавшись у входа в шатёр - на рядах рассаживались первые зрители, и нужно было облачаться в доспехи, - и обернувшись, Пикок увидел у богато украшенного шатра, стоявшего близко к королевскому, сэра Фэйсклоса. Тот был в кольчуге и подшлемнике. Лицо его, всё в синяках, с заплывшим глазом, было мрачно - точно он предчувствовал собственную гибель. "Два сапога пара", - подумал Пикок про него и отца Блэддера.
  
   Когда Пикок и Фэйсклос на своих конях заняли места в разных концах ристалища, друг против друга - Пикок с юга, Фэйсклос с севера, - герольд объявил правила поединков. Правила эти были обыкновенны и просты.
   На конях рыцари-противники должны были съехаться лишь однажды. Для продолжения боя не имело значения, оставались ли они на своих лошадях после того как сломали копья, или нет: рыцари должны были спешиться либо подняться с земли, если вылетели из седла. Подниматься дозволялось и с помощью оруженосцев. Тот, кто не мог подняться ни сам, ни с помощью оруженосцев, считался побеждённым - и неправым. Тот, кто мог подняться, но отказывался это сделать, также считался побеждённым, и лишался оружия, доспехов, коня, переходивших к победителю, и тут же с позором лишался и рыцарского звания. В отличие от турнира, на поединке разрешалось колоть, а не только рубить противника, - однако, как и на турнире, не разрешалось иметь подлого оружия: кинжалов, стилетов, арбалетов или действовать коварно - например, швырять песок в смотровые прорези противника. Победитель имеет право помиловать побеждённого, но может и покарать смертью. За поединками наблюдают судьи и герольды. Тот рыцарь, кто пустит в ход нечестные приёмы, будет немедля объявлен побеждённым - и лишён рыцарского звания, его щит с гербом будет разбит, а оружие и конь со сбруей отойдут королевской казне.
   Противники сражаются вначале копьями, верхом, а затем мечами, в пешем бою. Исключение составлял самозванец Медовый, с которым Пикок намеревался драться булавой - оружием простонародья. Кольчуга, щит, лёгкий шлем с наносником и булава - такое определил Пикок облачение и вооружение для поединка с наёмником.
   Грэй переступил передними ногами. Фэйсклос на противоположном краю арены показался Пикоку очень слабым - рыцарь покачивался в седле, клонясь к холке лошади. С утра, у своего шатра, Фэйсклос показался Пикоку куда бодрее. Мрачное, в синяках лицо - да, но держался он как подобает рыцарю. А теперь на ристалище выехало огородное пугало в латах. Быть может, на королевского племянника подействовали его же колдовские измышления? Или пропитался он ужасом от того, что с самого восхода солнца, с именем его противника произносилось имя сатаны? Нет! Фэйсклос, дважды побеждённый Пикоком, попросту трусил - ведь поединок не то же самое, что турнир, и мог окончиться и смертью! Что ж, ничто из этого не красило рыцаря!
   Герольд у королевской башни протрубил в рог. Как только трубивший умолк, два герольда, стоявшие на арене возле ограды и державшие каждый по наклоненному копью с белым флажком, разом подняли копья - и поединок начался.
   Как и в первый день турнира, мчась на Фэйсклоса с копьём, Пикок не видел ничего, кроме щита противника, точнее, кроме головы льва на этом щите. Нет, он не думал о том, чтобы одним точным и сильным ударом поразить врага: копейным ударом пробить щит и броню, в которую закован рыцарь, едва ли возможно, к тому же часто наконечник копья скользил по отшлифованной поверхности щита, шлема или панциря, если угодит в панцирь (на поединках это допускалось); задачей Пикока было вышибить врага из седла и перейти к пешему бою. Но выбить из седла противника следовало так, чтобы нанести ему максимальный урон: например, оглушить его - так, чтоб он не мог подняться, либо повредить его щит, что ослабило бы его защиту, ведь менять ни щит, ни вооружение в поединке не разрешалось. В этом было существенное отличие поединка от турнира - состязания с относительно мягкими правилами.
   Отличием было и то, что на турнире конные ряды рыцарей поднимали клубы пыли, в которых с трудом угадывались их противники, а на поединке скакали друг на друга двое - те, кто желал не выиграть в состязании, а убить своего врага. На поединке поэтому противникам легче дышалось, а публика видела всё.
   Сшибаясь с Фэйсклосом, Пикок видел только льва на его щите, и не мог следить, куда направил копьё противник. Наконечник копья Пикока ударил точно в голову льва и скользнул к правому краю щита; копьё сломалось пополам, точно угодило в каменную стену; Пикок выпустил из руки оставшуюся половину. Глухой гул прокатился по рядам - будто что-то взволновало публику. Пикок осадил Грэя. Развернув коня, он увидел следующую картину: сэр Фэйсклос, раскинув руки, лежит на земле, и на щит его и открытые части панциря оседает коричневая пыль. Конь его стоит рядом с ним. Уже бегут на ристалище оруженосцы Фэйсклоса, и Юджин тоже бежит сюда. Спешившись при помощи оруженосца, Пикок заметил, что копьё Фэйсклоса, целое, лежит на арене.
   - Сэр, - сказал Юджин, - копьё сэра Фэйсклоса прошло мимо тебя.
   Как бы ни был плох Фэйсклос в копейных столкновениях, прежде он не промахивался. Промахнуться почти невозможно! Может быть, рыцарь ослабел после вчерашних и позавчерашних состязаний?
   Но какой смысл соглашаться в таком случае на поединок? Сэр Фэйсклос - как и любой рыцарь, уставший или ослабевший от участия в турнире, или получивший раны, - мог потребовать отсрочки поединка, до тех пор, пока не выздоровеет или не наберётся сил. Сам Пикок мог назначить поединки позднее - ведь у него болела рука; другое дело, что в его руках находилась судьба леди Кэтрин, да и матушки тоже, про которую, жившую в одном шатре с леди Кэтрин, столько наговорили этим утром, что она считалась теперь едва ли не такою же колдуньей, как и молодая леди. Но сэр Фэйсклос и сэр Ландер вполне могли бы воспользоваться отсрочкой - там более что за время отсрочки они бы придумали, как им сладить с Пикоком. Послали бы к нему в поместье средней величины армию наёмников. Впрочем, нанять целый отряд кольчужников - удовольствие не из дешёвых. Вот если б Фэйсклос распоряжался королевской казной! Да, подумал Пикок, захвати он власть, мне и моей матушке несдобровать.
   Поражение Пикока, каким бы оно ни было, открыло бы племяннику дорогу и к распоряжению судьбой заклятой леди Кэтрин - которой занялся бы отец Блэддер, любитель костров, - и вслед за одним костром он разжёг бы и второй, для бывшей леди-стюарт, чьё лицо стало бы неузнаваемым. Сама королева, по наущенью святого отца, отдала бы приказ спалить леди Лорейн! А далее королевство перешло бы в руки Фэйсклоса, и капеллан не переписывал бы законы по велению леди Мэри - которую бы эта компания просто выгнала бы, смеясь, из собственного замка, подобно тому, как граф Роберт Пустынный выгнал из замка свою дочь, леди Кэтрин, - но составлял бы свои, при помощи которых обогащался бы и он, и сэр Фэйсклос. Лакомый кусок перепал бы и сэру Ландеру - скажем, должность королевского казначея. Словом, эта троица бы придумала, как ей жить веселее и богаче, - только бы им не рассориться!.. "Привыкший хитрить и враждовать быть верным и преданным не умеет".
   Так почему же ослабевший Фэйсклос не отсрочил поединок - от которого зависело столь многое?
   Наконец сэр Фэйсклос с помощью оруженосцев сумел подняться.
   - Сэр Пикок, - прокричал герольд, стоявший за оградой, - ударил своим копьём в середину щита сэра Фэйсклоса, а сэр Фэйсклос не попал ни в щит, ни в шлем сэра Пикока - и был выбит из седла. Оруженосцы помогли встать ему на ноги. Следующее оружие поединка - обоюдоострый меч. Противники имеют право наносить как рубящие, так и колющие удары.
   Оруженосцы увели коней с ристалища. Протрубил рог, и Пикок и Фэйсклос сошлись в пешем бою.
   Но Боже, что это был за бой!
   Если Фэйсклос верхом на коне, вооружённый копьём, представлял собою не самого сильного воина, то в пешем бою, с мечом, он был вполне достойным противником. Но теперь Пикоку казалось, что под доспехами, под шлемом не Фэйсклос, а кто-то другой. Противник вёл себя в бою не как рыцарь, но как мальчишка-оруженосец, для которого и меч-то тяжеловат.
   Трижды племянник королевы падал от прямых рубящих ударов Пикока, приходившихся ему то по шлему, то по щиту, и трижды поднимался - на глазах слабея. Сам же он пытался и колоть, и рубить Пикока своим длинным мечом - но действовал точно слепой. Всякий раз его меч проходил мимо панциря Пикока, мимо щита, мимо шлема.
   Внезапно Фэйсклос ткнул меч в землю и упал на колени. В шлеме он не мог поднять голову к небу, но по тому, как он постарался задрать её, было ясно, что он собрался молиться. По толпе опять прокатился гул, потом настала напряжённая тишина, - и её разорвал выкрик капеллана, донёсшийся до Пикока из башни:
   - Сатана овладел этой ареной!
   На рядах гудела публика, а Пикок не знал, что ему делать. Нападать на рыцаря без меча он не мог, а судьям следовало бы признать того, кто оставил свой меч, побеждённым. Но и судьи, и герольды отчего-то сохраняли молчание. Шум толпы усилился, и до Пикока долетели отдельные выкрики:
   - Колдовство! Колдовство!
   Отдельные крики скоро перешли в грубый рёв толпы.
   - Его меч обладает дьявольской силой! - кричал из башни капеллан.
   - Святой отец, сделайте что-нибудь! - Это кричала королева.
   Протрубил в рог герольд.
   Пикок увидел, как сэру Фэйсклосу помогли подняться два оруженосца - и увели его с ристалища. Рыцарь качался так, будто ноги его одеревенели. Пикок не знал, что ему делать и что думать. "Ноги, что ли, у Фэйсклоса отказали?"
   - Я здесь, - сказал Юджин.
   Оруженосец и вправду был здесь: в кольчуге и опоясанный мечом. За уздцы он держал Грэя.
   - Они должны объявить сэра Фэйсклоса побеждённым, но не делают этого, - сказал Пикок, когда Юджин помог ему снять шлем.
   Пока Пикок вытирался и пил воду, поданную ему Юджином, а затем надевал шлем и садился верхом, на арену въехал на коне следующий его противник, сэр Ландер. Этот трясся на коне так, что все его доспехи дрожали - словно его лихорадило. Копьё его волочилось тупым концом по земле.
   - Что за чучело? - сказал Пикок, начиная о чём-то догадываться.
   Герольды молчали.
   - Святой Мартин, помоги! - закричал из башни капеллан, вытянув длинную руку и показывая пальцем на нового противника Пикока. Конь Ландера поворачивал голову, как бы стараясь увидеть всадника, фыркал, и, казалось, недоумевал, что сталось с его хозяином. - Посмотрите на этого рыцаря: он не может сражаться! Он опутан колдовскими чарами! Он полон решимости сразиться с самим дьяволом, но в человеческих ли это силах? Сэр Пикок!.. Смирись, сэр Пикок: пади на колени, помолись Господу нашему, откажись от поединков!
   - Откажись! - словно эхо, в толпе повторили слова капеллана. - Откажись!
   С западных рядов выкрикнули:
   - Сэр Пикок, мало чести биться с рыцарями, против которых действуешь не мечом, но волшебством!
   - Не то ли было и во времена Артура? - возразил сэр Аллен.
   На то быстро нашлось новое возражение:
   - Во времена короля Артура волшебством были усилены праведные, а не те, кто околдован во зло и злою силою!
   После этих слов толпа так загудела, что Пикок не мог ничего разобрать. По знаку леди Мэри протрубил рог, и сэр Ландер занял место у южного прохода, напротив северного, где дожидался его, изготовившись к поединку, Пикок.
   Ландер по-прежнему покачивался в седле, щит на его левой руке сполз вниз - казалось, он вот-вот свалится на землю. Копьё Ландеру явно не удавалось поднять. Неужели и этот рыцарь после вчерашней драки столь ослабел, что не только не может поднять копьё, но не способен и держать щит? Мало чести драться с таким слабым противником - не более, чем сойтись в бою с мальчишкой! Но почему ни Фэйсклос, ни Ландер не высказали просьбу об отсрочке поединка? Такая просьба не считалась позорной. Напротив, бой против слабого противника считался бесчестным и бросал тень на рыцаря. Фэйсклос что-то задумал!
   Сигнала к поединку не было, и Пикок сказал:
   - Юджин, помоги мне снять шлем.
   Когда шлем был снят, Пикок поднял руку и направил Грэя к королевской башне.
   - Леди Мэри, позволь мне говорить.
   - Я не могу вмешиваться в правила рыцарского поединка.
   Это было всё, что ответила ему королева.
   - Ты не можешь говорить, сэр Пикок, - крикнул ему судья, стоявший за оградой поблизости, - когда твой противник готов к бою и ждёт тебя. Ещё немного, и ты, благородный сэр, будешь признан побеждённым! Прикажи своему оруженосцу подать тебе шлем и покинуть арену! Либо твой противник получит право поскакать на тебя и использовать все те преимущества, которые ты сам дал ему! - И судья добавил тише: - По правилам поединка сэр Фэйсклос признаётся побеждённым.
   "Ну что ж, - подумал Пикок, возвратившись к краю арены и надевая шлем, - я уже заполучил копьё и коня Фэйсклоса, теперь дело за доспехами Ландера".
   И он пришпорил было Грэя, но передумал, подался назад, сжал бёдрами бока коня и потянул на себя поводья. Конь обиженно фыркнул. С изумленьем рыцарь наблюдал, как сэр Ландер, выронив копьё, валится на холку своего коня. Тот переступил ногами, так, точно старался удержать сползавшего рыцаря, закованного в тяжёлые латы.
   Оруженосцы Ландера бросились через проход помогать своему рыцарю, а капеллан из башни разразился целой речью:
   - Сатана, которому всю ночь молилось колдовское семейство, внял их нечистым просьбам: доблестные навадские рыцари лишились сил! Оружие храброго сэра Фэйсклоса, сумевшего, несмотря на сатанинское колдовство, поднять копьё и меч, было направлено мимо доспехов его противника, укреплённого князем тьмы! Сэр Ландер, как это очевидно каждому здесь, был совсем обессилен! Кто знает, не лишены ли эти рыцари сил до конца дней своих?
   - Колдовство! Колдовство! - шумела толпа и с западной, и с восточной сторон. А кто-то уже кричал: - Сжечь ведьму! На костёр её! - И страх стоял в этих криках.
   - По сатанинскому наущенью вызвал сэр Пикок на бой сэра Фэйсклоса, и сэра Ландера, и сэра Красного Рыцаря! Ведьма! Её колдовская сила здесь, она охватывает весь нечестивый луг!
   Слова отца Блэддера потонули в рёве толпы.
   Протрубил герольд, а Пикок приблизился к башне и обратился к капеллану.
   - Почему же, отец Блэддер, - спросил рыцарь, - леди Кэтрин не применила силу, которую ты ей приписываешь, на первом и на втором дне турнира? Почему сэр Фэйсклос и сэр Ландер были полны сил, и ничто не мешало им сражаться со мною копьями и скрестить со мною мечи? Почему ничто не помешало драться на турнире и сэру Красному Рыцарю, оказавшемуся очень сильным противником? И почему...
   - Всё это лишь доказывает, - перебил его капеллан, - насколько хитра и насколько умна твоя ведьма, это изворотливейшее создание ада, сосуд, полный мерзости! Не ты ли, сэр Пикок, победил и в первый, и во второй день турнира? Не ты ли получил и подарок от королевы, и приз от царицы красоты - которую сам и выбрал, разумеется, в лице ведьмы? И не ты ли, победив на этом нехристианском лугу, возомнил себя непобедимым до той степени, что решился вызвать на поединки весь цвет королевского рыцарства? Разве это не говорит о силе колдовских чар твоей адской леди - о той силе, которая не проявляется сразу, чтобы её не раскусили в первое же утро, но возрастает день ото дня? Знай, рыцарь, с через очи Господа я вижу многое, чего не может знать та искательница милостей сатаны, которою ты околдован и одурачен! Берегись, сэр рыцарь, ибо ждёт тебя расплата за грехи!
   Должно быть, подумал Пикок, быть, отец Блэддер, действуя по наущенью Фэйсклоса и Ландера, боявшихся погибнуть на поединках, пытается избавить их от судьбы калек или от смерти, а заодно следует тем папским постановлениям, которые объявляли турниры и поединки бесовскими забавами и заставляли хоронить убитых рыцарей за оградой кладбища. Видимо, хитрость Фэйсклоса истощилась.
   Отец Блэддер перекрестился, поцеловал золотой крест, висевший у него на груди, а затем, после того, как протрубил герольд, призывая к тишине, выкрикнул яростно:
   - Неужели здесь не найдётся ни одного достойного и храброго рыцаря, готового сразиться с посланником самого дьявола? Неужели никто не может одолеть того, чей меч разит с одного удара, а панцирь и шлем словно бы отталкивают чужие мечи? Неужели нет никого, кто хотел бы прославить имя Господа нашего, повергающего волшебников и обаятелей в прах, и прах развеивающего с холодным северным ветром? Во имя, отца, и сына, и Святого Духа заклинаю вас: поразите, воины Господа, неистовую отрыжку сатаны!
   Пикок оглядел ряды. Так вот что придумал хитрый королевский племянник!
   Недаром слывёт сэр Фэйсклос хитроумным; а как возрастает сила хитроумия, когда с рыцарем соединяется святой отец Блэддер, воистину ведает один Господь Бог!
   Нашлись, нашлись послушные зову капеллана (а, быть может, и тайным призывам сэра Фэйсклоса, сделанным накануне) рыцари, искушённые то ли скорой славой, которая сойдёт на них, как небесная благодать, после победы над околдованным нечестивцем, то ли золотом-серебром, что посулил им сэр племянник! Увидел Пикок, как кто-то поднялся со своего места в ряду, держась за рукоять меча, кто-то, в ратном облачении, направился к ристалищу со стороны лагеря, а иные, обнажив длинные мечи, уже вышли на арену.
   Однако немного рыцарей откликнулось на зов капеллана! То ли потому, что святого отца недолюбливали, то ли потому, что кто-то опасался сэра Пикока, имевшего славу хорошего воина и победившего в двух днях турнира, то ли потому, что возле спешившегося и взявшего меч рыцаря объявились и его оруженосец, и двое молодых геркулесов в кольчугах, в открытых шлемах, вооружённых длинными мечами, сверкавшими на солнце, - и всем своим видом четвёрка, вставшая вкруговую и собравшаяся противостоять двум дюжинам меченосцев, ринувшихся в проходы с севера и с юга, давала понять: мы ляжем здесь костьми, но и многие из вас останутся на арене!
   И напрасно взывал из башни капеллан, суча тощими руками:
   - Господь даст вам силы, доблестные рыцари!
   Господь, видимо, и впрямь придал сил некоторым из напавших на Пикока и его друзей: сэр Фэйсклос и сэр Ландер, совсем недавно напоминавших огородных чучел на ветру, размахивали мечами с необыкновенной лёгкостью. Впрочем, эта парочка держалась позади всех прочих, устремившихся к Пикоку, Юджину и тем двоим, в которых рыцарь узнал Тома и Ролло.
   Протрубил герольд. Рёв толпы стих, и только лязгали доспехи тех, кто спешил на ристалище, - но и они, услышав голос королевы, встали на месте.
   - Сэр Пикок, - сказала леди Мэри, - несомненно, околдован той, что выдаёт себя за леди Кэтрин, а его противники ослаблены. Если это так, сэру Пикоку не страшны одновременно десять или двадцать противников. Волшебство царицы красоты дало ему нечеловеческие силы. Поэтому следует рассматривать противоборствующие стороны как равные... - она помедлила, - если только смертные люди могут равняться силою с дьяволом.
   Здесь Пикок - поскольку наступавшие рыцари замерли, слушая королеву, - заметил, что по знатным рядам прошло возмущение. Старые рыцари переглядывались и говорили друг с другом, а сэр Аллен с достоинством поднялся и обратился было к королеве, но его слова заглушил протрубивший рог.
   "Вот как, - подумал Пикок, - они решили меня убить! А заодно и расправиться с леди Кэтрин".
   - Некоторые из этих доблестных воинов, сэр, - сказал Юджин, - боятся, что тут настоящее колдовство. Посмотри, сэр, вон на того и этого.
   И верно: те рыцари, на которых указал Юджин, словно бы опасались близко подойти к окружению Пикока. Может, им думалось, что с ними случится то же, что случилось недавно на арене с Фэйсклосом и Ландером? Может, они боялись, что руки и ноги их отсохнут, а кости рассыплются в прах? Они боялись отца Блэддера, боялись и колдовства, но им, должно быть, не приходило в голову, что сэр Фэйсклос и сэр Ландер уже вполне оправились от своей слабости, хотя и идут позади всех.
   Словом, святое воинство выглядело не только малочисленным, но робким!
   После того, как вновь протрубил герольд, и после того, как первый ряд нападавших двинулся к тесному кружку Пикока (четверо встали спиною к спине), отец Блэддер выкрикнул:
   - Верные рыцари, Господь придаст вам сил в борьбе за святой крест! Благословляю вас, сыны мои! И да будет поражён дьяволопоклонник, а колдовские чары да будут развеяны!
   Капеллан поцеловал крест, две дюжины рыцарей с обнажёнными мечами ринулись на Пикока и его товарищей.
   Перед тем, как отбить первый меч и нанести в ответ колющий удар, Пикок успел взглянуть на западные ряды, отыскать глазами матушку и леди Кэтрин. Возле матушки и леди высился сейчас человек в облачении, точно таком же, в каком были оружейник Том и Ролло; то был Олни. Но возле Олни стояли и другие люди: в одном из них, по богатой одежде, Пикок узнал сэра Аллена; другие же, без лат, стоявшие против сэра Аллена и Олни, могли быть королевскими пажами или рыцарскими оруженосцами.
   Не для того ли, чтобы схватить леди Кэтрин и матушку, явились эти пажи?
   И эта мысль придала Пикоку решительности - и он и вправду будто ощутил в себе какие-то сверхчеловеческие силы.
   Он рубил направо, колол налево, укрываясь щитом так, будто отмахивался от назойливых мух; он колол, когда предоставлялось возможность колоть; рыцаря, за которым укрывался сэр Фэйсклос, Пикок просто повалил наземь, толкнув его стальным сапогом. Чей-то меч ударил Пикока по шлему, но у рыцаря лишь слегка зазвенело в голове. Он отступил на шаг и уткнулся в чью-то спину, Ролло или Тома. Он продолжал биться; двое или трое рыцарей заслонили от него Фэйсклоса, по-прежнему державшегося сзади; подле племянника маячил и Ландер.
   Возле Пикока отчаянно рубился Юджин. Вот один рыцарь пал под его мечом, вот и другой зашатался, получив хороший удар; а вот и закачался сам Юджин: кажется, его ударили по шлему. Но нет, держится Юджин, лишь присел и снова выпрямился; вот следующий вояка, рискнувший скрестить с оруженосцем меч, рухнул на спину.
   Испустив воинственный крик и помня, что треклятые прислужники Фэйсклоса вот-вот могут схватить леди Кэтрин и матушку (что могут сделать с ними старый рыцарь и лесоруб?), Пикок оттолкнул щитом пару рыцарей, которые не очень-то и стремились сойтись с ним, повалил Медового, оказавшегося в этой же гнусной компании, - и вышел прямо на Фэйсклоса. Меч против хитроумия!
   Пикок занёс меч, но Фэйсклос, а рядом с ним и Ландер бросили свои мечи на землю и попадали на колени.
   Тотчас прекратили сраженье и прочие рыцари, выступившие по призыву отца Блэддера. Пикок, выдвинувшийся с атакою на Фэйсклоса вперёд, оглянулся. Пять или шесть рыцарей лежали неподвижно. Ещё двое или трое отползали в стороны. У Юджина был помят шлем и изрезан мечами щит. Меч Тома был красным от крови, а у Ролло кровь была на щеке.
   И на арену явился Красный Рыцарь.
   В глухом шлеме-горшке, так никем и не узнанный, он медленно двигался по ристалищу. Целью его, несомненно, был Пикок. Должно быть, Красный был сделан из другого теста, - и, хоть и творил мелкие подлости на арене, но на подлости крупные не был способен. Его одинокое шествие доказывало это. Он не участвовал в безобразном нападении; он собирался ответить на рыцарский вызов, брошенный ему Пикоком.
   Подходя к Пикоку, Красный обнажил меч. Ни судьи, ни герольды не говорили ничего; молчали капеллан, леди-стюарт и королева. Публика тоже затихла. Юджин, Том и Ролло отобрали у поверженных рыцарей мечи и щиты и сложили их в кучу, возле которой теперь и стояли, собираясь наблюдать за поединком Пикока и Красного.
   - Если ты утомился в неравном бою, сэр Пикок, я дам тебе возможность отдохнуть, - донёсся из-под шлема голос Красного Рыцаря. - Мы можем драться завтра или когда тебе угодно.
   - Я хочу, сэр Красный, положить всему конец сегодня.
   - Вступая с тобою в бой, я должен тебе сказать, сэр Пикок: я не из тех доверчивых простаков, что верят в твоё колдовство или колдовство леди. - Он помолчал. - Я верю в твою доблесть и умение владеть мечом.
   - Клянусь честью, это слова настоящего рыцаря! - ответил Пикок. - Владеющего мечом куда лучше меня.
   - Пусть Господь поможет правому, - воскликнул Красный Рыцарь, - и поразит виновного!
   И рыцари скрестили мечи.
   Противник Пикока дрался так, что трудно было предугадать всякое его действие. Он словно был приучен сражаться с изворотливым, коварным врагом - и в ответ умел находить ещё более коварные приёмы и средства. Вот-вот, казалось, меч врага обрушится на него сверху - но в тот же миг Пикок получал удар по шлему сбоку, так, что то самое ухо, которому уже досталось на турнире, оглохло; он почувствовал, как кровь струится из уха, течёт по шее. Пикок выставлял щит, собираясь отразить удар, направленный ему в грудь, но его противник снова бил его по голове. Наконец, только Пикок подумал было, что Красный открылся, неудачно отразив щитом его удар и подставив под меч грудь, как тот вдруг колющим движеньем меча ранил Пикока в ушибленную на турнире руку. От боли помутилось сознанье Пикока; чёрные и красные круги поплыли в глазах, мешаясь с небесной голубизной, и рыцарь упал.
   Падая, он услышал крик: странный тихий крик; так кричат те, кто простудился, у кого пропал голос. Голос той, что кричала, показался Пикоку знакомым. Он лежал на земле и думал, что это кричала леди Кэтрин - и что крик её, должно был, был громким, был пронзительно-громким, но он оглох на то ухо, что было повёрнуто к леди Кэтрин.
   Ему нужно встать. Если он не поднимется - его сочтут побеждённым. Капеллан, а с ним и королева, и, разумеется, и Фэйсклос с Ландером, будут торжествовать. У него, сэра Пикока Лугового, отнимут доспехи и вооруженье; его лишат рыцарского званья и с позором выставят с турнира. Отнимут у него и поместье, дарованное его предкам-рыцарям во времена короля Джона. Он более не рыцарь, поместье ему не принадлежит. А леди Кэтрин, а с нею и матушку, сожгут на костре. Участи Юджина, оружейника Тома и молодчаг-лесорубов тоже никто не позавидует.
   И всё потому, что он, сэр Пикок, не выстоял под ударами безвестного рыцаря! А ещё и потому, что собственное упрямство не позволило ему отложить бой на день-другой. Впрочем, можно ли было откладывать! Кто знает, что бы ещё придумали Фэйсклос и Блэддер!
   Опираясь на щит, Пикок поднялся. Голова его гудела, а левая рука горела. Из-под рукава кольчуги капала кровь.
   - Сам Господь ведёт славного Красного Рыцаря в бой против нечистой силы! - вскричал капеллан.
   Под вопли капеллана Красный, должно быть, воодушевлённый и собственными успехами, и поддержкой святого отца, бросился на Пикока.
   Видя, как могучий противник налетает на него и зная, что ему лучше умереть, нежели остаться в живых, Пикок сделал то, чему с таким трудом научился, будучи оруженосцем.
   Заслонив щитом грудь и живот, он одновременно замахнулся мечом так, чтобы враг его, увидев угрозу сверху, приподнял бы свой щит и открыл бы часть корпуса. Выполняя этот приём, Пикок знал, что он открывает свой шлем и обе руки, одна из которых уже ранена и которой он не может быстро действовать, - но взамен рыцарь получал преимущество, дававшее ему возможность неожиданно атаковать противника.
   Вместо того чтобы ударить Красного Рыцаря по шлему или опустить меч на плечо - как тот, скорее всего, и предполагал, поднимая свой щит для отражения удара, Пикок отступил на шаг назад, резким движеньем опустил меч вниз и тут же, что было сил в усталой руке, направил его вперёд, - так, что Красный вряд ли успел понять, откуда явилась смертельная опасность. Таким образом, Красный Рыцарь, увлекшись стремительной своею атакой, которою он полагал добиться победы, напоролся на меч противника. Должно быть, остриё меча прокололо его панцирь и разорвало и кольчугу: Пикок ощутил, как клинок погрузился в мягкое.
   Пикок не заметил, что получил ещё одну рану: противник успел проколоть ему панцирь на левом боку.
   Красный Рыцарь, чей шлем находился от шлема Пикока на расстоянии меча, дрогнул, попятился, потянув за собою свой меч (только тут Пикок ощутил, что ранен); Пикок, чей меч увяз вместе с кольцами кольчуги в теле противника, невольно сделал шаг за ним. Потом он опомнился - и выдернул меч из раны Красного Рыцаря.
   Красный, однако, стоял, не падал, опираясь на меч, уходивший в землю; фигура его перекашивалась; кровь заливала продырявленный панцирь.
   - Пощади его, храбрый сэр Пикок, не убивай!
   То кричала леди Кэтрин; крик её показался Пикоку шёпотом.
   Красный Рыцарь повалился набок. С лязгом упал он возле своего меча, наполовину ушедшего в землю.
   С меча Пикока на эту же землю стекала кровь. Кровь его врага - того, кто хоть и был рыцарем, но не всегда об этом помнил.
   Самое бы время судье объявить: "Сэр Пикок Луговой победил в поединке".
   Но не судью, не герольда услышал Пикок.
   Рядом с ним уже стояли Юджин, Том и Ролло, а публика покинула ряды и столпилась у ограждений, чтобы лучше разглядеть победителя и побеждённого, когда отец Блэддер из королевской башни выкрикнул:
   - Воистину, слова миледи Мэри оказались пророческими! Только дьяволу под силу одолеть столько рыцарей! Бог отступился от этого человека. Что и требовалось доказать: девушка - колдунья!
   - Ну конечно, - сказал из-под шлема Юджин, - победи эти подлые рыцари, капеллан запел бы о воле Всевышнего, о Божьем правом суде, а теперь ему ничего не остаётся, как взыскивать с сатаны!
   - Нет, леди Мэри! - крикнул Пикок, дослушав Юджина. Тот отшатнулся от него; должно быть, крик получился слишком громким. Что ж, пусть он громок! "Об одном жалею, - подумал Пикок, - что и Божий суд не помог леди Кэтрин избавиться от заклятья. Однако я достаточно упрям, чтобы продолжить трудное дело!" - Бог отступился от этих рыцарей, - продолжал Пикок, - для которых рыцарская честь - пустые слова, и отдал их в мои руки и руки моих храбрых людей! Леди Кэтрин не колдунья. И я берусь это доказать и посрамить и отца Блэддера, и жалких воинов, толпою бросившихся на четверых и недостойных рыцарского звания.
   - Как ты докажешь это, о непобедимый сэр рыцарь? - холодно спросила королева. Оруженосцы тащили тело её племянника, лязгавшее измятыми латами, с ристалища. Впрочем, племянник в бою не пострадал. Он лишь доигрывал свою игру.
   - Да поможет мне Святой Бертрам! - сказал, подумав, Пикок. - Клянусь, миледи, что ко дню поминовения Святого Бертрама, ты, моя королева, и любой человек, - он обвёл глазами толпу у ограды, стараясь сделать это так, чтобы каждый почувствовал его взгляд, - узнает в этой девушке настоящую леди Кэтрин. Узнает свою дочь и сэр Роберт, граф Пустынный.
   - Я принимаю твои условия, сэр Пикок, - сказала королева. - Но если к названному дню девушка не окажется настоящей леди Кэтрин, она и её покровители поступят в распоряжение отца Блэддера и святой церкви.
   - Святой Мартин, как эта самозванка может оказаться леди Кэтрин? - воскликнул тощий капеллан, извиваясь, как змей, в окне башни. - Как можно добиться превращения без колдовства? Разве вы не видите, слепцы, что лишь те, кого ей удалось околдовать, находят её леди Кэтрин!
   - Отец Блэддер, - спокойно сказала королева, которая, должно быть, определила теперь, после поражения её племянника на ристалище, какой линии ей следует держаться, - ты, должно быть, с утра опился эля. Желай она добиться сходства колдовством, она бы давно казалась всем настоящей леди Кэтрин.
   - Да! Да! О королева! О великая и справедливая Мэри! - закричали зрители, большей частью те, что происходили из простых людей. Простонародье всегда оказывалось на стороне тех, кто выказал себя храбро на поле боя, а особенно выстоял в неравном бою - и не важно, что эти храбрецы недавно объявлялись колдунами и врагами церкви. К тому же кто, как не простолюдины, всякий Божий день помнили о том, как капеллан, неустанно проповедовавший про пять хлебов, две рыбы и двенадцать коробов полных, а заодно про то, что лилии ни трудятся, ни прядут, с той же неустанностью заставлял вилланов работать на себя, отнимал у них хлеб и скот и любил пустить в ход трёххвостую плётку, которая всегда находилась при нём.
   Несомненно, королева понимала, как извлечь выгоду из любого, даже проигрышного положения. Впрочем, проигрышным оно было скорее для капеллана и Фэйсклоса с Ландером, нежели для неё. Не начала ли леди Мэри кое о чём догадываться?
   - Будь она заклятой, миледи, - сказал капеллан, - победа сэра Пикока - если только мы были свидетелями Божьего суда, как все здесь считают, - освободила бы её от колдовских пут! Мы все узнали бы леди Кэтрин, будь эта девушка ею!
   По толпе прокатился гул. Кое-кто выкрикнул:
   - Да! Да! Святой отец прав!
   Оруженосец помог снять Пикоку шлем; рыцарь в нём задыхался. Он чувствовал, что слабеет. Когда Юджин снял с его головы шлем, рыцарю почудилось, что железный кулак на горшке угрожает ему.
   - Моего упрямства, - сказал Пикок, собираясь с силами, - хватит на то, чтобы заявить: поединок - не тот способ, что может снять заклятие с девушки. Я склоняюсь к мысли, что копьё и меч - не те средства, что следует избирать для спасения леди Кэтрин. Но я найду подходящее средство. Ты, отец Блэддер, скажешь своё слово тогда, когда минет день поминовения Святого Бертрама. Не забывай, что ты запятнал себя лжесвидетельством и что Божий суд, только что свершившийся на арене, показывает всем, здесь присутствующим, на чьей стороне правда!
   - Ты выступаешь против святой церкви, вольнодумец! - крикнул капеллан.
   - Я выступаю против лжи, святой отец.
   - Помоги Господь этому строптивцу! - возопил капеллан и скрылся в башне.
   Юджин указал стальной перчаткой на тело Красного Рыцаря. Никого из оруженосцев почему-то не было рядом с поверженным.
   - Сэр, этот рыцарь хочет говорить с тобою.
   - Сними с него шлем, - приказал Пикок.
   - Сэр, твоя рука ранена, и тебе нужен лекарь, - сказал Юджин. На лице его было написана нерешительность.
   - Если этот рыцарь хочет что-то мне сказать, то у него осталось немного времени, - заметил Пикок, опускаясь подле Красного Рыцаря на колени. Голова его закружилась. Ничего; ведь он победил.
   - Говори, сэр рыцарь, - сказал Пикок, глядя на бледное лицо побеждённого - и узнавая его. Рыцарь? Ещё один наёмник! Впрочем, этот был когда-то рыцарем. И звали его сэр Булл.
   - Сэр рыцарь!.. - со слабой усмешкой повторил умирающий. - Если б это было так!.. Мне некому исповедаться, доблестный сэр Пикок. Церковь считает турниры и поединки жестокой забавой, и убитых хоронят за оградами кладбищ. Но Господь всё видит и слышит. Я исповедуюсь тебе. И королеве. Слышишь, сэр рыцарь, я хочу, чтобы мои слова слышала леди Мэри. Позови сюда королеву - мне есть что сказать! У меня нет сил дойти до башни; дышать, видеть и слышать мне осталось недолго.
   Королева, сопровождаемая пажами, уже приближалась к умиравшему. Пикок поклонился леди Мэри, а тот, кто называл себя Красным рыцарем, сделал слабое движение головой. Королева отослала пажей прочь - так, чтобы слова Красного слышали только она и Пикок.
   - Леди Мэри, и ты, сэр Пикок... Я не хочу забирать свой грех с собою. Я виновен; сам Господь, о мужественный рыцарь, придал тебе на арене сил. Прости меня, великодушный сэр Пикок! Твоей смерти желал сэр Фэйсклос. За то, чтобы я убил тебя, сэр Пикок, мне было заплачено. Леди королева, ты слышишь меня? Я говорю о твоём племяннике. Ты слышишь последние слова умирающего. Я не желаю уносить тайну с собою в могилу - и не желаю ещё чьей-то смерти. Не знаю, за что, но королевский племянник люто ненавидит тебя, сэр Пикок. Покуда он жив, он поклялся преследовать тебя. Он был уверен, что я тебя убью; в сговоре с отцом Блэддером он подстроил всё, что здесь произошло. Даже поединки были подстроены. Одного не понимал сэр Фэйсклос: каким образом ты, храбрый сэр, сумел столкнуться с ним в первый и второй день турнира; при помощи судей и герольдов он рассчитывал избежать боя с тобой. Мы, то есть я и Медовый, которого тоже нанял Фэйсклос, должны были состязаться с тобой - и либо искалечить тебя на турнире, либо убить на поединке. Коварный сэр Фэйсклос много говорил мне о колдовстве, но я думаю, что ничего, кроме доблести и правды, которая победила ложь, здесь нет... Я видел тебя в бою, сэр Пикок. И я... я... - На губах наёмника, придумавшего себя имя Красного Рыцаря, показалась розовая пена. - Я рад, что ты победил меня, сэр Пикок. Большая часть - умереть от твоего меча. Когда-то я был рыцарем, но нужда превратила меня в разбойника. Прощай, сэр Пикок. - По лицу Булла пробежала дрожь, и глаза его остановились.
   Пикок закрыл их.
   - Вот оно что! - тихо сказала королева, стоя выслушавшая умиравшего. - Вот чем объясняется появление на турнире того кольчужника, Медового, и этого тоже. А судьи и герольды осматривали оружие, кажется, с закрытыми глазами. А мой Фэйси... - Она недоговорила. - Сэр Пикок Луговой! Я не могу отменить своё прежнее решение. И я не хочу, чтобы кто-то знал о тайне этого турнира. На то, чтобы снять заклятие с леди Кэтрин, у тебя есть время до Дня поминовения Святого Бертрама. Народ будет преклоняться пред тобою, если ты добьёшься этого, - и это будет лучшей наградой и тебе, и твоей леди. А я сделаю всё, чтобы отдалить от себя племянника.
   "Медовый оказался наёмником, и Красный оказался наёмником, - подумал Пикок, поднимаясь и чувствуя, как кружится его голова. - Королева ещё не знает про Лимона с арбалетом. И про то, как передаётся заклятие леди Кэтрин".
   Королева повернулась было к башне, из окна которой едва не вываливался любопытствующий худосочный святой отец, но остановилась.
   - Благородный сэр Пикок, - сказала королева, - неужели мой племянничек так завидует твоим турнирным победам, что из зависти решил извести тебя? - Королева смотрела на него так, будто жалела, что не он, а Фэйсклос - её племянник.
   Пикок вдруг понял, что не может подобрать слов. Слова стали кружиться в голове, цепляясь одно за другое. Их стало так много, что они заплясали перед глазами. Были они красные и чёрные. Появляясь, они затем куда-то пропадали, словно кто-то стирал их с пергамента. Из-под ног Пикока ушла земля. Арена исчезла - будто Господь и вправду разгневался на участников турнира и той драки, которую никак нельзя было назвать поединком. Отец Блэддер оказался, стало быть, прав: рыцарские забавы с оружием - страшный грех. Пытаясь ухватиться за плотную завесу из слов, кружившую перед лицом и осыпавшуюся в бездну, рыцарь почувствовал, как летит вниз.
   Последнее, что он услышал, был крик леди Мэри:
   - Лекаря сюда, живо!
  
   Очнулся Пикок в шатре.
   Над ним склонила лицо леди Кэтрин. "Какая она некрасивая", - подумал Пикок. И тут же подумал, что никого бы не хотел видеть сейчас так, как заклятую леди. Её серые глаза, полные слёз, необъяснимо притягивали его.
   - О мой защитник, - прошептала она, - ты пришёл в себя. Красный враг умер, а ты будешь жить. Я знаю, они не хотят этого, но этого хочу я. Леди Констанс, - сказала она, - он очнулся. Нет, нет, - снова взглянув на Пикока, леди Кэтрин приложила палец к губам, - ничего не говори. Береги силы. Много крови вытекло из тебя. Так много, что с нею могла бы уйти и душа.
   - Нет, - сказал, силясь улыбнуться, Пикок, - я ещё не закончил то, что должен закончить. И у меня мало времени: до дня Святого Бертрама - двенадцать восходов солнца. Королева не отступится от своего слова.
   - Молчи, береги силы, - повторила леди Кэтрин. И прикусила губу. И добавила: - Не двенадцать, - одиннадцать. Солнце зашло и снова взошло, пока ты был в беспамятстве.
   - Расскажи мне, леди, как королева поступила с... - Ему было трудно говорить.
   - Сэра Фэйсклоса леди королева отправила паломничать в Святую Землю, замаливать грехи. Перед тем, как начался третий день турнира...
   - ...которого я не видел...
   - ...который ты, благородный сэр Пикок, проспал, исцеляясь от ран, герольдами было объявлено, что сэр Фэйсклос покидает королевский двор и отправляется в паломничество. Молчи, сэр Пикок. Наёмник, который покушался на тебя под видом Медового Рыцаря, получил железный ошейник и стал рабом королевы. - Леди Кэтрин замолчала, одновременно и печально, и радостно глядя в глаза Пикоку.
   Отослав племянника туда, откуда рыцари возвращаются спустя несчётное число восходов и закатов, а то и не возвращаются, леди Мэри поступила, несомненно, мудро: во-первых, рыцарю - после того влияния на него колдовской силы, от которого он начал шататься на ристалище, как камыш на ветру, - следовало окрепнуть, а нет лучше места для укрепления силы и духа, чем Святая земля, а во-вторых, даже если леди Мэри и не догадывалась о тайном союзе Блэддера и Фэйсклоса, то без королевского племянника капеллан в замке - особенно после того, как был обвинён в лжесвидетельстве на площади и после Божьего суда на арене, - был бессилен и скоре полезен королеве, чем вреден.
   Пикок не заметил, как заснул. А когда проснулся, у изголовья его сидел Олни.
   - Лежи, славный сэр Пикок, - сказал лесоруб. - Твоя леди так ухаживает за тобой, а матушка так много молится, что твои раны затягиваются на глазах.
   "Моя леди", - подумал Пикок.
   - Олни, - сказал он, - дай мне напиться.
   - Не пей много, сэр рыцарь, - сказал Олни, подавая воду. - Леди не велела.
   Напившись, Пикок спросил:
   - Это ты был с леди Кэтрин и матушкой - там, на рядах?
   Олни кивнул. Сказал:
   - Благородный сэр Аллен поспешил мне на выручку. Этот благородный рыцарь сказал королевским пажам и оруженосцам сэра Фэйсклоса, явившимся за леди Кэтрин по приказу капеллана: "Пока этот страшный бой на арене не будет окончен, и Господь не установит правду, леди останутся под моею защитой. Я вызову на поединок всякого, кто осмелится приблизиться к ним. Сам Господь направит мою руку! Здесь найдутся и другие достойные рыцари, готовые выступить на моей стороне. И вот что скажу я вам, пажи и оруженосцы! Если отец Блэддер борется с дьяволом там, на ристалище, то там же место и вам. Не делает чести тому, кто готовится к рыцарскому посвящению, унижать дам, а тем более вмешиваться в ход событий, устанавливаемый самим Богом".
   На этих словах сэра Аллена пажи и оруженосцы, перекрестившись, отступились от леди Кэтрин и леди Констанс. Я же, - закончил Олни, - молил Святого Георгия дать мне силы выстоять против этих кровожадных дьяволят.
   - Об отступлении ты, конечно, и не думал, - сказал Пикок.
   - Тому, кто рубит твёрдое, негоже отступать перед мягким! - с гордостью ответил лесоруб.
   В шатёр вошла леди Кэтрин, и лесоруб, поклонившись ей, вышел.
   - Завтра ты можешь встать, благородный рыцарь, - сказала леди Кэтрин.
   - Я не могу больше откладывать наше с тобою дело, леди!.. - сказал Пикок. - Я чувствую в себе достаточно сил, чтобы подняться.
   - Чтобы подняться, но не чтобы тронуться в путь, о рыцарь. Если мы тронемся в путь сегодня, к ночи ты сляжешь - и пролежишь до Дня поминовения.
   - Ты сказала: в путь?
   Прося у королевы срока до поминовения Святого Бертрама, рыцарь не знал, как использует отпущенное ему время. Доставить леди Кэтрин к её отцу? Или разыскать красноволосую ведьму, околдовавшую леди, и принудить её снять заклятие? Способа снять заклятие никто, кроме колдуньи, не знает!
   - В бреду ты говорил, сэр, - сказала леди Кэтрин, - что отвезёшь меня в замок моего отца и заставишь его признать меня, даже если тебе... Нет, повторить этого я не могу.
   - Неужели я грозился убить твоего отца? - поразился Пикок.
   - О нет, благородный сэр, совсем нет. Но даже если ты вспомнишь то, что сказал, не придавай тому значенья: то говорил не ты, то говорила твоя лихорадка.
   - Прости, леди, наверное, я был груб...
   - Ты не был ко мне груб, сэр Пикок; ежели ты и грубил кому, так себе самому. Ты проклинал себя и будто обещал расправиться с самим собою; не ведаю, отчего ты был столь зол на себя; должно быть, причиною тому твой характер - столь твёрдый и столь прямой, что ты не можешь свернуть с избранного пути.
   Что сказала его лихорадка? Разумеется, леди не станет повторять это. Должно быть, в бреду он случайно нащупал путь!
   Но рыцарь ничего не помнил.
  
   Прежде чем выехать в путь - к тому времени у опустевшего Зелёного ристалища остались два шатра, оба с гербами Пикока Лугового, - Пикок решил сделать то, чему давно настала пора.
   Дождавшись, когда по его зову все, включая и матушку, и леди Кэтрин, собрались у шатра, рыцарь сказал:
   - Юджин, сегодня торжественный день для тебя. Начиная с того дня, когда благодаря тебе леди Кэтрин была спасена от костра, разожжённого стараньями отца Блэддера, и оканчивая тем днём, когда ты бросился на арену, где вот-вот должен был произойти смертный бой - и он произошёл, и ты стал одним из победителей, - ты совершил столько дел, достойных рыцарского звания, что и половины из них было бы достаточно, чтобы объявить: юноша, настало время твоего посвящения.
   Юджину помогли разоблачиться - так, чтобы он остался в одной белой рубахе. После этого он опустился на колени перед Пикоком.
   Пикок обнажил меч, показавшийся ему отчего-то очень тяжёлым.
   - Сэр, - сказал с тревогой в голосе Том, - ты покачнулся. Ты нетвёрдо стоишь на ногах.
   - Благородный сэр, - сказала леди Кэтрин, - мы должны остаться. Ты слишком слаб. Забудь обо мне, сэр рыцарь. Я свободна, и могу просто уйти - вот этой королевской дорогой.
   - Я освобожу тебя от заклятия, леди Кэтрин, - сказал Пикок. - Я не могу держать тебя силою, но смею просить: оставайся с нами. Дорога опасна для одинокой девушки: леса кишат разбойниками, да и сэр Фэйсклос ещё не покинул королевство.
   Девушка с благодарностью взглянула на Пикока - и промолчала.
   Пикок поднял меч - и плашмя коснулся им шеи Юджина.
   - Отныне ты рыцарь, сэр Юджин! - провозгласил он.
   Меч в руке сэра Пикока перестал дрожать.
   - Зелёный! - воскликнул Том. - Будем звать его Зелёным - в память о его подвигах на ристалище!
   - Годится! - сказал Пикок. - Сэр Юджин Зелёный!
   - Благородный сэр, ты кое-что забыл. - Не поднимаясь с колен, Юджин откинул голову и подставил лоб.
   Отогнув средний палец, Пикок поставил бывшему своему оруженосцу, а ныне рыцарю Юджину Зелёному, лёгкий щелбан. И это был первый щелбан, который он дал с удовольствием.
  
  

Глава двадцать первая. Классная руководительница, а не поросячий хвостик

  
   Бугаев сидел в своей комнате три на четыре метра и думал о жёлтых таблетках.
   В квартире он был один. Дворянчик удачно назначил бой на воскресенье. Батя и мамка ещё вчера утром укатили на дачу. "Дачными маньяками" называл их Бугаев. Сам он субботу и воскресенье считал честно заслуженными выходными и возможность отдыха от умственного труда путём труда физического начисто отрицал. Примерно с тою же силою отрицал, как отрицал искусство известный тургеневский герой Базаров. Впрочем, об этом книжном герое Амбал мало что слышал, а из тургеневских произведений знал лишь "Муму". Да и этот рассказ приписывал то Есенину, то Льву Толстому: по очереди, чтоб классикам не обидно было.
   - Мочало, конечно, не дурак, - сказал Бугаев, жуя "Орбит" и глядя на стену с политической картой мира. - Знает, на кого ставить. Желтков - это так, промежуточный вариант. Я - другое дело. Я - серьёзный. Поэтому мне - три озверинчика, а придурку Желтку - один. Надо же так позорно спалиться перед Палычем! Нет, Мочало не дурак, а Желтков - дурак. Но у Мочала всё равно кишка тонка. Пацан он с мозгами, но кишка у него тонка. Нарыл где-то четыре "колёсика", а хранить у себя побоялся.
   Бугаев подумал немного. Встал с дивана, прошёлся по комнате. Сел обратно.
   - Надо было мне на физре две таблетки проглотить. Тогда бы я Павлинчика как не фиг делать обогнал. И физрук бы мне мозги не компостировал. Восьмой класс, седьмой класс, нормативы!.. Сожру зараз две таблетки или три - и поставлю мировой рекорд. Вот Палыч опупеет!
   Бугаев посмотрел на политическую карту мира. На Южно-Африканскую Республику. Потом на Конго. На карте почему-то было два Конго. Бугаеву хотелось в Африку - почему, он не знал. Всем, наверное, хочется побывать в Африке. Там тепло и везде висят фрукты. И, кажется, есть хлебные и железные деревья. Ну да, и крокодилы, и тиранозавры.
   Надо ему, Бугаеву, притереться к какому-нибудь хитрому типчику вроде Мочалкина: сначала типчик, глядишь, в школе дела делает, в старосты там выбивается, власть берёт в свои руки, потом с помощью папашки-мамашки куда-то пристраивается - и начинает потихоньку команду сколачивать. А из кого команду-то сколачивать? Ясен пень - из тех, кого знаешь, кто показал себя. Правильно показал себя. И - у тех, кто правильно показал себя, начинаются денежки. А с денежками и Африка - да хоть Австралия - делается доступной. Всё делается доступным. Даже новейший двухметровый телевизор, сконструированный по технологии "OLED". Бугаев со злостью взглянул на свой старый - ему лет 12, кажется, - телевизор, имевший диагональ 26 дюймов. Это телевизор только через лупу смотреть. "Зато недорого", - сказали родаки. Недорого!.. Слабаки!.. Надо жить так, чтобы всё было дорогое! И он, Бугаев, постарается добиться кое-чего в жизни.
   Бугаев ударил кулаком по раскрытой ладони. Удар получился неожиданно сильным, по комнате проплыло звонкое эхо. Бугаеву показалось, что волосы у него на голове зашевелились.
   Да, озверин Мочало раздобыл качественный. По мозгам долбает как надо. Волосы шевелятся - и летать начинаешь как самолёт. Не то что бегать! Уже и сейчас Амбал как бы подлетал над диваном, а ещё чувствовал, что в комнате - а окно было наглухо закрыто, не любил Бугаев сквозняков и закалённым никогда не был, - как бы дул свежий ветер. Одним словом - полёт! Есть какое-то слово, обозначающее такое летание... Инфантерия... Антропофобия... Нет. А, - гравитация. То есть левитация. Ну, и бегать начинаешь тоже будь здоров. Будто у тебя и не ноги, а колёса. И не два их, а все четыре. Палыч на прошлой физре не заметил, что он, Бугаев, под кайфом. И вообще никто не заметил. Он, Бугаев, не дурак, и старался в лица никому не смотреть. И Желткова бы физрук не спалил, не пялься тот ему в лицо. По зрачкам-то всё видно. Ясно, что ты не ириску съел!
   Бугаев вскочил с дивана, подпрыгнул - и в прыжке прикрыл голову обеими руками: едва не треснулся головою о потолок.
   - Ух! - приземлившись, с восторгом выдохнул он.
   Решено: он съест и вторую таблетку. Какого чёрта он должен экономить? Не слишком ли много хочет от него Мочало?.. Если он, Бугаев, человек с заслуженной кличкой Амбал, заломает Дворянчика - а он его заломает, Пашка не супермен и боксом не занимался, - то потребует у Мочала ещё озверина. Таблетки четыре. Шесть. Нет, восемь. Пусть только попробует ему отказать! Платит он слишком мало - жадный, сволочь, весь в свою тётку! (Он сам, Бугаев, тоже был бы на месте Мочалкина жадным. Это-то понятно. Но на месте Мочалкина - Мочалкин, а он, Амбал, - на своём месте). Но пусть жадина хоть озверинчика подбросит. Бег - бегом, пятёрка - пятёркой, а ему, Бугаеву, нужно ещё подтянуться и выполнить прыжки с места на "отлично". Без таблеток он подтягивается не очень чтобы очень. Даже по нормативам седьмого класса. После пятёрки за бег он не мог опозориться с какими-то подтягиваньями и прыжками. Девчонки засмеют. Ну, не сможет же он научиться подтягиваться и прыгать на пятёрку за несколько дней! И вот потому ему нужен озверинчик. И побольше. Летать охота!
   А сейчас он узнает, как действуют две таблетки. Ну да, он всё равно что восьмиклассник, почти девятиклассник, в девятом классе попадались парнишки немногим старше его, - что ему детская доза? Он проглотит и вторую таблетку. Позорно экономить, как его родаки, он не станет.
   Из карандашницы Бугаев вывалил на письменный стол карандаши, ручки, фломастеры, старый ластик и канцелярский ножик. Следом за ножиком выпала жёлтая таблетка. Долетев по коридору на кухню, Амбал запил озверин водой.
   - В Африку хочу! - весело крикнул он.
  
   Через забор детского сада Павлин перелез в "адидасе" - том самом, попорченном на физре. Маме он сказал, что пошёл спортом заниматься. Разве это было враньём? Драка давно стала спортом. Чем вообще отличается футбол от драки? Только воротами и мячом. Но и ворота, и мяч скоро станут необязательными.
   В детсад за ним увязался Женька. И не спалось ему в воскресенье! Лицо у третьеклашки было таким загадочным, будто Женька порывался что-то Павлину сказать, но что-то ему мешало. "Оруженосца" прямо-таки распирало от значительности и таинственности.
   Ну и ладно, думал Павлин. Какая там у него таинственность! Если б Женька знал, какие сны видит Павлин!
   Настроение у Павлина было самое то. Павлин был уверен в себе - и желал победы. Трудно сказать, сон, в котором сэр Пикок победил, хоть и пострадал, был тому причиной, или желание раз навсегда наподдавать Катиным обидчикам - такое сильное, что даже Катя с её миролюбием, вовсе не натовским, как у Лариски Бруталовой, - ничего против не сказала. Видно, и она поняла кое-что: не всегда можно словами - или, скажем, предложением математической помощи, - убедить врагов в том, что мир лучше войны. Как убедишь в этом, к примеру, Мочалкина - для которого стратегически главным был пост старосты, и на пути к этому посту все средства были хороши? Или Пузырёва - у которого враги все, кто не с ним? Разве что "Божьим судом" можно было убедить Пузырёва - как это было принято в рыцарскую эпоху: кто из рыцарей побеждал в поединке, тот и был прав. Впрочем, навряд ли Пузырь интересовался рыцарством и его правилами...
   Было прохладно. Холоднее, чем в день физкультуры. Градусов семь, не больше. Павлин зяб. И Женька - в расстёгнутой китайской курточке - пуская пар, дышал на ладошки.
   - Одна минута девятого, - сказал "оруженосец", посмотрев на экран мобильника.
   - Угу, - согласился Павлин.
   - Они трусы, Паш, и не придут, - сказал Женька. - Тебе не холодно?
   - Скоро станет жарко.
   - Станет, если они придут, Паш.
   - Они придут.
   - Откуда ты знаешь?
   - Знаю, и всё!.. Что сказал Мочало на крыльце? Насчёт слабаков? И после этого - не придёт?
   - Трепло ваш Мочалкин. Уже три минуты девятого. До вечера тут простоим. В снеговиков превратимся. Не весна, а осень какая-то!
   - А ты попрыгай. Или отожмись.
   - Хорошее место тут для разборок, Паш. Тут веранда, там деревья, тут деревья, там забор. Ниоткуда ничего не видно.
   - Хорошее, - согласился Павлин. - Вон Пузырь идёт. И Мочало.
   - А там - Катя, - показал пальцем Женька. - А за Мочалкиным - целая толпа.
   "Как на турнире, - подумал Павлин. - Теперь одно: не проиграть бы! Не проиграю".
   В садик пришли Вилли Сунгаров, Ефремка Болотников. Парочка бэшников. Несколько пацанчиков помладше, шестиклассников. Кое-кто постарше, из восьмого, девятого классов. Всего человек пятнадцать набралось. Стояли, зевали - как и полагается зевакам.
   И Ален Делон здесь был. Не начал бы Мочало распространяться о "заступничке"!
   До Павлина донёсся выкрик Мочала:
   - Эй, ведьма! Ты зиму наколдовала?
   "Не злись - и молчи, - приказал себе Павлин, помогая Кате перелезть через забор. - Мочалкин нарочно себя накручивает. Трусит, гад. Трусит - так же, как Фэйсклос перед Пикоком. Все они трусят. И он, и Корыто, и Пузырь. Хотя нет, не все: Пузыря я не вызывал. Себя надо не уважать - с таким доходягой драться".
   - Пришлось обмануть бабушку, - шепнула Катя Павлину на ухо. - Она хотела, чтобы я генеральную уборку сделала. А я сказала, что пошла заниматься математикой с товарищем Мочалкиным и его друзьями. Что они убедили меня: коммунизм лучше капитализма. И я пообещала им исправиться. Бабушка, конечно, сказала, что спросит потом у Мочалкина, правда ли это. Не знаю, что будет потом! Но скоро мама с папой приедут.
   - Да не сунется больше к бабушке Мочалкин! Он выведал то, что хотел. Лучше бы бабушка твоя спросила, правда ли то, что он говорит! - сказал Павлин.
   - Эй, колдуны, кончайте шептаться! - сказал Мочалкин.
   Он был в белом свитере, в чёрной кожаной кепочке, стоял, держа под мышкой пластиковую папочку, через корку которой проглядывали листки бумаги. Вид Мочало имел недоделанного бизнесмена. Уж точно не поклонника Карла Маркса!
   Корыткин сбросил ветровку, стащил через голову пуловер и, дыша паром, стал у веранды разминаться. То есть воображать, что разминается. Боец из него был очень средний - хоть парнишка был и не доходяга, в отличие от Пузыря. Корыткину следовало наподдавать хотя бы за то, что он вечно поддакивал Мочалу. Всем, кто поддакивал Мочалу и шатался с ним, надо было наподдавать!
   Мысль эта - о наподдавать - окрыляла Павлина. Плохо только опять же, что был сон. Лучше бы Павлин не знал ничего!
   Пузырь стоял смирненько, опустив тощие длинные руки, возле Мочалкина. Таращился в серое небо. Высматривал, должно быть, старика-бога, сидящего где-нибудь на туче: белые одежды, седая борода по ветру, сумасшедшие огромные глаза, в которых застыло лицо семиклассника Павлина Луганского - первейшего кандидата в кипящий адский котёл. Или на сковороду, обильно политую маслом.
   - Паша, они тебя побьют! - Он почувствовал на щеке горячее дыханье Кати. - Смотри, как их много! Они что-то гадкое задумали! Не надо было тебе начинать.
   - Ты знаешь, что надо. И не я начал. И спорить не хочу, Катя.
   - Что ты видел во сне? - быстро спросила Катя, но Павлин не успел ответить.
   - Хорош шептаться, влюблённые! - сказал Мочало, ухмыляясь. - Помолись перед смертью, Дворянчик!
   Мочало даже папку из подмышки не выпустил - и кепку не снял, не говоря о свитере белом.
   Но Павлин знал: пока не явится в детсад Амбал, драки не будет. Мочалкин только хорохориться и способен. А второгодник, поди, уже считает себя победителем. Вот и важничает: опаздывает. Ничего! У Павлина хватило когда-то терпения на то, чтобы одолеть Канарина, который мучил его и в третьем, и в четвёртом и немного в пятом классе - так неужели он не потерпит десять или двадцать минут? И вот будет забавно, если Амбал вообще не явится! Тогда-то Мочало и получит - по первое число. Украсится давно заслуженными фонарями.
   Павлин услышал, как Корыткин сказал Мочалкину:
   - Давай позвоним ему? И Желткова что-то нет.
   - Погодим немного.
   Ну конечно, Мочалу неловко звонить какому-то Амбалу! Тот, хоть и глуп, как пробка, но поймёт, что без него Мочало - ноль без палочки. Дрыхнет, наверное, засоня! А может, родители на дачу утащили. И тогда да, Мочалу несдобровать.
   Павлин стал делать приседанья, затем наклоны из стороны в сторону. Женька стал повторять движенья за ним.
  
   Пытаясь понять, почувствовать, как действует вторая таблетка, Бугаев замер в середине комнаты. Простоял так минуты три-четыре. И - началось.
   Кулаки его вдруг разбухли, в какие-то секунды выросли до невероятных размеров - и теперь покачивались на вытянутых руках, будто гири.
   - Ух ты! - выразил своё восхищение перед гениальными создателями озверина Амбал, прыгнул вперёд - и ударил политическую карту мира. Удар пришёлся на ЮАР и получился таким сильным, что на пластмассовой подставке дрогнул и зашатался телевизор. Наверное, и весь дом дрогнул.
   Бугаев рассмотрел внимательно свой новый кулак. Поднесённый к глазам, тот сделался таким большим, что за ним ничего не было видно: ни телевизора, ни карты, ни даже комнаты. И нисколько не было больно - хотя Бугаев только что ударил не какую-нибудь "грушу", а стену.
   - Всё, Дворянчик, готовься! Башку сегодня тебе оторву.
   Одеваясь, Бугаев подумал, что надо бы ему начать ходить на футбол. С озверином он сделается там чемпионом. Кажется, местными правилами таблетки не запрещаются. Там он и деньжат подзаработает, и прикидами обзаведётся. Давно пора гардеробчик обновить. И плевать на то, что папан его насчёт футбола предупреждал. Папан, конечно, два года на зоне отсидел - и право предупреждать имеет. Но у папана своя жизнь (и что в ней хорошего, а?), а у него, Амбала, - своя! Если он не будет думать о своём будущем сегодня, то... то никто не подумает за него завтра. Кажется, пословица такая есть.
   - Чёрт, опаздываю! - сказал Бугаев. - Ничего, дождутся! Без меня все эти Мочала и Корыта - пффф! Дым!
   Закрыв квартиру и входя в лифт, Бугаев заметил, что его руки, особенно кулаки, едва поместились в кабине. Бугаев заботливо уложил руки у живота.
   - Ну и ручищи у меня!
   На улице его руки стали ещё больше. Бугаев поглядывал на прохожих: не замечают ли чего. Но вроде бы никто ничего особенного не замечал. Да кому оно нужно: все спешат по своим делам. Вообще никто никому не нужен. Так раньше Павлинчик-Дворянчик говорил. Правильно говорил! Пока не сошёлся с чокнутой Мыкаловой. А теперь и сам чокнулся. Ничего, сегодня дури в нём поубавится!
   Когда Бугаев перелезал через забор детского садика, сила жёлтых таблеток гудела в нём столь мощно, что он даже задержался верхом на заборе.
   Его длиннющие руки сейчас запросто могли достать до веранды, у которой ждали его Павлинчик, Мочало и другие. Прямо отсюда, от забора, руки могли дотянуться до всех этих слабаков и потрепать их по головёнкам. Но он же не дурак, он не станет показывать им, какие у него теперь за руки и какие кулаки.
   Бугаев представил, как он бьёт Дворянчика, как его громадный кулак, заполнивший собою всё пространство, несётся крошечному Павлинчику в рожу...
  
   Дрогнул, колыхнулся металлической сеткой забор. Амбал. Не был похож он на засоню! Он просто пританцовывал от нетерпения. Вот Желтков, перевалившийся через забор чуть позже Амбала, и впрямь выглядел заспанным. Будто лёг спать часа в четыре утра. В телевизор, наверное, полночи таращился. Приёмы карате по ночным телеканалам изучал.
   Против Павлина стояла целая шеренга врагов: Мочалкин, Корыткин и Бугаев с Желтковым. Святой Пузырь на заднем плане. Павлин глянул на Катю, на коротенького Женьку, пускавшего на ладошки пар.
   Бэшники тоже, кажется, не лучились дружелюбием. Кое-кто делал ставки, по рукам ходили денежки. На него, Павлина, никто, наверное, ставить не будет. Что ж! Тем больше он выиграет.
   - Эй, Володя! - позвал Павлин пацана из восьмого "Б". - Ты ставки принимаешь? Вот, возьми. Всё ставлю на себя.
   Володя усмехнулся, но деньги принял. Павлин увидел, как он стал что-то быстро подсчитывать на карманном калькуляторе и записывать на листке бумаги.
   - Кто ещё будет ставить? - спросил Володя. - Ставьте, пока махач не начался.
   - На Амбала, - сказал кто-то.
   - На Амбала, - сказал и другой.
   Амбал покачивался перед Павлином, слегка нагнувшись. Он словно бы стеснялся своих рук - и то прятал их за спину, то обнимал ими плечи. Павлин был готов, но Бугаев чего-то ждал. Команды от Мочалкина?
   Вдруг упал на колени Пузырь. В чёрных штанах, в чёрной курточке, в капюшоне, страшный, как смерть с картинки из хоррор-романа, он бухнулся острыми коленками в песок, перекрестился и запричитал - как какой-нибудь святоша из телевизора:
   - Покайся, Павлин Луганский! - сказал он писклявым голоском и вытянул из-под куртки тонкими белыми пальцами крестик на цепочке. Глядел он куда-то между Павлином и Катей. - Признайся в грехах - и обрети свободу от дьявола! Ведьма и самозванка Мыкалова околдовала тебя! Ты сходишь с ума, Дворянчик! Ты решил, что можешь побить зараз полкласса. Надо быть или мастером спорта по боксу, мировым чемпионом, Луганский, чтобы побить тут всех!
   "Очень похоже на сон", - подумал Павлин.
   - Кто не в курсе, - выступил Мочалкин, всё так же держа под мышкой папочку, - тому я скажу: наш храбрец Луганский позавчера на уроке математики объявил, что побьёт нас всех. Меня, Бугаева, Желткова, Корыткина. Запросто, одной левой. А если надо, побьёт и полкласса, и целый класс. Наша Марьюшка тому свидетель. Можете спросить. Стоит кому-то вякнуть сказать против его коммунистической невесты, как вякнувшему - хана. Все поняли? Дворянчик не просто кому-то рожу набить сюда пришёл: он вызывает всех!
   Бэшники засмеялись. Те, кто постарше, не смеялись. И шестиклашки тоже.
   - Но никакой Луганский не чемпион и не каратист, - продолжал Святой Пузырь. - Он надеется, что силы ему даст сатана, которому он поклоняется вместе с Мыкаловой. Мыкалова заколдовала многих, и уже и до классной нашей добралась. Марьюшка назвала Мыкалову девой в беде, а Луганского - рыцарем! Между прочим, Мыкалова подделала недавно классный журнал и наставила себе и Дворянчику пятёрок. И написала фальшивый диктант за Дворянчика, за который он получил двойку. Это она-то - дева в беде?! Сатана лукавит и потешается, а вы и не видите! А скоро дойдёт и до ваших классов, и до ваших училок!
   Святоша длинной рукой перекрестился трижды.
   Кое у кого из шестиклашек рожицы стали испуганными. Бэшники не смеялись. В общем, Мочалкин и Святой Пузырь подготовили неплохой спектакль. В программе и пугающая болтовня, и девчонка, над которой можно позубоскалить, чтобы позлить и её, и её одинокого защитника, и серьёзная драка.
   - Что, станем коммунистами? Или сатанистами? - спросил кто-то из старшеклассников.
   - И что делать с вашей Мыкаловой? Сжечь её? Или дать ей метлу - и пусть летит?
   - Мыкалова, - вставил Корыткин, - торговка. Кое-кого на наркотики подсадила. Как вон Желткова. Первые дозы - даром.
   Пузырёв поднялся с колен, отряхнулся и перекрестил Амбала.
   - Бугаев, ты - орудие Господа Бога, - сказал он.
   Павлин подивился тому, как мало святоши переменились за тысячелетие.
   Он сплюнул и сказал:
   - Заткнись, Пузырь! Или я начну с тебя. Ну, кто первый, слабаки?
   - Встань на шухер, - приказал Пузырю Мочалкин. - У забора. Где перелезали.
   Бугаев фыркнул - как-то по-собачьи. Посмотрел направо, налево. На Мочалкина.
   - Ты, что ли, первый, орудие? - спросил у него Павлин.
   - Тебе, Мочалкин, быть первым слабо? - с задором выкрикнул Женька.
   Не удостоив Женьку ответом, Мочалкин поправил папочку под мышкой.
   Неловко стало Павлину - за то, что щёлкал когда-то третьеклашку по лбу.
   Бугаев изготовился драться. Голову опустил, набычился. Он был в рубашке с закатанными рукавами и в старых джинсах. Ручищи здоровенные. Как-то странно они у него дёргались, будто сами по себе, жили своей жизнью. Кулаки тёмные, почти малиновые. Вообще этот гад склонен делаться малиновым!.. Амбал не такой неповоротливый, как Лимон, и на год старше. И неизвестно ещё, не бросится ли следом за второгодником Желтков. Не исключено также, что интриган Мочалкин договорился с кем-нибудь из бэшников или восьмиклассников. Сам-то племянничек, конечно, планирует остаться в стороне.
  
   За четверть часа до того, как Павлин Луганский наблюдал перед собою внушительный корпус и недобрую физиономию Бугаева-Амбала, Констанция Филипповна Луганская, то есть мама Павлина, поглядывая на настенные часы, взволнованно разговаривала по телефону.
   - Я бы и раньше сообразила, Мария Аркадьевна, что занятия спортом - на этот раз отнюдь не занятия спортом! Но ведь мой Паша каждое утро проводит на спортплощадке.
   Мама Павлина сказала это с гордостью (быть может, с дворянской). Но с той гордостью, к которой, увы, примешивается тревога. И тревоги сейчас в её голосе было куда больше, чем гордости.
   - Потом я вспомнила, что сегодня воскресенье. Тот самый день! - Она снова взглянула на часы на стене. - Рванём?
   Да-да, мама Павлина, женщина интеллигентная, с высшим гуманитарным образованием и дворянских кровей, употребила именно этот звучный и как нельзя более подходящий к обстановке глагол.
   - Рванём! - согласилась на другом конце провода Мария Аркадьевна. - Оденьтесь попроще, Констанция Филипповна. Садик в воскресенье закрыт, возможно, нам придётся лезть в рваные дыры в заборе, оставлять на них клочья одежды и всё такое прочее.
   - Всё такое прочее, - повторила за учительницей Констанция Филипповна. Драка дракой, а в нейлоновых колготках в заборные дыры не полезешь.
   - Встретимся у центральных ворот садика, - сказала Мария Аркадьевна. - Я знаю, где мальчишки перелезают. Чтобы их не спугнуть, мы пойдём иным путём - как выразился один исторический персонаж.
   Констанция Филипповна сказала классной седьмого "А": "До встречи" и повесила трубку.
   Она надела старые джинсы, старый же джемпер поверх футболки, носки, китайские мокасины - даже без намёка на каблуки, как и полагалось мокасинам (кстати, их Паша подарил ей на прошлый день рожденья: хочет, чтобы мама была спортивной), - закрыла квартиру и живенько потрусила в сторону детского садика.
  
   - Катя, отойди подальше! - крикнул Павлин. - И ты, Женька!
   - Понеслась! - сказал кто-то.
   Амбал издал какой-то чмокающий звук, хрюкнул - и надвинулся на Павлина. Павлин был готов к атаке и блокировал левой правую Бугаева. Но руки Бугаева двигались так лихорадочно, так невероятно быстро - Павлину на мгновенье показалось даже, что обе руки его противника, обретшие гибкость змеиных тел, перепутались, - что он не углядел, как Амбал, вместо того, чтобы ударить его второй рукой, обеими руками схватил его руки - и так толкнул, что Павлин повалился на песок.
   В толпе засмеялись. Павлин различил смех Мочалкина.
   - Ставки уже приняты! - выкрикнул Володя.
   Павлин откатился, увернулся от бугаевского пинка - правил тут не было, как не было их и на футболе, и Павлину было не привыкать к этому, правил нет и в жизни, - и вскочил на ноги. Но вскочил неудачно: Амбал оказался прямо перед ним, в каких-то двух шагах. Павлин поймал прямой удар. Под глаз будто бревном залепили.
   - Хааа! - раскатилось в толпе.
   Бугаев радостно хрюкнул.
   Павлин бухнулся на спину и проехался головой по песку. На миг над собою увидел лицо Женьки. Плавающее в чёрных кругах. Испуганное. Павлин не мог дышать. Ерунда. Он знал: дыхание скоро вернётся. Это от падения; такое с ним было однажды. Делая (ещё толком не умея его делать) подъём-переворот на турнике, он оторвался от перекладины - и грохнулся на землю. Высоко над ним голубело небо, разделенное перекладиной надвое. Он хотел вдохнуть воздуха, но не мог, словно лишился лёгких. Ему почему-то совсем не было страшно. Жалко было только, что мама останется одна. И погиб он глупо: на турнике. Он сделал новую попытку вдохнуть - и у него получилось. Совсем чуть-чуть воздуха, но всё же получилось. Его лёгкие, сложившиеся, схлопнувшиеся от удара, расправлялись. Он надует их, как воздушные шарики. Ещё вдох, чуть побольше, и ещё. Спустя несколько минут Павлин, покачиваясь от слабости, уже стоял на ногах.
   Вот и теперь он мог дышать. Всё-таки тут он не с высоты упал.
   - Отвали, салага!
   Женькино лицо исчезло - сменилось красной мордой Бугаева.
   - Не вздумай сдаваться, паскуда! - крикнул Амбал. Руки его схватили Павлина и поставили перед собой. К голове прилил жар; голова закружилась. Бугаев был силён. Проклятый второгодник! Неужели он, Павлин Луганский, не победит? Во сне сэр Пикок одолел Красного Рыцаря! Не просто одолел - убил!
  
   Установив перед собой это чучело футбольное, этого слабака с дурацким имечком Павлин, чемпиона, которому недолго осталось чемпионить, Бугаев заметил, что с его, бугаевской, правой рукой что-то не то. Рука его разделилась на три руки - и какой прикажете бить?
   Чтобы не промахнуться и ударить наверняка, Амбал въехал Павлинчику, пошатывавшемуся перед ним, обеими руками, и правой, и левой. Или, вернее, теми шестью или восемью руками, которые у него только что отросли. Некоторые из его рук наткнулись на какое-то мягкое препятствие.
   "Попал!"
   Множественные его руки становились всё тяжелее. Слишком уж было их много; он не мог удержать их на весу. И тело отказывалось поворачиваться. Бугаев видел песок и чьи-то ноги на песке, но не мог поднять голову, чтобы посмотреть: кто оказался перед ним. Сейчас он поднимает голову рукой. Одной из всех этих рук.
   И вдруг он понял, что вовсе не стоит, а летит. Ну, а что? Это и хорошо. Лететь - здорово. Летать после таблеток ему понравилось ещё в квартире. Он и тут полетает. Немного полетает - а затем вернётся к Павлинчику. Недочемпион от него никуда не денется.
   - Ты что, Амбал, опупел? Ты чего валяешься? Ты хочешь, чтобы мы бабло профукали?
   Это кто опупел?
   Бугаев лежал на земле - не помня, когда он приземлился. Только что он летел.
   - Сдаёшься?
   Это кто? Павлинчик?
   - Здорово ты ему, Дворянчик, - сказал кто-то. - Чёрт, а я на Бугая поставил!..
   - Ставки приняты, - сказал Вовка из восьмого "Б".
   - Сдаёшься?
   Дворянчик возвышался над ним. Нога Дворянчика стояла на его груди.
   Сдаётся ли он? Ха!
   Он только что летал! Тут просто ошибка.
   Всеми своими руками Бугаев ухватил обнаглевшего Дворянчика за наглую его ногу, - и тут руки и его, и Павлинчика, перекрутились так, что не понять было, где чьё, - а потом вдруг так получилось, что он и Павлинчик стояли друг напротив друга, и руки его, Бугаева, тянулись к Павлинчику, чтобы задушить его, но Павлинчика не находили. Откуда у Павлинчика такая вертлявость? Только что её не было.
   Руки у Бугаева стали такими тяжёлыми, что ему захотелось опустить их. И захотелось пойти домой и поспать. Кажется, он не выспался сегодня. Летать он больше не мог. Он как бы весь налился свинцом. Надо будет ему пнуть Павлинчика - свинцовый пинок выйдет что надо...
   Тут Бугаев словил второй удар.
  
   Кулак Павлина врезался в бугаевский нос. У Бугаева из ноздри потекла кровь. Ашники-бэшники ухнули. Толпа кровь любит. Да и первый удар был хорош - домой Амбал вернётся с фонарём. Будет ему чем похвастаться перед строгим папашей. Но и у него, у Павлина, один глаз заплыл. Здорово ему влепил Бугаев, ничего не скажешь. Но как-то ослабел Бугаев. Вида крови боится? Есть такие кровобоящиеся пацаны: с виду крутые, и высокие, и здоровенные, и на физре результаты выдают как каэмэсы, а чуть кровь - и в обморок.
   - Давай, эй, второгодник!
   - Ты, рожа красная, наподдай этому!..
   "Денежки боитесь потерять?"
   Павлин выхватил два-три недовольных лица среди глазеющих, - и тут что-то ударило его по ноге, по голени - да так сильно, что у него помутилось сознание.
   - Молоток, Амбал! Так его!
   - Замочи его, Бугай!
   Падая, Павлин краем глаза заметил надвигавшегося на него Бугаева. Решил, значит, запинать его ножищами. Павлин откатился к деревьям. Раскачиваясь из стороны в сторону, будто моряк на судне, Амбал приближался.
   Взявшись за ствол дерева, превозмогая боль, Павлин поднялся. Первый удар Амбал нанёс по дереву, возле которого стоял Павлин, от следующего Павлин увернулся. Бугаев, казалось, утратил первоначальную ловкость и сноровку. Правый кулак Амбала был ободран и кровоточил. Но Бугаище, похоже, боли не чувствовал. А Павлин чувствовал, да ещё как! И глаз у него почти не видел. А какая жуткая рожа у Амбала! Малиновая, вся в кровище, на короткой шее!
   Будь что будет!
   Бросившись вбок, а затем вперёд, как он часто делал в драке, Павлин ударил Бугаева головою в живот.
   Раздался хохот.
   - Что, футболист, промазал? - прохрипел Бугаев.
   Видя перед собою странные - одновременно и серьёзные, и смеющиеся, - рожи Мочала (этот был теперь без свитера и без папки) и Корыта, разворачиваясь (и как он промахнулся?), чтобы понять, куда сместился Амбал, он боковым зреньем заметил, как рожи Мочала и Корыта, и рожа Желткова, почему-то надвигаются на него, наступают одной неплотной шеренгой. Боковое зрение с другой стороны у него не работало, и Бугаева он видеть не мог. Это что же? Амбал - и эти трое? Полкласса решил побить?
   Когда он повернулся, кулак Амбала уже летел к нему. Но не вполне к нему, а, скорее, мимо. Просвистел где-то в полуметре от уха. Амбал сегодня явно не в себе. Павлин отковылял к забору. Нога болела меньше. Надо драться у забора: никто не сможет ударить его сзади. Не стоять же ему между Амбалом и троицей! И к зрителям рискованно приближаться: кто знает, не нанял ли кого из них Мочало?
   - Что, Паша, плохо без друзей? - сказал ехидненько кто-то из толпы. Не Сунгаров ли? А не всё ли равно?
   И опять перед ним возникла рожа Бугаева. Красная, качающаяся. С крошечными зрачками. С повисшей на нижней губе слюной. Прежде Павлин с Амбалом никогда не сталкивался. Бугаев дрался нелепо: корпус у него был почти неподвижен, а руки дёргались туда-сюда, как будто независимо от корпуса - да и от мозга тоже. Будто Амбал руками своими не управлял.
   А за Амбалом надвигались ещё трое. Он, Павлин Луганский, может, и проиграет в "поединке" - но Мочалу он врежет. Но для этого надо вывести из строя Амбала. Вот эту красную дикую рожу.
   - Ну-ка, вы, трое! - услышал Павлин окрик. - Куда попёрли? Давайте один на один!
   Ален Делон.
   - Тебя, защитничек, не спросили! - ответил дерзко Мочалкин.
   Рожа Амбала качнулась к Павлину.
   Павлин выбросил правую руку вперёд, держа и левую наготове, и подавая вперёд весь корпус. Попал! И тут же - будто отскочило - Павлин понял, что летит назад. Дыхание у него перехватило.
   Полёт его оказался короток. Нет, он не упал. Его, кажется, подхватили. Позади него кто-то стоял. Кулак Бугаева угодил ему в грудь, но дыхание быстро восстанавливалось. Амбальский удар оказался слабоват. Всё это промелькнуло в голове Павлина в единую секунду. Откуда-то перед ним возник Желтков, и Павлин изловчился толкнуть его рукою. Тот разинул рот и повалился, а за ним открылись фигуры Корыткина и Мочалкина.
   Но почему-то не нападали они на него, а стояли и переглядывались!
   Ален Делон стоял в нескольких шагах от Мочалкина.
   - Ну-ка притормозите, слабаки! - услышал Павлин за своей спиной окрик.
   Это же Томми!
   И - другой торжествующий голос, детский:
   - Что, попались? Хотели все на одного, слабаки?
   Это Женька. Оруженосец верный. Ну, теперь Бугаеву и этому коллективу трусов несдобровать!
   "Что бы я без них делал! - подумал Павлин. Справа от него стоял Ролик, слева - Олни. - А я слабаками их дразнил! Думал, они из-за выгоды!"
   Он выпрямился, хотя руки сзади всё держали его. По-идиотски полусогнувшись, Бугаев покачивался перед ним. Что-то не то было с Бугаевым. Не натрескался ли глупый второгодник чего-нибудь наркотического - как Желтков на физре?
   - Игорь, отпусти меня, - сказал Павлин. - Я в порядке. Вы как тут оказались?
   У Тома было время ответить, пока позорные мочалкинские слабаки делали вид, что советовались. Володя-букмекер, зевнув, сказал недовольно:
   - Ставки сделаны, господа. Бейте, пожалуйста, друг другу морды. Ставки простые: или Дворянчик, или Дворянчика.
   Ага, подумал Павлин, вот вы как. Не важно, сколько их против одного. Вот вы как. Все - враги. Нет, и друзья тоже есть!
   - Мы на веранде соседней засели, ещё с полвосьмого, - шепнул Игорь Томов. - Всё слышали и почти всё видели. Нас Женька предупредил.
   "И во сне мои люди были со мной, - подумал Павлин. - И оруженосец".
   - Сперва мы думали, будет махач один на один, - сказал Игорь. - Ты и Амбал, потом ты и Мочало. Но мы бы всё равно пришли, если и один на один. Это плохо - когда без поддержки. И ставят все против тебя. Или почти все.
   "Плохо, - согласился мысленно Павлин. - А совсем недавно я так не думал".
   Мочало, Корыто, Пузырь и Желтков выстроились в шеренгу в нескольких шагах позади Амбала. Тот стоял всё так же, согнувшись, только теперь упёр руки в коленки. И дышал тяжело, вывалив язык, как ротвейлер. Рожа у него была красно-свекольная, как на физре.
   - Это нечестно, Дворянчик! - выкрикнул - и со злостью, и с досадой, - Мочало. И сделал шаг вперёд. Маленький такой шажок. - Ты собрался драться один, а притащил за собой целую гоп-бригаду! Слабак!
   - По-моему, Мочало, - сказал Томми, - ты всё перепутал. Кое-кто здесь собрался толпой побить одного Дворянчика. И третьеклашку заодно. Это раз. Захлопни пасть, я не закончил. Вякать будешь при своей тётке! Рот разевать мастер, а футболе тебя не видать. Это раз, - повторил Томми. - И - два. Паша никого сюда не приводил. Мы сами пришли. Проследить за тем, чтоб всё было честно. Понял, Мочалкин? По справедливости. Тебе это слово вряд ли знакомо. Ты вообще дрался когда-нибудь с Пашкой? Я знаю, что нет. Значит, и сегодня собирался спрятаться за чью-нибудь спину.
   - Да что - за чью! Амбала! - ввернул Женька. - У него спина широкая. За ней все они спрячутся: и Мочалкин, и Пузырёв, и Корыткин.
   - Заткнись, салага! - прошипел Амбал, поднимая голову. Руки его дрожали. Он словно бы замерзал. А вот Павлин холода не ощущал. Лицо так и вовсе горело.
   - Против меня вы все храбрецы! - воскликнул Женька, сжимая кулачки.
   - Жень, успокойся, - велел ему Павлин. - Не то они про меня забудут.
   - А мне холодно и драться хочется! - заявил Женька. - С Бугаевым!
  
   Примерно в половине девятого утра у городского детского садика номер 201 можно было увидеть любопытную сцену: две женщины, обе в джемперах и потёртых джинсах, едва ли не как промышленные альпинистки покоряли вершины стальных ворот, запертых большим амбарным замком.
   - И какой полоумный дизайнер спроектировал это дурацкое солнышко? - гневно говорила одна женщина, повиснув на стальном "луче" и держась, как ей казалось, из последних сил. - И зачем их вообще делают такими высокими? Это же не взрослый сад, а детский!
   - Вы там держитесь, Мария Аркадьевна? Ещё немного, ещё чуть-чуть!.. - напела вторая женщина, которая, не без некоторой ловкости, памятной мышцам, наверное, со школьно-институтских времён, оседлала свою створку. Не лишним будет заметить, что у неё от высоты кружилась голова - но женщина и виду не подала. Где-то там всякие отребья лупцуют её ребёнка, а она тут будет о высоте думать!
   - Держусь, Констанция Филипповна! - И классная седьмого "А", перехватившись повыше, неожиданно ловким рывком забросила тело на другую сторону створки, где опять повисла на руках.
   Оставалось спуститься.
   Спуститься, казалось обеим женщинам, гораздо легче, чем подняться. Однако приблизительно то же самое думает котёнок, взбираясь на ствол дерева, а затем с тоскою взглядывая вниз.
   Констанция Филипповна и Мария Аркадьевна минут через пять всё-таки оказались по нужную сторону ворот. (О том, как они вернутся из детского садика на волю, они пока не думали). Констанция Филипповна, прыгнув с полутораметровой высоты на асфальт, отделалась тихим охом и лёгким испугом (ей показалось, что все её архивные косточки посыпались куда-то в тартарары), а Мария Аркадьевна, оторвавшись от стального солнечного лучика и сиганув вниз, безропотно отдала в жертву школьному авторитету один из двух каблуков. Кроссовок или китайских мокасин, как у Констанции Филипповны, в её гардеробе не нашлось, и она явилась предотвращать конфликт в модельных туфлях.
   С помощью Констанции Филипповны учительница отделила от подошвы и другой каблук, шатавшийся, как подгнивший зуб. Не беда, что, лишившись каблуков, Мария Аркадьевна понизилась в росте и стала не совсем эстетично заваливаться назад.
   Обе без каблуков, храбрые женщины как могли быстро направились в потаённые глубины детского сада, откуда приглушённо доносились разъярённые мальчишеские голоса.
  
   - Пусть дерутся один на один, понял, Мочалкин? - сказал Томми. - А если хотите драться все, то...
   Он, Ролик и Олни, и Женька - стояли рядом с Павлином. Женька был ух какой воинственный!
   - Подождите, - сказал Павлин. - Не будет этот драться. - Он имел в виду Мочалкина. - А с этим, - теперь он говорил о Бугаеве, - я сам хочу разобраться.
   - Дело твоё, - сказал Том. - Мы будем тут, у забора.
   Мочалкин и его компашка отошли к веранде.
   - Эй, Амбал! - сказал Павлин. Бугаев стоял, набычившись, и одной рукой ощупывал другую. Что у него с рукой? По руке Павлин его не бил. Казалось, Амбал ищет у себя дополнительные руки. А может, он кастет или камень нашаривает? - Слышь, Бугай, если у тебя кастет...
   Никакого кастета или обломка кирпича у Бугаева не оказалось. Он сделал один шаг к Павлину, второй. И остановился. Помотал головой. Взглянул на Павлина исподлобья и снова опустил голову.
   - Ну точно - как околдованный, - сказал от веранды Мочалкин. - Мыкалова же здесь. Вот она и колдует. Или Дворянчик сам колдует.
   - Брось фигню городить, Мочалкин, - сказал кто-то из старшеклассников. - Колдует! Вон у него фонарь какой под глазом. И спину ему Амбал чуть не сломал. Видали мы таких колдунов. Ты драку обещал? Обещал. Так давай драку! Я на твоего Бугая тысячу поставил.
   - Не будет драться он - будешь драться ты, - сказал Мочалкину другой старшеклассник. - Понял?
   В толпе захихикали. Стали подбадривать и нарочно злить Бугаева:
   - Что, второгодник, каши мало ел?
   - Ты же в полтора раза шире Дворянчика.
   - Мы на тебя поставили, Амбал!
   Бугаев поднял голову и уставился на Павлина. Павлин сжал кулаки, поднял их к груди. Ну, давай, Амбалище. Последняя атака. Павлин чувствовал, что дальше не выдержит. Или он победит сейчас - или...
   - Дай, дай ему, Амбал!
   - Он думает, что ты тупица!
   - Что ты замер, как статуя?
   Внезапно все голоса смолкли. Будто кто-то отдал команду.
   - Вовчик, не забудь денежки вернуть, - донёсся до Павлина одинокий голос. - Ставки отменяются.
   Амбал медленно повернул голову налево, а Павлин - направо. Но тут же повернул обратно: нельзя сводить глаз с Амбала. Мало ли что этот гад задумал!
   Одной секунды хватило Павлину, чтобы увидеть Марию Аркадьевну и свою маму.
   Они-то как тут оказались? И Пузырь ведь стоял на шухере. О, а Пузырь уже здесь, возле Мочалкина, растерянно хлопает глазками. Он, что ли, их привёл? Чепуха!
   - Что они с тобой сделали, Паша?
   - Мама, стой на месте! - крикнул Павлин. - Не подходи! Всё со мной нормально. Подумаешь, в глаз заехали.
   - Мы с Марией Аркадьевной... - начала мама, но её перебил Святой Пузырь.
   - Они!
   Тонким белым пальцем он указал на Марьюшку, а затем перевёл палец на его, Павлина, маму.
   - То, что они здесь, - доказательство колдовства!
   - Помолчи, Пузырёв, - велела классная. - Бугаев, с тобой всё в порядке?
   Мама, с опаской глянув на покачивавшегося Бугаева, подошла к Павлину. Томми отошёл. Мама шепнула:
   - Это ты из-за девочки, да?.. Я понимаю.
   - Напрасно вы действуете грубо и авторитарно, Мария Аркадьевна, - сказал негромко Мочалкин. Негромко, но внушительно сказал. Он и свитер успел надеть. Папочка, которая снова появилась в руках Мочалкина, придала ему солидности. Том и его друзья встали ближе к Павлину. - Доказательства, если и не колдовства, так чего похуже, между прочим, действительно имеются. Вот в этой папке. Я бы на вашем месте, Мария Аркадьевна, сначала разобрался, а потом делал выводы. Пузырёв, между прочим, за добро ратует. Может, он и перегибает палку, но вы же не знаете, почему.
   - Помолчи-ка, Мочалкин, - сказала классная. - Бугаев, ну-ка, выпрямись!.. Ты что, поклоняешься Луганскому? Ты меня слышишь, Бугаев? - В голосе её прозвучала тревога. Страх прозвучал.
   Диспозиция у веранды получилась следующая. Павлин, Том, Ролик, Олни, Женька и Катя шеренгой стояли против другой шеренги, состоявшей из Мочалкина, Корыткина, Пузырёва и Желткова. Возле Павлина стояли мама и Марьюшка. Бэшники и прочие глазели со всех сторон - откуда лучше было видно. А Бугаев с опущенной головой, трясущимися руками и дрожащими коленками торчал посреди. Он мотал головой, будто силился поднять её и что-то сказать.
   - Лишился дара речи? - сказала Марьюшка. - Что ты с ним сделал, Луганский?
   - Ничего я с ним не делал, - ответил Павлин. - Все тут всё видели.
   Амбал помотал головёнкой, покрутил малиновым окровавленным лицом - и вдруг шлёпнулся на задницу. Как ребёнок. И так и остался сидеть на песке - вытянув ножки, мордой вниз.
   - А, - сказал он, не поднимая лица. - Ааа.
   - Ты чего, Бугаюшка? - сказал Мочалкин, не переставая улыбаться. - Дворянчик, можно сказать, и не задел тебя!
   - Опять наркотики? - грозно воскликнула Марьюшка. - Сначала Желтков, теперь Бугаев? Или вы все принимаете?
   Она - Павлин заметил, что походка учительницы какая-то странная: она как бы заваливается назад, будто на спине у неё подвешена гиря, - подошла к Бугаеву, присела перед ним на корточки, взяла его рукой за подбородок и приподняла ему голову.
   - Глаза открой, Бугаев. Ты меня слышишь? Кому сказано!
   - Подумаешь, носик бо-бо! - сказал Мочалкин.
   - Замолчи! - прикрикнула на него классная.
   Отвернувшись и сплюнув вязкой слюной, Павлин подумал, что Мочало рад всему: и ослабевшему Амбалу (кажется, тот и впрямь объелся озверина: только теперь до Павлина дошло, какие узкие были зрачки у Амбала - от этого-то его малиновое лицо и выглядело в драке ненормальным, потому-то и мазал он, и руками не мог управлять), и явлению Марьюшки, и даже и маме Павлина был отчего-то рад. Физиономия его, можно сказать, лучилась счастьем! Ещё бы: ему не нужно драться с ним, с Павлином! Подраться при классной, которая одновременно и твоя тётя, никак не получится. И знает Мочало отлично, что при своей маме Павлин в драку не полезет. Или Мочалкин счастлив не от этого? Кстати, не он ли устроил запасной вариант с явлением в садик Марьюшки? Вряд ли. Если б он - так он бы не шёл в атаку, а спокойно дожидался бы тётушки. А то очень похоже, что он верил в силищу Бугаева. Да и кто не верил? Все только и ставили на Амбала. Непонятно, как собирался Володя из восьмого "Б" выигрыши выдавать. Все верили в Амбала - и он, Павлин, пожалуй, сомневался в своей победе. Ну, поддал он Амбалу - но и тот ему навесил. Тут если и победа, то моральная: Мочалкин и его компашка поступили нечестно. Когда все бросаются на одного - даже во времена лихого футбола, - это наказывается "тёмной". Поэтому вряд ли Амбал прославится этим "поединком". Но вот Мочало улыбается дурацкой интригующей улыбочкой. И эта его папочка. Хм. Павлин потёр больную ногу.
   - Чего? - пробормотал Амбал. - А? А?..
   - Глаза открой, - сказала Мария Аркадьевна.
   - Я здесь, - произнёс вдруг Амбал и открыл глаза.
   Павлину хорошо было видно лицо Бугаева. И как он сразу не заметил, что Амбал - на таблетках? Может, потому, что тот всё время глядел вприщур. Кстати, на физре Амбал был таким же малиновым, как и сегодня. Вот оно что! Вот почему он так быстро бежал - чуть не обогнал его, Павлина. Значит, не один Желтков, а оба угостились таблетками.
   - Тебе плохо, Бугаев?
   Бугаев снова закрыл глаза.
   - Вызываю "скорую", - сказала Мария Аркадьевна. Павлин не помнил её такой решительной. Учительница достала из-под джемпера сотовый телефон. - Алло? Алло? Записывайте адрес. То есть номера здания я не знаю, но тут детский сад... да, вот подсказывают - номер двести один. Подростку плохо. Нет, живой, но сонный. Лицо было очень красное, а теперь бледнеет. Сидит на земле, ноги вытянул. Вялый очень. Наверное, наркотики. Я учительница. Классный руководитель. Хорошо, трогать его не будем. Зрачки, да, уменьшились. Да, побледнел, я уже сказала. А до этого, наоборот, красный был. Губы в белой пене. Сухая такая пена. Может, засохла. Её немного. Тут у них драка была, но... Пятен на лице у мальчика нет. Нет, жёлтых таблеток я не видела. Называется озверин?.. Понятно. Хорошо. Что? Ждём, куда деваться. - Классная убрала телефон. - Все машины у них на выезде. Воскресенье - день тяжёлый. Так медики говорят.
   - Это потому, что перед воскресеньем - суббота, - сказал Желтков. - У меня батя пьёт, я знаю. Однажды его откачивали, и один дядька-врач так и сказал. В смысле, про выходные.
   - Вы все подсели на таблетки? На озверин? - спросила Марьюшка, поднимаясь с корточек, но оставаясь перед Бугаевым.
   Открыл рот Пузырёв:
   - Вы вот, Мария Аркадьевна, говорите, что все подсели. А ведь вы кое-чего не знаете. Это всё Мыкалова! Она одурманила родителей и бабушку. Не надо смеяться. Отец и мать Мыкаловой, спасаясь от сатанинских коммунистических заклинаний, бросили свою дочь и эмигрировали в Норвегию, а оттуда - в Гренландию. Знали бы они, что их дочь подсыпала им наркотический порошок в еду и питьё! Когда они уехали, Мыкалова принялась за бабушку, и под её дурным влиянием бабушка стала коммунисткой. Не бабушка у Мыкаловой коммунистка, а сама Мыкалова - коммунистка и враг святой церкви, и ей удалось обратить в свою наркотическую веру и бабушку, и Луганского, и маленького Женьку. Они все наркоманы и торговцы таблетками. Как говорится в Библии, всё тайное стало явным!
   - Ты, Пузырёв, - сказал Том, - лучше бы друзей учился приобретать, чем назначать врагов.
   - Все святоши - специалисты по врагам! - сказал Ален Делон. - Убивать, жечь, пытать, грабить и лгать - их типичные исторические занятия. Они с коммунистами только потому не дружат, что монополию на власть поделить не могут.
   - Побойся Бога! - крикнул Пузырёв, крестясь и взглядывая в хмурое небо.
   - Ты в него веруешь - ты его и бойся, - ответил ему десятиклассник.
   - Между прочим, очень хорошо, что вы тут появились, Мария Аркадьевна, - сказал Мочалкин. - И вы, Констанция Филипповна. Колдовство - не колдовство, а с Мыкаловой много чего не так. Я докажу. Я разыскал кое-какой материал. Как будущий староста, я обязан...
   Классная перебила его:
   - Твой материал доказывает, что надо было устроить тут побоище?
   - Побоище, между прочим, не я затеял, а ведьмин дружок Луганский. Сами же в классе слышали.
   Но классная покачала головой.
   - Не доверяете мне? - сказал Мочалкин. - Но почему? Она на наркотики всех подсаживает, какой-то магией чёрной занимается, проповедует коммунизм, выдаёт себя за другую Мыкалову, Луганского вон с ума свела, - а я виноват? Не разобрались, а судите! Говорю же: я собрал доказательства!
   Он открыл папку и вытащил оттуда несколько листков. Какие-то принтерные распечатки. Павлин повернул голову направо, встретился взглядом с Катей. Катя ему подмигнула. Наверное, догадывалась, что на листках у племянничка.
   - Будете слушать или нет? - сказал Мочалкин. - Всё равно "скорая" будет целый час тащиться. А с Амбалом ничего не сделается.
   - Ты откуда знаешь, что ничего не сделается? - спросила Марьюшка.
   - Что с ним сделается, с таким безмозглым?
   - Что ты там раскопал, Мочало? - выкрикнул кто-то из бэшников. - Что все скоро станем вампирами и вурдалаками?
   - И будем жить вечно?
   Не обращая внимания на выкрики, Мочалкин сказал:
   - Во-первых, в городе стали пропадать люди. Ну, и раньше пропадали, но тут случаи особенные. Вместо всех пропавших появились другие. С другими лицами. Вот как Мыкалова. Была у нас в классе одна Мыкалова - и пришла в один прекрасный день другая. Будто бы новенькая. То же имя, та же фамилия, но не то лицо. Тут, на распечатках, описываются похожие случаи. Нет, не обязательно в школе. Где угодно. Был один человек - и является вместо него другой. Но называет себя именем первого. Я, говорит, Иванов. Пробовали их в дурдомах лечить - не помогает.
   - Это инопланетяне, Мочалкин, вторглись на нашу планету!
   - Пришельцы с Альфы Центавра!
   - Они лица ещё не научились копировать!
   - А внутри у них не кишки, а опилки!
   Катин взгляд сказал Павлину: Мочалкин должен был догадаться.
   "Ну, про переходящее-то заклятие он ничего не знает. И кто знает, как действует в нашем мире эта психология? Разве что тётка с красными волосами. И не отдаст же Лариска-староста приказ сжечь Катю! Это во времена рыцарства жгли и убивали легко, а здесь требуется что-то другое".
   - Нам ведь на всё наплевать, пока до нас не докатится, да? - сказал Мочалкин. - А мне - не наплевать. Я ещё развернусь, Мария Аркадьевна, когда буду старостой. Я нашёл в Интернете сайт, на котором вывешены списки пропавших - и тех, кто их подменил. Сайт так и называются: "Поддельные люди". То-то Мыкалова любит подделывать тетради и классные журналы! Там всё у них поддельное!
   - Где это - там, Мочалкин? - спросила Мария Аркадьевна.
   - Не знаю, но узнаю. Никто пока не знает. У нас полиция пока развернётся - полжизни пройдёт. Может, и вправду - инопланетяне. В телеграф, подводные лодки и видеосвязь когда-то тоже не верили. - Он облизнул губы. - Во-вторых, я раскопал ещё кое-что. Иногда "поддельные" пропадали - неизвестно куда, а исчезнувшие возвращались обратно. Возвращались с нормальными лицами. Их спрашивали: где они были, а они отвечали по-разному. Они говорили, что были здесь, с вами, другие говорили, что участвовали в каком-то эксперименте, третьи не желали ничего рассказывать. Все возвратившиеся были какие-то не такие, как раньше. В них что-то менялось. Про некоторых, например, пишут, что характер у них изменился. Ну, или там, привычки какие-то.
   В-третьих, - продолжал Мочалкин, глядя в свои распечатки, - есть ещё вот какие случаи... Когда вместо "поддельного" появлялся настоящий, то где-то рядом, в квартире соседей или в школе, возникал другой "поддельный". А кое-кто вместо него пропадал. Один такой сосед упёк своего соседа, то есть не соседа, а поддельного соседа, в психушку, а потом вернулся настоящий сосед, а тот, кто упёк поддельного, сам исчез, и вместо него появился поддельный. - Мочалкин глядел сейчас на Катю. - Это всё факты. В одной питерской школе одна девятиклассница нажаловалась на другую, поддельную, которую ненавидела, и ту полиция забрала. И девчонка, ну, которая жалобщица, пропала. Вместо неё в класс пришла какая-то незнакомая. Как вот к нам Мыкалова. И это происходит везде! В разных городах.
   - Короче говоря, зараза, - вставил Корыткин. - Чума двадцать первого века.
   - Во-во, - сказал Желтков. - А она - он показал пальцем на Катю, - за партой с Бугаевым сидела. И посмотрите, что с ним стало. Зараза, точно!
   Пузырь трижды перекрестился.
   - Не зараза, а похищения! - сказал один шестиклассник. - С биологической целью. Кое-кто людей забирает куда-то! И там переделывает. Потом так Землю захватят. Мыкалова - инопланетянка переделанная.
   - В-четвёртых, - Мочалкин оторвался от листков, глаза его блеснули, - мы имеем дело не с кое-кем, а с бандой психологов. Всё идёт от них. До этого я уже сам докопался. - Мочалкин сказал это с гордостью. - Многие из "поддельных", оказывается, лечились у каких-то психологов. Я пятнадцать совпадений нашёл. А вы говорите!.. - С видом победителя он взглянул на Марию Аркадьевну. - Я так и нашёл эти материалы: через запросы о психологах. Почему о психологах? Да потому, что выяснил - через Катину бабушку, - что Катю родители лечили у психологини. Поняли, фомы неверующие?
   Мочалкин помолчал, видимо наслаждаясь произведённым эффектом, и сказал:
   - Вот Мыкалова и возненавидела меня: потому что я люблю до истины докопаться. Одурманила Луганского - а у того ведь руки всегда чешутся.
   - Луганский, - сказал Володя-букмекер, - признавайся: ты инопланетянин? Где у тебя щупальца и уши синие?
   Но никто не засмеялся.
   - Предлагаю обсудить Мыкалову на ближайшем классном часе, - сказал Мочалкин. - Если вы, Мария Аркадьевна, не пожелаете участвовать в обсуждении и сохраните пассивную позицию, мы устроим неформальное собрание класса на улице. Мы примем решение большинством голосов. И пусть мою точку зрения не разделят. Я понимаю, что такое демократия. Я пока не староста, и готов подчиниться решению большинства, одобряемого старостой. Староста - это голос класса. Если нужно, мы пойдём во главе с Ларисой Бруталовой в районо.
   "Догадался, - подумал Павлин. - До всего догадался. Вот дотошный!"
   Совпаденье, кстати, со снами было: если там, в глухие средние века, сжигали или убивали, то здесь вычёркивали из нормальной жизни иными способами. Например, затачивали в дурдома. Или "шили" полицейское дело. А школьника могли в спецшколу отправить. Или замучить психиатрическими экспертизами. И как только чьё-нибудь решение - о дурдоме, колонии или спецшколе - срабатывает, так "поддельный" становится настоящим - заклятие переходит, и тут же возникает новый "поддельный".
   До всего докопался Мочалкин!
   - Ларисе как раз нужно повышать свой пошатнувшийся авторитет.
   "В уме гаду не откажешь!"
   Правда племянничку пришлось всё выложить. Раскрыл карты пацанчик! Впрочем, кажется, он и собирался это сделать. Даже и без классной. Папку ведь принёс? Принёс.
   "Точно! А потом, перед Марьюшкой, он выступил бы уже не в одиночку или там с Пузырём, а со всем классом. Целый класс - это уже общественность, пусть и тринадцатилетняя. И Лариске пришлось бы принимать решение".
   Да.
   "Лариске теперь от него не отвязаться. Повышать пошатнувшийся авторитет!.. В районо! Придумал же!"
   Павлин представил, как Катя обретает прежнее своё лицо, а Лариска-староста делается неузнаваемой. И, понятно, Мочалкин становится старостой. С таким карьерным рвением и с такими детективными способностями и талантами интригана он лет в тридцать в президенты выйдет.
   - Мы и президенту напишем, если надо, - продолжал вдохновенно племянничек. - Я считаю, что учиться с Мыкаловой в одном классе и даже в одной школе - опасно. Да и Мыкалова ли она? Её немедленно надо отправить на экспертизу. На санэпидстанцию. В эФэСБэ. В Кремль. Может, она наиболее подходящий экземпляр для вхождения в контакт с пришельцами.
   Классная посмотрела на наручные часики. Золотые, кажется.
   "Чёрт, - подумал Павлин, - что же мне делать? А что сделал во сне сэр Пикок? Он сказал..."
   - "Скорые" надо назвать "медленными", - сказал Женька. - Ну, какие они "скорые"? - Лицо Женьки было грустное: только что рвался драться с Бугаевым, а теперь жалел его. Честно говоря, Павлину самому было немного жаль Амбала. Драка дракой, а тут человек с катушек съехал. Или расстройство какое-нибудь получил - навсегда. Разжижение мозгов. У Бугаева и без того с мозгами не очень.
   Катя кашлянула - так многозначительно, что Павлин повернул к ней голову. И все повернули к ней головы.
   - Мои родители, Пузырёв, не в Гренландии, а в Москве. И они прилетают во вторник. В понедельник приём у президента, а во вторник у них самолёт. Папа звонил мне вчера. Если хочешь, Пузырёв, можешь прямо сказать моим родителям, что ты обо мне думаешь. И о Гренландии тоже, и о коммунистической пропаганде, и о том, как они от меня сбежали. Папе и маме будет очень весело. Так что похода в районо, Мочалкин, не нужно. Тебя засмеют. И экспертизу назначат тебе, а не мне. Ты подумай.
   - Это не тебе решать, а классу! Старосте! - сказал воинственно племянничек, но видно было, что он струхнул. Уж очень уверенно говорила Катя!
   Интересно, догадался Мочалкин, что она - это всё же она, но с другим лицом, а не какой-нибудь там заражённый экземпляр, микробы от которого могут перейти, скажем, к Бруталовой? Сны-то с подсказками ему не снятся! Во всяком случае, племянничек догадался, на кого переходит "зараза" - на тех, кто вредит "поддельным", кто стучит на них в полицию или отправляет в психушки. Добейся Мочалкин того, что Лариска-староста прикажет сжечь... то есть заявится во главе класса в районо или эФэСБэ и авторитетным тоном выскажет там то, чему подучит её интриган Мочалкин, а чиновники, позондировав Катину бабушку и услыхав от Кати, что её мама и папа "у президента", обязательно решат "разобраться" и временно зашлют Катю куда-нибудь туда, где в постоянной моде смирительные рубашки, - тогда быть Лариске незнакомой, а ему, Мочалкину, - старостой.
   - Всё предопределено Господом. - Пузырёв перекрестился, поднял голову к небу.
   Проглянуло солнышко, и до личика Святого Пузыря дотянулся солнечный луч. Пузырь зажмурился, заморгал, вытер слезу со щеки.
   - А что, Мыкалова, - сказал Мочалкин, - твои родители - тоже инопланетяне? Вот пусть Мария Аркадьевна посмотрит сначала, настоящие ли они! А в районо и эФэСБэ разберутся, не переживай: просто посмотрят на фотографии настоящей Мыкаловой и её родителей, и всё! И спросят: откуда вы взялись, граждане?
   - С какой такой планеты прилетели на тарелочке? - подхватил Корыткин.
   Что ж, всё приблизительно так, как в рыцарских снах. С поправкой на современность. Только там, во снах, сэр Фэйсклос своими интригами ничего не добился. Лишь показал себя конченым слабаком. Павлин потрогал желе под глазом. Синячище будет знатный.
   -Папа и мама приедут - и посмотрим, - сказала Катя. - И насчёт заразы. Ну кто тут верит в заразу, скажите? Кто верит, тот сюда не пришёл бы. Логично, Мочалкин?
   Племянничек лишь хмыкнул и носом покрутил.
   - Это правда, что твои родители прилетают во вторник, Мыкалова? - спросила классная.
   - Я никогда не обманываю, Мария Аркадьевна.
   - Ладно, посмотрим, - сказала учительница. - Послушаем, что они скажут. Давненько я мечтаю их увидеть.
   - Мария Аркадьевна, врёт она! - заявил Мочалкин. - Кто знает, что у неё на уме, у ведьмы инопланетной! У меня же доказательства!
   Пузырёв покачал в воздухе длинным указательным пальцем.
   - Вы мама Луганского, - сказал он маме, - и вам не страшно? Мыкалова поклоняется сатане - и теперь и Павлин молится дьяволу! Он верит, что может побить целый класс! А только сатана может всё!
   "Ну всё, - сказал себе Павлин, - я должен сказать".
   Он сделал шаг вперёд и поднял руку. Жаль, нет меча в этой руке! Нет, наоборот, - не жаль! Нога болела, лицо горело, один глаз ничего не видел, и голова кружилась, и было отчего-то очень холодно, - ну так что ж! Сэра Пикока и вовсе проткнули мечом.
   - А тебя, Святой Пузырь, и тебя, Мочалкин, наверное, ведёт в бой Бог? - сказал Павлин. - То-то вы толпой бросаетесь на одного, доблестное святое воинство!.. Что, нечего возразить? Врать перед свидетелями не получится! - Тут он чуть не сказал про рыцарскую честь и вместо имени Кати не произнёс "леди Кэтрин". - Катя Мыкалова - никакая не колдунья. И сатане не поклоняется, и никого не заражает. Иначе все вы тут давно бы превратились в инопланетян с чужими лицами, и поехали бы по психушкам. И я докажу - не так, как ты, Мочалкин, бумажками из Интернета, а по-настоящему, чтоб все это видели, - что Катя - та самая Катя, какой была и раньше. Поняли меня? Та же самая Катя Мыкалова! Никакая она не новенькая! Не она колдунья, а её околдовали! Клянусь: вы увидите её настоящее лицо! Можете считать это чудом, но вы увидите это!
   - Это сатанизм! - воскликнул Пузырь.
   - Когда мы это увидим? - деловито спросил Мочало.
   Сэр Пикок говорил про день Бертрама, но с чем соотносится в реальности этот Бертрам, Павлин не знал. А молчать было нельзя.
   - После того, как приедут Катины родители! - сказал он. - Самое позднее - до дня рождения Марии Аркадьевны.
   - Родители Мыкаловой - не настоящие. - Мочалкин хмыкнул.
   - Ты её родителей не тронь, - сказал Павлин. - То они у вас инопланетяне, то сбежали в Гренландию. Вы хоть бы договорились!
   Вокруг засмеялись.
   - Как это так, - сказал Пузырёв, - одна Мыкалова, потом другая, потом третья? Что, это возможно без колдовства?
   - Ты, Пузырёв, по-моему, тоже объелся наркотиков, - сказала классная. - Какая ещё третья?.. Мы с Констанцией Филипповной, наверное, тоже колдуньи. Хоп - и появились в детском садике. Там, где нужно.
   - Я обещаю, - сказал Павлин, - что у Кати будет её настоящее лицо. И все это увидят. Поняли? Я не шучу. И сатане я не поклоняюсь. И Катя тоже. Мы и не знаем, как ему поклоняться. А как Катя станет Катей, вы увидите.
   Тишина настала, даже воробьи перестали чирикать на ветках.
   - Не знаю, играете вы тут или говорите серьёзно, - сказала классная, - но на игру это как-то мало похоже.
   - Не похоже, - сказала мама. Павлин почувствовал на своём плече её руку.
   Мария Аркадьевна продолжала:
   - Приедут родители Кати, и, надеюсь, многое выяснится. Так, Катя, так... Паша?
   - Так, - твёрдо ответил Павлин.
   - Так, - сказала и Катя.
   - А до их приезда - чтоб никаких мне драк! - сказала классная. - И никаких проповедей сатанизма, Пузырёв. Ты меня хорошо понял? Будь Катя настоящей ведьмой - во что я не верю, - она бы имела лицо какое хочет. Подумай над этим.
   - Натурально, Пузырь, ты рехнулся! - сказал Ален Делон. - Не соображаешь, что мелешь.
   - Элементарной логики у пацана нет, - сказал Володя-букмекер.
   - Откуда логика у верующего?
   В этот момент Павлин уловил какое-то шевеление внизу. Амбал, сидящий на песке, приподнял голову, вяло двинул руками и что-то пробормотал. Кажется, что-то про Мочалкина. А во сне сэр Пикок выслушал умирающего Красного Рыцаря!..
   - Бугаев? - сказала классная, наклоняясь к Амбалу. - Ты что-то сказал?
   Амбал - на бледном его лице местами проступили пятна, - опершись обеими руками о землю, медленно, будто с трудом, повернул шею к Марии Аркадьевне.
   - Это он, - отчётливо произнёс он.
   - Что - он? Кто - он?
   - Мочалкин ваш, - сказал Амбал.
   Затем он медленно повернул голову к Мочалкину и сказал:
   - Ты.
   Мочало покрутил носом, точно принюхивался, и быстро сказал:
   - Что ты несёшь, Бугаюшкин?
   - Дай ему сказать, Мочалкин! - сказала классная.
   - Будто я тут рты всем затыкаю! - сказал Мочалкин. - У нас тут свободное обсуждение...
   - Замолчи, я сказала!
   - Да не говорили вы этого...
   - Мочало, заткнись! - сказал Павлин. Врезать бы ему сейчас! Ох, и отведал бы племянничек горяченьких, не явись сюда классная!
   - Правильно, заткнись! - поддержал Павлина Женька. - Оратор, тоже мне!
   - А ты, салага...
   - Ты, - сказал Бугаев. - Мочалкин.
   Пятен алых на лице второгодника стало больше. Совсем пятнистый стал Амбал! Нос у него сделался красным, как у алкоголика.
   - Это он, Мария Аркадьевна, - сказал Мочалкин, глядя теперь перед собой, куда-то Павлину в живот. - Племянник ваш дал мне таблетки. Если я подохну, пусть все это знают.
   - Сюда едет "скорая", Бугаев, - сказала Марьюшка. Голос её дрожал чуть-чуть. - Пусть и медленно едет. Так что ты не волнуйся. Волноваться тебе, наверное, вредно.
   - Вредно есть жёлтые таблетки, - выговорил медленно Бугаев.
   Мочалкин сказал:
   - Между прочим, он потому на меня валит, что...
   Но классная так зыркнула на него, что он сник и отошёл к веранде. Уселся там на скамейку, положил свою папочку на колени. Павлин, чуть отклонившись назад - мама заслоняла обзор - отыскал взглядом Катю. Подмигнул ей здоровым глазом. Ну, достанется теперь Мочалу! Катя тоже подмигнула Павлину. Томми, Ролик и Олни показали Павлину оттопыренные большие пальцы. Почему-то не видно было Женьки.
   К Мочалкину на веранде присоединились Корыткин и Пузырёв, а Желтков остался стоять, где стоял. Он таращился на Амбала и Марьюшку, а иногда оглядывался на Мочалкина. Тот поманил его пальцем, но Желтков от него отвернулся. Павлин поймал на себе его взгляд. Что, и этот в друзья хочет записаться?
   - Ну, Бугаев? - сказала классная. - Если ты слаб, ничего не говори. Потом скажешь. Но вообще-то... вообще-то лучше тебе сказать всё сейчас.
   Она боялась, наверное, что он передумает. Всё-таки Амбал собирался "стучать".
   - Доктора сказали, что мне кранты? - сказал Бугаев. - Ну и пусть. Я успею сказать. Ваш племянник больше никого не отравит. Таблетки дал мне он. Мочалкин. Я, кажется, уже говорил это. Был у нас с ним уговорчик. Он мне - озверин... а я... - Бугаев облизнул губы, покрытые белой засохшей пеной.
   - Жёлтые таблетки? - спросила классная.
   - Да. Он мне - их, а я ему - ну, это... разные услуги. Ну, когда ему понадобится. Вот сегодня я должен был уделать Дворянчика. Пашку. Пашка, в общем, мне нравится. Нормальный пацан - и за себя постоять умеет, и девчонку в обиду не даёт. Но когда съешь озверинчика, сатанеешь. А на физре Желтков должен был подлянку подстроить Пашке.
   - При чём тут Желтков? Стоп. Желткову тоже дал таблетки Мочалкин? - быстро спросила классная.
   - Дал. Только мне три, а Желткову - одну. Я на физре тоже под кайфом был. Только глаза прятал. Понятно? А Желтков - спалился. Это Мочало подговорил его свалить всё на Катьку Мыкалову. Будто она наркотики распространяет. У неё родителей нет, так что на неё свалить можно хоть поджог Кремля. А сегодня с утра я сожрал две таблетки... Мне в Африку хотелось, Мария Аркадьевна...
   - Вот идиот! - Мочалкин вскочил со скамейки. Он решил, видимо, не таиться и не отпираться больше. - Думаешь, второгодник - так надо двойную дозу принимать? И дёрнуло меня с таким дебилом связаться!
   В голове Павлина нарисовалась сцена: племянничек стоит перед Бугаевым и Желтковым и инструктирует их: "В случае чего всё валите на Мыкалову. Она дала таблетки, и точка. На неё свалить будет легко - проверить никто не сможет, потому что у Мыкаловой не все дома, и бабка у неё сумасшедшая коммунистка, а родителей вовсе нет, и пусть её упекут куда надо, там ей и место, а в нашем классе этой уродине делать нечего. Она сумасшедшая, и списать не даёт, и контрольные нам не решает".
   - Помните, - сказал Бугаев учительнице, - Желтков на математике выступал -когда вы оценки говорили? Это Мочалкин ему речь придумал.
   - А ваши оценки за контрольную?
   - В Африке, Мария Аркадьевна, математики нет. Я в одной книжке читал.
   - Я спросила про оценки, Бугаев.
   - Мы Мочалкину - разные услуги, и он нам - разные услуги. Я-то думал, вы догадаетесь. Задачи всем Спиридонов решил. А с ним Мочалкин договорился.
   - Спиридонов - в больнице.
   - Там и решил.
   - Откуда он знал, какие я дам задачи?
   - Не знаю. Может, он все задачи мира решил. А мы только списали. Почерк у Спиридонова плохой, он левой рукой писал, вот мы ошибок и наделали. Вы-то на контрольной на Мыкалову смотрели. А она не собиралась никому решать. Она - гордая... Мыкалова, хочешь со мной в ЮАР? Или в Конго? Будешь на голове корзины с бананами носить.
   - То-то я хватилась пособия! - задумчиво, не глядя ни на кого, сказала Мария Аркадьевна. - Пропало, а потом на столе обнаружилось. - Она посмотрела на тех, кто сидел на веранде. - Молодец, ничего не скажешь... Копии, наверное, снял, и отнёс Спиридонову. И подложил пособие на стол. А я даже на Мыкалову думала. Но сказала себе: зачем ей пособие?
   "Вот какие копии были у Спиридонова!" - подумал Павлин.
   - А вы думали, Мочалкин у нас хорошист, ага? - сказал Бугаев.
   Лицо его опять стало красным, каким было в драке, почти малиновым.
   - Тебе лучше, Бугаев? - спросила классная.
   - Не знаю, - сказал Бугаев. - Мне веселее!
   - Это озверин так действует, - сказал Володя-букмекер. - Сейчас ему хуже станет. Главное, чтобы "скорая" не опоздала. Бывает, от "передоза" начисто сносит крышу.
   Бугаев попытался встать, но не смог. Он походил на ребёнка, который учится ходить. Руки и ноги будто его не слушались. Руки висели плетьми, а ноги подламывались.
   - Мозги у тебя, Бугаев, сами по себе, конечности - сами по себе, - сказал Володя-букмекер. - Сядь и сиди.
   - Сиди, Бугаев, - сказала классная.
   Амбал уселся в ту же позу, в какой сидел прежде: вытянув ноги. На лице его появились маленькие белые пятна.
   - Мочалкину и раньше решал задачи Спиридонов, - сказал он. - И Корыткину. И Пузырёву. Пашка вот сам решал. Пашка, поехали со мной в Конго?.. Ты пацан нормальный. Плохо жить в этой стране, Пашка. А представь, как будет плохо, если Мочалкин станет старостой, а потом - президентом?
   Мочалкин, Корыткин и Пузырёв сидели на скамейке - и было в них что-то от подсудимых, которых часто показывают по телику.
   Желтков стоял между верандой и Марией Аркадьевной, хлопал глазами. Не знал, видно, на что ему решиться. Бугаев вот знал: надо податься в Африку. И с чего он запал на Африку? Наверное, от жёлтых таблеток.
   - Пашка меня победил, - выговорил Амбал. Говорить ему, кажется, стало труднее. - Потому что я второгодник, и сильнее его, и ещё у меня было восемь рук. Да ещё эти уроды все бросились на него. Слабаки. Я, может, умру. Пусть Палыч не думает, что я не умею... это... проигрывать. Я умею... просто не хочу.
   Бугаев замолк, а Павлин сказал Пузырю - ну очень уж хотелось это сказать:
   - Вот тебе и Божий суд!
   - Не понял, - растерянно отозвался тот с веранды.
   - Ну и балда!
   - Мочалкин, неси сюда свою папку, - сказала классная.
   Она забрала у племянничка папочку.
   - Отдам Жанне Фёдоровне. Пусть своему мужу передаст. Не моё это дело - какое-то следствие вести. "Икс-файлы" какие-то. Мистика! У тебя, Мочалкин, нездоровая склонность к обвинениям. И у друзей твоих. У Пузырёва, например. Представляю, что было бы, если тебя назначить старостой!
   - Кошмар был бы, - сказал Игорь Томов. - Фильм-катастрофа.
   - Тебя не спросили! - огрызнулся Мочало. - Ты, между прочим, не из нашей школы!
   - При тёте ты силён языком молоть, - спокойно ответил Томми.
   Почти все, кроме тех, кто сидел на веранде, засмеялись.
   - Нет у тебя, Мочалкин, авторитета для старосты, - подытожила Мария Аркадьевна. - Увы, нет. А я уж подумывала... - Она поглядела на часики. Племянничек молчал, глядя в сторону забора. Будто убежать собирался. - И с чего ты взъелся на Луганского? Неужели из зависти? Вот не думала, что у нас в роду есть такие отъявленные завистники!
   Мочалкин не выдержал:
   - Завистники! Зависть! Что бы ты понимала, тётя!
   - Сколько раз я просила тебя не называть меня...
   - Зависть! Дворянчик ставит себя выше всех! - выкрикнул Мочалкин.
   - Он против коллектива, против команды! - добавил Ефремка.
   - Он против дружбы! - сказал и Вилли.
   - Уже нет, - чётко сказала Катя.
   - Кстати, это Катя на меня повлияла, - сказал Павлин.
   - Вам не кажется, что у Паши есть друзья? - сказала она.
   - Вы, Мария Аркадьевна... - с запинкой сказал Бугаев, - про махач-то в садике от кого узнали? А то ваш племянничек на меня подумает.
   Белые пятна на лице Амбала увеличились.
   - Это Мыкалова вам, Мария Аркадьевна, настучала! - заявил Мочалкин, видимо, обрадовавшись смене темы. - Нарочно! Чтоб её женишка не побили!
   - Нет, не Мыкалова, - ответила классная. - И не Луганский. Тебе, мой позорный племянник, пора бы понять, что у этих двоих гордости хватит на полкласса. Не стали бы они, как ты выражаешься, "стучать".
   - Откуда тогда вы знаете? Всё-таки Бугаев?
   - Я считала тебя умнее, Мочалкин, - сказала классная. - Ты меня вообще очень разочаровал. И обманом на математике тоже. Откуда знаю, спрашиваешь? Луганский на уроке показал вам всем кулак. А когда я вышла на школьное крыльцо, там только и разговоров было, что о воскресном поединке в детском садике. Только я не поняла, когда у вас назначено. Но тут всё просто оказалось: когда в воскресенье Павлин отправился будто бы спортом заниматься, его мама позвонила мне. Правда, она не сразу поняла, что у него будет за "спорт". Привыкла сыну верить. Но вспомнила, о чём я её предупреждала, и набрала мой номер. А то бы мы и раньше здесь появились.
   А уж в каком садике вы собрались выяснять отношения, догадаться было несложно. Вы всегда здесь дерётесь. Бьёте рожи, пластаетесь, устраиваете махачи, кричите "понеслась!" Тут у вас излюбленное место кулачных боёв. Думаете, никто не знает? Да нет. Просто до вас дела никому нет. Такая уж, мальчики-девочки, сволочная кругом жизнь! Никому ни до кого дела нет.
   Знакомые слова! Но никогда не слышал Павлин, чтобы Мария Аркадьевна их говорила!
   - Думаете, сволочная? - сказала Катя. - Если даже сволочная, то не нужно делать её ещё сволочнее. Никому, говорите, дела нет? Неправда! Вот пришли и Игорь, и его друзья, и маленький Женька. А вы говорите - никому!
   "Куда смылся Женька?" - подумал Павлин.
   - Я имела в виду учителей, Мыкалова, - сказала Марьюшка.
   - И себя, значит? - спросил Мочалкин.
   Близко провыла сирена.
   - "Скорая", - сказала Мария Аркадьевна. - То есть "медленная". Врачи велели его не трогать. - Она показала на Бугаева.
   Лицо того стало сплошь белым. И уши побелели. Он сидел теперь, опустив голову на грудь. Молчал. Только слышалось его прерывистое сиплое дыхание.
   - Они к воротам, наверное, подъедут. Надо к воротам!
   - Давайте, я с вами пойду, Мария Аркадьевна, - сказал Павлин.
   - В качестве телохранителя, что ли?
   - И я, - сказала Катя.
   - Здесь - никто не расходится! - приказала классная. - Мало ли, свидетели понадобятся.
   - Том, ты последи, чтобы тут порядок был, - сказал Павлин.
   - Ты не думай, я с тобой пойду, - сказала мама.
  
   "Скорая" как раз подъезжала к воротам. Мария Аркадьевна из-за ворот помахала ей рукой. Даже зачем-то подпрыгнула. Будто хотела ворота перепрыгнуть.
   - Мам, а ты сюда - через забор? - спросил Павлин, вытирая платком, смоченным слюной, лицо.
   - Не через забор, а через ворота, - гордо сказала мама. - Мы с Марией Аркадьевной ещё ничего.
   "Через забор же легче!" - удивился Павлин.
   - Надо было сторожа позвать, - сказала Марьюшка, беспомощно оглядываясь. - Замок! И как мы не подумали? У него же ключи.
   - А мы подумали, - сказала Катя. - "Скорая" ведь через забор не может. Вон он идёт.
   По дорожке, еле двигая заплетающимися ногами, плёлся сторож. На голове его был... тюрбан? Полотенце! А по щекам стекала вода. Впереди него, руки в карманах, шёл, оглядываясь, Женька. Вот куда подевался верный оруженосец! Должно быть, Катя попросила его найти сторожа. Или сам догадался. Он ведь очень жалел Бугаева.
   - Ну, где тут у вас пациент? - спросил один из "скорой", рослый, метра под два, в голубом халате. Не то врач, не то санитар, не то медбрат, не то фельдшер, или как там они называются.
   - Почему ворота закрыты? - сказал второй, на целую голову ниже первого. Этот держал в руке складные носилки. - Где вход?
   - Что за чучело? - сказал первый, глядя на сторожа сверху вниз, будто на таракана. - Это ты - пациент? Вроде про подростка говорили.
   - Он сторож, - звонко сказал Женька. - А пациент - там.
   У ворот появился третий, усатый, в белом халате, с чемоданчиком. Ничего не сказал. Этот, наверное, врач.
   Сторож, от которого пахло как от пьяницы, молча открыл замок, висевший на воротах. Павлин и Катя помогли ему распахнуть створки. Женька побежал впереди врача, показывая дорогу. Павлин, Катя, мама и классная шли за голубыми халатами. Вскоре все были у веранды.
   Наклонившись над неподвижным Амбалом, доктор приоткрыл ему веки, а потом пощупал пульс.
   - Красный, потом белый, потом красный? Потом снова белый? - вдруг скороговоркой выпалил он.
   Павлин понял его.
   - Да. Я отлично видел... мы дрались. Красный, почти малиновый, а потом белые пятна... потом опять покраснел, сказал, что ему стало веселее...
   - И потом побелел, - закончил за него врач. - Озверин. Самый дешёвый наркотик. Будете, пацанчики, жрать эти жёлтые таблетки, - все побелеете. - Он глянул на часы. Из чемоданчика ничего доставать не стал. - У нас есть девяносто минут. Вы ему, простите, кто будете? - Это доктор сказал Марии Аркадьевне.
   - Что значит - я? Вы сказали - девяносто минут!
   - Так вы кто ему будете? - повторил врач.
   - Классная руководительница.
   - Ага, - сказал врач. - Телефоны его родителей знаете? Позвонить можете?
   Мария Аркадьевна достала сотовый телефон, набрала номер. Долго ей никто не отвечал.
   - Алло? Здравствуйте, Алла Евгеньевна... Это Мария Аркадьевна Великина. Слышите меня? На даче?
   Доктор тянул руку к трубке. Марьюшка отдала ему свою трубку.
   - Слышите? Так вот слушайте, - сказал врач. - Ваш мальчик принял так называемый озверин. Без вопросов! Времени мало. Я на дежурстве. Мы возьмём его на "скорой", но вызов платный. Что? Видно, не часто вызываете "скорую", раз не знаете. С этого года были урезаны страховые суммы. Все вызовы стали платными - семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят рублей, - а случаи наркотического отравления исключены из перечня страховых. В вашем случае больничка обойдётся, я думаю, тысяч в сорок. Нам нужны гарантии... заплатите? Хорошо, до шести вечера. Платить в бухгалтерию. Да. Да. - Он назвал больницу, а потом продиктовал свой телефонный номер.
   - Грузите, - сказал врач и вернул телефон Марии Аркадьевне.
   - Как вы можете? - сказала тихо Мария Аркадьевна. - Вы же клятву Гиппократа давали!
   - Деньги с меня бухгалтерия требует, - ответил доктор. - Лечу-то я, кстати, неплохо. Надеюсь, вы учите не хуже. И классом руководите тоже. Что притихли, наркоманы малолетние?
   Фельдшеры, или кто они там, подняли носилки с Амбалом.
   Все отправились за ними. Женька забегал вперёд, поглядывал на носилки.
   Бугаев на носилках молчал; похоже, плохо ему было. Ничего, в "скорой" врач ему вколет что-нибудь. Есть ещё девяносто минут. Павлин понял, что он жалеет Бугаева не меньше Женьки.
   У ворот, когда задвигали в машину носилки с Бугаевым, классная сказала:
   - Мочалкин, я сейчас уеду с Бугаевым. Я хочу, чтобы ты знал: я сделаю всё, чтобы тебя перевели в другую школу.
   Оказывается, Марьюшка не так уж и плоха, подумалось Павлину. По крайней мере, умеет, когда надо, притвориться справедливой. А может, она и не притворяется вовсе. Классная руководительница, а не этот, как там девчонки говорят... не поросячий хвостик.
   - Очень напугали! - кисло сказал Мочалкин.
   - Тебя не напугаешь. Ты у нас смелый, - сказал Ален Делон.
   - Может, там сбудется твоя мечта, - сказал Томми.
   - Какая ещё мечта? - с подозрением спросил Мочалкин.
   - Станешь старостой, - ответил Том.
   - Эх, вы! - выкрикнул Мочалкин. - Я ведь о вас, дураках, думал!
   - Мы, дураки, тебя не просили, - сказал Павлин.
   - Вы не представляете, что она с вами сделает! - выкрикнул Мочалкин, показывая пальцем на Катю. - Я собрал доказательства, а вам и дела нет!
   Классная сказала - очень сердито:
   - Мочалкину, Бугаеву и Желткову будут поставлены за контрольную двойки. Задним числом. Я исправлю в журнале. И если я узнаю, что кто-то ещё списал...
   Фельдшер подал ей громадную руку, и она залезла в "скорую".
   - Павлин Луганский, - сказала из "скорой" Марьюшка, - тебе бы тоже не мешало поехать с нами. Выглядишь ты на троечку с длинным минусом.
   - Ничего, - ответил Павлин, на всякий случай отходя шагов на шесть от ворот (не то верзила в халате выпрыгнет из машины и схватит его), - я не девчонка. Подумаешь, пара синяков!
   - Фонари под глазами украшают мужчину, - сказал Ален Делон.
   - Они бы тебя осмотрели, - сказала мама. Но слова её прозвучали как-то беспомощно.
   - Попытаетесь меня схватить - убегу! - заявил Павлин.
   Голубые халаты хмыкнули одновременно.
   Очень им надо его хватать!..
   "Нечем маме платить за "скорую", - подумал Павлин, но вслух ничего не сказал.
   Дав задний ход, "скорая" развернулась у ворот и уехала - пустив на прощанье грустный вой сирены.
   - Эй, Вова! - донеслось до Павлина.
   Томми, Ролик и Олни обступили за воротами Володю-букмекера.
   - Деньги Пашины верни.
   Мама спросила:
   - Деньги? Какие деньги?
   Павлин сказал правду:
   - Три тысячи рублей. Я поставил на себя.
   - Ох, Паша, - сказала мама, - будет у нас с тобой долгий разговор.
   - Будет, - согласился Павлин.
   - Не ругайте его очень, - сказала Катя. - Это он из-за меня. Я сама против драк.
   - Э, - хрипло сказал сторож, - ну-ка, дуйте все отсюда. Устроили тут... коллоквиум.
   Все потянулись за ворота.
   Сторож сказал:
   - "Скорые помощи" тут всякие ездят. Каблуки отломанные валяются. Чего скопились, э?
   - Выборы нового сторожа, - сказала суровым голосом мама. Павлин даже и не знал, что она умеет говорить суровым голосом.
   - Э, какой новый будет тут работать за "двадцатку" в месяц? - Сторож хрипло засмеялся. - Топайте все отсюда. Э, дамочка, у вас полтишка не найдётся? На баночку пивца. Э, не жадничайте. У вас такое доброе лицо!
   "Полтишок" дал сторожу Павлин.
   - Где дырку опять сделали? - спросил сторож, пряча никелевую монетку в карман.
   - Нигде не делали, - ответил Павлин.
   - А как это она, э? - спросил сторож, кивая на маму Павлина. - И та, другая. Ворота были закрыты. И калитка.
   - Она через ворота, - сказал Павлин.
   - С такой мамкой не пропадёшь, - сказал сторож. - Она мамка тебе, э? Ну, дай тогда ещё полтишок.
   - Нет у меня больше, дядя.
   - Идите проспитесь, - сказала мама. - Деньги у детей вымогаете. Как не стыдно!
   - Ничего не вымогаю, дамочка! Не надо таких страшных слов. Всё исключительно добровольно. Обычная взятка должностному лицу. То есть мне. Мне ведь по должностной инструкции полагается сейчас полицию вызвать. Проникновение, то да сё. Ну да ладно. Топайте. Э, может, полтишок-то?.. Ну, в другой раз занесёте.
   - Очень надеюсь, что "другого раза" не будет, - ответила мама. - Дети, идёмте отсюда.
   И все пошли за мамой. Как за детсадовской воспитательницей. Павлин чуть прихрамывал. "Тоже мне, поединок! - думал он, утирая лицо, рассматривая сиреневые квадратики на платке и пытаясь открыть заплывший глаз. - В глаз дали, и всё! Я и врезать Бугаеву толком не успел! И Мочалкину опять повезло!"
  
   Павлин и не слышал, как она пришла. Он открыл глаза - точнее, один глаз, от второго была только узенькая щёлочка, по краям которой всё чернело, - и увидел Катю. Они сидела возле дивана на стуле.
   - Ты спал, - сказала она.
   Девчонки любят иногда говорить очевидное.
   - Так, задремал...
   Он и правда дремал, находился между сном и явью. Нет, никаких рыцарских снов. В дрёме он представлял, как шушукается с Катей - почему-то у детского садика. У ворот. Будто все ушли, а они остались - им надо было кое-что выяснить. "Во снах, - говорил он Кате, - заклятие переходит только на благородных". - Катя отвечала: "Разве ты не понял, Паша? Здесь - то же самое. Мочалкин сказал, что "поддельным" становится тот, то вызвал там полицию, психиатров, ну, или нажаловался кому-то. А кто вызывает и жалуется-то? Жалуются богатые. Бедные, Паша, слишком горды для этого. Им гордость мешает!" - "Я понял, Катя. Понял. Бедные и к психологам не ходят".
   - У меня деньги на балансе кончились, - сказала Катя, - и я подумала: а что всё телефон да телефон? Почему бы к тебе не прийти? Ты тоже теперь больной человек - вроде Спиридонова или Бугаева.
   - Никакой я не больной. Устал просто, - сказал Павлин. - Ты представь какого-нибудь боксёра. Они чуть не каждый день друг друга молотят.
   - Не хочу, чтоб ты был боксёром, - сказала Катя. - Тут Павлин заметил в дверях маму. - Не хочу, чтоб тебя каждый день молотили и ты кого-то молотил.
   Мама улыбнулась и исчезла.
   - Мочалкину я врежу, - сказал Павлин.
   "Уже два года собираюсь ему врезать"!
   - Мочалкина переведут в другую школу. Наша Марьюшка такая же упрямая, как ты. Ты этого просто не замечаешь. Вы потому и не ладите. Она если сказала, то сделает.
   - Можно подумать, Катя, ты с Марьюшкой ладишь!
   - А тебе не показалось, Паша, что наша классная уже не та?
   - Какая ещё не та? - Павлин удивился. Не хватало ещё, чтобы и у классной лицо переменилось! Вот тогда-то Мочало раздуется от самодовольства!
   - Кажется, ты меня не понял, Паша. По-моему, Мария Аркадьевна изменилась.
   Да, спорить с этим трудно. Изменилась. Ишь, как через ворота перелазит. На пару с мамой! И каблуков не жаль. Изменилась. Но отчего-то не хотелось говорить об этом. Может, не очень в это верилось? Поверишь - а потом разочаруешься?
   Но ведь не одна она переменилась. И Филимонов. И теперь Бугаев. Может, и он, Павлин Луганский, Дворянчик, не тот - только не замечает?
   - Посмотрим, - сказал Павлин.
   Он подумал, что ему предстоит сделать кое-что ещё. Расколдовать Катю. Снять с неё заклятие. Но как это сделать, он и понятия не имеет. Нет, ну кое о чём он думал... И кое-что - надумал... Но вдруг оно - не то? Но то, о чём он думал, ему хотелось сделать всё равно. То оно, или не то. И волшебные сны для этого не нужны. Не нужны ему подсказки! И если они и не подсказки, а пример, то и пример не нужен! Он сам!
   - Паша, а что там сэр Пикок и леди Кэтрин? Ты обещал рассказать.
   Верно, обещал. Да и что ещё делать, как не рассказывать, - лежа под одеялом, с компрессом на ноге и чёрным фонарём под глазом? И когда рядом с тобой сидит та самая девчонка, ради которой ты бы пошёл и на меч, и на копьё, а то и на костёр. (Тут Павлин с содроганием, до мурашек по коже, вспомнил проповедующего кошмарные страсти Пузырёва, слившегося в одно лицо с костлявым отцом Блэддером).
   - Катя, закрой дверь, - сказал Павлин. - Не хочу, чтобы мама слышала. Это ведь наша тайна.
   - Она подумает, что мы с тобой целуемся, - сказала, улыбаясь, Катя.
   "И пусть думает", - со странной, какой-то новой радостью, подумал Павлин.
   - Кстати, - сказал он, когда Катя снова села на стул, - Красный Рыцарь - не просто разбойник с большой дороги, а бывший сэр Булл. Бугаев и Булл - имена совпадают.
   И Павлин стал рассказывать последнюю историю сэра Пикока, леди Кэтрин и их друзей.
  
   Когда Павлин окончил рассказ, пришли Игорь Томов, а с ним Ролик и Олни. И следом - Женька. Мама пускать их в квартиру не успевала. Никогда ещё в комнате Павлина не было так тесно!
   - Я и не знала, что у Паши столько друзей!
   - А вы думали, Констанция Филипповна! - сказал Томми, сидевший на полу: спина к стене, коленки к груди, руками обхватил коленки. Кто где устроился: Женька на краешке дивана, Ролик и Олнянский на табуретках, принесённых с кухни, Катя на стуле. Том от стула отказался: не пройти было бы в комнате.
   - Честно говоря, я думала наоборот, - ответила мама. - Мне казалось...
   "Не казалось тебе, мама", - подумал Павлин и поймал на себе мамин взгляд.
   - Впрочем, ладно, - сказала мама. - Вы на меня внимания не обращайте. Сегодня я пришла к одному поучительному выводу: мамы, наверное, видят только одну половину жизни своих детей, а вторая, скрытая, половина, называется "удивительное рядом".
   - Вот-вот, - сказал Томми. - Это вы точно заметили. Мне бабушка рассказывала: она только в пятьдесят лет узнала, что мой папа - ну, то есть её сын, - курил с шестого класса и хулиганил будь здоров: так, что весь класс от него дрожал.
   - Ты хочешь сказать, Игорь, что от моего Паши весь седьмой "А" дрожит?
   - Нет, Констанция Филипповна, дрожит один Мочалкин.
   - Он, считайте, уже не в седьмом "А", - вставила Катя. - Не забывайте, что Мария Аркадьевна при всех пообещала перевести его в другую школу.
   - Это точно, - сказал Павлин. - А ещё она пообещала влепить некоторым друзьям Спиридонова "пары".
   - По-моему, - сказала мама, - Мария Аркадьевна цену своим словам знает.
   - Упрямая, - подтвердил Павлин.
   Если уж что втемяшится Марьюшке в голову - она не отступит. Тем более, если при всех об этом сказала.
   Впервые Павлин подумал об упрямстве Марии Аркадьевны с радостью. Мелькнуло на миг у него светлое, праздничное ощущение, будто классная - его союзница. Подумать только: Мочалкина - в другую школу!
   Мама ушла, прикрыв за собою дверь, а Павлин, поправив сползшее одеяло, сказал:
   - Том. И ты, Ролик. И Олни. И ты, Катя. И Женька. Все. Понимаете - все! Если бы не вы... - Он запнулся. Просто сказать "спасибо"?.. Или... Вдруг подходящие слова, будто сами собою, нашлись: - Если бы не вы, я был бы один. И считал бы, что так и надо.
   - Если бы не ты, - сказал Томми, - мы бы не знали, с кем нам дружить.
   - Угу, - сказал Олни, перемигнувшись с Роликом, - мы бы сплотились вокруг Бугаева.
   - Или Мочалкина! - со смехом сказал Женька.
   Насмеявшись, все отчего-то замолчали. Будто никто не знал, о чём говорить. Томми, задрав голову, следил за комаром, зудевшим у люстры, Женька взял со стола "Айвенго" и листал, усевшись опять на краешек дивана, Ролик и Олни просто помалкивали, глядя на приоткрытую дверь.
   - Вы, наверное, ждёте от нас истории, - сказала Катя. - Кто я такая, что стряслось с моим лицом, не ведьма ли я, есть ли на самом деле психологи, о которых говорил Мочалкин, и всё такое прочее.
   Женька с треском захлопнул книгу, а Томми звонко чихнул.
   Катя сказала:
   - Давайте так договоримся: мы с Пашей вам всё расскажем, только не сегодня. Вот вернутся мои родители - и тогда.
   Она посмотрела на Павлина.
   - Катя, - сказал он, - может, лучше сейчас?
   Она, как взрослая, покачала головой и вздохнула.
   - Всё это здорово похоже на выдумку, Паша. Ты помнишь, как я рассказывала свою историю тебе? Разве ты поверил мне сразу? Сошлось одно с другим - ты и поверил. В чудо, Паша, верят тогда, когда его видят.
   Он понял её. Ребята поверят - да и не только ребята, а и взрослые, Мария Аркадьевна поверит, мама, вообще кто угодно, - в Катину историю (и в его, Павлина, историю), если теперешняя Катя Мыкалова на их глазах обратится в прежнюю Катю Мыкалову. И то некоторые взрослые не поверят, начнут трепаться про какие-нибудь неизученные феномены. Он-то полностью верит, но то - он. Не нужно думать, что Олни или Том поверят Кате так же, как верит ей он. Им-то сны не снятся - и с обыкновенным волшебником и красноволосой они не встречались!
   - Я расскажу, - сказал Павлин, находя взглядом Томми, потом Ролика, Олни и наконец останавливаясь на Женьке. - Расскажу. Только потом. Пока я сам не всё понял.
   Он нашёл и ещё одну причину, по которой с рассказом не следовало спешить. Уж слишком личным было то... нет, не то, что надо было рассказать друзьям, а другое. То, о чём друзья непременно спросят вслед за рассказом. "Что ты собираешься делать?" - вот что они спросят. Наверное, и друзьям говорят не всё. Маловато у него опыта по части дружбы!
   - История ещё не закончена, - сказала Катя. - И мне и Паше точно известно, что окончить её должны мы. Точнее говоря, он. Вы помните, что он пообещал в детском садике?
   - Ты думаешь, Паша, помощь не потребуется? - спросил Томми.
   - А вы будьте рядом, - просто сказал Павлин. - Вы это умеете.
   Том кивнул и поднялся с пола.
   - Ну вот, - обиженным голосом сказал Женька, - а мне опять бегать за всеми, ждать у подъездов. У меня и сотовый телефон есть, и следить за всякими там Филимоновыми я могу. Эх, вы! - Он вскочил с дивана, с "Айвенго" в руке.
   - Стоп, - сказал Павлин. - Женьку взять в команду. На равных.
   - Возьмём, - сказал Том. - Дай-ка мне твой номер, Женька!
   Стараясь не улыбаться, Павлин посмотрел на оруженосца.
   - "Айвенго" забирай - в подарок.
   - Правда?
   - Правда. Ты, Женя, настоящий друг. Маленький, но настоящий.
   - А ты думал, Паш! И не маленький вовсе.
   И Женька засопел гордо. Чувствовалось, что он ждал этих слов от Павлина целую вечность. И чувствовалось, что он так и хотел: чтобы признание его заслуг было сделано при всех. Разве он не заслужил?
   Вдоволь насопевшись, Женька сказал:
   - Ну, давай.
   - Что - давай? - не понял Павлин.
   - Ты знаешь, что.
   Ах да!
   В последнем сне сэр Пикок посвятил оруженосца Юджина в рыцари, а новоиспечённый сэр Юджин...
   - Подставляй лоб, - сказал Павлин.
   - Только теперь это совсем другое дело, верно? - спросил Женька, подставляя лоб.
   - Совсем другое, - согласился Павлин.
  
  

Глава двадцать вторая. Страшные Холмы

  
   До замка графа Пустынного можно было ехать старой римской дорогой, вдоль которой стояли королевские заставы. Путь этот, пограничный между Навадией и Танагорией, был относительно безопасным: навадские воины бодрствовали днём и ночью, выполняя приказ леди Мэри и беспощадно расправляясь с разбойниками. Близ этой дороги стоял и окраинный замок короля Танагора, его вторая резиденция.
   Но чтобы добраться до Пустынного замка по римской дороге, Пикоку и его спутникам потребовалось бы не меньше десяти восходов солнца.
   Был и короткий путь: прямо через Танагорию. За холмами начинались танагорские пустоши, упиравшиеся далее в навадские скалы. Возле одного из скалистых утёсов высился неприступный замок сэра Роберта.
   Об этом думал Пикок, когда к нему обратился Том:
   - У нас, сэр Пикок, две дороги: через окраинный замок короля Танагора или через Страшные Холмы, где живёт великан-людоед. Первый путь длиннее, второй - опаснее.
   Пикок ответил:
   - Вряд ли и первый безопасен. Танагор не будет рад гостям, которые не так давно убивали и брали в плен его подданных.
   - Конечно, сэр, - сказал Том. - Но только не будь оно так, этих самых подданных убил бы великан.
   - Поедем через Страшные Холмы, - сказал Пикок. - Выбора нет: либо мы едем через Холмы, либо мы не уложимся до Дня поминовения Святого Бертрама.
   Пикок даже не знал, что ему делать - там, в Пустынном замке! Приедет он к графу Пустынному - и что дальше? Сможет ли он убедить сэра Роберта, что некрасивая девушка, которую тот выгнал из дому, - его дочь? Граф ответит ему: "Благородный сэр, у меня есть свои глаза. Если эта девчонка, невесть откуда явившаяся в мой замок, сумела одурачить тебя, то меня ей не провести. Я велю заточить вас в темницу, и вы будете гнить там заживо, и будете служить пищей для крыс - до тех пор, пока в ваши глупые головы не придёт одинаковая мысль: сказать мне, что сталось с моею дочерью и где я смогу найти либо её, либо её останки". О суровом нраве графа Пустынного ходили жуткие легенды. Королева Мэри - и та его побаивалась.
   Непреклонный старикан и впрямь мог заточить их в темницу - в какое-нибудь сырое подземелье, и стал бы развлекаться тем, что каждое утро навещал их и спрашивал: "Заклятая девушка ещё не превратилась в мою дочь? Быть может, у крыс плохой аппетит? Или дева молится не тому святому? Отвечайте, беспутные бродяги: где моя дочь?" И невдомёк будет сэру Роберту, что мучает он леди Кэтрин!
   В подземельях сэра Роберта быстро пройдут дни, выпрошенные Пикоком у леди Мэри, и, может статься, старый граф отправит гонца к королеве - а та, горя желаньем сдержать перед народом своё слово, прикажет сжечь уже не одну леди Кэтрин, но и матушку. А ему, Пикоку, отрубят голову. Сэру Юджину тоже отрубят голову. Тома, Ролло и Олни попросту повесят. Луговое поместье королева заберёт себе.
   Как Пикоку добиться того, чтобы граф Роберт поверил ему? Почему люди склонны верить в то, что внушает им капеллан, и отвергать то, что подсказывает сердце? Не потому ли, что святой отец говорит от имени церкви, и не потому ли, что за его словами часто случается развлечение на площади - вроде костра или пары виселиц? Почему люди склонны видеть в другом человеке вначале зло, и лишь потом, после трудных доказательств, нередко стоящих кому-то жизни, нехотя признают в нём добро?
   Однако ведь и он, сэр Пикок, не слышал того голоса добра и правды, что заговорил теперь в нём. Не благодаря ли Юджину, в ком этот голос много сильнее и чище, спасена леди Кэтрин? Что ж! Недаром Юджин посвящён в рыцари! И он более, чем кто-либо другой, заслуживает рыцарского звания. Более, чем он, Пикок Луговой!
   Так, уничижая себя и возвышая сэра Юджина и думая о пострадавшей от человеческого зла леди Кэтрин, Пикок ехал во главе своего отряда. Позади него ехал сэр Юджин, за ним - Том и Ролло, в середине - матушка и леди Кэтрин, а замыкал маленький конный отряд Олни.
   Оружие и коней со сбруей, выигранных на турнире, взялся доставить в поместье Пикока благородный сэр Аллен со своими людьми. С собою Пикок взял лишь лёгкое оружие: длинный меч и кинжал. На груди у него висел новенький щит - последний из запаса. Шлем-горшок висел на цепи на правом боку. Копий Пикок не взял. На дорогах от них мало проку, и путешествовать с ними тяжело.
   Люди же его, если не считать Юджина, у которого также были меч и кинжал, вооружились хоть куда. И Том, и Ролло, и Олни были при пращах и при запасе голышей; кроме того, все трое имели луки, с которыми прибыли на турнир, а за спинами - колчаны, полные длинных стрел. У здоровенного оружейника Тома была ещё и булава; Ролло и Олни булавам предпочли охотничьи ножи. В сущности, по танагорской дороге двигалась маленькая армия. Армия, которой нечего было терять, но было что приобрести!
   Заночевали путешественники на опушке дубовой рощи, а ранним утром, наскоро перекусив, снова пустились в путь.
   Местность становилась пустынной, солнце припекало, становилось всё жарче. Танагорское королевство наполовину состояло из каменистых пустошей, выжженных солнцем. Пикок чувствовал, как раскаляются его доспехи. На горизонте виднелись в дымке те самые холмы, куда Танагор приказывал каждый месяц свозить по три дюжины несчастных крестьян или рабов, на чью долю выпал жребий сделаться обедом для прожорливого великана. Пикок не знал, кто и как доставляет жертв к Страшным Холмам; не знал, давно ли живёт здесь великан; не знал рыцарь и того, как выглядит великан, живший в пещере в одном из самых больших холмов. По описаниям, верить которым было трудно, великан достигал в росте не то шести ярдов, не то двенадцати; шириною был то ли в три ярда, то ли в шесть; ручищи имел огромные, длиною с копьё, а ноги, наоборот, короткие, не длиннее дротика, следовательно, не мог быстро бегать, но зато умел ловко хватать; по иным рассказам, наоборот, он умел быстро догонять своих жертв, решивших удрать от страшной судьбы, и имел ноги такие длинные, как копья у рыцарей, но при том гибкие, как ветви ивы; руки, напротив, имел очень короткие и пользовался ими лишь для того, чтобы подносить пищу ко рту. Жертв своих великан обхватывал, обвивал гибкими ногами; обвив, удушал, а затем съедал не спеша. По словам одних рассказчиков, был он весьма нетороплив, даже медлителен; иные утверждали, будто великан, наоборот, скор и ловок. Некоторые говорили, что он способен съесть за один присест дюжину крестьян, наедаясь впрок; другие опровергали эти слухи, уверяя, будто своих жертв великан высушивает в пещере, делая запас, и ест каждый день понемножку. Кое-кто говорил, что великан говорит на человеческом языке; другие считали, что он нем, как рыба: даже мычать, как глухонемые, не способен.
   Говорили также, что прозвище великану - Мясник - дал король Танагор, ужасаясь его людоедским привычкам. Рассказывали, что от славных рыцарей, которые не побоялись оседлать коней и отправиться к Страшным Холмам, дабы убить грозного Мясника, остались белые кости. Целые груды их высились у великанской пещеры. Давно оставил Танагор попытки извести страшного великана: его вассалы-рыцари не решались более отправиться к Страшным Холмам, а колдовство - и его испробовал Танагор, несмотря на причитания церкви, - оказалось бессильным: точно так же бессильным, как и страстные молитвы, обращаемые танагорскими священниками на каждой утрене к Господу Богу, к Деве Марии и ко всем святым, включая Мартина. Всё без толку: великан жил и здравствовал, а груды костей у его пещеры только росли.
   У высыхающего озерка, заросшего рогозом, путники сделали привал, напоили коней.
   - Говорят, сэр, - сказал Юджин, - будто великан спит, когда солнце в зените.
   - Другие говорят, сэр Юджин, - сказал Том, усмехнувшись, - что Мясник никогда не спит и знать не знает, что такое сон. Он ведь не совсем человек. Кое-кто даже думает, что он сделан из раскалённого камня и послан на землю прямо из ада - чтобы напоминать о том, как люди грешны. - Оружейник перекрестился.
   - За холмами, - сказал Пикок, омывая лицо зеленоватой водою из озерка, - дорога, ведущая прямо к Пустынному замку. - Мы, сэр Юджин, пришли сюда не подвиги совершать. Если нам придётся сражаться - что ж, мы будем сражаться. Но для этого великану придётся напасть на нас.
   - Мне страшно, - сказала леди Кэтрин.
   - Не бойся, леди, - сказала матушка. - Мальчики защитят нас.
   - Куда больше я боюсь костра на площади, - ответила леди Кэтрин. - Или гнева моего отца, который не желает признать меня. Пусть уж лучше меня задушит великан, чем заживо сожжёт королева Мэри или бросит в темницу собственный отец!
   - Мы узнаем, из камня он или из чего другого, - сказал Ролло, - пустив в него пару стрел. Пусть только вылезет из своей поганой пещеры!
   - Не исключено, - сказал Юджин, - что чудовище сыто. Быть может, великан плотно позавтракал и прилёг после обеда.
   - Почему он ест людей? - спросила леди Кэтрин.
   - Говорят, человечина даёт ему силу, - ответил Том. - Он крепнет, беря силу от тех, кого пожирает. И никто не может совладать с ним: в нём сила всех его жертв.
   Пикок спросил у Тома:
   - В каком из холмов пещера?
   - Никто из жителей Танагории этого не знает, сэр, - ответил оружейник. - Тот, кто узнал это, уже никому не расскажет.
   - Но те, кто доставляет сюда несчастных, должны бы это знать, - возразил Пикок.
   - Должны бы, сэр, но никто не расспрашивает их. С ними боятся разговаривать, опасаясь вызвать различные бедствия, которых у танагорского народа и без того хватает. Местные священники, сэр, считают, что наёмники, отвозящие тех, кому выпал жребий быть съеденными, к Страшным Холмам, имеют прямой договор с сатаною, - Том снова перекрестился, - и оттого-то великан и не причиняет им вреда. Другие, не имеющие такого договора, будут съедены великаном так же, как и приведённые ими жертвы. Поэтому-то нет смысла узнавать, в каком из холмов находится та пещера. Но мы сразу узнаем её: по грудам костей! Говорят, эти груды выше самых высоких холмов.
   Пикок вгляделся вдаль.
   - За камышами я вижу только одну дорогу, ведущую к холмам.
   - Несомненно, сэр, - сказал Юджин, - те королевские наёмники, которых заставил на себя работать людоед, проводят несчастных у этого озера. Здесь они поят коней и запасаются водою сами. Этой же дорогой, вероятно, и возвращаются.
   Когда спутники отправились по песчаной дороге, на которой было много следов - и от башмаков, и от конских копыт, - рыцарь обратил внимание, что все следы, и от человеческих ног, и от копыт, ведут только в одну сторону: к Страшным Холмам.
   - Том, почему нет обратных следов?
   - Сэр, оттуда не возвращаются.
   - "Живой налог" - да, но наёмники?
   - Должно быть, сэр, их следы затерялись в великом множестве следов их жертв.
   - Твои слова кажутся правдой, Том, но только кажутся, - сказал Пикок, которому в голову пришла одна мысль. Пришла - и не давала покоя! - Следов конских копыт немного, и на этой дороге видны они очень отчётливо. И нет ни одного следа, ведущего в обратном направлении.
   - Ты верно полагаешь, благородный сэр Пикок, - вступил в беседу Юджин, ехавший рядом с Пикоком, - все следы копыт должны быть оставлены лошадьми наёмников. И потому остаётся допустить, будто их повелитель, князь ада, дал им таких коней, что оставляют следы лишь в одну сторону; другой же стороною для них является самый ад, преисподняя, куда они всякий раз по завершении миссии и опускаются - прямо сквозь землю.
   - Оставь эти сказки для отца Блэддера, сэр Юджин!
   - Я только хотел сказать, сэр Пикок, что за этим кроется какая-то тайна.
   Очередная загадка! Пикок промолчал. Было очень жарко; солнце стояло в зените.
   - Дорога поворачивает к тому холму, - сказал Пикок, - а всего холмов здесь с дюжину.
   Сейчас путники ехали между двумя невысокими холмами, представлявшими собою что-то вроде открытых ворот в холмистую долину. Прочие холмы, подымавшиеся поодаль, были, как казалось, выше и шире первых.
   - Не вижу костяных груд, - сказал Юджин.
   Пикок оглянулся. Том, Ролло и Олни держали луки наготове. В случае опасности Пикок и Юджин должны были разъехаться направо и налево, а оружейник и лесорубы спустить тетивы. Затем Пикоку и Юджину следовало броситься в бой, а их люди должны были поддержать их камнями либо ножами и булавой - как подскажет ход сражения.
   Доехав до холмистой сердцевины, Пикок поднял руку и слегка сжал ногами бока Грэя. Всадники остановили коней. Рыцарь указал рукою на самый высокий холм, находившийся на краю и почти не дававший сейчас, в полдень, тени. Две груды больших камней, каждый из которых едва ли под силу было поднять обыкновенному человеку, высились по обе стороны этого холма.
   - Я думаю, великан обитает там, - сказал Пикок.
   И лишь там, у последнего холма, и могли проехать всадники!
   Направо и налево пространство между холмами плотно поросло колючками: кони здесь не прошли бы. Узкая тропа, протоптанная и людьми, и лошадьми, вела прямо к окраинному холму. Нечего было и думать объехать его стороною. За холмом лежал путь к замку Роберта Пустынного. И будь проклят Пикок, если он не доберётся до графского замка - и пусть ему придётся сразиться с целым сонмищем великанов-людоедов, посланных ему навстречу самим дьяволом или какими-нибудь мерзкими его прислужниками, кошмарными сателлитами ада!
   Рука его ныла, побаливал бок, несмотря на травяные повязки, сделанные ему леди Кэтрин и матушкой, по лбу и щекам струился пот, заливавший глаза и высушивавший губы, однако чем сильнее была боль и чем больше допекала жара, тем сильнее рыцарь жаждал разделаться со злобным великаном и добраться до Пустынного замка. А там - сделать всё, что только может он придумать, для спасения заклятой леди.
   Приближаясь к последнему холму, Пикок думал не о великане. Нет; почему-то не было у него страха перед великаном. Точнее, не было страха умереть. Если великан так страшен и так огромен, как его расписывают те, кто его в глаза не видал, Пикок и не почувствует смертных мук. Он скоренько отправится в небытие, вот и всё. В мгновенье ока Мясник разорвёт и его, и его спутников, и сожрёт их, не успев, наверное, подумать, как назвать ему неожиданную трапезу: поздний завтрак или ранний обед.
   Не за себя боялся рыцарь, но за леди Кэтрин и за матушку. Не съест их ужасный великан, так достанутся они суровому сэру Роберту. Думая о графе Пустынном, рыцарь боялся куда больше за леди Кэтрин, чем за матушку. Леди Констанс, вдову погибшего сэра Ричарда Преданного, граф Пустынный, как бы ни был он суров и злобен, не посмеет тронуть. Леди же Кэтрин, которую граф сам изгнал из своего замка, несдобровать. Она будет либо заточена в темницу, либо выдана королеве Мэри - а там и капеллан, потерявший надежду добиться своей тайной цели, возьмётся за прежнее и устроит жаркий костёр для "колдуньи" - на замковой площади, куда выходит балкон королевы. И знакомый палач подпалит хворост!
   За то время, что заклятая леди находилась с ним, Пикок, как оказалось, привык к ней. Он ехал с нею на турнир, он назвал её царицею красоты, он видел её утром в шатре, наконец, он был с нею и сейчас. Но в Пустынном замке - как бы там ни сложилось - ему предстояло с нею разлучиться. Его жизнь обрела какой-то новый, не известный рыцарю доселе, смысл, - и только благодаря ей, леди Кэтрин. Не спаси он её от костра - разве происходило бы сейчас всё то, что наполняет его жизнь чем-то новым, счастливым, таким, что и сраженье с грозным великаном воспринимается как героическое, великое?
   Пикок ясно видел чёрный зев пещеры - лучи солнца сейчас туда не проникали.
   Он оглянулся. Том, Ролло и Олни спешились и приготовили пращи. Если появится великан, оружейник и лесорубы должны были выйти вперёд и оглушить его камнями. Далее Пикок и Юджин могли бы поразить Мясника мечами. Сложность состояла в том, что никто из них прежде не видел великана - и не представлял, с каким противником придётся сражаться.
   Миновать пещеру Мясника было нельзя. Дорога, проходящая у последнего холма, с западной стороны обрывалась в пропасть (но была достаточно широка для того, чтобы Пикок и его люди могли держать принятый ранее порядок). На востоке долина так густо поросла колючками, плотно подступившими к склону холма и окружившими его с востока, севера и юга, что объехать холм с противоположной стороны нельзя было и пытаться; любой путник должен был пробираться по дороге, ведущей мимо пещеры.
   Выйдя из пещеры, великан мог в одиночку истребить целую армию. Конники, решив вступить в бой, вынуждены были бы спешиться, и утратили бы главное преимущество - скорость; пешие воины лишились бы на краю пропасти, а также и в колючках необходимой маневренности. Надо ли говорить о том, что Мясник, которого изображают шести ярдов в высоту и трёх в ширину, мог, должно быть, запросто раскидать с дюжину рыцарей в доспехах? И надо ли говорить, что их копья могли бы показаться ему, гиганту, лучинками? Так стоило ли удивляться тому, что великан-людоед казался танагорцам страшнее чумы и холеры и что среди местных рыцарей не находилось никого, кто мог бы его одолеть?
   Да и под силу ли кому-то из людей справиться с великаном, будто бы созданным самим сатаною из раскалённых камней, позаимствованных из адовой пещи?
   - Мы готовы, сэр, - сказал Юджин, чей конь шагал рядом с Грэем.
   Как заметил Пикок, Юджин понизил голос - так, словно опасался, что великан его услышит. Однако будь в той пещере, к которой они подъезжали, великан, он бы давно услышал стук конских копыт. Разве что страж дороги спит - и так крепко, что его и камнепад не разбудит.
   Стоило Пикоку подумать о камнепаде, как тут же две каменные груды у входа в пещеру вместе с землёю вздрогнули, и пять или шесть огромных камней скатились на дорогу. Кони Пикока и Юджина попятились; Грэй заржал испуганно. Прокатившись по пологому склону, камни унеслись в пропасть; только один из них, поменьше прочих, остался лежать у её края.
   Едва Том, Ролло и Олни успели выйти вперёд Пикока и Юджина, сидевших на конях, как из пещеры показалась огромная голова. Глядя, как великан вылезает из пещеры, Пикок понял, почему вздрогнула земля и покатились камни. Вход в пещеру был слишком тесен для гиганта. Плечи великана с трудом проходили в трещину в холме, которою начиналась пещера, видимо, в глубине увеличивавшаяся в высоту и расширявшаяся.
   Не дожидаясь, когда Мясник выберется наружу, Том и Ролло запустили в него камни. Вероятно, они не были первыми, кто пытался поразить великана камнями. Ещё не высвободив из пещеры ручищи, о величине которых можно было судить по явившимся плечам, каждое размером с корову, гигант распахнул пасть - и заглотнул пущенные из пращей камни так же легко, как человек мог проглотить винные ягоды.
   Встряхнув груды камней - ещё несколько штук покатилось по склону и сорвалось в обрыв, - Мясник полностью вылез из пещеры и предстал перед путниками. Ролло и Том опустили пращи, Том с сомненьем взвесил на руке булаву, Олни вытянул было из колчана длинную стрелу и положил её на тетиву, но раздумал и сунул стрелу в колчан. Пикок кивнул Юджину, чтобы тот убрал меч. Свой меч, который он обнажил было, рыцарь тоже спрятал в ножны.
   - Если он пожелает, он просто растопчет нас, - сказал Пикок.
   - Будем миролюбивы, сэр, - отозвался Юджин, глядевший пристально и восхищённо на громадину-великана.
   Тот стоял, заслоняя собою вход в пещеру, скрестив ручищи на широченной груди. Стоял - и будто думал, как ему поступить с людишками, вторгнувшимися на его землю и воображающими себя настолько сильными и смелыми, что им нипочём сам Мясник, гроза всей Танагории. Ноги и нижняя часть тела великана были скрыты одной из каменных груд. Ростом Мясник был с три копья, плечи его могучие ширились больше, чем на целое копьё. Каким бы ни был внутри великан, тело его не было ни каменным, ни стальным, а было точно таким же, как у человека - если не считать того, что было оно громадным. С плеч его свисали шкуры, сшитые наподобие балахона, с вырезами для шеи и рук и прихваченные на боках. Волосы на голове были кудлаты, перепутаны и слиплись; лицо заросло густою чёрною бородою - от самых глаз до пояса. Там, где волосы не покрывали лицо, виднелись крупные капли пота. Пикок ожидал увидеть в бороде куски мяса и жил; в такой бороде могли затеряться и кости, и целые скелеты. Но ничего подобного! Борода была чиста, если только можно назвать чистой пыльную и лет сорок не чищенную бороду. Кстати, руки великана были под стать его мощному торсу - и отнюдь не походили на те извивающиеся конечности, способные тянуться за жертвой и опутывать-удавливать её, о которых Пикок слышал из рассказов танагорцев.
   Вдобавок великан, только что проглотивший парочку увесистых камней, пущенных в него из пращей, улыбался. Стоял, скрестив руки на груди - и улыбался. Пикок и сам не мог сдержать улыбки. Вот только не знал, что сказать этому камнеглоту, этой пещерной громадине.
   - Вам, мужчинам, любую встречу начинающим с железного бряцанья, - сказала вовремя матушка, - следовало бы поучиться у этого славного гиганта манерам! Эй, великан! - крикнула она, приложив ладони ко рту. - Неужели ты нападёшь на мирных женщин? Да и эти мальчики ничего дурного тебе сделать не смогут - даже если бы и попытались. Нам всего-то надо проехать в ту долину. Мы держим путь в Пустынный замок. Эй, великан, ты слышишь меня?
   - Не кричи, почтенная дама, - спокойным басом ответил великан. - Я не глухой. И я не столь высок, чтобы голова моя терялась в облаках, и ты не могла бы до меня докричаться. - Он помолчал, как бы собираясь с мыслями. Злобным и воинственным он Пикоку не казался. В глазах его карих лучилась насмешка. - Тут нечасто проезжают, а уж незаметно для меня не проезжает никто. Однако, - Мясник с треском почесал за правым ухом, - обычно проезжающие направляются не на север, к графу Пустынному, а на северо-запад, к побережью.
   К побережью?
   - Разве... - начал Пикок, не зная, как обратиться к великану. Он мало что слышал о великанах (к тому же то, что он слышал, было так приукрашено и преувеличено менестрелями, что трудно было в это поверить). Назвать этого великана сэром? Не исключено, что он имеет длинную великанскую родословную, теряющуюся во мгле веков, и состоит в великанском рыцарстве. А уж если он происходит от самого Дьявола - тем более. Надо уважать его за древность происхождения. - Разве, - повторил Пикок, - сэр великан не угощается в своей пещере тем, что привозят ему те, кто едет по его дороге?
   - Сэр рыцарь, - ответил с улыбкою великан, не сходя со своего места у пещеры, - я охотно рассмеялся бы твоей шутке, не покажись она мне вздором.
   - Вздором, сэр?
   - Не нужно величать меня сэром, сэр рыцарь. Я не рыцарь, не дворянин, и я не родовит. Я давно позабыл, откуда я родом и что было причиной моего появления на свет Божий. Быть может, я последний из числа великанов, которых, как говорите вы, люди, прежде немало водилось на земле. В человеческом понимании я весьма стар. Словом, почести меня нимало не заботят. Я стараюсь жить в одиночестве и никому не причинять вреда.
   Я догадываюсь, - продолжал великан, - сколько небылиц плетут обо мне люди, но, увы, не догадываюсь, с какою целью. Иногда я вовсе не понимаю людей: например, те воины в железных доспехах, что часто проезжают здесь, ведут за собою вереницу людей в лохмотьях, людей, скованных длинной цепью, - и когда те видят меня, то падают на землю и начинают молиться Богу - так, будто настал их смертный час. Потом те, что на лошадях, уводят их дальше, к побережью, а я смотрю им вслед. Иногда я слышу, о чём они говорят. Много их слов и особенно криков доносится до меня. Всадники убеждают тех, кто скован цепью, в том, что на сей раз им удалось договориться с великаном, не съевшим ещё прошлую партию, засушенную им в пещере. Потом они хохочут. Я не понимаю, сэр рыцарь, о какой партии они говорят. Я не ем и не сушу впрок людей. Скованные поднимают крик, но воины в железе быстро усмиряют их плетьми и ударами дубин. Я не спрашиваю, зачем они это делают. Я живу в пещере, а люди идут своею дорогой. Я вполне обхожусь без людей, и предпочитал бы, чтобы и люди обходились без меня. Однако в последнее время мне кажется, что я стал необходимой частью человеческих планов.
   - Если ты не употребляешь в пищу человечину, что же ты ешь, великан? И за что же прозвали тебя Мясником?
   - Люди, здесь проезжавшие и проходившие, и вправду называли меня Мясником, - ответил великан. - Должно быть, они боялись меня и верили, что я могу их съесть. Вы, люди, боитесь всего того, что больше вас. А ем я камни и пью воду. Воду я пью из озера, которое тут неподалёку, а камней тут достаточно. Правда, их всё меньше. Я давно сделал себе запас, - великан кивнул на одну груду у пещеры, затем на вторую, - но он истощается, и этих камней мне хватит лишь до первых холодов. Там, на побережье, камней нет, - сказал великан. - Думаю податься на юг, где теплее. Зимой там не так трудно будет добывать камни и воду. Правда, на юге я никогда не был и не знаю, найдётся ли там достаточно больших камней.
   - С виду ты человек, и говоришь как человек, - заметил Юджин, - но питаешься камнями.
   - Будь ты таким же огромным человеком, как я, и таким же древним, - ответил великан, - ты тоже мог бы есть камни. Камни, а иногда, за их неимением, глину, песок или дёрн. Ты, юноша, мог бы грызть скалы и глотать, не жуя, те голыши, что твои спутники пустили в меня из своих забавных игрушек. Камни - лучшая и самая сытная пища. В камнях - вся та земная сила, что скапливалась веками. Плодам и мясу нужны тысячи лет и тысячи превращений, чтобы обратиться в камни и послужить пищей таким гигантам, как я.
   - Но если он не ест людей, сэр Пикок, - сказал Юджин, - кто те наёмники и куда они отвозят людей, предназначенных к съедению?
   - Нетрудно догадаться, сэр Юджин и сэр Пикок, - сказал Том. - Великан сказал, что ведут они их на северо-запад. На побережье они продают их в рабство.
   - Верно, Том, - сказал Юджин. - Однако мы не видели следов, ведущих в обратном направлении. А это значит, что наёмники возвращаются морем. Я думаю, они погружают своих пленников на суда и переправляют к работорговцам. Совершив сделки, они возвращаются в Танагорию с юга. Вот почему мы не видели следов, ведущих на юг.
   - На юг? - спросил великан. - Сэр рыцарь, много ли ты знаешь про юг? Есть ли там места, где я мог бы спокойно жить, никого из людей не трогая и поедая камни?
   - Много мест на земле, где ты мог бы жить, не трогая людей, - сказал Пикок. - Но на юге нет ни скал, ни камней. Там зелёные луга, пастбища, леса и поля.
   - На севере, - сказала взволнованным голосом леди Кэтрин, - есть место, где ты, великан, сможешь жить в мире и найдёшь столько огромных камней, сколько тебе не приснится в самом чудесном сне. Я долго жила в Пустынном замке, и отлично знаю тамошнюю местность. Есть там и пещеры - ты сможешь выбрать любую, - и отроги гор, и камни. Случаются там и камнепады. Такой великан, как ты, вполне мог бы остановить камнепад.
   С задумчивым видом великан взял верхний камень из ближайшей груды и откусил от него половину - так, будто раскусил зубами орех.
   - Вы не похожи на тех, что проезжали здесь прежде, - сказал великан, покончив с камнем. - Среди вас нет скованных цепью и нет кричащих. И направляетесь вы не на запад, а на север. Чутьё подсказывает мне, что вы не замышляете ничего плохого против меня - такого, какое в вашем мире принято замышлять против своих собратьев, горько потом кричащих.
   - Мы очень дружны, - сказал Юджин, - и скорее умерли бы, нежели причинили бы друг другу вред.
   - И мы хотим, - со сладостью произнося слово "мы", сказал Пикок, - чтобы ты, великан, стал нашим другом. Леди Кэтрин подберёт тебе самую большую и самую тёплую пещеру.
   - Да, - сказала так тихо леди Кэтрин, что великан вряд ли её услышал, - если только отец не бросит меня в подземелье.
   - Этому не бывать, - так же тихо ответил Пикок.
   - О чём вы говорите, люди? - спросил великан.
   - Если ты отправишься с нами, мы расскажем тебе грустную историю, - сказал Пикок. - Но нам пора в путь.
   - Я готов, сэр рыцарь, - сказал великан, забросив в огромный рот пару камней. - Мало что держит меня здесь. Пустоши, за которыми стоит замок сэра Роберта, недалеко. Камней на той дороге немного, но с голоду я не умру. Даже если вы, люди, сыграете со мною злую шутку, я смогу вернуться назад.
   - Великан! - сказал Пикок. - Когда-нибудь ты узнаешь историю леди Кэтрин, а пока знай: злая шутка играется сейчас с нами.
   - Вы, люди, гнилая порода, - сказал, подумав, великан. - Быть может, питайся вы камнями, вы стали бы крепче и лучше. И вам не нужны были бы доспехи. Заковывать себя в железо - что может быть смешнее?
   На это Пикок не нашёл что возразить. Тем более что леди Кэтрин у него за спиною тихо сказала:
   - Мечи и копья тоже были бы не нужны.
   Матушка её поддержала:
   - О да, леди! Дорого бы я дала за то, чтобы мужчины научились жить в мире. Когда-то, в давние-давние времена, миром правили женщины!
   Великан, готовый пуститься в путь, сказал:
   - Идите вперёд, я пойду следом. Не то я подниму столько пыли, что вы свалитесь в пропасть.
   Спустившись с холма на дорогу, великан окликнул рыцаря и его спутников:
   - Подождите! Вот что я вам скажу: на этой дороге пыль поднимаю не один я!
   Пикок слегка натянул поводья и сделал движенья коленями; Грэй послушно замер.
   - Со своих коней вы ничего не увидите, - сказал великан, глядевший назад, на танагорскую дорогу. - И вы, и ваши кони слишком малы.
   - Мы можем подняться на твой холм, - сказал Том.
   - Что видишь ты, великан? - спросил Пикок, заставляя Грэя, пугавшегося великана, к тому приблизиться.
   - Конных воинов. Они медленно едут рядом с толпою людей, скованных цепями, и поигрывают плётками. Я узнал их. Это те самые всадники, что уводят людей, боящихся смерти и называющих меня Мясником, на побережье. Двое из них - у одного лицо круглое, как полная луна, а у второго вытянуто и походит на огурец, - мне знакомы давно, с тех дней, когда я прошёл всю Танагорию. Недолгое время я жил на востоке, у старой каменоломни, и там-то эти двое, ехавших на конях, и наткнулись на меня. Поначалу они перепугались, видя, как я ем обломки камней, и пустили было коней в ближайший лес, но потом вернулись. Я спросил у них, стараясь говорить тише, не знают ли они, где поблизости много камней, а ещё лучше много камней и большая пещера, где я мог бы жить, никого не притесняя и не вмешиваясь ни в чьи дела. И тот, что с круглым лицом, ответил тотчас: "Конечно, сэр великан. Мы местные жители, и нам отлично известно, где тут лучшие камни и самые большие пещеры. Там, в долине, есть холмы, и в одном из них есть пещера. Мы покажем тебе дорогу. Ты, сэр великан, клянёшься не вмешиваться ни в чьи дела? И вправду ли ты ешь одни камни?" Я поклялся им именем Господа не вмешиваться ни в чьи дела, сказал, что ем камни, а пью воду, и мы отправились в путь. "Только не удивляйся, сэр великан, когда люди, завидевшие тебя, станут разбегаться. Ты велик и весьма грозен с виду". Я заверил их, что привык к страху человеческому и попросил не называть меня сэром. Эти-то двое и привели меня к холмам, которые люди стали называть Страшными. Я знаю, отчего вы, люди, всего боитесь: вы ждёте друг от друга только плохого. Поэтому-то вы заковываетесь в железо, вооружаетесь мечами и луками. Чего же вам ждать от великана?
   Зоркий Юджин взобрался на груду камней. Голова его оказалась на уровне плеч великана.
   - Они в кольчугах и в открытых шлемах, - сказал он. - Вооружены мечами. Их с полдюжины.
   Спустя некоторое время и Пикок, пристав на стременах, разглядел двигавшихся всадников; дрожала земля и слышался конский топот.
   - Здесь превосходное место для отражения атаки, - сказал Пикок, вновь оглядев подножье холма, пещеру, колючки и край дороги, обрывавшейся в пропасть.
   - Особенно если армия состоит из полудюжины кольчужников, - сказал Юджин. - Мне кажется, сэр, что мы вот-вот разгадаем одну из загадок.
   - Которых в последнее время возле нас накопилось слишком много и которые всё продолжают накапливаться, - сказал Пикок.
   - Кое-какие загадки, сэр, были разгаданы, - возразил Юджин. - К примеру, сэр Фэйсклос отправился в долгое и заслуженное путешествие.
   - Уж в Святой-то земле к нему никакое колдовство не пристанет! - сказал Пикок.
   Все засмеялись, и великан, хотя и вряд ли понимал, о чём идёт речь, во весь рот улыбнулся, показав огромные белейшие зубы, отшлифованные камнями до блеска и сверкавшие на солнце.
   Том, Ролло и Олни устроились на холме, у пещеры, приготовив пращи, метательные камни, луки и колчаны со стрелами. Леди Кэтрин и матушка спрятались в пещеру. Пикок, Юджин и великан остались на дороге; рыцари стояли, не обнажая мечей, а великан по своей привычке скрестил на груди руки. Наёмники-работорговцы заметили их; они заставили было остановиться своих пленников, но, посовещавшись, продолжили путь. Защёлкали их плётки. Много раз они проходили здесь, пройдут и теперь. Быть может, дурень Мясник поймал кого-то для них. А быть может, кое-кто из покупателей решил перебить выгодный товар или сбить цену. Примерно так должны были думать те, для кого весь мир - "купи-продай". Пикок знал цену людишкам этого сорта; правда, прежде эти людишки у него такого презренья не вызывали.
   На расстоянии полёта стрелы наёмники остановились и остановили своих пленников. Четверо из шестерых достали арбалеты. Двое, не обнажая мечей, пустили своих коней шагом к холму.
   - Что ты хочешь делать, рыцарь? - спросил великан. - Я не могу помогать людям в их войнах. Мне не страшны их стрелы - шкура у меня как кора у дуба; однако не раз я был свидетелем того, как люди умирают, пронзённые стрелою насквозь. Никогда я не понимал, зачем вы приносите друг другу смерть и мучения, и никогда мне не понять этого.
   - Крикни им, великан, - сказал Пикок, - что мы не собираемся биться с ними.
   - Вот как? - удивился гигант. - Люди в железе с одной стороны и люди в железе с другой стороны - и не станут биться? Такого я прежде не видел.
   - У нас есть понятие военной хитрости, - сказал Пикок.
   - А ещё рыцарской чести, - сказал великан.
   Пикок покачал головой.
   - Грань между военными приёмами и рыцарской честью так тонка, что мало кому из людей удаётся её разглядеть.
   - Ты хочешь сказать, сэр рыцарь, что её увижу я? - спросил, лукаво улыбаясь, великан.
   - Ты видишь куда больше и куда дальше людей, - ответил Пикок. - Но кричи же!
   И великан крикнул - так, что воздух, казалось, кругом загудел:
   - Эти рыцари не станут с вами биться!
   "...иться... иться... аа... ...аа..."
   Басовитое эхо прокатилось над холмами и долиной.
   Крик великана подействовал так, как нужно. Пикок отметил, что мечники обернулись и махнули руками арбалетчикам. Те опустили арбалеты, но остались, однако, на своих местах. Мечники же, прежде ехавшие осторожно и молча, принялись на ходу оживлённо говорить и жестикулировать. Один даже толкнул другого; они словно бы спорили о торговых делах.
   Остановившись на почтительном расстоянии и поклонившись Пикоку, а затем и Юджину, кольчужники с ухмылками взглянули на знакомца своего великана. Однако ничего не сказали, только переглянулись, дожидаясь, пока не молвят слово рыцари.
   - Мы направлялись к побережью, - сказал Пикок, - с тою целью, которая, как я вижу, входит в согласие с целью вашей.
   Том, Ролло и Олни сидели на каменных грудах и очень глупо улыбались. Кроме двух кинжалов на троих, они не держали на виду никакого оружия.
   - Сэр, вы хотите купить товар, пока он не утратил свежести? - спросил один из наёмников, кланяясь.
   - Ты не обижен умом, кольчужник! За хороший товар я дам тебе хорошую плату.
   Зная повадки и нахальство торгашей, Пикок, не мешая, развязал поясной кошелёк, подаренный ему леди Мэри. За часть доспехов и коней тех, кто был побеждён на турнире, рыцарь получил выкуп серебряной монетой. От блеска серебра у кольчужников разгорелись глаза, что не ускользнуло от Пикока. Двое снова переглянулись, и первый из них, круглолицый, назвал цену на рабов, превышавшую цену лондонскую. Пикок ответил на это предложение:
   - Должно быть, вы честные люди. Я уплачу вам половину этой цены, только приведите сюда ваших рабов. Я не привык покупать кота в мешке.
   - Не успеете и глазом моргнуть, сэр рыцарь, как товар будет здесь! - радостно отозвался тот, что с круглой физиономией.
   - Товар наилучший, сэр, - сказал второй кольчужник, с вытянутым как огурец лицом. - Танагорцы - очень крепкие люди, сэр. Жители Танагории ценятся за силу и выносливость, - добавил он, - и потому стоят на невольничьем рынке дорого. Но ежели ты заберёшь всех, мы согласимся на твою цену. Мы понимаем, что до побережья они потеряют остатки той свежести, которой одарил танагорцев Господь. Моё почтение, сэр.
   Наёмники поклонились и отправились обратно, к оставленным пленникам и арбалетчикам.
   - Сэр Пикок, - сказал Юджин, - насколько я понимаю, ты решил выкупить у проходимцев несчастных пленников?
   - Бедные танагорцы ждут смерти от зубов людоеда, - сказал Пикок тогда, когда работорговцы не могли его слышать, - но вместо этого обретут свободу. ("Как непредсказуема бывает судьба!") Что касается этих нахальных кольчужников, то им, хотят они того или нет, придётся присоединиться к нашей большой компании. Честное слово, сэр Юджин, в те давние времена, когда ты был простым оруженосцем, ты был сообразительнее!
   - О, твоя военная хитрость, сэр! - воскликнул Юджин.
   Пикок приказал Тому и лесорубам вооружиться пращами и луками и приготовиться к бою.
   Леди Кэтрин высунула было головку из пещеры и крикнула: "Не убивайте никого!", но Пикок взглядом и жестом успокоил её.
   - Не убивайте их, - велел он Тому и лесорубам. - Чем больше будет наша компания, тем нам будет веселее. А после трёх жестоких дней турнира нам требуется немного развлечься, правда?
   Когда шестерка конников приблизилась на подходящее расстояние - Пикок, Юджин и великан так и стояли на дороге, - два камня рассекли воздух и врезались точно в шлемы двоих арбалетчиков, замыкавших отряд наёмников. Другие два арбалетчика схватились было за своё смертоносное оружие, но следующие камни оглушили и их. Мечники спешились и пали на колени, моля о пощаде.
   - Вот и вся ваша храбрость, торговцы живым товаром! - прошептал Пикок.
   Лесорубы остались присматривать за сдавшимися наёмниками, у которых было отобрано оружие, и лошадьми. Оружейнику Пикок приказал снять цепь с пленников, к которым направился верхом вместе с Юджином и леди Кэтрин, высказавшей желание его сопровождать. Бывшие пленники, поняв, что сэр Пикок - их освободитель, ни за что не хотели возвращаться в Танагорию (как в своё время и Том с товарищами), но с радостью готовы были следовать за Пикоком хоть на край света. Многие, крестясь, издали бросали на великана испуганные взгляды. Пикок собрался было сказать, что наёмники вели их не к великану, а к побережью, как и предыдущих танагорцев, но его опередила леди Кэтрин. Сидя на коне, она сказала:
   - Я дочь графа Пустынного, леди Кэтрин. Вы простые крестьяне, и вы не знаете меня. Но я своими глазами видела, как этот доблестный рыцарь, провожающий меня через Страшные Холмы к моему отцу, в Пустынный замок, сломил волю этого гиганта в поединке. Как известно каждому, кто изучал заповеди гигантов, побеждённый великан оставляет дурные привычки и принимает тот образ жизни, который навязывает ему победитель. Сэр Пикок Луговой отныне запрещает великану есть человечину и приказывает питаться камнями.
   Тут проголодавшийся великан, слушавший людей и помалкивавший, с треском съел большой камень, - и крестьяне ахнули.
   - Каким же оружием, о леди, победил славный рыцарь это чудовище? - вопросил один из них.
   Леди Кэтрин ответила не задумавшись:
   - С сэром Пикоком был сам Господь! - Подняв лицо к ясному небу, она перекрестилась. - Великан был смирён, как смирён был бы любой, оказавшийся перед воином Господа! Без единого удара одолел его сэр Пикок.
   Звеня цепями и мешая Тому работать, крестьяне и рабы пали ниц и возблагодарили и рыцаря, и Господа.
   Потом тот из них, что спрашивал ранее про оружие победы, задал новый вопрос:
   - Возьмёшь ли ты нас с собою? Мы по-прежнему будем страшиться великана, что живёт в Страшных Холмах и может забрать любого из нас. Мы не хотим оставаться в Танагории. Уделом нашим была смерть, о храбрый рыцарь; благодаря тебе мы обрели жизнь. Мы готовы следовать куда угодно за тобою и твоими людьми; мы готовы стать верными рабами.
   Здесь Пикок знал, что ответить.
   - Великан навсегда покидает Страшные Холмы. Он уходит со мною. Спросите у него сами. Великан, ты идёшь со мною и леди Кэтрин на север?
   - Да, сэр рыцарь, ты говоришь правду. Я иду с тобою и леди Кэтрин к Пустынному замку, дабы жить там в мире и питаться камнями.
   - Рыцарь не может говорить неправду! - гневно воскликнула леди Кэтрин.
   - Простите нас, о сэр рыцарь и леди! - Недоверчивый крестьянин пал на колени. - Я не знаю, что говорю! Я вот-вот должен был расстаться с жизнью в пасти у людоеда - и вдруг произошло чудо. Слава тебе, храбрый рыцарь, и да будет твой век долог, а век врагов твоих короток!
   - Разбейте оковы, так, как научил вас мой оружейник, - сказал рыцарь, - и возвращайтесь домой.
   - Мы попадём прямо на свои поминки! - со смехом сказал кто-то из крестьян.
   - Значит, нас ждёт угощение на славу! - воскликнул другой.
   - Король Танагор, должно быть, устроит большой праздник по случаю смирения Мясника, - сказал третий.
   А недоверчивый сказал:
   - Деревенские будут напуганы. Скажут: вернулись с того света.
   - Пусть разбегаются! - ответили два или три голоса. - Нам больше перепадёт и вина, и еды!
   Голоса многих бывших пленников были радостны. Вряд ли кто из них сомневался в том, что грозный Мясник навсегда покинет Холмы. Отъезжая от танагорских крестьян, Пикок оглянулся. Том шёл следом, а освобождённые от оков крестьяне и рабы помогали освободиться своим товарищам. Пикок посмотрел на леди Кэтрин, конь которой шагал рядом с Грэем. Леди Кэтрин, однако, не улыбалась; её некрасивое лицо было серьёзным. Дело с крестьянами ко всеобщему удовольствию уладилось, и она будто задумалась о чём-то. "Но я своими глазами видела, как этот доблестный рыцарь, провожающий меня через Страшные Холмы к моему отцу, в Пустынный замок, сломил волю этого гиганта в поединке". Не иначе, леди Кэтрин воспитывалась под песни менестрелей. Теперь молва, которую разнесут эти рабы и крестьяне, превратит его, сэра Пикока, в героя песен и сказок. Он превратится в бесстрашного, непобедимого и неуязвимого рыцаря, в одиночку могущего не только усмирить великана, но свернуть скалу или выбить ударом волшебного меча из каменной пустыни источник чистой воды.
   Пикок поймал себя на том, что ему нравится думать о леди Кэтрин. Он, Пикок, мог бы возразить наглому крестьянину, позволившему себе задавать рыцарю не самые подходящие вопросы, но предпочёл выслушать, что скажет леди Кэтрин.
   Подъехав туда, где Ролло и Олни присматривали за разоружёнными наёмниками, которым велено было лежать лицами к земле, Пикок сказал:
   - Сегодня торговцы живым товаром впервые отправятся не на запад, а на север.
   "В пути я решу, что с ними делать, - подумал он. - Тут их и повесить негде".
   - Смилуйтесь над ними, о рыцари! - взмолился, оторвав лицо от земли, круглолицый кольчужник.
   - Помалкивайте! - сказал Пикок.
   До сих пор великан молчал и только наблюдал за происходящим от своей пещеры. Теперь до Пикока донёсся его раскатистый бас:
   - Мне кажется, я разглядел границу между военной хитростью и рыцарской честью. А они, - он кивнул на лежавших наёмников, - нет.
   Пикок улыбнулся в ответ. Хотел бы он сам научиться так быстро разглядывать границы! Впрочем, наверное, для этого надо быть большим и высоким.
   - Сэр Пикок, я бы посоветовала работорговцам отправиться в Танагорию и заняться честным делом, - сказала леди Кэтрин.
   - Кольчужники не способны на честное дело, леди, - ответил рыцарь. - Мне казалось... - Он хотел было сказать, что собирался взять наёмников с собой, чтобы решить в пути их судьбу, но теперь это решение показалось ему неразумным. Брать с собою шестерых кольчужников, пусть и безоружных, - и хлопотно, и опасно.
   Леди Кэтрин пригласила его отъехать на несколько шагов.
   - Кольчужники, у которых отнято оружие, кольчуги и кони, больше не кольчужники, - сказала она. - Эти люди, имеющие грязное прошлое, будут бояться разоблачения. Стоит кому-нибудь намекнуть королю Танагору об их торговых сделках на побережье, как за ними начнут охоту по всей стране. Родственники и дети тех, кого они угнали в рабство, достанут работорговцев из-под земли.
   - В случае разоблачения наёмники могут рассказать всем, что победы над великаном, о которой станут теперь трезвонить крестьяне по всей Танагории, не было, - сказал рыцарь.
   - Что-то мне подсказывает: наши кольчужники будут тихи, как мышки.
   - Пожалуй, да: для наёмника и торговца нет ничего дороже собственной шкуры.
   - Может быть, страх разоблачения, который будет вечно преследовать их, научит их чему-нибудь доброму, - задумчиво сказала леди.
   Помимо своей воли Пикок согласился:
   - Может быть, леди.
   Когда они вернулись к кольчужникам, один из них, подняв круглое лицо, всё в пыли, взмолился:
   - Отпустите нас, великодушный сэр! Разве творить добро - не стезя настоящего рыцаря? Разве...
   - Ты будешь поучать меня, грязный торговец?
   Круглолицый уткнулся в песок. К Пикоку обратился тот, голова которого походила на огурец:
   - Я давно хотел вернуться в деревню, к старому отцу, сэр. Я бы бросил неугодное Богу дело, расстался с кольчугой и кинжалом...
   - Ты уже расстался с ними, - прервал его Пикок.
   - О да, сэр. И отказался от того промысла, который навлекал на меня немилость Божию. Я хочу вернуться бы в деревню и стать примерным сыном. Клянусь тебе в этом! Я сдержу своё слово. Я давно мечтаю заняться хозяйством. Круглоголовый разбойник совратил меня с пути истинного!
   - Как смеешь ты наговаривать на меня! Не я ли вытащил тебя...
   - Замолчите оба! - прикрикнул на них Пикок.
   Работорговцы затихли. Леди Кэтрин потребовала:
   - Расскажите, как вам удалось обмануть короля Танагора и королеву. Как сумели вы убедить их в том, что этот милый великан - людоед?
   - О, леди, это было нетрудно! - Круглолицый оторвал голову от земли. - Сэр Танагор принимал на веру и не такие пустяки, а леди Жанна недоверчива и наделена даром видеть вокруг много несообразностей, однако на этот раз и она, и король поверили нам с первых наших слов. Люди охотно верят в плохое, сэр рыцарь, и качают головами, когда речь заходит о хорошем!
   Провожая великана через всю Танагорию до холмов, - начал рассказывать наёмник, - мы скакали на конях впереди него и предупреждали жителей замков и деревень, что позади нас топает свирепый великан, путь его лежит к каменистой долине и холмам, которые имели названье Окраинных земель. Мы сообщали, что злобный великан - людоед, и призывали всех прятаться по домам и лесам. Таким-то вот образом, когда мы приближались к холмам, новость о великане-людоеде облетела едва не всю страну. Показав великану, которому мы дали кличку Мясник, множество камней в долине и пещеру в холме (он был очень доволен нашими услугами), мы покинули его и явились к королю и королеве. Пав на колени, мы объявили, что грозный великан-людоед, отныне пожелавший поселиться на Окраинных землях, избрал нас своими посредниками и через нас будет передавать свои повеления правителям Танагории. Король спросил, чего желает страшный Мясник, а леди Жанна перебила его, сказав, что людоед может желать лишь одного: человеческого мяса, что желать иного для людоеда было бы абсурдным. Мы поспешили согласиться с миледи и сказали, что великан удовлетворился бы на первых порах партиями неблагородных людей по три дюжины каждая, каковые следует поставлять ему двенадцать раз в год, дабы он жил в своей пещере и не тревожил разорительными набегами страну.
   В тот же день король издал указ о живом налоге, в согласии с которым двенадцать раз в год из какой-либо деревни или нескольких деревень отбиралась партия из рабов и вилланов. Деревенские кузнецы оковывали партию цепями, и мы становились во главе тех, кого уже оплакивали близкие.
   Так мы стали работорговцами. Торговать живым товаром нам доводилось и прежде, но от случая к случаю. Теперь мы поставили дело на широкую ногу; у нас завелись постоянные покупатели. Поначалу на побережье нас дурачили, но постепенно мы наловчились торговать не хуже других. По Танагории никто не смел напасть на нас, дорога до побережья обычно бывала пустынной. Поэтому-то мы перестали чего-либо бояться. И напрасно! Страх, сэр и леди, - великий советчик, что бы там ни говорила древняя пословица!
   - И что же, все танагорские рыцари придерживаются той же мудрости, что и ты? - спросил Пикок. - Все трясутся по своим каменным и деревянным башням, и ни один воин не выехал сразиться с тем, кого вы объявили злобным людоедом?
   - О нет, храбрейший сэр. Бывало, лучшие из танагорских рыцарей отправлялись в поход против великана, но ни один из них не вернулся, чтобы объявить о победе. Вряд ли великану нравилось терпеть их приставания с копьями и мечами. Со временем рыцари перестали пытаться одолеть того, кого мы столь удачно прозвали Мясником. Налог собирался, живой товар сбывался, жили мы припеваючи, - и мы с удовольствием изображали несчастных посланников людоеда, которым очень не по душе их нынешнее занятие.
   - Что же вы подумали, увидев рыцаря у знакомой пещеры? - спросила леди Кэтрин.
   - Увидев у пещеры Мясника людей, мы испугались, что наша тайна раскрыта и что нам пришёл конец. Но вас здесь оказалось так мало, и с виду вы были так миролюбивы, а потом сэр рыцарь показал нам кошелёк с деньгами, и наши подозрения рассеялись. Клянусь остатками чести, храбрый сэр, вы побили нас нашим же оружием! Мы решили, что люди, встретившихся нам на пути, не хотят от нас ничего, кроме торговой сделки. Плохо, если эти люди настолько смелы, что приблизились к великану и узнали его тайну - вернее, нашу тайну, - но настолько ли плохо, как нам кажется? Не собираются ли они заключить с нами договор, по которому мы, продолжая обманывать короля, станем поставлять им свеженький товар, а они станут его выгодно перепродавать - взамен храня молчанье о тайне, ставшей общей?
   С этими мыслями мы успокоились и думали уже только о том, как бы не продешевить. И когда вы стали торговаться, мы поняли, что перед нами именно те покупатели, с которыми возможен договор. Пусть мы потеряем что-то, однако наша торговля будет продолжаться. Как видите, сэр рыцарь, мы люди не жадные и вполне разумные.
   - Одно не пришло вам в ваши подлые головы! - воскликнула леди Кэтрин. - Вы встретились с истинно благородным рыцарем!
   - Леди, - ответил огурцовоголовый, - увы, мы видали немало рыцарей, не брезгующих ничем и пускающихся в такие дела, о которых в приличном обществе принято помалкивать. Признаться, мы стали забывать, что рыцари бывают истинными. Не вини нас в том; виною тому наше окружение.
   - Пожалуй, здесь ты прав, - ответила леди Кэтрин. - Я сама знаю некоторых из рыцарей, не гнушающихся таких чёрных дел, какие смутили бы самого дьявола.
   "Должно быть, леди вспомнила о Фэйсклосе, - подумал Пикок. - Или - обо мне. Не золотишка ли ради я вытащил её из костра? Разве не о деньгах говорил мне Юджин, когда я решался на спасенье леди?"
   - Возвращайтесь в Танагорию пешком вместе с бывшими вашими пленниками, рабами и крестьянами, - приказал рыцарь наёмникам, - и всюду повторяйте то же, что будут говорить они! Искусству сочинительства учить вас не нужно, вы заткнёте за пояс любого менестреля. К тому же, как только крестьяне заподозрят, что великан с давних пор предпочитал скоромной пище постную, от вас останутся рожки да ножки, и вас самих выдадут за последних жертв Мясника.
   - Мы даём слово, о благородный рыцарь! - сказал огурцовоголовый.
   - Даём, - коротко подтвердил круглолицый.
   - Не боитесь ли вы идти вместе с теми, кого недавно стегали плётками? - спросил Пикок.
   - Удары камнями, которые иные из нас получили от ваших молодцов, ловко управляющихся с пращами, должно быть, послужат рабам некоторым утешением. - Круглолицый вздохнул. - Впрочем, тумаков на нашу долю хватит. Но, как бы мы ни хотели прежде помолиться денёк-другой Святому Мартину в этих красивых холмах, мы не ослушаемся твоего приказания, сэр рыцарь. Есть на свете то, что страшит нас куда больше крестьянских кулаков. Убить нас, сэр, рабы не посмеют: мы королевские слуги. Но вот король и особенно королева Жанна очень бы удивились, сэр, если бы их слуги явились в страну много позднее тех обречённых, которые ныне сделались свободными; явились бы словно тайком, страшась скорой расправы. - Он помялся немного, очевидно, собираясь сказать что-то ещё, потом оглянулся на бывших своих пленников и повернулся к Пикоку. - Осмелюсь предположить, сэр: своим освободителем танагорцы почитают тебя, укротившего свирепого великана, несомненно, с помощью чуда?
   - Ты не глуп, - сказал Пикок. - Если ты прислушаешься к тому, что будут говорить в дороге эти свободные люди, которых не раз ласкала твоя плётка, ты узнаешь много любопытного. Прощайте, торговцы людьми! За своё избавленье от наказания благодарите леди Кэтрин. По мне, так висеть бы вам на осинах. Смотрите же, хорошенько замаливайте грехи!
   - Мы вправду свободны? - вскричал круглолицый.
   - Но не от данного вами слова, - сказала леди Кэтрин.
   Кольчужники без кольчуг вскочили на ноги, отвесили поклоны и отправились к крестьянам и рабам. По дороге бывшие работорговцы то и дело останавливались, падали на колени и молились, осеняя себя крестами и шепча в небо.
   Тем временем Пикок заметил, что к нему идут пять или шесть крестьян, отделившихся от общей толпы "живого налога". Шедшие миновали наёмников, как раз упавших на колени и перекрестившихся (так, словно они молились не Богу, а просили пощады у бывших своих пленников), не обратив на тех никакого внимания.
   Приблизившись к Пикоку и леди Кэтрин, сидевшим на конях, крестьяне пали на колени и лбами коснулись земли.
   - Мы слушаем вас, - сказал Пикок.
   - О великодушный и храбрый сэр, победитель великанов и владыка холмов! - начал говорить один из них. - Просим тебя смилостивиться над нами! Некуда нам возвращаться, о благородный сэр! Должно быть, речи мои неясны тебе, а слог мой тёмен. Но достаточно будет дюжины слов, дабы ты, сэр рыцарь, узнал, как обстоит дело с живым налогом, которым король наш по требованию грозного великана обложил страну. Господь свидетель тому, что из деревни, куда явились посланцы Мясника, - крестьянин оглянулся на уходивших кольчужников, - первыми в Страшные холмы отправлялись должники. Вот откуда берёт начало печальная танагорская пословица: "Долг платежом красен". Красен - это, сэр, кровав!.. Тот, кто не заплатит вовремя своему кредитору или не уплатил в казну налоги, может считать себя мертвецом, жертвой кровожадного великана. С посланцами Мясника он покидает свою деревню, а всё его имущество отходит к заимодавцам. Мы, сэр рыцарь и благородная леди, - шестеро должников, чьи дома, имущество и земли отняты у нас заимодавцами и церковью, - он перекрестился, - которые, должно быть, по сей день не могут поделить то, чем мы владели. Земля танагорская камениста, и возделывать её - тяжкий труд, сэр. Мы просим тебя, о великодушный сэр, взять нас с собою. Мы готовы стать твоими слугами, твоими верными рабами; мы готовы умереть за тебя. Нам некуда возвращаться, сэр. И нет у нас ни родственников, ни близких.
   Крестьянин поклонился.
   - Встаньте с колен, - велел крестьянам Пикок. - Вас как раз шестеро - по числу коней работор... королевских посланцев. По твоему рассказу, крестьянин, ясно, что вы больше не танагорцы. Вы отданы на съедение как живой налог, имущество и дома ваши отняты и поделены; вас будто бы не существует. - Этих людей будто и вправду не было! - Вы можете следовать за мною. Я думаю, вы поладите с моими людьми.
   Глядя, как крестьяне поспешили к коням, он пробормотал:
   - По правде говоря, я поторопился распорядиться. Живой налог - собственность короля Танагора.
   - Раньше ты являлся в танагорские земли без приглашения, о рыцарь, - сказала леди Кэтрин. - И, если мне не изменяет память, посвящал своих пленников королеве Мэри. Король Танагор был тебе не указ! А тут ты можешь помочь безземельным.
   - О леди, но почему же король Танагор не поможет им? Они - его подданные.
   - Сэр рыцарь, ты уже принял решение, и, поверь мне, ты принял решение верное. Тебе подсказало его твоё великодушное сердце. Почему не поможет им их король? Ответь и ты на вопрос: почему они просят помощи у тебя, сэр? Король Танагор из тех, кто верит лжецам и не верит правде, рыцарь!
   - Во всяком случае, - сказал Пикок, - в моём поместье нашлась работа для оружейника и лесорубов, найдётся занятие и для этих крестьян.
   Рыцарь поймал на себе взгляд леди Кэтрин и почувствовал, кто краснеет - как юнец. Оправившись от смущенья, он посмотрел на леди - и на её щеке играл густой румянец.
   Пора было отправляться в путь! Впереди поехали Пикок и Юджин, следом Том и Ролло, за ними леди Кэтрин и матушка, потом Олни, а за лесорубом шестеро освобождённых крестьян, вооружённых мечами и арбалетами, отнятыми людьми Пикока у кольчужников. Освобождённые оживлённо болтали; они не могли поверить, что громадина, которая вышагивает по пустоши, никогда более не станет пожирать людей, а отныне будет обходиться камнями. Ещё бы! Пикок и сам не поверил бы в это. Великан топал гигантскими шагами справа от него и Юджина, держась на таком расстоянии, чтобы пылища не долетала до путешественников. Земля под голыми громадными ступнями гиганта содрогалась, а пыли он поднимал столько, что в сравнении с нею воздух на ристалище, когда сходились на нём рыцари, мог бы сойти за чистый.
   Спустившись в долину, Пикок и Юджин увидели единственную дорогу, на которой было множество следов от башмаков и конских копыт. Следы вели на северо-запад. Пикок повернул на север.
  
  

Глава двадцать третья. Живая легенда

  
   В понедельник, провожая Катю после школы, Павлин рассказал ей очередной сон. Рассказал о великане, поедающем камни, но имеющем славу людоеда, о пронырливых кольчужниках, о танагорцах, которых хитрецы-наёмники вели через Страшные Холмы продавать в рабство, но которых сэр Пикок сумел от железных ошейников спасти. Павлин рассказывал об этом Кате с удовольствием. Может, и ему скоро выпадет шанс кого-нибудь спасти! Освободить от гнёта и угнетателей.
   Он закончил рассказ у бабушкиного подъезда.
   - И кто такие эти наёмники? - спросила Катя. - Кто они здесь? У одного лицо круглое, как полная луна, а у второго вытянуто и походит на огурец.
   - Я знаю, кто это, - ответил Павлин. - Круглый и Огурец. Борис и Герман. Они на футболе главные. После Исполинского, то есть Великана. А Великан заправляет футболом.
   - Исполинский? Из девяносто третьей? - сказала Катя. - Я как-то видела его. Высокий такой, но с виду тихий и смирный. Не поверю, что он пинает кого-то ногами и бьёт по лицу.
   - Он и не пинает. Он организатор.
   - То есть сливки снимает?
   - Так говорят.
   После сна Павлину не верилось, что Исполинский стоит за матчами и собирает "налоги". И во сне всё придумали хитрые наёмники! Стало быть, и здесь кое-кто кое-что выдумывает.
   - Но кто-то же контролирует матчи, - сказал Павлин.
   - Вот именно: кто-то, - сказала Катя. - Ты знаешь, кто.
   - Ясно. Ловко закручено. Твои мама и папа прилетают завтра?
   - Да. Папа снова звонил. Ничего не изменилось. - Неужели это некрасивое лицо, к которому он уже так привык, станет другим?.. Или, наоборот, не станет - потому что у него ничего не получится? - Ты что-то придумал, Паша?
   Он хотел сказать, что он и не думал, но промолчал. И Катя не стала спрашивать. Всё-таки здоровская она девчонка! И как он мог раньше этого не замечать? Хм! Кстати говоря, раньше она была совершенно другой девчонкой. Но и он, Павлин, был другим! И ему, другому, нравилась та, другая, Катя! Вот же парадокс!
   - Встретимся через час, - сказал он.
   - До встречи, Паша.
  
   В больницу к Бугаеву они поехали вшестером: Павлин, Катя, Томми, Ролик, Олни и, конечно, Женька.
   Амбал встретил их в холле. "Приветов" наговорил. Нисколько не скрывал своей радости. Вот уж кто переменился до неузнаваемости, так это он! Даже выражение лица сделалось другим. Каким-то новым. Умным, что ли? Короче говоря, Бугаев больше не походил ни на второгодника, ни на хулигана, нанятого Мочалкиным за пару-тройку жёлтых таблеток.
   Он похудел. А может, так показалось Павлину - потому что Амбал был не в футболке или рубашке, а в каком-то взрослом халате, наверное, папкином. Бугаев закатал длинные рукава, показал синяки на обеих руках - на сгибах.
   - От капельниц, - сказал он и мотнул головой к палатной двери. - Тут полная палата таких, как я. Кто от озверина чуть не окочурился, кто от чего покрепче. Я, пацаны, завязал. Я жить хочу, и в Африку хочу. И родаков мне жалко. Доктора с них всё до копейки вытрясли. Не поверите: бате до того плохо было, что пришлось ему топать в кардиоцентр. И там ещё платить. Такие дела. Я, кажется, не математикой заниматься теперь буду, а работать пойду. А школу вечернюю закончу. Там и математику выучу. И бегать по утрам буду. И прыгать научусь, и подтягиваться. Ты же, Пашка, научился - а я что, хуже?
   Павлин уверил его, что он не хуже.
   - Слушай, Пашка, - сказал Бугаев, - ко мне сегодня знаешь кто приходил? Сам Танагорский.
   - Начальник "Гопо-трупо"?
   - Точно. Пришёл и батю моего привёл. Такие дела! Допрашивал меня - при бате. Так у них в полиции положено. Протокол составил, и мне подписать дал. В кабинете старшей медсестры.
   - Что спрашивал?
   - Про таблетки. Озверин. Кто дал, сколько, кому ещё давал и кто это видел. Ну, я сказал, что ты, Пашка, и ты, Катька, видели. Ну, и другие тоже.
   - Правильно, - сказала Катя.
   - Потом он пожелал мне поскорее выздоравливать и ушёл. Я всё рассказал про Мочалкина. Можете считать меня стукачом, мне плевать. И про то, что он Желткову таблетки давал. И про детсад.
   - Интересно, почему сам Танагорский приехал? Не капитан какой-нибудь или лейтенант, а целый подполковник? - спросил Павлин. Вопрос его остался без ответа.
   - Завтра меня выпишут, - сказал Бугаев. - Денег у бати всё равно больше нет. Да и что тут валяться? Тут некоторые лежат с фиолетовыми вообще рожами, а я-то ещё ничего.
   - Давай, поправляйся, - сказал Павлин.
   - А с математикой я тебе помогу, - пообещала Катя. - Хоть в дневной школе, хоть в вечерней. Обращайся.
   - Я такой придурок!.. - на прощанье сказал Бугаев. - Вот я выйду из больницы, и ты, Пашка, такой же синяк мне поставишь. Со всей силы мне врежешь, договорились?
   - Мир, - сказал Павлин и протянул ему руку. - К чёрту синяки и силу.
   Крепко стискивая ладонь Бугаева, краешком глаза Павлин увидел улыбку Кати.
   - Будешь себя плохо вести - я тебе синяк поставлю! - сказал Женька.
   - Он поставит, - подтвердил Том.
   После Бугаева шестёрка заглянула к Спиридонову, лежавшему в этой же больнице. У Владьки гостила мама, и они, поздоровавшись с ней, просто сказали ему "привет" и добавили, что теперь в больнице лежит и Бугаев, отравившийся наркотиками.
   - Ты мог бы его навестить, - сказала Катя, а мама Спиридонова, и без того какая-то хмурая - и вздрогнувшая при виде Павлина (ну, понятно: из-за синяка в пол-лица), - сделала испуганное лицо.
   - Навещу, - осторожно согласился Спиридонов и взглянул на маму.
   Павлин понял: не навестит.
   Конечно, маме Спиридонова явившаяся компания показалась сомнительной: какой-то пацан с подбитым глазом, другие пацаны, тоже явно склонные иметь подбитые глаза и подбивать глаза, некрасивая девчонка, водящаяся с этими пацанами, какой-то младшеклассник, берущий пример с отпетых хулиганов, - да ещё эти разговоры о наркотиках и наркомане. Её сын не будет навещать никаких наркоманов!
   Так, наверное, думала мама Спиридонова.
  
   От остановки до новой шестнадцатиэтажки, в которой жили Том, Ролик и Олни, они дошли вместе.
   А у шестнадцатиэтажки-свечки, у единственного её подъезда, они увидели Сашку Исполинского.
   Увидев его, Павлин на углу остановился, сзади на него налетел Томми.
   - Великан, - шепнул Павлин Кате.
   - Всё по сценарию, - очень тихо ответила она. - У тебя, Паша, две дороги: опасная и спокойная. Я сказала "у тебя", потому что хочу, чтобы ты решил сам.
   Про "опасную", конечно, Катя сказала просто так: во сне великан оказался тихим и мирным.
   "Спокойная - это просто уйти с футбола, - подумал Павлин. - Опасная - выступить против Исполинского".
   Вчера, при Женьке и всех, Катя завела с ним разговор о футболе. Поначалу Павлин спорил: он, Дворянчик, всегда ходил на футбол и хоккей - и Томми тоже всегда ходил, и Женька, когда подрастёт, тоже... А потом Том вдруг сказал: "Знаешь, Пашка, мой отец предложил работу на стройке. По четыре часа в день. Не сейчас, а когда исполнится четырнадцать. Это чтобы всё законно. С трудовыми книжками, со стажем. Мне уже в июне четырнадцать будет... Тебе в сентябре? Ну, вот. У Ролика в августе день рожденья, а Олни до января ждать придётся. Ну, ничего... Миллионов мы, конечно, не заработаем, зато на футбольного короля пахать не надо. Мы... - он взглянул на Олни и Ролика, - в общем, мы думали об этом. Ну футболе, бывает, больше теряешь, чем выигрываешь, а тут - настоящая профессия... Поработаем, со временем третий разряд каменщиков получим. Пригодится. На строителей всегда есть спрос, даже в безработицу".
   Том договорил, а Павлин думал своё: а будет ли дружить с ним Катька, вот эта Катька, которая сидит у его постели, - начни он снова бить рожи на футболе? Вернётся он к старой жизни - или шагнёт в новую?
   Чего ему хочется? Быть "чемпионом" - или быть человеком? Хочется ему дождаться, пока им, Павлином Луганским, и его новыми друзьями всерьёз заинтересуется подполковник Танагорский, так же, как заинтересовался озверином, - или бросить чёртову драку, с которой стригут купоны Борис и Герман, и подать пример другим? Подать - так же, как подал ему пример сэр Пикок! И нужно ли ему ждать подсказки, ждать, чтобы сэр Пикок - там, в своём времени, - отказался от меча и копья? Там - одни законы, здесь - другие! Неужели человечество нисколечко не стало лучше - с тех времён, когда люди таскали на головах железные горшки с прорезями, украшенные кулаками или цветными перьями, а лучшими аргументами считали меч и копьё?
   "Том, - ответил Павлин, - на стройке - это здорово".
   Каска и кельма - вместо горшка и копья!
   - Может, не стоит вот так сразу? - спросил Том. - Мы с тобой, Пашка, но разве не нужно придумать план?
   - Действуем экспромтом, - ответил Павлин.
   Они видели Сашку, а он, кажется, не замечал их. Сидел себе на скамеечке, лицом к ним, и почитывал книжку. Чёрную такую книжку, нетолстую, в его больших руках казавшуюся совсем крошечной. Павлин разглядел название: "Чёрные дыры и молодые вселенные". Автор: Стивен Хокинг.
   С Исполинским Павлин знаком не был. Нет, бывало, он встречал его в третьем микраше, взглядывал на него снизу вверх (Сашка был ростом метр девяносто, а, может, и выше), говорил ему "привет", но не больше того. Сам же Исполинский, говорят, ко всем на свете, в том числе и к футболистам, "дышал ровно", да и вид у него обычно бывал словно отсутствующий: будто это и не он был, а так, голограмма ходячая. Только однажды, когда Павлин чуть не налетел на него, выходившего из супермаркета с двумя полными пакетами, которые в его больших руках не казались тяжёлыми, пришлось обменяться с ним несколькими словами - впрочем, безобидными. Павлин - сам не зная почему, - спросил, не играет ли Исполинский в баскетбол. Тот ответил, усмехнувшись: "Все спрашивают, не играю ли я в баскетбол. Нет, не играю. Баскетбол - это для коротышек. Пусть учатся бегать и прыгать. А я запросто кладу мяч в корзину, мне это скучно".
   Лицо у Исполинского не подходило для роли футбольного короля: белое и какое-то мягкое, доброе. Катя верно заметила. И лоб высокий, умный такой. Вот у его дружков, Бориса и Германа, лбов, можно сказать, нет.
   - Я пойду, покатаюсь, посмотрю, нет ли кого лишних, - шёпотом сказал Ролик. Отошёл в сторонку, снял со спины рюкзачок, достал оттуда коньки.
   Исполинский поднял голову, захлопнул книжку, развернул плечи.
   - Привет, молодёжь, - сказал он. - У вас ко мне дело?
  
   Павлин решил не тянуть кота за хвост. В конце концов, будет глупо, если подсказка ему дана, а он её не использует. Он видел сон, и, следовательно, знает не только о великане, обитателе Страшных Холмов, но и об Исполинском. У Сашки и фамилия подходящая, и кличка тоже - Великан. И точно так же, как во снах, здесь действует, пристроившись к Великану, парочка шустряков: Круглый и Огурец.
   - Привет, Великан, - сказал Павлин, вместе со всеми подходя к скамейке.
   - Саша, - сказал Исполинский. - Или Шура, если тебе больше нравится.
   - Саша, - сказал Павлин и замолчал, не зная, как начать.
   Сказать сразу про Бориса и Германа? Но Великан спросит, как он догадался. Не будет же он рассказывать свои сны.
   - Да ты весь светишься! - сказал Исполинский. - Это же тебя, кажется, зовут Дворянчик? Паша? Слыхал я о твоих боевых подвигах. Восходящая, так сказать, футбольная звезда. Правда, меня всё это не очень интересует. Небо куда интереснее.
   - Небо?
   - Есть такая наука - астрономия.
   "Так оно и должно быть, - подумал Павлин. - Как во сне. Великан - не злобный и не опасный. Астрономия! Здорово придумали Огурец и Круглый. Слухи распустили - и сделали себе прикрытие. Фальшивое, но надёжное. Прикрытие, которое ничего не стоит, но отлично защищает. Фантазия у Круглого и Огурца здорово работает!"
   - Значит, звёздами увлекаешься, - сказал Павлин.
   - И тебе советую чем-нибудь полезным увлечься, - ответил Исполинский. - Если не хочешь пополнить ряды глупцов, пьяниц и лодырей.
   - Ты что, не в курсе, что про тебя говорят?
   - Кто говорит? - Исполинский пожал широкими плечами.
   - Ну, все, - сказал Павлин. - Будто ты и не слышал.
   - Что я звезду чуть не открыл? - спросил Саша.
   - Какую ещё звезду?
   Неужели этот астроном-любитель и вправду не знает, что о нём рассказывает чуть не весь город? Ну, все микрорайоны, по меньшей мере.
   Или подсказка из сна тут не годится, и Сашка виртуозно врёт? "Вот же замаскировался! - с восхищением подумал Павлин. - Никакому Танагорскому не догадаться! Сидит себе на лавочке, делает вид, что книжку почитывает, а сам Бориса или Германа с чемоданом денег дожидается. Катька права: надо работать головой, а не кулаками. Хотя, если про Исполинского говорят правду, - Павлин поёжился, точно от холодного ветра, - то значит, этот парниша ножом пыряет так же легко, как странички перелистывает".
   - Не знаю про звёзды, - сказал Павлин, - а говорят, что ты главный на футболе. Не как Круглый и Огурец, а самый главный. Футбольный король.
   - Кто такой Огурец? И этот, как его... Круглый?
   - Ну ты даёшь! - воскликнул Женька.
   А Олни и Томми изумлённо переглянулись.
   Ну, это было бы всем понятно - если бы Великан притворялся перед полицейскими. Строил из себя пай-мальчика, отличника и любителя всяких там точных наук. Но перед ними-то? Они же футболисты! А кое-кто - вообще чемпион! Может, он из-за Катьки делает вид, придуривается?
   "Нет, он не придуривается. Всё, как во сне. - Павлин переглянулся с Катей. - Там Великан не понимал даже, что пленных продают в рабство. Исполинский не врёт".
   - Садись на скамейку, - сказал Исполинский, - и валяй.
   Павлин сел. Рядом опустилась Катя. Том, Олни и Женка остались напротив стоять.
   - Все считают тебя королём футбола, - начал Павлин. - Борис и Герман - твои подчинённые. Они собирают налоги. Они же контролируют и ставки.
   - Налоги?.. Ставки?.. Я, конечно, слышал что-то такое, но ведь я и на футболе-то никогда не был.
   - Считается, - ответил Павлин, - что ты ловко маскируешься. Всё выполняют твои подручные, а ты стрижёшь купоны.
   - Какой я хитрый и успешный, - пробормотал Исполинский, с явным интересом слушая Павлина.
   - Это ты организовал футбол в третьем микрорайоне. И хоккей тоже.
   - В третьем? Я и не живу там. Только в школу девяносто третью хожу, а оттуда сразу домой, в Соломино.
   - А тут ты что делаешь?
   - В этой "свечке" мой одноклассник живёт, Костя Лялин. Раньше в Соломино жил, а теперь Лялины из коттеджа переехали в квартиру: батя у Кости работу потерял, коттедж содержать не на что. Зашёл я к Косте, чтобы взять Хокинга. Как версия, господин следователь?
   - Живёт тут Лялин, - подтвердил Томми. - У нас в девяносто третьей учится. Тоже перейдёт в сотую, наверное.
   Павлин продолжил:
   - Огурец и Круглый всегда говорят от твоего имени, Великан. То есть Саша.
   - Кто такие Огурец и Круглый? Слышал я про них, но не помню, чтобы встречал.
   - В восьмом классе учатся. В твоей школе, кстати. И в третьем микрорайоне живут. За матчами наблюдают в бинокли. С лоджии. Говорят, что за ними стоишь ты. А за тобой - какие-то отмороженные уголовники, которые поддерживают тебя авторитетом прямо из тюрьмы. Говорят, ты очень хитрый.
   - Все, кто пострадал на футболе, - вставила Катя, - будто бы с лестницы упали или поскользнулись.
   - Ага, на банановой кожуре, - сказал Исполинский. - На подсолнечном масле. На оливковом. Сицилия, а не Россия.
   - А ты живёшь себе в Соломино припеваючи, и полиция не может зацепок найти, - закончил Павлин.
   - Потому и не может, что не играю я в ваши футбольно-уголовные игры, - сказал Саша. - Вот не играю, и всё. Предпочитаю учиться на "отлично" и заниматься наукой. Я вполне обхожусь без футболистов и всяких там "отмороженных". Пусть и они обходятся без меня. А кто уж тут хитрый, так это ваши приятели Круглый и Огурец. Такую бы фантазию, как у них, да в научное русло! Ведь кончат парнишки плохо. В городе новую тюрьму строят, знаете?
   - Круглый и Огурец нам не приятели, - сказала Катя.
   "Хм, - подумалось Павлину, - сам говорит, что все эти игры ему неинтересны, а про новую тюрьму знает".
   - Кстати, - сказал он Исполинскому, - ещё говорят, что ты людей ножами режешь и кости им ломаешь. И что Танагорский за тобой наблюдает. Пока, кажется, негласно.
   - Что за Танагорский? Не слышал о таком. Но вряд ли он доктор физико-математических наук.
   - Всё с тобой ясно, - сказал Павлин. - То есть всё ясно с Борисом и Германом. А Танагорский - доктор полицейских наук.
   - В пятницу я видела этого Танагорского в учительской, - сказала Катя. - Он с Жаннушкой разговаривал.
   - О чём? - спросил Исполинский.
   - Она - о даче, - ответила Катя. - А он спросил, в каких классах учатся футболисты. "Надо будет выкроить время, с ними поговорить". Вот что он сказал. А Жаннушка ответила ему: "Всё-то у вас, у полицейских, крупно! А сами с детишками нянчитесь! Главный-то футболист в девяносто третьей учится - Александр Исполинский его зовут!" - "Доберёмся и до главного".
   - Выходит, я живая легенда? - сказал Исполинский.
   Павлин кивнул. Похоже, Саша был простаком - вроде великана со Страшных Холмов - и ничегошеньки не знал. О нём все микрорайоны говорят, а ему известно ноль. Сидит, спокойно Хокинга почитывает. Астроном! Небо и звёзды ему интереснее драк на поле и корте. Может, он и прав. Кате его футбольная неосведомлённость должна нравиться. Впрочем, по её нахмуренному лицу этого не скажешь.
   - И что, - сказала Катя, - ты, Саша, ничего о себе не слышал? Ну, такого, футбольного. Особенного.
   Может, он и слышал, подумал Павлин, но пропустил мимо ушей. Речь ведь не о нейтронных звёздах или "белых карликах".
   - Иногда меня спрашивали о чём-то таком, футбольном, - ответил Исполинский, - но мне было или смешно, или скучно. Не моё это - футбол. В прошлом году ко мне многие привязывались: расскажи да расскажи, - а что я мог рассказать? Думали, наверное, что я футболист - раз у меня плечи и рост. И я отвечал: не играю в футбол. И в баскетбол не играю. Теннис настольный люблю, это правда. Понемногу от меня отстали. Но вот сегодня вы привязались. С чего бы, а? Хотите, чтобы я сделался вроде Эйнштейна: ездил бы по планете и мир проповедовал? А кому нужна эта проповедь, кроме проповедника? Вам - нужна? Не деритесь на футболе, живите тихо и спокойно, - вот вам и мир. Или вы, наоборот, явились к футбольному королю, чтобы узнать, где будет очередная драка?.. Я-то думал, - сказал Исполинский, - на меня в школе из-за роста пялятся. А оказывается, во мне футбольного короля видят! И давно я король?
   - Года два, не меньше, - сказал Павлин. - Я с шестого класса начал играть - а ты уже считался королём.
   - Года два? В то время я седьмой класс заканчивал. И вы в это верите?
   Нет, Павлин в это не верил. Но ведь раньше-то - верил. А всё почему? Потому что не задумывался.
   - Александр Исполинский в ореоле мифической славы, - сказал Исполинский.
   Катя сказала:
   - У моего папы, кстати, есть знакомый, тоже астрономией увлекается. Живёт в Лучинкино. У него и телескоп есть.
   Глаза Исполинского блеснули. Жадными такими огоньками загорелись.
   - Рефрактор? Рефлектор? Ну, зеркальный?
   - В этом я не разбираюсь. Большой дом, большая мансарда, и оттуда - телескоп в небо. В деревне на небе столько звёзд, Саша! Совсем не то, что в городе.
   - Познакомишь меня... со знакомым?
   - Когда папа приедет. Тебе надо с моим папой познакомиться, и он тебя свозит в Лучинкино. Поедет на свои поля - и свозит.
   - А когда твой папа приедет?
   - Во вторник. Завтра.
   - Давай телефонами обменяемся.
   Пока Катя сохраняла Сашкин номер в своём сотовом телефоне, из-за угла шестнадцатиэтажки вылетел Ролик. Сделал у подъезда вираж, остановился, ухватившись за плечи Тома.
   - Борис и Герман! - сообщил он. - Сюда топают!
   Павлин шепнул на ушко Кате:
   - Круглый и Огурец. Точно, всё идёт по сценарию.
   Павлин заметил, что белое лицо Исполинского отчего-то порозовело.
   А Томми сказал Ролику:
   - Мы тут выяснили, что Саша - не футбольный король. Борис и Герман всё выдумали. Это они - короли. А Исполинским просто прикрывались. Удобно, ага?
   - Да ну? - удивился Ролик. - Что-то не верится.
   - А ты видел когда-нибудь Сашу на футболе? - Павлин встал со скамейки. - Вот и я не видел. И доказательств у Танагорского на него почему нет? Нечего доказывать потому что. Огурец и Круглый всех надули, Ролик!
   - Вообще-то Сашка и не похож на короля футбольного, - сказал Ролик.
   - И не хочу быть похож, - сказал Исполинский.
   - Я знаю, что мы сейчас сделаем! - Катя вскочила со скамейки.
  
   - О, главные футболисты в сборе, - радостно сказал Круглый, он же Борис Круглов.
   - И, конечно, чемпион нынешнего сезона, - тоже радостно сказал Огурец, он же Герман Огурецкий.
   - Вы-то нам и нужны, - сказал Круглый.
   Стальная дверь подъезда чуть скрипнула, но футбольные дельцы, кажется, этого не заметили. Катя молодец, здорово придумала! Исполинский ничего не увидит, но зато всё услышит. Пусть из первоисточника узнает, что о нём говорят Борис и Герман. Какой всё-таки наивный этот Исполинский! А ведь девятый класс заканчивает.
   На всякий случай Павлин встал у скамейки, так, чтобы футбольные заводилы повернулись лицом к нему и оказались боком к подъездной двери. Пусть смотрят на него, а не на дверь. Томми и другие правильно поняли его: встали в шеренгу, заслонили подъезд.
   Борис и Герман уселись на чугунную ограду напротив скамейки. Достали из пачек сигаретки, прикурили. Пустили дымки.
   Павлин молчал. Эти припёрлись сюда - пусть они и начинают. Он сел на скамейку, сели и Катя с Женькой, а трое друзей остались стоять шеренгой.
   - Тут вот какое дело. - Борис выпустил голубоватое кольцо дыма. - Вокруг да около мы ходить не станем. Налоги надо платить, пацаны. А, Том? Смылись в первый микраш - и решили, что настала свободная жизнь? В нашей стране жизни свободной нет, пацанчики. Об этом даже по телику говорят. Нехорошо, Игорёк. Налоги надо платить до конца футбольного сезона. Так установил Великан. Переехали вы, не переехали, не имеет значения. Сезон в сентябре кончится - тогда всё. А пока надо платить. Порядок есть порядок. И не мы его придумали. Все платят - а вы самые умные?
   Круглый затянулся, бросил половинный окурок на асфальт, раздавил подошвой.
   - И это ещё не всё, - сказал он и бросил взгляд на Огурца.
   - Не всё, - подтвердил тот, бросая свой окурок.
   Бросил он его перед собой - и так ловко плюнул, что попал плевком точно на сигаретный огонёк. Окурок зашипел и погас.
   - Вот так, - с дурацкой гордостью сказал он и уставился на Павлина.
   Да, вряд ли Исполинский - говорящий так складно, так убеждённо, и читающий книги по астрономии, мог быть связан с шушерой вроде Бориса и Германа! "Впрочем, - подумал Павлин, - это я сейчас думаю, а пару недель назад я хотел быть с ними в одной компании! Дела с ними делать!"
   - Великан расширяет футбольный бизнес, - сказал Круглый, - и просит отнестись к этому с пониманием. Так он сказал, Огурец?
   - Слово в слово, братан.
   - Жизнь стала посложнее, чем раньше. Всякие Танагорские и прочие воспитатели трудных детишек. Ходят слухи, что "Гопо-трупо" и ПэДээН совместно рейды собираются проводить. У Исполинского, соответственно, будет больше затрат. Ну, в общем, вы поняли. Экономическая часть - дело не наше, а Великана. Мы - простые исполнители. Так, Огура?
   - В точку, Кругляк.
   - В стране кризис, в мире кризис. Чтобы не допустить кризиса в футболе, Великан пошёл на непопулярные меры. Так, кажется, наш президент говорит. И премьер-министр. Им можно - значит, и Великану можно. Каждый жить богато хочет - и Великан тоже. - Борис прикурил новую сигарету.
   - Короче говоря, - сказал Огурец-Герман, - Великан берёт теперь башли не только с третьего и второго микраша, а и с первого. Теперь, пацаны, платят все. Чтобы не было недовольных. А то пошли всякие неприятные разговорчики о несправедливости. Знаем, мы всё знаем, Игорёк!
   - А чего не знаем, о том догадываемся, - сказал Борис-Круглый. - Недовольных больше не будет. А ещё... - он помедлил, - ещё появятся новые довольные. Вот вы, например. Почему сидите такие унылые? Великан даёт вам шанс.
   - Какой такой шанс? - спросил Том.
   - Игорёк, ты чем недоволен? Ты скажи. Я серьёзно: у тебя есть шанс. - Круглый озабоченно переглянулся с Огурцом.
   - Братан нормально всё объяснил. Натурально, шанс, - сказал Огурец. - Как это в коммунистической песенке поётся: кто был ничем, тот станет кем.
   - Всем, - сказала Катя.
   - Умная девчонка, - похвалил её Огурец. - Рифмы знаешь. И математику, кажется. Или географию? Твоя подружка, Дворянчик? Мог бы мордочку и посимпатичнее найти... - Тут его двинул локтем Круглый.
   - Короче, парни, Великан решил брать налог и с первого микрорайона. Решил - и точка. Это не обсуждается. Футбол и хоккей организовал Великан, ему и решать. Тут вам не демократия, выборов нет. - Круглый выпустил дым и вздохнул. - Цены, знаешь ли, Дворянчик, везде растут, кризис, жизнь дорожает, а Великану надо бизнес развивать. Вы сами в этом заинтересованы. Не будет футбола - не будет трофеев. Да и с Танагорским что-то делать надо. Исполинский говорит, что его вроде бы купить можно, только денег нужен целый мешок. В общем, парни, всем жить надо, и Великану тоже жить надо. А если жить - то жить хорошо, правда?
   "Да-да, - подумалось Павлину, - Марьюшка тоже на гвоздики фыркает, розы ей подавай".
   - Кризис, - сказал Герман.
   - Кризис, говорите? - сказал Павлин, вставая со скамейки.
   Катя и Женька тоже поднялись.
   - Что тебе не нравится, Дворянчик? - Борис слез с оградки, выпрямился. Бросил на газон окурок. - Тебе-то?.. С победителей ведь меньший процент берётся. А то ты не знаешь? А не знаешь - так мы тебе объясним, не переживай. И чемпион, между нами, девочками, если он правильно понимает правильную политику, внакладе не остаётся. Будь спок, Дворянчик! Мы тебя не обидим. Лично переговорим о тебе с Великаном. Ты у нас будешь одним из самых довольных.
   Герман добавил:
   - Давайте, передайте всё в своих классах. Мы люди мирные, бизнесмены, наша задача - передавать то, что сказал Великан. Слово Исполинского - закон. У самого Великана спрашивать бесполезно: у него стратегия особенная, продуманная - он не станет с вами и говорить о футболе. Он как бы и понятия не имеет, что это за футбол такой. Поэтому нарезаем задачи мы. Ты, Том, будешь старшим по шестым классам. Проследи, чтобы твои пацаны по шестым классам информацию передали. Понял? Благодарность Исполинского тебе обеспечена. Чуть что не так - обращайся прямо к нам. А тебе, Дворянчик, я потом объясню политику партии. Лично. Исполинский в этом сезоне планирует ещё налоги увеличить. С июня будет новый налог - и тебе, Дворянчик, он очень понравится. Его будут платить те, кто на футбол ходить отказывается.
   Борис замолк. Скрипнула и отворилась подъездная дверь. Тройка Тома расступилась. Камешек прокатился по бетонному крыльцу, подскочил на ступеньке.
   - Значит, парни, кризис? Жизнь дорожает?
   Из подъезда, щурясь на солнышке, вышел Саша Исполинский.
  
   Бывает, человек так растеряется от неожиданности, что на его лице можно прочесть всё-всё. И сразу, за секунду, станет ясно, в чём он врал, а где говорил правду. Или что никакой правды он не говорил, а всё сплошь сочинял.
   Вот и на лицах Круглого и Огурца - после того, как возник перед ними Саша Исполинский, - можно было много чего прочесть. За секунду. Ну, может, за две.
   А на третью секунду их лица стали вполне обычными. Только зарумянились слегка.
   - О, привет, Великан, - сказал Борис.
   - Здорово, Саша, - сказал Герман.
   Рук они ему не подали.
   - Ну, мы пойдём, - сказал Борис. - Перетёрли тут с ребятами. Всё нормально.
   - Куда намылились, деловые!.. - Павлин схватил Бориса за плечи, а Томми - Германа. При нужде вчетвером они бы справились с этими восьмиклассниками. Борис рванулся, и Павлину пришлось дать ему подножку. Круглый повалился на асфальт.
   - Ты!.. - крикнул он. - Я тебе, в натуре, въеду! - Подниматься почему-то он медлил.
   - Ну, попробуй, въедь, - сказал Павлин. - Один на один, без фокусов.
   - Кто тебе сказал, что я фокусник?
   - А что, нет?
   - Мы с вами драться не собираемся! - Павлин подал Борису руку. - Вставай. - Тот руку не принял, но встал. Стал отряхиваться.
   - Драки тут не будет, - твёрдо сказал Исполинский.
   Герман, которого Том ткнул в грудь, стоял, не дёргался. Наверное, прикинул - лезть на рожон глупо. Том хоть и на класс младше был, а пацан был здоровенный. А вот Круглый и Огурец чемпионами-боксёрами не выглядели. Сейчас их и авторитет не спасал.
   - Всё нормально, говоришь? - сказал Исполинский. - Перетёрли? А вы не хотите, ребятки, мне мои денежки вернуть? Для кого вы налоги собирали, а? Вот он - я. Выворачивайте карманы. Что носы повесили? У меня, значит, на хвосте какой-то Танагорский, не то генерал, не то полковник, а денежки - у вас. Вы, должно быть, меня круглым идиотом считаете.
   - Мы тебе всё отдадим, - быстро выговорил Борис.
   - Мы только сосчитаем - и отдадим, - сказал и Герман.
   - На самом деле у нас много расходов, - сказал Борис, отряхивая штанину.
   - Что, дебет с кредитом не сошёлся? - Исполинский усмехнулся.
   - Это он начал, - сказал Герман, показывая пальцем на Бориса. - Типа, будут лёгкие деньги, надо только рискнуть немного, и всё.
   - Ага, гони пургу, - сказал невесело Борис. - По харе получишь! Не ты ли придумал на Сашку всё валить?
   - Зато ты назвал его папенькиным сынком!
   Теперь Круглый и Огурец стояли друг против друга. Сжали кулаки.
   - Без драк, - напомнил Исполинский.
   - Они и драться-то не умеют, - сказал Томми. - Кто видел, чтобы Кругляк или Огура с кем-то дрались? То-то. Так у них, показуха. Чтоб со стыда не кончиться.
   - Ну ты, психолог... - сказал Борис.
   Его перебил Герман:
   - Ты назвал Сашку папенькиным сынком, пай-мальчиком - и сказал, что все эти любители науки с богатыми папашами - просто придурки!
   - Крутые пацаны? - сказал Саша. - Знаете жизнь и умеете срубить бабла? А такие, как я, с книжками в руках, - ни на что не годятся? Обвести вокруг пальца таких сынков - плёвое дело? Задача для пятиклассников, так? Знаю я, как вы рассуждаете. Не трудись объяснять, Гера. И плевать мне на то, кто из вас начал и кто закончил.
   - Ну, а что, Великан, разве не круто мы придумали? - сказал Борис. Кулаки его разжались, и он смотрел теперь на Исполинского, а не на Германа. - Ты ведь... ну, в общем...
   - Лох последний, ага?
   - Послушай, Сашка, мы всё равно хотели завязать с футболом, - сказал Герман. - И с хоккеем тоже. Если б не Боря, я б завязал ещё зимой, когда одному дохляку из шестого класса мозги на корте сотрясли, и его папаша и мамаша долго выясняли, что с их мальчиком случилось, как он так неудачно на катке поскользнулся.
   "Вот и вся ваша храбрость, торговцы живым товаром!"
   - Боря, говоришь? - сказал Боря, снова повернувшись к Герману и сжав кулаки. - А кто говорил, что после отпуска Танагорского бабла нарубим?
   - Это я так просто. Пусть бы все думали, что футбол и дальше будет.
   - А Великан и дальше будет папенькиным сынком и лохом, - сказал Борис.
   - Хорошая очная ставка получилась, - сказал Исполинский. - Сразу видно, какие вы друзья, Боря и Гера.
   - А что? Эти, что ли, друзья? - сказал со злостью Герман. - Вот эти? Дворянчик, не ты ли говорил, что дружат только слабаки?
   Огурец зло смотрел на него - так, словно Павлин нарушил какое-то обещание, какую-то старую клятву, которой прежде был верен.
   - Говорил, - ответил Павлин. - Но я ошибался.
   Огурец хмыкнул, а Круглый, который тоже теперь таращился на Павлина, пробормотал себе под нос:
   - Какие мы переменчивые!
   - Переменчивые? - спросил Павлин. - Не ты ли только что сказал про "завязать"? И чем плохо быть переменчивым?
   - Только дураки не меняются, - сказал Исполинский.
   - Вот-вот, Саша. - Это сказала Катя, глядя не на Круглого с Огурцом, а на Исполинского.
   - Мы, по-вашему, дураки? - Герман снова хмыкнул.
   - Дураки бы такого не придумали, - сказал Борис.
   - Не то свойство ума вы тренируете, парни, - сказал Саша.
   - Ты, Сашка, учитель, что ли? - воскликнул Герман. - Ну, сказали мы, что завяжем! Какой футбол, когда все всё знают? Ну, не все - но вы же растреплете теперь на каждому углу!
   Огурец замолчал, чтобы отдышаться, (слишком много восклицательных знаков было в его короткой речи), молчал и Круглый.
   Катя сказала:
   - Что-то мне подсказывает: наши кольчужники будут тихи, как мышки.
   Круглый покосился на неё.
   - Какие ещё кольчужники?
   - Ты читай побольше, - сказал Павлин. - Умнее станешь. Фантазию разовьёшь.
   - Этого добра у него и так в избытке, - сказал Исполинский.
   Все засмеялись. Даже "кольчужники" заулыбались. А Катя шепнула Павлину:
   - Они будут бояться разоблачения. И Танагорского будут бояться. И этот страх научит их чему-нибудь доброму.
   - Завяжут, - сказал Павлин. - Им некуда деваться. У них на хвосте Танагорский. То есть он, понятно, на хвосте у Сашки, - но не идиот же начальник "Гопо-трупо"!
   - Парни, - сказал Исполинский. Голос девятиклассника немного вибрировал. Кажется, Сашка разозлился. Или разволновался отчего-то. - Какое-то "Гопо-трупо", полиция, драки на корте!.. Зачем всё это? Ради чего? Деньги? Может, слава? Да это на полгода-год. А потом - что? У вас ноль перспектив в будущем. Вы сами себя губите. Думаете, учителя не правы, когда вас презирают? Может, и не очень это педагогично с их стороны, но зато без вранья и притворства! Учились бы лучше на пятёрки и наукой занимались. Неужели не интересно? Зачем тогда в школу ходить?.. Неудивительно, что в России не делают ни утюгов, ни стиральных машин, ни компьютеров. Мы не умеем! Нам бы только кулаками молотить и отбирать! Вы новости в Сети читаете? Американцы открыли то, немцы изобрели это, "Panasonic" придумал супертелевизоры! Мы же, русские, будто дикари: футбол, трофеи, мордобитие! Это что, мода у нас такая - быть дикарями пещерными? Или это уже навсегда - быть на окраине цивилизации?
   - Ну, - сказал Том, - вообще-то за границей в футбол тоже играют.
   - Глупо брать пример с худшего, - нисколько не задумавшись, ответил Исполинский.
   - Верно Сашка говорит, - сказал Павлин. - Если б мы занимались карате или дзюдо, или там спортивной стрельбой, может, вышли бы в военные или в какие-нибудь вип-охранники. А так...
   - Полиции же надо протоколы составлять, - сказал Исполинский. - И статпоказатели давать.
   - Рано или поздно Танагорский или какой-нибудь другой полицейский до нас доберётся, - сказал Павлин, - а там и ПэДээН дела сошьёт. По четырнадцать нам исполнится - и привет.
   - Не узнаю тебя, Дворянчик, - сказал Круглый.
   - Просто другой человек! - Огурец присвистнул.
   Павлин не мог удержаться от улыбки.
   "Всё кругом было ненастоящее, - подумал он, - всё! И эти Борис и Герман, и вместо Исполинского какое-то фальшивое чудовище, и Катя была другая, и я был такой, в которого теперь и не верится. Всё было ненастоящее, а теперь стало настоящим. И мне хорошо. Осталось только вернуть настоящее лицо Кате. И я и это сделаю. Не может быть, чтоб не сделал!"
   - Что ты задумал, Дворянчик? - спросил Герман.
   - Футбола больше не будет! - сказал Павлин. И поглядел сначала на Бориса, потом на Германа. Хотелось взглянуть и на друзей, а особенно же на Катю, но надо было додавить дельцов-хитрецов. То, что Катя его сейчас одобряет, Павлин и так чувствовал. Он и маме вчера пообещал: не будет он больше участвовать в футболе и хоккее. Надоело врать!.. - Поняли, Боря и Гера? Не будет. Ни-ко-гда! Никаких больше налогов, трофеев и ставок. Ни в первом, ни во втором, ни в третьем микрорайоне. Вы меня поняли, фантазёры? И не надо, кстати, думать, что кое-кто собирается настучать на кое-кого - Танагорскому. Нет. Стукачей здесь не водится. Но если ты, Огурец, и ты, Круглый, снова начнёте свой бизнес, я обещаю... то есть мы обещаем: вам придётся сыграть в футбол с нами.
   Ребята засмеялись.
   - Они же слабаки! Никогда не играли, - сказал Том.
   - Всё с биноклями на балконе торчали, - сказал Олнянский.
   - Да, неплохо было бы получить с пацанчиков трофеи, - сказал Ролик.
   Борис и Герман помалкивали.
   - Катитесь отсюда, - велел им Павлин.
   "Подручные" Исполинского, ни слова ни говоря, повернулись и потопали от шестнадцатиэтажки. Уходя, оба оглядывались.
   - Кстати, - сказал Павлин им вдогонку, - ваше последнее поручение мы выполним. Информацию передадим и в седьмых, и в шестых классах. Только не вашу информацию - она, извините, устарела, - а новейшую. Футбола больше не будет!
   - Потому что Великан, - добавила Катя, - с этим кровавым делом навсегда завязал.
   "Неплохо придумала!"
   - Слово Исполинского - закон, - сказал Павлин, глядя, как Круглый и Огурец скрываются за трансформаторной будкой.
   - Вы что, спланировали это? Сценарий сочинили? - спросил Исполинский. - Завязал... с кровавым делом?
   - А что, есть возражения? - сказала Катя. - Кто в школе поверит, что ты не был на футболе главным? Никто. И знаешь, Саша, ты сам в этом виноват!
  
   Когда все разошлись - первым ушёл Исполинский, попросив Катю не забывать об астрономе из Лучинкино, за ним Томми с ребятами, Павлин пожал им руки, - Катя задумчиво сказала:
   - Ты не заметил, будто Саше вначале было скучно, а потом он будто разозлился? Мы тут ему про Бориса и Германа, про то, как они за его спиной делишки делают, а ему было скучно! Будто ему собственная жизнь не интересна. А злился он, по-моему, на себя.
   - Ну, не знаю, - сказал Павлин. - Какая же это его собственная жизнь? Его жизнь - астрономия. Может, из него великий учёный выйдет. Ты-то должна это понимать. И, по-моему, Сашка злился не на себя, а на нас. На всех, понимаешь? На Круглого и Огурца, и на меня и на тебя тоже. Мы его от увлекательной книжки оторвали. Он, наверное, считает, что человечеству нужно думать о полёте на Антарес или Бетельгейзе, а оно, глупое, на футболе помешалось.
   - По-твоему, мы зачем с ним говорили? Никакого футбола не должно быть!
   - Не злись, Катя. Футбола и так уже нет.
   - Ну да, - сказала Катя. - Хм. Все наши друзья - с футбола.
   - Это ты к чему?
   - Так, мысль одна интересная пришла. Потом скажу - когда додумаю.
  
   Начальник "Гопо-трупо" подполковник Танагорский только что отпустил мамашу одного бестолкового "трудного", уверявшую его, что драку начал не её сын, а тот, кого её сын едва не довёл до реанимации. Мамаша была такой же трудной, как её драчливый сынуля. Воистину, трудной! Стоило большого труда убедить её, что той драке было четырнадцать свидетелей, включая дежурный наряд полиции.
   "Это всё футбол! Там они учатся драться, а вы тут глаза закрываете!" - крикнула Танагорскому мамаша перед тем, как попыталась хлопнуть дверью. Но этой дверью не хлопнешь. Хорошая у него дверь в кабинете.
   - Уф, - сказал полицейский. Достал платок и промокнул бороду, а потом лоб и щёки. - Целый час потерял. И ради чего? Чего она хочет? Чтобы я оцепления вокруг всех футбольных полей выстроил? Да у меня людей меньше, чем пальцев на руках!
   Щёлкнул селектор.
   - Товарищ подполковник! - сказал голос дежурного. - К вам двое ребят. Пропустить?
   - Пропускай.
   Двое оказались ребятишками относительно воспитанными. Постучали, прежде чем открыть дверь. Его "Да!", впрочем, они вряд ли услышали: дверь была хорошо изолирована.
   - Садитесь. - Он показал им на пару стульев с другой стороны стола.
   Оба послушно сели, уставились на его стол.
   - Мы из девяносто третьей школы, - сказал один, с круглой головой. - Из восьмого "Б".
   - Мы хотим заявить, - сказал второй, с головой, вытянутой, как огурец, и переглянулся с товарищем, - на Александра Исполинского.
   - Нет, это называется не заявить. - Круглоголовый толкнул огурцовоголового локтем. - Мы хотим чистосердечно признаться, что участвовали в футболе, вот. Но что не по своей вине.
   - И не хотим... - подхватил второй, но первый его перебил:
   - Не хотим, чтобы вы записывали. Ну, чтобы всё было без протоколов. Устно. Мы просто хотим с вами поговорить.
   "С адвокатом, наверное, каким-нибудь посоветовались, - подумал Танагорский. - Приплатили ему".
   Но об этом он спрашивать не стал.
   - Почему все идут ко мне? - спросил он. - Почему не в отдел приёма граждан?
   "Но ведь Лопухов выпросил у меня неделю за свой счёт, - ответил сам себе начальник "Гопо-трупо". - Тоже дачник! А зама Лопухова зимой сократили".
   - Вы же главный, - ответил тот, что с круглой головой.
   - Говорят, футболом лично вы занимаетесь, - добавил тот, что с вытянутой головой. - Это что, неправда? Нам, конечно, уже четырнадцать, скоро пятнадцать, но в футбол в основном играют пацаны помладше...
   Подполковник мысленно сосчитал: сейчас, кроме него, в отделении осталось четыре офицера. И те - только и делают, что дежурят по двое: дежурный и помдеж. Отдежурят сутки - и на выходной. Потом снова заступают. А вся полицейская работа на нём, на Танагорском.
   - Правда, - закончив подсчёты, сказал Танагорский. - Но не я лично, а мой зам. У меня после сокращения девять человек в штате осталось, даже секретарша сокращена, а заместитель в отпуске. Из девяти пятеро в наличии, считая меня. Четверо из пяти через день дежурят, и потом день отгуливают. Можно сказать, я один за всех работаю. Вы, ребятки, не представляете, сколько работы у полиции!
   "И что такое президентская борьба с бюрократизмом", - подумал он.
   Пацанчики переглянулись.
   - Если хотите заявить, то заявление подаётся в письменной форме, - сказал Танагорский. - Если хотите признаться, то...
   - Мы без формы, - невежливо перебил его огурцовоголовый. - Мы же сказали: устно.
   - Как вас зовут?
   - Боря Круглов.
   - Гера Огурецкий.
   - Рассказывайте, только покороче. Краткость - сестра таланта.
   - Мы очень кратко, - сказал Огурецкий, а Круглов толкнул его локтем и начал рассказывать.
   С его слов Танагорский понял, что эти парнишки, Круглов и Огурецкий, - одни из футбольно-хоккейных "тузов", а их полукриминальный босс - Александр Исполинский по кличке Великан. Из девяносто третьей школы - тот, про которого сказала Жанна. Зам говорил, что на Исполинского ничего нет - и что перед ПэДээН он чист. Круглов и Огурецкий сказали, что были вынуждены подчиняться приказам Исполинского, организовывать матчи, судейство, распределение "трофеев", ну, и следить за тем, чтобы игроки не нарушали правила, а "то ведь если не следить, то такое бы вытворяли!"
   Ничего нового в этих сведениях не было. Всё это знал и Танагорский, знал и его заместитель. "Мы были вынуждены выполнять его приказы, говорить от его имени... Это его зовут футбольным королём, можете у кого хотите спросите... Мы больше не хотим участвовать в футболе. И в хоккее тоже".
   Это последнее - "не хотим" - и было развязкой "чистосердечного признания". "Шестёрки" Исполинского не хотят больше работать на своего хозяина и вообще не желают участвовать в футболе. Это - позитивно, сказал себе Танагорский. Вот и решали бы всё без ПэДээН и "Гопо-трупо". Но зачем они явились сюда? Может, на последнем матче было что-то серьёзное? Травма? Но никаких заявлений в отделение, насколько он знал, в последние недели не поступало. Ничего, связанного в футболом. Разве что крики сегодняшней мамаши, которая считала, что во всём виноват футбол. У нас в стране всегда так: ищем вокруг виноватых, а сами - чисты, как младенцы. Видим в чужом глазу сучок, но бревно из своего глаза вытащить не торопимся.
   - Мы всё это делали, а боссом был Сашка Исполинский, но письменно мы этого не подтвердим, - сказал круглоголовый и виновато опустил голову. Потом поднял и сказал ещё: - Мы просто не станем больше ничего организовывать.
   - Не будете заниматься футболом? - спросил он. - Слабо верится. Допустим, я поверю. Но вы похуже футбола что-нибудь придумаете.
   - Не, мы слово даём, что будем пай-мальчиками, - сказал Огурецкий.
   - Если бы не Сашка Исполинский, мы бы не занимались футболом. Это он нас вынудил. Обстоятельства, понимаете?
   - Значит, решили встать на путь исправления?
   - Решили.
   - Два года футболили - и вдруг решили завязать. Что вас побудило взяться за ум?
   - Так нам в будущем году в девятый класс, - сказал Борис. - Скоро и в университет.
   - Хватит дурака валять?
   - Хватит.
   - Трудно вам живётся?
   - Трудно.
   - У трудных подростков жизнь трудная. Перестанете быть трудными подростками - и жизнь пойдёт лёгкая?
   - Лёгкая, - согласился Борис.
   - Не исключено, что вы будете вызваны как свидетели, - сказал Танагорский. Парнишки побледнели. - Это в том случае, если кто-то подаст заявление. На Исполинского. Или любое, связанное с футболом. Тогда вам не отвертеться от протокола. Знаете об ответственности за дачу ложных показаний?
   - Какие они ложные... - пробормотал Огурецкий. - Вон, на каждом углу про Исполинского говорят! Вы нам это, в зачёт поставьте... Мы сами пришли...
   Кажется, подростки боятся Исполинского.
   - Нам не нужны проблемы, вот и всё, - сказал Круглов. - Из-за Великана. Мы, это... хотим попросить вас, чтобы вы ничего не говорили Сашке. Если он узнает...
   - Нам конец, - докончил Огурецкий. - Нам некуда было деваться. Он заставлял нас. Он людоед настоящий. Это он только с виду такой спокойный!
   - У него как у мафии, - сказал Круглов. - Не откажешься.
   "Ага, - подумал полицейский, - они боятся. Боятся Исполинского. Надо это запомнить".
   - Кстати, чемпион этого сезона - Пашка Луганский - тоже решил больше не участвовать в футболе, - сказал Круглов. - Ему подружка, Мыкалова, запретила. Ну, и дружки Дворянчика тоже дали задний ход.
   - Почему? - спросил Танагорский.
   - Вас потому что боятся, - ответил Огурецкий. - Все знают, что вы собираетесь лично заняться футболистами. Всех арестовать и допросить, а главных в колонию отправить. Что у вас разнарядка давно готова.
   "Вон вы чего боитесь! Вам и невдомёк, что "Гопо-трупо" рейдов не проводит!.. Значит, страх. Эти парнишки боятся Исполинского, и полиции тоже боятся. Исполинский чует полицию и собирается завязать с футболом. Парнишки решили повиниться перед полицией, потому что Исполинский уже не так страшен. Ареста боятся - им ведь пятнадцатый год. А Луганский - ещё один борец с футболом, который тоже, должно быть, побаивается полиции. Да, тут у нас сплошной страх".
   - Сколько лет Луганскому?
   - Мы думали, вы знаете, - сказал Огурецкий. - Тринадцать. Скоро четырнадцать.
   "Все, кому исполнилось или скоро исполнится четырнадцать, - подумал начальник "Гопо-трупо", - начинают нервничать, бояться полиции и воображать нары и "небо в клеточку и друзей в полосочку". А этот Исполинский, он же Великан, чувствует, что его ребятки нервничают - и сам начинает дрожать. Всё ясно. Здорово было бы покончить с футболом-хоккеем без полиции - так сказать, изнутри! У меня и так людей ни на что не хватает".
   - А вы, ребятки, значит, четырнадцатилетний рубеж давно перешагнули, - сказал начальник "Гопо-трупо".
   Оба опустили головы, чуть лбами о столешницу не стукнулись.
   Танагорскому - чего скрывать! - было чертовски приятно, что его побаиваются. И даже более - боятся.
   - Вы свободны, - сказал он Борису и Герману. - Но ваша судьба - на волоске. До первого футбольного заявления.
   - Его не будет, - сказал круглоголовый. - Мы сказали: не будем ничего организовывать.
   - Очень на то надеюсь, - сказал Танагорский. - В будущем учебном году проверю вашу школьную успеваемость. После первой четверти принесёте мне дневники с пятёрками - и напомните, кто вы такие.
   - А с четвёрками не пойдёт? - сказал Огурецкий, и Круглов опять толкнул его локтем.
   - Свободны, - повторил Танагорский, уже утратив к ним интерес.
  
  
  

Глава двадцать четвёртая. В замке графа Пустынного

  
   Всю дорогу до Пустынного замка Пикок представлял встречу с графом Робертом, и в воображении рыцаря одна картина сменяла другую.
   То он представлял, как рубится на мечах с непреклонным сэром Робертом, и между бьющимися рыцарями бросается леди Кэтрин, и её отец, вскрикнув: "Не путайся под ногами, самозванка и колдунья!", рубит её мечом, а он, Пикок, тут же закалывает графа: меч погружается в тело противника до самого сердца, пробив панцирь и распустив кольца кольчуги. Двое мёртвых лежат у ног рыцаря: леди Кэтрин и граф Роберт; и ничего так не хочется ему, Пикоку, как пронзить и себя мечом.
   А то ему виделось, будто он стоит на коленях перед сэром Робертом и умоляет того принять дочь обратно. Граф удивлённо отвечает ему: "Принять дочь? Но разве я изгонял её? У меня нет блудной дочери - у меня есть дочь похищенная. И тому, кто доставит мне её живою, я отдам половину моих сокровищ, а у меня их немало". - На эти слова графа Пикок возражает: "Сэр Роберт, я не знаю, в чём сила и тайна того ужасного заклятия, которое почему-то пало на леди Кэтрин. Но, может статься, заклятие будет снято уже потому, что ты, высокородный сэр, поверишь, что перед вами - ваша дочь. Не верь своим глазам, сэр, - верь сердцу!" - И сэр Роберт задумывается, но потом отвечает: "Не могу, сэр Пикок. И удивляюсь тебе: как можешь ты принимать постороннюю девушку за леди Кэтрин. Впрочем, твоё заблуждение простительно: ведь ты никогда не видел моей дочери". - "Что правда, то правда, сэр, - говорит Пикок. - Я никогда не видел настоящего лица твоей дочери". - "У моей дочери одно лицо! - высокомерно говорит граф. - У моей дочери не может быть двух лиц; она не колдунья. Те, кто видел мою дочь, в этой самозванке никогда не признают леди Кэтрин!" - "О нет, сэр!" - И он выхватывает из ножен меч. Выхватывает свой меч и граф... Тут воображение возвращало Пикока к прежней сцене, где перед ним было два мёртвых тела.
   Пикок представлял и иную линию событий. Он и его спутники подъезжают к замку, мост перед ними опускается, ворота открываются, граф и графиня выходят навстречу и заключают дочь в объятья, бормоча что-то насчёт того, какие они были глупцы и слепцы, как они долго упорствовали в своей глупости и слепоте; они утирают притворные слёзы, а потом падают на колени и молятся Богу. Однако, как они ни стараются, и как ни стараются подражать им их слуги, а также Пикок со спутниками, девушка не преображается в настоящую леди Кэтрин. Сидя на своём коне и всё понимая с самого начала этой сцены, она плачет. И затем замок графа Пустынного окутывает непроглядная мгла: словно Господь, которому все только что молились, отдал их, не верящих в собственные признания и солгавших перед людьми и перед ним, Богом, противнику своему извечному - сатане.
   Наконец, существовал в воображении Пикока последний вариант, в котором не было ни мечей, ни фальшивого признания графа и графини перед леди Кэтрин. Этот последний вариант Пикок предпочитал не обдумывать. "Как выйдет - так и выйдет", - думал он, и эта мысль приносила ему удовлетворение. Все картины, виденные рыцарем прежде, разваливались в его воображении, - и он не хотел, чтобы развалилась и эта.
   Сказать о своих мыслях и видениях леди Кэтрин и матушке Пикок не решался; не говорил ничего и бывшему своему оруженосцу, ныне сэру Юджину. А те, видя, что рыцарь задумался, не мешали ему. Только поздним вечером, у маленького пересыхающего ручья, где путники остановились переночевать, леди Кэтрин спросила, не болят ли у него раны, - и вместе с матушкой перевязала ему бок и руку. Пикок видел, что девушка хочет что-то спросить у него, но отводил глаза.
   Засыпая, он снова думал о ней, но уже не о том, как сложится его разговор с графом. Перед засыпавшим рыцарем стояло некрасивое лицо леди - и это лицо вдруг надвигалось на него, приближалось к нему, так, что он пугался чего-то и пытался отодвинуться, но тело плохо подчинялось ему, и он замер, дожидаясь прикосновения, но прикосновения не случилось, а вдруг застыли пред ним глаза леди Кэтрин: большие, серые, полные тайной мольбы, разгадать которую он или не мог, или не хотел. И не посмел он закрыть глаза перед этими прекрасными глазами - и показалось ему наутро, будто всю ночь он так и спал: с открытыми глазами. Вернулась лихорадка: сказывался долгий путь, сказывались и воспалённые раны. Мокрое от пота тело Пикока требовало покоя.
   Опять, как и вечером прошлого дня, рыцарь увидел над собою лицо леди Кэтрин.
   - Тебя бьёт лихорадка, сэр Пикок. Тебя нельзя ехать. У нас есть ещё немного еды, и мы можем побыть у этого ручья. Нельзя ехать, - повторила леди.
   - Нельзя не ехать, - только и сказал он, приподнимаясь на земле на локтях и чувствуя себя слабым, как маленький мальчик: как тот, кто впервые попробовал поднять отцовский меч в ножнах и едва оторвал его от земли.
   - Позволь, я протру твоё лицо, рыцарь, - сказала леди Кэтрин. - И промою твои раны. Не отказывай мне в той малости, что я могу для тебя сделать.
   Сказала она это так печально, словно предчувствовала и свою, и его смерть.
   "Если нам суждено умереть, то первым умру я, - пообещал себе Пикок. От этой упрямой мысли силы будто стали возвращаться к нему. - Я не увижу, как умрёт она".
   Эта мысль доставила ему мучительное наслаждение.
   То он был мальчиком, а то вдруг почувствовал себя стариком - умудрённым жизнью человеком. События последних дней как бы растянулись в его памяти на долгие годы. Казалось Пикоку, будто он повстречал леди Кэтрин задолго до того, как к нему пришёл служить Юджин. А турнир на Зелёном ристалище прошёл десять или двадцать вёсен тому назад. Королева же Мэри Великая сидит на троне целую вечность.
   Наверное, леди Кэтрин тоже могло казаться что-то подобное. Например, что отец прогнал её давным-давно. И что она неразлучна с ним, с Пикоком, тоже давным-давно...
   Ему нужно встать.
   Позавтракав, Пикок побыл немного в задумчивости у ручья, пока Том, лесорубы и танагорские крестьяне сворачивали шатры, и, стараясь сделать это так, чтобы никто не видел его слабости, сел на коня.
   - У тебя бледное лицо, сэр Пикок, - сказал великан. - И ты, леди, измучена дорогой. Сон и еда мало освежили вас обоих. Как слабы вы, люди!
   Неожиданно для себя Пикок понял: он знает, как ответить.
   - Наша сила в другом, великан! - сказал он.
   Наградою за эти слова ему была улыбка леди Кэтрин.
  
   Солнце клонилось к западу, когда Пикок увидел Пустынный замок. Рыцарь, а за ним и его спутники, пустили коней шагом.
   Вырастая прямо из неприступной скалы, замок графа Роберта высился на отлогом склоне холма. Лучи солнца сейчас падали на каменную твердыню, и стены её и башни казались белыми. Справа от замка виднелась большая деревня; за нею зеленел дубовый лес - со множеством холодных ключей, как сказала леди Кэтрин. Если дорога к замку была бесплодной пустыней, то сама крепость графа Роберта, построенная у леса, была, по-видимому, обеспечена всем. За лесом, до самых гор, отступавших вдаль от северной части замка и терявшихся в дымке, тянулись пастбища; местные жители держали коров, коз и свиней. Об этом рассказывала Пикоку и Юджину леди Кэтрин, ехавшая сейчас между ними. Пустынная твердыня была последним оплотом королевства леди Мэри Великой; громадный валун, который миновали путники и который покусился было сожрать великан, обозначал границу двух королевств. Страшные Холмы и пустоши, по которым проехали Пикок и его спутники, принадлежали королю Танагору.
   Подъезжая к поднятому надо рвом подъёмному мосту, Пикок уже знал, как будет действовать.
   Он не сказал о своих планах ни леди Кэтрин, ни матушке, ни сэру Юджину.
   Рыцарь ясно знал, что делать, и обдумыванье казалось ему лишним. Размышления словно лишали его сил и твёрдости. Не мог же он проникнуть в душу леди Кэтрин!.. Отчего она так печальна? Что она предчувствует? Надо ли ему сказать ей? Нет, говорить нельзя! Он должен был прежде увидеть её отца и мать; то, что велело ему сердце, он скажет при них. Нет, не был рыцарь уверен, что этим способом у него получится снять с леди заклятие! "Будь что будет! - решил Пикок. - Драка? Пусть будет драка! Пусть, чёрт меня дери, граф видит, как защищают ту, которую он не признаёт дочерью! Он не верит словам? Пусть поверит делам!"
   И перед рыцарем опять замелькали картины, в которых сверкали обнажённые мечи и лилась кровь. "Нет! - говорил он себе, желая выбросить из головы жуткие виденья и прогнать невыносимые мысли. - Нет!" Не хотелось ему представлять сэра Роберта, скрещивающего с ним мечи, и подбирать ответы на возражения графа, унижавшие его, Пикока. Ничего, кроме правды, он, сэр Пикок Луговой, рыцарь, сказать не мог. Но мог ли он быть уверен в том, что эта правда и есть способ, который развеет без следа волшебные чары и опрокинет к адским чертям заклятье?
   Но разве только ради того, чтобы снять заклятие, должен был он сказать правду?
   Вот эта-то последняя мысль, явившаяся ему у рва, окружавшего замок, и обратила его в того спокойного рыцаря, ощущавшего одновременно и слабость свою, и силу, в того, кто под звуки рога проехал во главе всадников через открытые ворота Пустынного замка.
  
   - Отец! Мать! - прошептала леди Кэтрин за вторыми воротами. - Я вижу их на мостике главной башни. Они вышли нам навстречу!
   - Накинь вуаль, леди Кэтрин, - сказал Пикок. Грэй шёл шагом. - И ни о чём не думай. - Последние слова он адресовал скорее себе, чем леди Кэтрин.
   - Обещай мне, сэр Пикок: ты не обнажишь меч! - воскликнула леди, опуская на лицо вуаль, а следом набрасывая на лоб накидку и становясь царицей красоты, которую он, Пикок, избрал на королевском турнире.
   "Всю дорогу я представлял кровавые картины, берущие начало от меча, - подумал Пикок, - пока мне не стало ясно, как следует поступить. Как странно, что я не догадался об этом раньше!.. Матушка права: мы, мужчины, всё готовы начинать с оружия. Но, может быть, нужно пройти через оружие, чтобы понять, как без него обойтись?"
   - Клянусь тебе, леди, - ответил он, - я не дотронусь до своего меча, и никто из моих людей не обнажит клинка - пусть даже всем нам придётся погибнуть. Ты слышишь меня, сэр Юджин? Передай это Тому, Ролло и Олни и танагорцам. Мы пришли сюда с миром, и как бы тяжко ни пришлось нам здесь, я приказываю вам забыть о мечах и о любом оружии, которое вы могли бы пустить в ход.
   - Да, сэр, - ответил Юджин и заговорил с Томом, приказывая оружейнику на время забыть о мечах, кинжалах, пращах и арбалетах, а думать о возвышенном.
   - То есть о великане, сэр? - спросил оружейник.
   Графские слуги, сопровождавшие их от первых ворот, не интересовались разговором, который вполголоса вели путники, а таращились на великана. Тот прошёл в замковые ворота лишь согнувшись пополам. Вокруг одной ноги его была замкнута цепь - кусок той цепи, которой были скованы пленники танагорских работорговцев; другой конец цепи крепился к поясу Олни, ехавшему последним. Это была идея леди Кэтрин - использовать цепь. "Сэр рыцарь, - сказала она ещё тогда, когда Пустынный замок только показался на горизонте, - стража крепости может поднять тревогу, завидев шагающую свободно громадину. Кто знает, какое в замке примут решение? Не осыплют ли нас стрелами, не закидают ли камнями, не зальют ли кипящей смолой? Слухи о танагорском Мяснике-людоеде давно проникли в замок. Не лучше ли будет представить великана как нашего пленника? Не думаю, сэр Пикок, что великан откажет мне, если я хорошо его попрошу". - "Ты, леди, надеешься добиться его благосклонности обещаньем вкусных камней?" - спросил Пикок. - "Ты угадал, о рыцарь".
   И на предупреждающие крики стражников с дозорного пути и из надворотных башен сэр Пикок ответил: "Я - сэр Пикок Луговой! Великан - мой пленник! Он на цепи, и он смирен, как овечка". Мост стал опускаться, и, хотя Пикок видел, что воины с алебардами и арбалетами, в большом количестве находящиеся на куртинах и в башнях, готовы к бою, замечал он и то, с каким любопытством - вытаращив глаза, разинув рты, - стражники глядят на топающего в пыли, звякающего цепью великана.
   Подъезжая к площади у главной башни, Пикок поднял руку, веля своим спутникам остановиться. У донжона стояли граф, графиня, несколько вельмож, среди которых Пикок узнал короля Танагора и его супругу, леди Жанну, и толпилось немалое число графских пажей, готовых услужить по первому знаку повелителя. Стекались к площади и простолюдины вперемешку с рабами - в железных кольцах на шеях. Спешиваясь, Пикок подумал, что его приезд вряд ли вызвал бы столько любопытства. Поскольку и знатные, и простые головы были задраны вверх, а по толпе прокатились возгласы голоса: "Великан!" и "Не Мясник ли это со Страшных Холмов?", нетрудно было догадаться о причине всеобщего удивления. Великан на цепи с широченной улыбкой глазел на публику.
   Что ж! Публика всегда остаётся публикой - будь она на турнире, в деревне или на графской площади! Однако сейчас он, Пикок, сделает так, что гигант будет забыт. По крайней мере, Пикок надеялся, что так будет. Рыцарь не должен думать о поражении; к победе ведёт рыцаря желание победы!
   Спешившись и поклонившись вначале танагорскому королю и королеве, а затем графу и графине, Пикок подал руку леди Кэтрин, сидевшей на коне. Девушка встала рядом с ним, подскочившие пажи отвели в сторону их коней. Если у сэра Роберта и был шанс снять с дочери заклятие, признав её не умом, но сердцем, то граф упустил его! Впрочем, это было бы слишком просто! Но, может быть, и слишком сложно? Люди так привыкли хитрить и лгать и слышать кругом ложь, что поверить в чистую правду представляется им безумием. Отец предпочёл выгнать родную дочь из дому, нежели поверить ей. Подобно ему поступили с леди Кэтрин и все, кого ей довелось повстречать на пути: и сэр Фэйсклос, вдобавок обманувший девушку, и отец Блэддер, объявивший её ведьмой, и королева Мэри, поддержавшая коварного святошу, и все те зрители на королевской площади и на турнире, кто жаждал зрелища, а не торжества правды. Впрочем, и он, Пикок, мало чем отличался от всей этой публики: если бы не Юджин, гореть бы на жарком костре леди Кэтрин!
   Пикок вздрогнул и облизнул губы. В один миг промелькнули перед ним те ужасные картины. И уже не казалось ему, что всё это произошло давным-давно; нет, теперь он видел капеллана на балконе, леди Кэтрин, привязанную цепью к столбу, палачей, поджигающих поленья, - видел так ясно, будто казнь затевалась здесь и сейчас. И это ясное видение придало ему сил.
   Если граф Роберт и может спасти свою дочь, признав её, никто не помешает ему сделать это - но только после того, как свой способ испробует он, Пикок! Если способ не сработает - тогда дело за графом. Его же, Пикока, задачей будет не махать мечом, но убедить сэра Роберта поверить ему и поверить леди Кэтрин, как бы она ни была непохожа на настоящую графскую дочь. А если не выйдет у Пикока ни первое, ни второе, тогда он готов будет сдаться на милость графа - и то же сделают его люди. Покорность хорошо вооружённого отряда во главе с рыцарем, пленившим знаменитого великана, должна будет удивить и озадачить сэра Роберта, слывшего в своих решениях непреклонным.
   - Рад видеть тебя, сэр Пикок, и твоих людей в моём доме! - сказал граф.
   - Сэр Роберт, - отвечал Пикок, - смею надеяться, маленькая радость от прибытия гостей в твой замок есть и дорога к большой радости. Не сочти за дерзость или пустословие, но обещаю тебе: сегодня ты будешь так счастлив, как ни был никогда.
   - Сэр рыцарь, твои слова поистине удивительны! Ни один гость этого замка прежде не обращался ко мне с такими необычными речами.
   Граф, как показалось Пикоку, собирался продолжить, но заговорила вдруг королева, леди Жанна:
   - Дерзкая речь! Молодой рыцарь возомнил себя Господом Богом, распорядителем чужого счастья! Быть может, он сумасшедший? Рыцарь, знаешь ли ты, какое горе переживают граф Пустынный и его супруга?
   Леди Жанна, на которую печально взглянула леди Маргерит, жена сэра Роберта, умолкла. Граф смотрел в глаза Пикоку.
   - Самый счастливый день в моей жизни, сэр Пикок, - сказал он, - минул двадцать лет тому назад. В тот день, утром, родилась моя дочь: маленькая леди Кэтрин. Спустя годы, когда моя резвая девочка превратилась в красавицу девушку, пришёл и несчастный день - тот, в который моя дочь вдруг исчезла. Случилось это в канун Светлой Пасхи - точно сатана решил таким способом позабавиться над христианами. С тех пор о леди Кэтрин - ни слуху ни духу, и только какая-то незнакомка, появившаяся в моём замке не иначе как с помощью колдовства, пыталась выдать себя за мою дочь, хотя походила на неё не более, чем лягушка походит на солнце. Что за странная колдовская прихоть!.. Чтобы избавиться от назойливой особы, мне пришлось попрать законы гостеприимства. Лягушка была изгнана, а многие рыцари отправились на поиски пропавшего солнца. Однако шли дни и недели, а вестей от них не было. Ни один рыцарь, где бы он ни побывал, не смог не только найти леди Кэтрин, но и каких-либо следов её. Мой дочери словно никогда и не было, и я уже начал сомневаться, не приснились ли мне все те годы, когда я был счастлив! Я отчаялся, сэр Пикок!.. Что же хочешь ты предложить мне, что сравнялось бы или превысило бы то счастье, которое я испытал некогда, увидев новорожденную? Если ты не боишься совершить страшный грех, скажи, не мучь старика!
   Вокруг графа, графини, Пикока, леди Кэтрин в вуали и спешившихся людей Пикока, а также и великана образовалось плотное кольцо из пажей и простолюдинов. Великан перестал занимать их внимание; все глазели то на Пикока, то на графа. И меньше всего хотел Пикок, чтобы сбылись ожидания этой гудящей толпы - те, какие всегда скрывает в своих недрах любая, всегда одинаковая в своих вожделеньях толпа: сверканья мечей, ран, крови, криков, или же костра, с треском разгорающегося вокруг тела, привязанного цепью к столбу и обложенного сеном и сухими поленьями.
   Пикок поднял правую руку.
   - Сэр Роберт, я прошу тишины! - сказал он.
   Граф отдал приказанье:
   - Пусть протрубят в рог.
   Приказанье повторили, передали, и протрубил рог. Толпа умолкла. Отчётливо слышно было, как великан звякнул цепью о каменную плиту. А ещё свистел в вышине западный ветер, гуляющий над стенами Пустынного замка.
   - Я прошу тишины, - громко сказал, почти крикнул, Пикок - так, чтобы слышали все, - однако голос его, стоявшего посреди большой толпы, показался ему тихим и слабым: то ли из-за того, что над площадью завывал ветер, то ли потому, что Пикок не окреп ещё после ранений, - прошу... Великан! - крикнул он гиганту. - Ты хорошо слышишь меня? Повторяй всё, что я скажу!
   - Да, сэр рыцарь! - пророкотал тот - и пророкотал так, что бас его раскатился над всей площадью, и толпа, как одно существо, задрала головы.
   - Я прошу тишины, - сказал Пикок, - и прошу хранить её до тех пор, пока я не закончу говорить. Что бы ни произошло, я прошу всех молчать.
   Великан повторил его слова.
   Леди Маргерит, покачав головой, сказала мужу:
   - Увы, сэр рыцарь и вправду повредился рассудком.
   Толпа загудела.
   - Граф и графиня, я прошу только выслушать меня, - сказал Пикок, и великан повторил его слова - повторил в точности, подражая даже и тону рыцаря. - Выслушать правду! Тишины прошу для того, чтобы меня не оборвали на полуслове, считая, что я болен или повредился рассудком.
   - Пообещай мне, рыцарь, что ты не прибегнешь к колдовству, - сказал граф, - и тишина будет тебе дарована. Всякий, кто помешает тебе говорить, будет считаться изменником. - Последние слова граф произнёс так громко, что они облетели всю площадь. Теперь только листва деревьев шумела на ветру.
   "Не прибегнешь к колдовству!.. Напротив, граф, - подумал Пикок, - я стремлюсь сделать так, чтобы колдовство, чарами которого опутана твоя дочь, утратило свою силу. Но говорить этого я не стану. Любые слова бесполезны там, где место делам!"
   - Я не прибегну к колдовству, сэр Роберт, ибо никогда им не пользовался. Тебе лучше других известно, высокородный сэр, что оружием рыцаря служат не чары, но меч, а более того - честное слово!
   Великан повторил басом всё, что было сказано рыцарем.
   - Хорошо сказано, сэр Пикок! - заметил старый граф.
   Над главной башней завывал крепчавший ветер. Тёмная, почти чёрная тень накрыла, точно огромным крылом, площадь. Люди смотрели на вытянувшуюся в небе тучу, а Пикок подумал, что, кажется, фокус с тучей он видел когда-то.
   Рыцарь не медлил более. Отведя меч в ножнах назад, он преклонил колено перед леди Кэтрин, взял её руку, накрыл другою своею рукой и сказал:
   - Прошу тебя, леди, не страшась никого и ничего, открыть своё лицо. А ты, великан, повторяй за мной! Пусть леди выполнит мою просьбу, и пусть ни один человек не нарушит тишины!
   Великан, чьи космы трепал ветер, повторил сказанное Пикоком, а леди Кэтрин, ни говоря ни слова, лёгким движеньем руки откинула со лба покрывало, а затем подняла и вуаль.
   Молчание на площади сохранилось скорее потому, что толпа - а с нею и граф Пустынный и его супруга, - онемела от наглости пришельца, нежели потому, что смогла удержать общий свой возглас по приказанью сэра Роберта. Многие в толпе, разумеется, узнали ту девушку, что в канун Пасхи объявилась в замке и выдавала за себя за дочь графа Пустынного - и была изгнана. Несомненно, узнал некрасивую девушку и сэр Роберт, и узнала её и леди Маргерит.
   Пользуясь всеобщим молчаньем, Пикок торопливо заговорил, держа по-прежнему руку дочери графа Пустынного:
   - Леди Кэтрин, я давно полюбил тебя. Пусть я не понял этого с первого дня нашей встречи; пусть я был недостаточно открыт сердцем и мало знал о любви; пусть я был слишком занят своими мелкими делами, чтобы заметить то большое, что вдруг случилось со мной.
   Великан послушно повторял за ним - ведь Пикок не повернул к нему головы, не приказал замолчать и не подал знака остановиться, - и рыцарь слышал раскатистый бас, повторяющий, как эхо, слова о любви, и ему казалось, что сам Господь (или, по меньшей мере, Святой Бертрам) вещает ту правду, которую Пикок поклялся во всеуслышание объявить, как только вступит во владения графа Пустынного.
   - Всю дорогу до замка твоего отца, леди, - продолжал рыцарь, - я думал: самое страшное, что может произойти теперь со мной - не смерть, не увечье в бою, не проклятье толпы, не нищета и не заточение в подземелье, - но разлука с тобою, какою бы она ни оказалась и чем бы ни была вызвана.
   -... разлука с тобою, какою бы она ни оказалась... - повторял великан, и бас его раскатывался над площадью, над головами собравшихся, и Пикок дожидался, когда тот закончит, и говорил далее. Слова будто бы сами лились с языка рыцаря; обращаясь перед всеми к леди Кэтрин, Пикок вдруг понял, как это легко - говорить правду, и пусть лишь один человек в королевстве этой правде верит.
   - Однако, - продолжал Пикок, - как бы ни был я недогадлив, главное понять я сумел! Лишь одна разлука была бы необорима и должна была бы повергнуть меня в отчаяние - та, что разделила бы нас по единственной причине... - Рыцарь дождался, пока великан повторит за ним. - ...По единственной причине, по которой я не мог бы быть с тобою и не смел бы предложить тебе, леди Кэтрин, руку и сердце.
   Великан пророкотал басом: "...руку и сердце".
   - Леди Кэтрин, пусть ты останешься заклятой, пусть ты останешься не признаваемой никем, включая родного отца и мать, и пусть все люди мира направят на тебя свою злобу, - я буду любить тебя до самой моей смерти и прошу тебя стать моей женой. Говорю тебе это перед лицом твоего отца и твоей матери, и перед лицом всех этих людей, слышавших каждое моё слово! И пусть поразит меня Господь, если я солгал хоть самую малость!
   Не успел великан повторить слова рыцаря, как чёрная тень, застывшая было на площади, дрогнула и побежала прочь, освещая одно за другим встревоженные человеческие лица. Да, подумал Пикок, отрывая ненадолго взгляд от леди Кэтрин, чтобы посмотреть на очищающееся небо, я уже видел это когда-то!
   Отрывая глаза от улетавшей прочь тучи, рыцарь осознал: лицо леди Кэтрин не переменилось. Оно осталось тем же - некрасивым лицом девушки, которую хотел сжечь на костре тощий капеллан Блэддер. Пикок признавался ей в любви, глядя ей в глаза, и всё время, пока он говорил, перед ним стояло неизменное лицо - и оно и теперь, когда уходила туча, было то же. Моргая от солнечного света, который вдруг показался Пикоку невыносимо ярким, ослепляющим, он смотрел на это лицо - и от слёз, вызванных, должно быть, лучами солнца, оно расплывалось перед ним. Что ж! Это было то лицо, которое он полюбил! Пусть считают это лицо некрасивым - он находит, что нет лика прекрасней на свете! И пусть ему суждено погибнуть здесь от руки графа Пустынного, он сказал то, что должен был и хотел сказать. Человек и живёт на земле ради тех нескольких слов и дел, о которых ему не придётся жалеть!
   Рыцарь зажмурился. Надо было договорить, но глазам стало больно от нестерпимо белого света, разлившегося вокруг. Уже ничего, кроме белого сиянья, проникавшего будто и сквозь веки, не видел Пикок, - и не знал, услышит ли его леди, чью руку он продолжал держать, услышит ли великан, услышит ли Юджин, - и не был уверен, есть ли рядом с ним кто-нибудь. Не умер ли он и не попал ли в рай, убитый графом Пустынным, обозлившимся на него: ведь рыцарь привёл с собою ту, которую сэр Роберт признавать своей дочерью не желал?
   - Мой рыцарь, ты недоговорил, - услышал он голос леди Кэтрин. - Единственная причина, сказал ты...
   - Лишь одно может остановить меня на пути к тебе и разлучить нас, - сказал Пикок, ничего не видя и как бы со стороны слыша собственный голос, а повторенье своих слов великаном слыша точно с неба. - Одно! Быть может, ты не любишь меня. Я никогда не говорил тебе о любви. Я не знаю, нет ли у тебя избранника, которого ты вынуждена была покинуть, когда... когда уходила из этого замка. Если ты не любишь меня, если я не тот, кому нашлось место в твоём добром сердце, - я уйду.
   - Это и есть та единственная причина, которая, как ты говоришь, славный рыцарь, может по-настоящему разлучить нас?
   - О да, леди Кэтрин. - Он сказал это, не открывая глаз. Под веками у него мерцали то белые, то чёрные огни, и он едва понимал, где находится.
   - Знай же, мой рыцарь, - сказала леди Кэтрин, - этой причины не существует! Я люблю тебя и выйду за тебя замуж. За тебя - за того, кто вытащил меня из костра, кто избрал меня царицей красоты на королевском турнире, кто вступил в неравное сраженье, не желая допустить моего поругания; за того, кто привёз меня к моим родителям, несмотря на свои кровоточащие раны, и поклялся сделать всё, чтобы снять с меня заклятье, даже если ради этого ему пришлось бы умереть, - а ещё поклялся ни в коем случае не обнажать меча в Пустынном замке. Никакой причины нет, чтобы не любить тебя, мой рыцарь! Поднимись - и открой глаза!
   Должно быть, вместе с Пикоком открыли глаза и все, кому тоже пришлось зажмуриться, дабы не ослепнуть от яркого небесного сияния. Рыцарь услышал восторженный гул, начавшийся где-то возле него и леди Кэтрин и прокатившийся затем волною по площади.
   Отпустив руку леди Кэтрин и чувствуя слабость во всём теле, Пикок медленно выпрямился. Лицо леди, поначалу расплывавшееся в его слезящихся глазах, постепенно обрело устойчивые и чёткие очертания. Но сколько ни вглядывался рыцарь в девушку, стоявшую напротив него, узнать её он не мог.
   Некрасивое, неправильных форм лицо исчезло - и вместо него явился прекрасный лик, видя который, один за другим падали на колени и прозревшие простолюдины, и знатные господа; король Танагорский с женою, следуя примеру графа Пустынного и леди Маргерит, тоже опустились на колени, ибо, несомненно, произошло чудо. Не было никого на площади, кто бы сейчас стоял, гордо выпрямившись, - исключеньями были только сэр Пикок и леди Кэтрин. И были они исключеньями только потому, что это перед ними опустились все - несомненно, крестясь и благодаря Бога за явленное чудо и молясь, чтобы никакое колдовство не пристало более к леди Кэтрин. А сэр Роберт, быть может, просил Бога простить его за то, что он изгнал дочь родную из своего дома; за то, что слова правды, сказанные ему дочерью, он принял за ложь.
   Таким образом, все, кто был теперь на площади, узнали леди Кэтрин, дочь графа Пустынного, - но несколько человек, сегодня прибывших в замок, не могли наглядеться на незнакомку, представшую их взору! И одним из нескольких был Пикок.
   - О сэр, - печально, с мольбою в голосе (в знакомом голосе) воскликнула леди Кэтрин, - я вижу, ты не узнаёшь меня! Не узнаёшь ту, что полюбил!.. Сначала отец, а потом возлюбленный!.. За что мне это двойное проклятье?
   Пикок опомнился.
   - Я не узнаю ту, что полюбил!.. Леди Кэтрин! - крикнул он, протягивая к ней руки, в то время как она стояла с опущенными руками. - Я больше люблю твоё сердце, чем твоё лицо! И - Боже! Это лицо! Кто, кто не полюбит его? Кто тот безумец? Твоё лицо, прежде скрывавшееся под маской заклятия, так прекрасно, что...
   У Пикока закружилась голова, отнялись руки, а ноги, словно лишившись колен, полетели в пустоту. На краткий миг он увидел лица, склонившиеся над ним, и огромную кудлатую голову, находившуюся выше прочих голов, а потом перестал что-либо видеть и чувствовать.
  
   Очнулся он от какого-то едкого, обжёгшего ноздри запаха.
   Рыцарь лежал на широкой кровати. Край полога был отдёрнут. Перед Пикоком, слегка наклонившись, стояла леди Кэтрин - новая леди Кэтрин - и держала глиняную чашу.
   - Слава Богу, ты очнулся, мой рыцарь!
   Всё, что произошло на замковой площади, вспомнилось Пикоку.
   Вспомнилось, как он признавался в любви леди Кэтрин, и как великан повторял его признания, раскатывавшиеся над людскою толпою, как ветер унёс большую тучу и как выглянуло солнце, как явился откуда-то ослепительный белый свет, - и как черты леди Кэтрин переменились из некрасивых в прекрасные, и она воскликнула: "О сэр, ты не узнаёшь меня!", и назвала его возлюбленным. Там, на площади, он стал отвечать что-то на её горестное восклицанье, однако в голове у него помутилось, и он полетел в темноту - ноги его подломились, а каменные плиты под ним будто разверзлись. Летя в пустоту, он видел над собою чьи-то лица. Он припомнил: то были лица Юджина, Тома и леди Кэтрин, и Ролло, и Олни, и ещё огромная физиономия великана. Эти лица словно бы летели за ним, догоняли его.
   Чаша из руки леди Кэтрин куда-то исчезла, а сама она сидела у откинутого полога на табурете.
   - Ты очень слаб, мой рыцарь.
   - Дай мне руку, леди, - попросил он.
   Он принял её руку. Её ладонь была маленькой и холодной. Должно быть, в этих покоях с утра не топили.
   - Сколько я пролежал здесь?
   - Недолго. Тебя принесли сюда, и я тотчас дала тебе понюхать матушкиной смеси. Моя матушка знает толк в местных травах. - Она помолчала. - Я боялась, что открылись твои раны. Но они не открылись.
   - Почему я упал - там, на площади?
   - О, мой рыцарь! - Она улыбнулась. - Ты не упал. Тебя подхватил сэр Юджин.
   "Я помню, что не узнал её, - подумал Пикок. - И это белое сияние, проникавшее сквозь веки... Но никто из других не упал; они лишь опустились на колени. Я же упал от того, что обрёл счастье. Нет больше заклятья; я люблю леди Кэтрин, она любит меня!"
   Но что-то мешало рыцарю осознать своё счастье.
   Что-то угрожало ему. Но что? Кто? Её отец? Сэр Роберт - павший на колени и молившийся вместе со всеми, - отец, обретший свою дочь? Нет. Но кто же?
   Перед ним сидела леди Кэтрин - почему бы не спросить у неё? Однако рыцарю не хотелось сейчас огорчать девушку. Хотелось держать её руку и думать о том, как ему, упрямцу, поклявшемуся любой ценою снять заклятие с леди Кэтрин... Так вот что не давало ему покоя!
   Он сжал ладонь леди Кэтрин так, что та вскрикнула.
   - Прости меня, леди! - сказал Пикок, выпуская её руку и приподнимаясь на высокой подушке. - Как видишь, я не так уж слаб!
   - Настолько силён, что можешь одолеть женщину.
   - Мне нельзя лежать в постели, - сказал рыцарь. - Дни, в которые я пообещал доказать королеве Мэри, что ты - не колдунья, истекают.
   - Я отлично помню твои гневные и справедливые слова, сэр Пикок. Ты поклялся посрамить отца Блэддера, оговорившего меня, а заодно с ним и тех жалких трусов, выдававших себя за рыцарей и опозоривших себя на ристалище.
   - Нам следует отправиться к королеве Мэри, не мешкая, - сказал Пикок. - День поминовения Святого Бертрама не за горами.
   Леди Кэтрин улыбалась - так, будто ей некуда было спешить.
   - Разве я что-то упустил? - спросил Пикок.
   Глядя на её сияющее и спокойное лицо, Пикок подумал: "Женщины, должно быть, умнее мужчин. Мы ещё только спрашиваем, а они уже знают".
   - Тебе надо лежать. Отдыхай, мой рыцарь. На завтрашний вечер мой отец назначил нашу помолвку. Будет большой пир. А к королеве мой отец отправит гонцов.
   - Гонцов? - Пикок не мог поверить, что леди Кэтрин столь легкомысленна. - Королеву и капеллана, который только и ждёт, за что бы уцепиться, нелегко будет убедить вестью, переданной гонцами! Я уже представляю, как отец Блэддер поднимает свои тощие руки к небу и объявляет гонцов графа Пустынного посланниками сатаны! - Он перевёл дух. Немного кружилась голова. - Подумай, о прекрасная леди: ведь я обещал королеве, что ко дню поминовения Святого Бертрама она узнает в той, что обвинялась в колдовстве, настоящую леди Кэтрин. В замке леди Мэри ждут незабываемого зрелища...
   И он осёкся. Этого зрелища им не дождаться. Повторенья не будет.
   - Не думаю, мой рыцарь, что они ждут того зрелища, свидетелем которого недавно стал ты. Они много бы дали, лишь бы заклятие сохранило силу! Капеллан мечтает восстановить своё пошатнувшееся влияние добрым костром на площади, а королева - видит Бог! - после того как её племянник оплошал, не прочь бы преподнести народу какое-нибудь особенное развлечение, а заодно и пополнить казну, в которую, должно быть, сэр Фэйсклос давно запустил руку по самую шею. Сжечь ведьму, выдающую себя за леди Кэтрин, и ограбить её заступника, упрямого сэра Пикока Лугового, слишком доблестно показавшего себя на турнире и опозорившего её племянника, - вот о чём мечтает королева. Страшно и подумать, милый сэр Пикок, что могло стать с нами обоими, не полюби ты меня и не откройся мне!
   И она закрыла лицо маленькими ладонями.
   "Но если, - пришли на ум Пикоку слова королевы, - к названному дню девушка не окажется настоящей леди Кэтрин, она и её покровители поступят в распоряжение отца Блэддера и святой церкви".
   "И даже отец, могущественный граф Пустынный, - подумал рыцарь, - не смог бы защитить её. Более того, граф был бы первым, кто приказал бы выдать её королеве. Не ведая того, он отправил бы на костёр свою дочь! Правда, прежде ему пришлось бы убить меня. Леди просила меня не обнажать меча в Пустынном замке, и я пообещал ей это. О да, она знала о моём чувстве".
   После того, что случилось на площади перед донжоном, представленья и картины, одолевавшие Пикока на пути в замок, показались ему дикими и нелепыми.
   - Костры, мечи, копья, стрелы, угрозы и обвинения, муки и смерть! - отняв руки от покрасневшего лица и сжимая руку Пикока, воскликнула леди Кэтрин. - Ненависть вместо любви, костёр на площади вместо огня в очаге, стрела наёмника вместо руки дружбы! Железо на теле и горшок на голове - вместо открытого лица и чистого сердца! Каменные стены, сторожевые башни, бойницы и чаны с кипящей смолой - вместо распахнутых дверей и любви!
   "Она говорит, как моя матушка". Пикок откинул голову на подушку и закрыл глаза. Больше всего ему хотелось, чтобы леди Кэтрин никуда не уходила, чтобы сидела рядом и держала его руку в своих маленьких руках.
   Пусть она сидит рядом, говорит что-нибудь, а он будет слушать. Он станет соглашаться со всем, что она говорит. Она - его невеста. Невеста? Им нужно отправиться к королеве. Им нужно торопиться. К леди Мэри. Гонцы? Нет!
   Кажется, это он произнёс вслух.
   - Торопиться к королеве, мой рыцарь? - сказала леди Кэтрин. Теперь она снова улыбалась. - Не надо ехать к королеве, потому что королева приедет сюда.
   Он не понимал её. Леди Мэри приедет сюда? Не преувеличивает ли старый граф своё могущество?
   - Я сказала о гонцах. Отец отправит к леди Мэри гонцов. Но какую же весть, сэр Пикок, принесут ей гонцы?
   - Какую весть? - повторил Пикок, чувствуя, что запутался.
   - Они известят её о том, что с дочери графа Пустынного доблестным сэром Пикоком снято заклятие и что доблестный сэр Пикок полюбил леди Кэтрин, а она полюбила его.
   - Она полюбила его, - повторил Пикок, как бы не веря этим словам.
   Он вгляделся в серые глаза леди Кэтрин - о, они нисколько не изменились с тех пор, как он лежал в шатре у опустевшего ристалища. Леди Кэтрин молчала сейчас, но Пикоку послышались её слова: "Но даже если ты вспомнишь то, что сказал, не придавай тому значенья: то говорил не ты, а говорила твоя лихорадка".
   "Она знала! - сказал он себе. - Не о том я говорил ей в бреду, что обнажу меч против любого, упорствующего в своём неверии, не о том!.."
   - Да, я знала, - сказала она. - Но ты сам, милый, едва ли знал то, что сказала твоя лихорадка. Я уже любила тебя, а ты только начинал свой путь к любви.
   - Предложи я тебе руку и сердце, там, у Зелёного ристалища, - и заклятие было бы снято?
   - Да, мой рыцарь. Но никто, кроме тебя, не увидел бы в шатре моего преображения. Теперь же за нами - целое графство свидетелей.
   - Свидетелей для королевы Мэри.
   - Да. Гонцы передадут ей, что дочь графа Роберта вновь обрела своё лицо, за что возблагодарила Святого Бертрама и своего спасителя - сэра Пикока Лугового, чьей супругой и желала бы стать - с милостивого королевского позволения. Моему отцу останется только попросить у королевы разрешения выдать дочь замуж за храброго и достойного рыцаря и пригласить королевский двор на свадебный пир. Свидетелей того, как с меня пало заклятие, в Пустынном замке так много, что леди Мэри придётся поверить тому, чему она, увы, не всегда склонна верить, - правде.
   - Не откажется ли она дать позволение на брак?
   - Леди Мэри не станет искать себе могущественного врага в лице моего отца. И потом, гонцы отправятся к ней не с пустыми руками. Надеюсь, сэр рыцарь, тебе не жалко золотых крох из бесчисленных денежных сундуков моего отца, половина из которых теперь принадлежит тебе?
   - Когда-то, царица сердца моего, - признался Пикок, - спасая тебя от костра, я соблазнялся именно серебром и золотом.
   - Кому, как не мне, это знать, мой рыцарь? Но знаю я и другое. Так же, как знаешь его и ты.
   Они помолчали.
   - Гонцы расскажут королеве и о славных твоих танагорских подвигах, сэр Пикок, - сказала леди Кэтрин. - Против героя, побеждающего на турнирах и в поединках, снимающего колдовские чары с дев и укрощающего великанов, у королевы не найдётся возражений.
  
  
  
  

Глава двадцать пятая. Павлин чешет макушку

  
   - Опять сон! Не хочу больше снов! Не хочу подсказок и примеров! Хочу сам! Я ведь сам это придумал! Оно потом мне приснилось!
   Бегая вокруг школьной спортплощадки, Павлин думал о том, какие несносные люди волшебники и волшебницы. Ну, кто их просил лезть с их волшебством? У Кати отняли лицо, а он ощущает себя куклой-марионеткой, которой управляют, дёргая за невидимые ниточки! Хитрый Эдуард воспользовался его слабостью, не иначе! Он, Павлин, сидел на скамейке, думал о своём, и был у него фонарь под глазом (у него и сейчас фонарь), и тип с ноутбуком втёрся к нему в доверие. Может, Мочалкин, нашедший в Интернете следы деятельности всяких там таинственных психологов, и прав в чём-то.
   Павлин пробежал на пару кругов больше, чем обычно, отжался полсотни раз - и всё равно не мог успокоиться. Домой пришлось возвращаться тоже бегом: чтобы не опоздать в школу. С тех пор, как он стал дружить с Катей, он больше не опаздывал. Неужели и в том, что у него появились друзья, он обязан волшебнику? Разве сэр Пикок не был ему примером?.. Допивая горячий сладкий чай, Павлин обжигался и злился на Эдуарда. Но ведь то, что думал он, Павлин Луганский, о дружбе, и что говорил он Тому или Кате, или Женьке, принадлежало ему, Павлину Луганскому. Это были его слова и его мысли, и его чувства. Мало ли что там думал сэр Пикок - Павлин думал и чувствовал своё! Не подделывал же он свои чувства!
   Быть может, волшебник - этими рыцарскими снами - просто поддерживал его? Не более того? Вселял в него уверенность - тогда, когда Павлину её не хватало? В конце концов, Эдуард называл себя обыкновенным волшебником. Никаких тебе фантастических чудес, волшебных палочек и сказочных свойств вроде исполнения желаний, невидимости, сапог-скороходов, ковров-самолётов и скатертей-самобранок.
   - Лучше бы не было снов, - прошептал Павлин, выходя из подъезда.
   Но не будь их, тут же подумалось ему, поверил бы он Кате?..
   Так бы - как все в классе - и считал её новенькой!
   И от этой мысли ему стало очень страшно.
  
   На первом уроке - им был русский язык, и Жаннушку, объяснявшую очередное скучное правило, слушать не хотелось, - Павлин продолжал думать о волшебниках. И как-то незаметно для себя переключился на психологов. На тех психологов, о которых такую пылкую речь задвинул в детсаду Мочалкин.
   Вчера, усевшись за компьютер, Павлин пробовал разыскать красноволосую психологиню Суровцеву через Интернет, но у него ничего не вышло. Нет, он отыскал адрес её офиса (устаревший - тот, где трудился теперь стоматолог), прочёл несколько хвалебных отзывов об её услугах на "Яндекс-Маркете", но и только. Затем он стал искать информацию о "поддельных людях". Пробуя разные поисковые запросы, он попал лишь на те страницы, которые нашёл до него Мочалкин. Зато он убедился, что все эти электронные форумы и общественные сети, в которых вывешены разные истории про "поддельных людей", между собою не связаны, и обобщений насчёт обращений к психологам - подобных тому, какое сделал неглупый Мочалкин, похоже, никто не делает. Может, Мочалкин сгустил краски. А может, связь есть, но никто ею не интересуется. Да и люди возвращаются. И полицейские дела закрываются.
   Будь связь обнаружена, в Интернете об этом непременно написали бы.
   Хотя... Не исключено, что какое-нибудь секретное полицейское управление и отыскало что-то, но хранит в тайне. Или не полицейское, а военное. Эта мысль посетила Павлина, когда он лёг под одеяло и засыпал. Генералы всё наглухо засекретили и опечатали. И делают из красноволосой психологини и прочих волшебников-психологов - тех, которых Эдуард назвал "необыкновенными", - новейшее психологическое оружие. Или психическое, а может, психиатрическое. Павлин не знал, как правильно. Чтобы развязать психическую войну - и дать тем, кого военные или полицейские хотят уничтожить, чужие лица. Операция "Заклятие"! В масштабах страны, даже планеты!.. Павлин представил заголовки электронных газет: "Америка потеряла президента!", "В Белый дом проник самозванец, выдающий себя за Уильяма Мозера!", "Сатана овладел Ватиканом: папа римский исчез, а вместо него явился сумасшедший!"
   На перемене, когда все вышли из класса в коридор, он увидел, как Катя говорит в сотовый телефон. Сердце у Павлина забилось чаще.
   - Папа звонил, - объяснила она. - Он и мама прилетают в три десять.
   - Ты извини, я не зашёл за тобой, - сказал Павлин, ощущая сильное волнение и не желая, чтобы Катя видела его. - Чуть не опоздал в школу.
   - Что-то случилось?
   - Два лишних круга пробежал, - сказал небрежно Павлин.
   Это, конечно, была правда. Но не вся. И ощущенье у Павлина было таким, будто он соврал. И сердце у него застучало ещё чаще. Наверное, Катя почувствовала это, потому что сказала:
   - Ты о чём-то думаешь. Не хочешь сказать?
   - Думаю, Катя, - ответил он. - Думаю. Ты же знаешь, я не очень-то это умею. Я же футболист. Пусть бывший.
   Побольше слов, побольше!
   - Не злись, Паша.
   - Я не злюсь. То есть злюсь. То есть ты тут ни при чём... То есть... - Он запутался.
   Катя - незаметно для всех - пожала ему руку.
   И тут же его страхи, его злость, а заодно его негодование на Эдуарда - этой вот девчоночьей рукою и сняло.
   Катя спросила:
   - Не хочешь рассказать, что тебе снилось ночью? Или ничего не снилось?
   - Снилось, - признался Павлин, не представляя, как расскажет Кате последний сон.
   Его спас звонок на урок. Всё-таки перемены короткие, а большую перемену класс проводит в столовой, так что... Он не успеет рассказать Кате всё. Ну, пусть это будет как враньё - но главного он ей не скажет. А что, если она догадается?.. Ну, это другое дело, и ему ничего не останется, как сказать всю правду. И пусть Катя думает, что думает!
   Но Катя до конца уроков больше не спрашивала о сне. На следующей перемене она разговаривала с Марией Аркадьевной, которая сама обратилась к ней с просьбой позаниматься с отстающими по математике. Было удивительно, но к Кате записалось сразу семь желающих, в их числе Желтков - и даже Лариска-староста. На третьей перемене Кате позвонил Бугаев, который отлёживался дома, и подтвердил своё желание подтянуться по математике. "Хочу, чтобы у меня за год хотя бы тройка была - но настоящая", - так он сказал. Потом был обед, а потом с Катей шушукалась Лариска-староста, решившая, насколько уловил Павлин, что с помощью математических занятий она может улучшить свою дырявую память.
   А на последней перемене, перед историей, и вовсе было не до пересказа снов. В кабинет истории вошла Марьюшка, велела всем сесть и замолчать - и сказала:
   - Мочалкин, завтра ты переводишься в девяносто вторую школу. Твои родители в курсе, и в приёмной готовится приказ.
   Надо отдать Марьюшке должное - слово она сдержала!
   Мочало сидел за партой, смотрел в окно. Молчал. И вчера он был такой же безразличный. Наверное, за озверин ему дома накостыляли. Да и неловко, наверное, ему было - перед всем классом. И за таблетки, и за отравившегося Бугаева, попавшего в больницу, и за контрольную, решённую Спиридоновым, и за свою трусость (за то, что он, Желтков и Корыткин бросились на одного: об этом вся школа знала), и за всё-всё. И его "психологическое расследование" положение не спасало. Жаль, Лариска не знает, как он её подставлял! Но когда-нибудь и это выяснится. Как там Пузырь говорит? Всё тайное станет явным? Вот-вот.
   - Радоваться надо, Мочалкин! - сказала Марьюшка. - А ты как в воду опущенный. Девяносто вторая - одна из лучших школ города. Человеком там станешь. Тебе повезло, что у меня там завуч знакомая. Она большой специалист по перевоспитанию таких трудных подростков, как ты. Ты вряд ли это сейчас осознаёшь, но я ведь о тебе думаю. И родители твои тоже думают о тебе: в девяносто второй им пришлось за тебя слово дать - перед директором.
   - Не думаю, что дали они только слово, - сказал Мочало, всё глядя в окно. - Слово, как же! Ухитрились сделать перевод в конце учебного года! Девяносто вторая? Это же школа отличников, всяких там маменькиных сынков!
   - Не нервируй меня, Мочалкин! - сказала классная. - И не воображай Бог весть что. И кто ты, между прочим, как не маменькин сынок? Видела я тебя в детском саду! - Павлин заметил, как историчка с удивленьем взглянула на Марьюшку. Наверное, не очень педагогично вела себя Марьюшка. - Ты принят в девяносто вторую с испытательным сроком, как положено.
   - Ну-ну, - сказал Мочалкин, глядя в окно. - Всё один к одному! Ещё и повестку из "Гопо-трупо" вчера принесли. Из-за Бугаева, конечно, стукача позорного!
   Медленно повернув голову от окна и уставившись на классную, Мочалкин криво усмехнулся. Мария Аркадьевна поперхнулась, прикрыла рот рукой. Откашливаясь, вышла из класса.
   Павлин хотел было поехидничать, спросить у Пузыря, не было ли тут колдовства со стороны Мочалкина, ведь кашель - дело колдовское, но побоялся выдать своё волнение. Шут с ним, со Святым Пузырём! Что он без Мочалкина?
   Когда урок истории закончился, и Павлин мог поехать с Катей к её родителям, волнение его достигло предела. Лицо его как бы раскалилось. Полдня он волновался - и не помнил ничего ни с русского языка, ни с математики, ни с истории. Теперь ему казалось, что не так уж это и плохо - что во снах являлся ему сэр Пикок и подсказывал. И всё же - он и без Пикока это знал!
   Это. Знал. У него громадный синяк под глазом, такой синий, такой ненужный, - а придётся делать это перед всеми. Надо ведь доказать! Павлин никогда это прежде не делал, не говоря уж о перед всеми.
   И потом, он не знал, как отнесётся к этому Катя.
   Павлин не помнил, как вышел с Катей на школьное крыльцо.
   Катя отнесётся к этому - как отнеслась леди Кэтрин! И опять Павлина охватила злость на волшебника Эдуарда.
   - Что? - спросил он. Катя что-то сказала, а до него долетел только обрывок её фразы: "...смотри".
   Но и без Катиного ответа Павлин увидел кое-кого.
   В пяти-шести шагах от нижней ступеньки стоял подполковник Танагорский, черноволосый, бородатый, одетый в гражданский чёрный костюм, и его обходили школьники, спешащие по домам.
  
   "Так всегда бывает, - сказал себе Павлин. - Закон подлости! Футбола уже нет, а Танагорский - есть".
   - Что теперь будет? - сказала Катя.
   В голосе её Павлину послышался страх.
   Он взял Катю за руку.
   Странно, очень странно, но именно Катин страх придал Павлину смелости. Он уже знал, что будет говорить, что будет отвечать на вопросы полицейского.
   Он и Катя спустились по ступенькам.
   - Здравствуйте, - сказал Танагорский и почесал бороду. - Вы Павел Луганский из седьмого "А"?
   - Павлин, - поправил Павлин. Своё имя он произнёс с удовольствием.
   - Павлин, - повторил подполковник, как бы запоминая. - Я ошибся в повестке. Ничего, бюрократизма мы не приемлем. А вы...
   - Катя Мыкалова, - сказала Катя.
   - Вы-то мне и нужны, - сказал Танагорский, снова почёсывая бороду.
   Через школьный двор к Павлину и Кате бежал Женька.
   - Чуть всё не пропустил! - Вдох-выдох. - Обедал дома. - Вдох-выдох. - Я тоже с ними! - И потом шепнул: - Это кто, Паша?
   - Подполковник Танагорский, - кладя руку на плечо Женьке, ответил Павлин. - Главный в "Гопо-трупо".
   - Мстислав Витальевич, - представился полицейский.
   - Говорят, вы детей в полицейских подвалах пытаете, - сказал Женька.
   - Не выдумывай, - сказала Катя.
   - Чего только не говорят! - Танагорский вздохнул, посмотрел на большие часы на левой руке. - Мне нужно поговорить с вами, Луганский и Мыкалова. Разумеется, не у школы. Я на машине, - он махнул рукой по направлению к западной стороне забора, и Павлин приметил там, у продуктового киоска, белую с синей полосой "Ладу Планету", - поэтому...
   - А ордер у вас есть? - спросил Женька.
   - Я никого не арестовываю. - Танагорский чуть наклонился к Женьке. - Ты разве не знаешь, как называют "Гопо-трупо"?.. Детской полицией.
   - Значит, Паша может идти?
   - В общем-то, не может, - сказал подполковник. - Но я вовсе не такой страшный, каким меня малюют. Как тебя зовут?.. Женя?.. Так-то, Женя. А пока... - он помедлил, - пока у меня для Луганского и Мыкаловой повестки.
   "Интересно, - подумал Павлин, - а Исполинского он уже допросил?"
   Полицейский достал из внутреннего кармана пиджака две повестки, разорвал их по линии, и вручил половинки Павлину и Кате.
   - Потом ваши родители распишутся в получении, - сказал он.
   На бумажном прямоугольнике были вписаны ручкой сегодняшняя дата и даже время: с 14 до 16 часов. На повестке значилось: "На допрос. По делу номер 313". Павлу Луганскому предлагалось явиться в городское отделение... в общем, в "Гопо-трупо".
   Если Танагорский "сшил" дело по футболистам, то при чём тут Катя? Павлин заглянул в её повестку. То же дело - номер триста тринадцать.
   - Я с вами! - воскликнул Женька.
   "Может, Исполинский настучал Танагорскому о разговоре у подъезда, и Катю допросят как свидетельницу? Или не Исполинский, а Круглый с Огурцом? Ну, эти вряд ли побегут в полицию. Хотя кто ж их знает!"
   Пока все шли до полицейской машины, Павлин ловил на себе взгляды "ашников", "бэшников" и всех, кто только попадался на пути. Взгляды были разными: некоторые - например, Ефремки Болотникова и Вильки Сунгарова, - мстительно-радостными; другие - Кости Гиля - сочувствующими; третьи - всяких там шестиклашек-пятиклашек, - даже и завистливыми, будто Павлин Луганский и иже с ним были какими-то героями.
   У "Лады-Планеты" подполковник остановился. Снова посмотрел на часы.
   - Вы случайно не знаете, сколько уроков у Жанны Фёдоровны?.. Нет?.. Ладно. Вообще-то мы договорились...
   - Эй! - донеслось до Павлина.
   Томми, Ролик и Олни. Откуда ни возьмись, как в сказке. Стоят у ивы. Друзья. При нужде они выручат его и из "Гопо-трупо". Скрутят вежливого подполковника. Упрячут в подвал. И Женька, конечно, с ними. Ребята устроят маленькую революцию.
   "За тобой?" - глазами спросил Томми, кивая на полицейскую машину.
   "За мной", - мысленно ответил Павлин.
   - Всё будет нормально, Пашка! - сказал Том.
   Он и его друзья спортивным шагом двинулись в сторону третьего микрорайона. По направлению к "Гопо-трупо".
   - Кто такие, Луганский? - спросил Танагорский. - Которые говорят "эй" и "туда"? Что за таинственные личности?
   - Обычные ребята, - сказал Павлин. Он хотел сказать: мои друзья, но подполковнику из полиции вовсе не обязательно это знать. Задержит ещё Тома. Для улучшения полицейской статистики. - Просто им любопытно.
   - Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, - сказал Танагорский. - Итак. Сейчас мы поедем в "Гопо-трупо". Есть одна оговорка. Малолетних вроде вас - тех, кому не исполнилось четырнадцати, - я имею право допрашивать только в присутствии их родителей. Вам нужно вызвать в отделение маму или папу. Или обоих, как желаете.
   - У него только мама, - сказал Женька.
   - Значит, маму, - сказал подполковник. - Есть у тебя телефон - или дать?
   Полицейский говорил ему то "ты", то "вы".
   Павлин отыскал в телефоне мамин номер.
   - Мам, привет. Тут с нами хочет поговорить полицейский. Из "Гопо-трупо". Мстислав Витальевич Танагорский. Не знаю, о чём, он почему-то не сказал. О футболе, наверное. Ну, я тебе немного рассказывал. Он нам повестки дал: мне и Кате. И сказал, что не имеет права допрашивать нас без родителей. Он на своей машине отвезёт нас в отделение. Допрашивать меня не будет, пока ты не приедешь. Так по закону полагается. Откуда я знаю, что за допрос... Мам, ты просто приезжай. Отпросись с работы. Знаешь, куда? Это в третьем микрорайоне. - Он назвал адрес. - Там меня найдёшь. Если что, звони. Да, обещаю. Всё, - сказал он Танагорскому, - мама приедет. Она в центре работает, в архиве, так что минут через тридцать-сорок.
   - Отлично, - сказал Танагорский. - Виноват, - вдруг сказал он. - Много суеты, забыл сказать... Вы будете допрошены как свидетели. По делу номер триста тринадцать - о наркотиках.
   "И как я сразу не понял! - Павлин выдохнул из лёгких, как ему показалось, тысячу литров воздуха. - Ведь Бугаев в больнице рассказывал, что его допрашивали! И он всё рассказал про жёлтые таблетки. А допрашивал кто? Сам Танагорский".
   - Так это из-за озверина и Мочалкина? - сказала Катя.
   - А вы что подумали? - быстро спросил Танагорский.
   - Ничего, - сказал Павлин. - Мы... - он понял, что надо сказать, - ...мы просто испугались.
   - А, - сказал начальник "Гопо-трупо". - Я думал, ты ничего не боишься. Ты же футбольный чемпион, насколько я знаю.
   - Кто говорит, что ничего не боится, тот врёт, - сказал Павлин.
   - Я папе пообещала, что домой поеду, - сказала Катя. - Мои родители только что из Москвы прилетели. А до Москвы долго были за границей. Мы живём в Озёрных Коттеджах.
   - Нажили состояние на озверине? - сказал - не то в шутку, не то всерьёз, - подполковник.
   "Ну и шуточки у него!"
   Катя уже звонила своим.
   - Да, папа, - говорила она в трубку. - Нет, папа. Послушай, я знаю, то вы ещё не дома, я не об этом... Тут меня и ещё одного мальчика задержал подполковник Танагорский. Он из полиции. Да нет, ничего мне не сделал этот мальчик! Наоборот, очень хороший мальчик. Не перебивай. Нет, как свидетели... Давай из аэропорта прямо в отделение полиции. - Катя продиктовала в трубку тот адрес, который только что сказал маме Павлин. - Приезжай с мамой, а потом все вместе поедем домой. Нет, ничего особенного. У нас в классе один мальчик озверин распространял. Наркотик. Из-за него. Ну всё, папа. До встречи.
   Глядя на неё, Павлин набрал мамин номер. Объяснил, что он будет проходить по делу номер триста тринадцать как свидетель, а дело вообще касается Мочалкина.
   - Вот и Жанна Фёдоровна! - сказал Танагорский.
   Павлин обернулся. Жаннушка пересекала школьный двор.
   - Ох, Луганский, - сказала она, подойдя и улыбнувшись крашеными губами, - с таким фонарём под глазом - самое место тебе в полицейской машине!
  
   Женьку, которому Танагорский позволил ехать в "Ладе Планете", в отделение не пустили. Через турникет, отомкнутый дежурным в форме, сидевшим за высоким, до потолка, стеклом, поднявшимся при появлении Танагорского (вместе с ним вскочил со стула и второй, тоже с красной повязкой на рукаве: "Пом. деж."), прошли все, кроме Женьки. Даже Жаннушке дозволялось сюда, а ему - нет.
   - Вот что, - сказал ему у входа подполковник, - ты погуляй во дворике. Или там на скамейке посиди.
   - Вы их пытать будете, знаю я!
   - И тебя попытаем. - Танагорский подмигнул ему. - Если их будем, то и тебя. Всё по справедливости.
   - А мне, как обычно, - в комнату отдыха? - ядовито осведомилась Жаннушка. (Сразу видно было, кто в их семье главный). - Ты обещал меня на дачу отвезти!
   - Серёжа, - сказал начальник "Гопо-трупо" дежурному, - когда явятся родители детишек, пропустишь их.
   - Есть, Мстислав Витальевич!
   Жаннушке полицейский ответил уже в коридоре, звякая ключами и открывая дверь кабинета - с табличкой: "Начальник городского отдела полиции по работе с трудными подростками подполковник юстиции М. В. Танагорский".
   - Отвезу. С подростками я недолго. Пара коротеньких протоколов. У меня ведь людей не хватает, Жанна.
   - Это абсурд, Слава!.. Говоришь про дачу - и везёшь меня в своё отделение. - Она пожевала блестящими крашеными губами, словно хотела попробовать помаду на вкус. - По-моему, все вокруг ненормальные. И взрослые, и дети.
   Танагорский вздохнул, а Жаннушка, выпрямив спину и постукивая каблуками, удалилась по коридору. Интересно, злится ли на неё Танагорский - или давным-давно привык?
   - Почему тут никого нет? - спросила Катя, оглядывая пустой коридор.
   - Людей мало, - ответил Танагорский. - Двое дежурят, ещё двое отдыхают после дежурства. Один в отпуске за свой счёт. Мой зам - в отпуске по графику. Можно сказать, я один работаю.
   - А почему людей мало? - спросил Павлин.
   - Сократили многих. Борьба с бюрократизмом. Не слышали о президентском указе? В стране на всех уровнях идёт борьба с бюрократизмом, направленная на ускорение деятельности и повышение сознательности как работников правоохранительных органов, так и граждан.
   - И экономия бюджетных средств, - сказала Катя. - У России большой государственный долг.
   - В экономике я не силён, - ответил начальник "Гопо-трупо". - Подождите тут. Посидите на банкетке. Нужно дождаться ваших родителей.
   Он скрылся в кабинете.
   Павлин и Катя сели на банкетку. Напротив них висел плакат с нарисованным румяным полицейским в форме, отдающим честь. "Служба в полиции - почётна!"
   Интересно, подумал Павлин, Катя догадывается - или не догадывается? Нет, наверное. О сне он ей не рассказал. И нечего сны впутывать! Кстати, сэр Пикок и не целовал леди Кэтрин, а сделал ей предложение! Так что не очень-то это и подсказка!
   "Я поцелую её. Это и хорошо, что мы здесь. Все, кто нужен, сейчас соберутся. И её родители, и моя мама".
   О поцелуе подумалось Павлину неожиданно легко. Сердце его стучало часто-часто, но от страха, который бурлил в нём полдня, кажется, ничего не осталось. То, что Павлина забрали в полицию по повестке, будто придало ему решительности.
   Кстати, Том и друзья могли подумать, что его забрали из-за футбола. Он ведь и сам так сначала думал.
   Дверь кабинета открылась.
   Танагорский вышел в коридор. Посмотрел на часы на руке. "Из-за Жаннушки нервничает", - отметил Павлин. Начальник "Гопо-трупо" дошёл до дежурки и повернул обратно - и тут в его кабинете зазвонил телефон.
   - Как ты думаешь, Катя, - спросил Павлин, глядя, как толстенная, обшитая изнутри и снаружи панелями дверь закрывается за Танагорским, - Жаннушка и он живут дружно?
   - Нет. - Катя удивлённо посмотрела на него. - Это сразу видно.
   - А что, по-твоему, надо, чтобы жить дружно?
   - Лучше спроси: чего не надо, Паша. Не надо враждовать. Ссориться.
   - Это как?
   - Очень просто: чувствуешь, что захотелось поссориться - и скажи себе: нет, не буду.
   "Как бы из упрямства", - подумал Павлин. У него, пожалуй, получилось бы!
   - Или захотелось позлиться на кого-то, или по щекам надавать - а ты возьми и передумай. Пересиль себя.
   "Это она поняла, когда у неё лицо поменялось. Когда из красивой она стала некрасивой".
   - Я поняла это, Паша, когда у меня стало другое лицо. Было красивое - стало некрасивое.
  
   - Танагорский слушает, товарищ генерал-майор, - сказал в трубку Танагорский.
   И стал слушать. Такой уж он был дисциплинированный подполковник! Слушал он начальника областного Управления по работе с трудными подростками генерал-майора Вертляева стоя, держа трубку телефона в правой руке, а в левой вертя шариковую ручку, которая сама собою оказывалась в его пальцах, когда он говорил по телефону.
   - Спецпочту сегодня получил? - спросил генеральский голос.
   - Никак нет, товарищ генерал, - ответил начальник "Гопо-трупо", думая, что дежурный бы доложил ему о спецпочте - да и секретчица толклась бы у дверей, требуя расписаться в реестре. Та ещё бюрократка!
   - Безобразие, - сказал генерал.
   - Так точно! - Танагорскому нравилось соглашаться с генералом. На то они и генералы, чтобы с ними соглашаться. Да и вообще спорить подполковник не любил. И кто это только придумал: в споре рождается истина? Ничего в споре не рождается, кроме желания начистить спорщику рожу!
   - Когда-то "Спецсвязь" до обеда развезти пакеты успевала, - сказал Вертляев, - а теперь и до вечера не справляется. Бывает, на другой день пакеты вручают. А всё - пробки. Позвонишь, когда почту получишь.
   - Так точно.
   - Ну что ты заладил, Танагорский! Я вчера получил пакет от Егоршина. А тот получил из Москвы, от Чумового. В Москве подбили всё. Совещание последнее помнишь?
   - Помню, товарищ генерал.
   - То-то. Получишь почту - позвони мне.
   - Слушаюсь, товарищ генерал.
   Отбой в трубке.
   И тут же - щелчок селектора.
   - Да!
   - Товарищ подполковник, - сказал голос дежурного, - вам нужно принять спецпочту.
   - Почему мне?
   - Секретчица с утра на больничном.
   - Давай ко мне связиста, Серёжа.
   - Слушаюсь, товарищ подполковник.
   От паренька в синем комбинезоне, с кобурой на боку, Танагорский получил один-единственный пакет - зато пухлый, крест-накрест перевязанный капроновой нитью и опечатанный коричневой глянцевой сургучной печатью. "От Вертляева", - отметил начальник "Гопо-трупо".
   - Распишитесь. - Связист подал ему листок с описью секретных документов.
   Танагорский расписался и закрыл за связистом дверь. Сотрудники "Спецсвязи", в согласии с какой-то своей инструкцией по безопасности, двери сами не закрывали.
   Детишкам придётся потерпеть, подумал он, возвращаясь к столу. И Жанне тоже. Чёрт, он и забыл о ней. Как вышло, что он женился на Жанне? Ладно. Его задача - пакет. Потом - позвонить Вертляеву. Дело серьёзное. Вертляев просто так звонить не станет. "Просто так треплются по телефону только бабы" - вертляевское выражение. Скорее всего, "пакетным" делом придётся заниматься непосредственно ему, Танагорскому. А кому ещё-то?
   Из разрезанного канцелярским ножом пакета подполковник достал: а) внутреннюю опись секретных документов; б) сопроводительное письмо, подписанное Вертляевым; в) копию секретного приказа от генерала-полковника юстиции Чумового, заместителя министра внутренних дел РФ по работе с трудными подростками; г) не меньше полутора сотен (с килограмм бумаги) ксерокопированных листов - с текстом, фотографиями, сносками, статматериалами: колонками, таблицами, гистограммами, формулами расчётов. Были тут и копии заключений из психиатрических клиник, из детских лечебных учреждений, даже копия отчёта какого-то консилиума. Кто-то основательно и обстоятельно потрудился. В качестве объектов всех засекреченных отчётов, заключений и статистических данных, как заметил начальник "Гопо-трупо", выступили дети. На нескольких последних страницах Танагорскому бросилось в глаза число, там и сям повторившееся и выделенное жирным: 79,9 процента. Как с ценника в супермаркете.
   Рука подполковника потянулась к телефонной трубке. Нет. Прежде он прочтёт приказ. Хотя бы пробежит по диагонали.
   Секретный приказ давался во исполнение приказа министра внутренних дел (копия того приказа, тоже с грифом "секретно", давалась тут же). Приказ замминистра адресовался тем управлениям МВД, что работали с малолетними - то есть ПэДээНов он не касался.
   "Секретно..." - Танагорский быстро пробежал глазами первые вводные абзацы. Вертляев упомянул последнее совещание, поэтому начальник "Гопо-трупо" догадывался, о чём пойдёт речь и в приказе, и в документах. Во вводных абзацах приказа сообщалось о внушающей серьёзные опасения деятельности неопознанных лиц, либо групп лиц, выдающих себя за психологов или психотерапевтов, чьё местоположение, равно как и место жительства (регистрации) полиции при проведении расследований в настоящее время установить не удаётся. Загадочные психологи, оказывавшие услуги населению и имевшие, в том числе в Интернете, положительные отзывы о своей "радикально-психологической деятельности" (ничего себе, устрашающая формулировочка, подумал Танагорский), подозревались в соучастии в похищении людей - вот тут впервые мелькнуло число, - и 79,9% жертв психологов, согласно последним обработанным данным, были детьми (малолетними лицами) в возрасте до 13 лет включительно. "Связь посещений психологов и последующей пропажи детей без вести установлена достоверно и имеет высокую зависимость..." Таинственные психологи - фотопортреты и фотороботы некоторых Танагорский успел заметить на листах, - внезапно исчезали, как только начиналась за ними слежка - либо по завершении очередной серии "психологических сеансов".
   Пропустив пару абзацев, где сообщалось о последующей подмене пропавших (похищенных) детей другими детьми - это тоже подтверждалось статистикой, но об этом он знал из совещания, - начальник "Гопо-трупо" стал читать конец приказа. После "В связи с участившимися..." Главное стал читать.
   "Приказываю принять меры к выяснению обстоятельств как пропажи без вести малолетних лиц, так и появления на их месте неизвестных малолетних лиц, выдающих себя за пропавших без вести.
   Ответственным за проведение общероссийской розыскной операции "Осторожно, дети!" в отношении лиц, не достигших 14 лет, назначаю начальников областных Управлений по работе с трудными подростками.
   Устанавливаю следующие сроки проведения операции "Осторожно, дети!": начало - 31 мая с. г., окончание - 31 августа с. г.
   Довожу до сведения начальников областных Управлений по работе с трудными подростками, что ответственным за проведение общероссийской розыскной операции "Осторожно, взрослые!" в отношении несовершеннолетних лиц, т. е. граждан, достигших 14 лет, но не достигших 18 лет, министром внутренних дел России назначены начальники областных Управлений по делам несовершеннолетних. Ответственным за проведение названной операции в отношении совершеннолетних лиц, т. е. граждан, достигших возраста 18 лет, министром внутренних дел России назначены начальники Управлений Министерства внутренних дел по областям.
   Координаторами по согласованию действий УМВД и областных Управлений по работе с трудными подростками назначены начальники областных УМВД. За формирование сводного статистического отчёта, согласно приказу министра N0-1839-Р, несут ответственность начальники УМВД".
   Подпись: "Генерал-полковник юстиции А. Н. Чумовой".
   На откопированном документе надпись ручкой: "Довести до сведения начальников городских отделов" - почерком Вертляева. И подпись-загогулина, похожая на букву "В".
   Танагорский снял телефонную трубку, поднёс к уху, послушал гудок. Телефон у него был под вид аппарата тридцатых годов - с настоящим стальным рычагом. С позолоченным. И с крутящимся диском с круглыми дырками. Впрочем, диск можно было снять - под ним обнаруживались обыкновенные серые кнопки с цифрами.
   Он повесил трубку обратно на рычаг. Положил на стол и ручку, которая непонятно как оказалась в его пальцах. Значит, дети. Малолетние. Семьдесят девять и девять десятых процента.
   Неделю назад Танагорский был на совещании у начальника УМВД по области, Егоршина. Там-то он впервые и услышал о существовании банды "психологов" (или "психиатров", или "колдунов". Егоршин даже "волшебниками" их называл). Информация эта показалась ему - как и многим - очень сомнительной. Какие-то психологи! Банда! Не сочетались эти словечки. (Но теперь вот - секретный пакет).
   Психологи-бандиты будто бы воздействовали на своих жертв таким образом, что те исчезали, а вместо них являлись другие люди, никому не знакомые, но утверждавшие, будто они и есть те самые, которые пропали. Было, да, у этих объявившихся самозванцев нечто общее с пропавшими - например, голоса похожие, или там увлечения одинаковые, скажем, игра на пианино или кларнете, или успехи в математике или физике, - но ведь лица-то были совершенно разные. И на документах фото одно - а тут тебе лицо, так сказать, противоположное. Вместо круглого лица с прямым ртом на тебя глядела страшная прямоугольная рожа с уродливо вытянутым подбородком и крошечным ртом. За одно такое лицо его носителя уже следовало забирать в КПЗ на трое суток. Ну, больные они были, конечно. То есть психи. Шизофреники там или параноики, в этих диагнозах Танагорский силён не был, не его работа - психиатрические диагнозы ставить. Но куда пропадали прежние лица? Бывало, они возвращались. И в Москве кое-что выяснили - это, наверное, и имел в виду генерал-майор, говоря о "стартовать не с нуля". А именно: выяснили, что если пропавшие без вести товарищи возвращались, то немедленно пропадали те, которые прежде выдавали себя за пропавших. То есть исчезали из клиник, если находились в клиниках, исчезали из "обезьянников", если там отдыхали. Исчезали и из квартир, если не были взяты в оборот ни психиатрами, ни полицией. Судя по заметкам в Интернете, народ ещё не догадался сопоставить исчезновения и появления. Но на то она и полиция - чтобы думать немножко вперёд народа. Так сказал на совещании Егоршин.
   Многие пропавшие без вести в разных городах, как выяснилось, до своего исчезновения посещали психологические и психотерапевтические сеансы у разных психологов. Известно стало и то, что психологи эти отчего-то не любят сидеть на одном месте. Сегодня они здесь, а завтра - где-нибудь в Белоруссии или в Люксембурге. Да и там от их следов один дым.
   Кто были эти психологи? Пришельцы? Ходячее секретное американское оружие? Гипотез было много, но все они отдавали... м-м-м, дешёвкой. Выдумкой какого-нибудь писателя-фантаста, которых теперь развелось как собак нерезаных. Начальник УМВД, к счастью, своих гипотез не имел. Он получил секретный пакет из Москвы - и устроил совещание. Таков был порядок. Надо было выяснить обстановку. И при выявлении необычных случаев с подменой людей на подотчётной территории Москва приказывала немедленно докладывать. Собственно говоря, это было всё, что касалось принятия мер. Москва должна была решать, куда помещать жертв и подозреваемых. Однако, если с жертвами было более-менее понятно, то вот с подозреваемыми дело было полный швах. Не было у полиции не только ни одного подозреваемого или обвиняемого, но даже и следа их не было!
   Люди пропадали всегда. И до того совещания у местной полиции не было повода объединять разные случаи в одно пухлое дело. Тем более такое странное дело! Абсурд, закричала бы Жанна, знай она об этом!
   Только одна пропажа без вести - наряду с подменой - выплыла на том совещании. Начальник ОП-1, Емельянов, доложил о случае, похожем на те, что описал Егоршин. Пропажу-подмену выявил обыкновенный участковый старлей.
   Некий гражданин, вселившись в квартиру по такому-то адресу без явного на то права, взял да объявил себя тем гражданином, что несколько дней назад жил в этой квартире по праву собственности, - жил, но пропал, и соседи забили тревогу, позвонили в полицию. Новоиспечённый сосед говорил участковому всякие несуразности: например, что он тот же самый Виктор Иванович Порядин, двадцати восьми лет, который жил в квартире последние пять лет, паспорт и регистрация по месту жительства имеются. Тот же самый, но после психологических сеансов лицо у него стало другое, вернее, осталось то же, но люди видят другое. Бредил, одним словом. На допросе, сказал Емельянов, жулик стоял на своём, упорствовал, в расклад не пошёл. И ведь подробностей целую уйму знал о жизни пропавшего Порядина! Устроили псевдо-Порядину медицинскую экспертизу. Психиатр сказал коротко: "Он наш". В лечебнице - после всяких там обследований полушарий, тестов и анализов мочи с калом - жулика признали шизофреником. "Типичное расщепление личности", - сказал доктор. Поместили самозванца в одну палату с Гитлером и Эйнштейном, которые прежде ссорились, но после вселения к ним нового соседа вдруг помирились. Больше о судьбе самозванца Емельянов ничего не знал, - и пообещал узнать.
   И вот теперь выяснилось, что большинство пропавших, то есть жертв, - не взрослые, а дети. Школьники. Семьдесят девять процентов. И девять десятых.
   Дети. Малолетние. По его части. Танагорский вздохнул. Интересно, что думает про него Жанна? Всё-таки она педагог. Ничего она не думает! Жанне его работа была до лампочки. Иногда ему казалось, что ей и на свою работу плевать. Любила она только огурцы на навозной куче. И ещё помидоры сорта "бычье сердце" в тепличке.
   Мстислав Витальевич посмотрел на телефон с диском. Погладил бороду. На ощупь она показалась ему растрёпанной.
   Танагорский накрутил на диске знакомый номер.
   - Здравия желаю, Сергей Степанович... Звонит Танагорский. Да, прошу соединить...
   - Почту получил, Витальич? - услышал он голос Вертляева.
   - Так точно, получил, товарищ генерал. - Он покрутил в пальцах ручку.
   - Ознакомился?.. Значит, задача такая, подполковник: понять министра не превратно, а правильно. Мы не артподготовку или танковую атаку устраиваем, а сведения собираем. Выяснение обстоятельств. До 31 августа. Деликатничаем. Понимаешь меня, Мстислав Витальевич?
   - Так точно, товарищ генерал-майор.
   Понимал он достаточно чётко одно: у него, у Танагорского, провинциального полицейского начальника, появляется неплохой шанс блеснуть - и, не исключено, наконец получить "полковника". Дважды в Москве "зарубали" ему звание, заворачивали документы, подписанные и Вертляевым, и Егоршиным. С антибюрократическими реформами сложно стало сделать в полиции карьеру!.. Впрочем, в армии, как говорили, совсем невозможно её сделать. Дослужишься до капитана, ну, до майора, - а там - стоп, машина! Слишком много в стране развелось подполковников и полковников!
   - Да, Мстислав Витальевич, времени нам для статистики дали мало. Ты отчёт ещё не читал, но в Москве случаев этих немало. У нас, однако, не Москва. Людей меньше, и детей меньше. У Егоршина на совещании всего один случай и выплыл. Дашь вовремя Москве статистику - я тебе выбью "полковника", - медленно выговорил на том конце провода генерал. - Лично рискну погонами, позвоню Чумовому.
   Танагорский задержал дыхание. Сжал ручку в кулаке.
   Кажется, ему выпал шанс. Карьерный шанс. И он его не упустит. Жена? Дача? Если ему светит третья звезда, Жанну он готов запереть здесь же, в "Гопо-трупо".
   - Рад стараться, товарищ генерал-майор! Спасибо, товарищ генерал-майор!
   - Работать надо тихо, подполковник, - сказал Вертляев. - Ни один... - он кхекнул, - из подозреваемых не должен ничего почуять. Эти проходимцы - бестии хитрые, Танагорский. Просто дьяволы и дьяволицы. Ты в Интернет ходишь? Сходи, покопайся. Отчёт изучишь - и покопайся. Я в Интернет не хожу, у меня глаза от компьютера болят. По приказу отчитываться будешь лично мне. Отчётность по приказу устанавливаю следующую: в последний день каждого месяца и к 31 августа - сводный отчёт. Допускаю также внеочередные отчёты. Срочные. Мало ли что, подполковник!.. Отчёты отправляй спецпочтой. Факты, имена, даты, видео, фотографии. Методы выбирай осторожно. Допросы рекомендую только в крайнем случае. Не забывай, подполковник, что дети - умнее нас, дураков взрослых. Как понял, дачник?
   - Отлично понял, товарищ генерал! - В голове у начальника "Гопо-трупо" мелькнула короткая мысль об отпуске, который он должен провести на грядках. Возле жены. Он скривился - и поймал своё покривлённое отражение в зеркале у двери. Жена показалась ему в этот миг очень мелкой. Его недостойной. Оттого, из-за жены, он и сам сделался мелким.
   - Ну, действуй, - сказал генеральский голос. - Дети, понимаешь, подполковник, - это наше настоящее.
   "Будущее", - чуть не сорвалось с языка Танагорского, но он вовремя прикусил язык.
   - Оговорился: будущее, - поправился Вертляев. - Да, и вот ещё что, Танагорский. Бога ради, не устраивай спешки. Времени дали немного, но копать надо осторожно. Они, бестии, чуть что, исчезают... Если мы поведём дело так тонко, что выйдем на кого-нибудь из них... Ты меня понимаешь? Я тебя знаю как офицера дисциплинированного. И этого... флегматичного. Нам такие люди нужны. "Полковника" мы с Егоршиным тебе подпишем. - Генерал вздохнул. - Танагорский насторожился. Трубка в его руке стала сначала скользкой и тёплой, а потом скользкой и холодной. - Только теперь не девяностые годы, когда, помнится, из старлеев в майоры прыгали, а кое-кто из капитанов прямо в подполковники, да и генералов штамповали, как раньше полковников. Теперь мы немного поумнели, подполковник. Теперь мы меру знаем.
   Умел генерал дать радость - и тут же отнять её. Все генералы это умеют. Ну, если не отнять, так охладить. А может, Вертляев жалел о своей пылкости - позвоню, мол, самому Чумовому, рискну погонами!..
   - Так точно, товарищ генерал-майор! - спохватился Танагорский.
   - Вот и я говорю. Делай свою работу, только тихо. Докопаешься до того, до чего нужно докопаться, Родина тебя не забудет.
   В трубке раздались короткие гудки. Начальник "Гопо-трупо" повесил её на рычаг. Положил ручку на стол. Сел в кресло. Увидел себя в зеркале на стене. Борода и вправду была растрёпанной. Пора ему подстричься. Подполковник достал из ящика стола расчёску.
  
   Скорей бы, думал Павлин, мама и Катины родители приехали. Всё-таки ждать - это трудно. Полицейский хоть занят чем-то - то по телефону говорит, то какие-то пакеты (ясное дело, секретные) от человека с пистолетом принимает, - а они с Катей просто ждут.
   Павлин в который раз прошёлся по коридору. Напротив дежурной комнаты висел плакат: "Наша полиция нас бережёт" - с нарисованным здоровенным полицейским в форме, склонившимся к нарисованным девочке и мальчику, третьеклашкам или помладше, примерно как Женька. Павлин повернул обратно. Последней в коридоре была комната отдыха. Дверь её была приоткрыта. "Бах! Бах! Хлоп!" Чей-то вскрик, и торжествующее "Попал!" Телевизор. Выстрелы. Жаннушка - и боевик. Вот уж Павлин не думал. А может, не боевик, а детектив. Всех преступников - перестрелять. Нечего с ними цацкаться, допросы им устраивать, время на них тратить. Время надо на грядки тратить. Так должно быть, училка думает. Но они, Павлин и Катя, - всего лишь свидетели. Или для Жаннушки свидетели - наполовину преступники? Впрочем, она, кажется, не спросила у Танагорского, свидетели они или подозреваемые. Ей и не интересно. Жаннушка, наверное, сердится на него и на Катю - из-за них у неё срывается поездка на дачу.
   В том конце коридора, где была дежурка, с тихим скрипом отворилась дверь. Голос дежурного сказал и ласково, и нервно: "Гражданочка, вы к кому?" Не медля, Павлин бросился по коридору.
   Мама! Путь ей преградил турникет.
   - Паша?.. - не то вопросительно, не то с восклицанием сказала она.
   - Пропустите её, вам же начальник приказал, - сказал Павлин в стекло дежурки.
   - У неё паспорта с собой нет, - оправдался дежурный.
   - Нет, - подтвердил пом. деж.
   И оба нерешительно переглянулись.
   - У нас ведь учреждение. Режим, - сказал дежурный.
   Павлин понял, что тот сомневается.
   - Я пожалуюсь Танагорскому, - сказал он.
   И турникет перед мамой дрогнул.
   - Паша, что случилось? - сказала она, пока они шли по коридору.
   - Да ничего, мама, - сказал Павлин. - Я же сказал: мы как свидетели проходим. По делу номер триста тринадцать. Я и Катя.
   - Здравствуйте, Констанция Филипповна, - сказала Катя.
   - Нам сюда. - Павлин показал маме на табличку "Начальник городского отдела полиции по работе с трудными подростками подполковник юстиции М. В. Танагорский".
   Со стороны дежурной комнаты снова раздался скрип открываемой двери. Родителей Кати, Роберта Михайловича и Маргариту Ивановну, дежурный, по-видимому, пропустил без лишних вопросов. Павлин заметил - с удивлением, - что Катя только встала с банкетки, и всё. Встала и смотрела, как её папа и мама приближались. Не бросилась к ним навстречу.
   "Балда! - выругал себя Павлин. - Они её не узнают! И она это понимает".
   Он едва успел отскочить: из кабинета вышел Танагорский.
   Борода его чёрная оказалась расчёсанной.
   "Он там бороду расчёсывал!"
   Павлин с мамой стояли слева от подполковника, а Катя и её родители - справа. Павлин оглянулся - к нему и маме приближалась Жанна Фёдоровна. Если бы Павлина попросили описать сейчас выражение её лица, он бы описал его, не колеблясь, единственным словом: торжествующее. Похоже, она и вправду думает, что он, Павлин Луганский, - хулиган и преступник, и заслужил полицейское наказание. И Катя Мыкалова - с ним заодно.
   Вы будете разочарованы, Жанна Фёдоровна!
   - Все в сборе, - сказал полицейский. - Значит, так. Зовут меня Мстислав Витальевич...
  
   - ...и я полицейский, - закончил фразу человек с чёрной бородой.
   Полицейский?
   Что, услышав подобное объясненье, мог подумать человек вроде Катиного отца - только что вернувшийся из-за границы и из Москвы, от президента? Что мог подумать человек, чьей дочерью была Катя Мыкалова - спорить и даже перешучиваться с которой не столь давно опасались и такие типчики, как Мочалкин, а суровая Лариска-миротворка не раз давала которой понять, что не прочь бы с нею подружиться?
   "Я что, похож на клинического олигофрена? - подумал Роберт Михайлович. - Ты вышел из кабинета в полицейском участке, или как его там, а мне придёт в голову, что ты, к примеру, ресторатор, а твоё заведение - пьяный кабак?"
   - Он мой муж, - сказала женщина, стоявшая напротив, возле другой незнакомой Роберту Михайловичу женщины.
   Муж?.. И что?.. Роберт Михайлович где-то эту женщину видел. Но где? В Голландии в прошлом году? Нет. И не в Москве, конечно. Что-то местное, мелкое. Соседка - из недостроенного коттеджа?
   Рита склонила к нему голову.
   - Она в Катиной школе работает. Жанна Фёдоровна Танагорская, русский ведёт. И литературу... Добрый день, Жанна Фёдоровна.
   - Какой же он для вас добрый? - искренне удивилась учительница.
   "В школе? - подумалось Роберту Михайловичу. - Начхать на школу. У Кати одни пятёрки. Что эти жёны и мужья тут делают? Катя сказала, что будет здесь. И где она?"
   - Я начальник "Гопо-трупо", - сказал муж учительницы и полицейский по совместительству. - Подполковник Танагорский.
   Это он уже говорил.
   А подполковник Танагорский всего лишь представлялся - так, как полагалось представляться полицейским. Сначала место работы и должность, звание, потом фамилия. По имени-отчеству он уже представился: ведь перед ним - гражданские. Он слегка дотронулся рукой до бороды. Он знал, что этот жест придаёт ему интеллигентности. Это даже Жанна признавала.
   - Что, простите? - спросил Мыкалов. - Какие ещё... трупы?
   Танагорский заметил, как этот выдающийся фермер, агроном, или кто он там, и его супруга переглянулись.
   - Если не ошибаюсь - Роберт Михайлович?.. Вы не поняли, - сказал полицейский. - Трудные подростки.
   - Трупы трудных подростков? - воскликнул фермер. - А где Катя? Мы же только что созванивались.
   - Это сокращение, - сказал Танагорский. Какие эти гражданские, в самом деле, трудные! Труднее трудных подростков.
   - Это что, новое выражение у силовых структур? - Фермер заметно побледнел. - Кого вы тут... сокращаете?
   - "Тру" - трудные, "по" - подростки, - объяснил Танагорский, стараясь говорить спокойно. Это его долг - один из многих долгов перед обществом, - говорить вежливо. Учтиво, как сказано в новом Полицейском Уставе.
   - Чёрт бы побрал вас с вашими аббревиатурами! - Роберт Михайлович не на шутку рассердился. Его и впрямь за идиота держат. Пичкают какими-то "сокращениями". - Где Катя? Где, я вас спрашиваю, моя Катя? А, господин полковник?
   - Я подполковник, - вместо ответа сказал полицейский.
   Когда этот чин замолчал - и все вокруг молчали, - Роберт Михайлович, уже было открывший рот, чтобы выразить (самыми подходящими словами) своё негодование и заодно процитировать последнюю речь президента, возле него вдруг раздался детский голос. Очень знакомый детский голос!
   Голос сказал:
   - Я и есть Катя.
   Роберт Михайлович посмотрел вниз.
   На него уставилась незнакомая девочка. С некрасивым грустным лицом. Голос её напоминал Катин. И не просто напоминал, а... Голос? При чём здесь голос? Мало ли похожих голосов? Так это она разговаривала с ним по телефону? Сокращение? Нет, полицмейстер объяснил... "Погоди-ка, - сказал себе Роберт Михайлович. - Номер-то был Катин".
   - Девочка, хватит шутить, - сказал он, наклоняясь к девочке, упираясь руками в колени. - Шуткам есть предел. Ты Катина тёзка, я правильно понял? Или тут какая-то ошибка - и тебя приняли не за ту Катю? Дядя полицейский ошибся? Полицейские часто ошибаются. Только и делают, что ошибаются. Это можно увидеть в кино. Как твоя фамилия, Катя?
   - Мыкалова, папа.
   И она легонько ткнула его пальцем в живот. Так любила делать его дочь.
   С полминуты Роберт Михайлович стоял с открытым ртом. Павлин видел его ровные передние зубы - слишком белые, слишком ровные, слишком блестящие в свете люминесцентных ламп; ненастоящие, наверное. Из фарфора или из чего там их делают. Странно, кстати, что эти зубы не разбиваются. Разве бывает небьющийся фарфор?
   Мама Катина тоже стояла с открытым ртом. И у неё зубы были белые и ровные.
   А начальник "Гопо-трупо" стоял с закрытым ртом. И Жаннушка тоже. И правильно: зубы не фарфоровые, так нечего и рот разевать.
   Потом Катин папа закрыл рот. Павлин не мог бы с уверенностью сказать, чего больше было на лице Роберта Михайловича: испуга или удивления - а то, может быть, обыкновенной сердитости. Кажется, он собрался что-то сказать, но Катя опередила его:
   - С тобой по телефону разговаривала я. Вот мой телефон. Можешь проверить звонки.
   - Не твой, а Катин! - воскликнул Роберт Михайлович, беря и рассматривая телефон.
   Он ничегошеньки не понимал. И Рита теребила его рукав. Когда она волнуется, то теребит все рукава подряд. В Москве она потеребила рукав президента, а телохранитель кремлёвский решил, что она решила оторвать рукав на память, и вцепился в её рукав. Было такое недоразумение с рукавами. Рукава, наверное, в Кремле трещат часто. - Где ты взяла рукав, девочка? То есть телефон? Что тут происходит? Где Катя? Ответьте мне: где Катя? Вот вы, полицейский, как вас там, Вячеслав Аркадьевич, объясните нам!
   - Его зовут Мстислав Витальевич, - поправила фермера его жена. - Да, объясните нам, пожалуйста.
   - Собственно, я вызвал вас по другому вопросу, - сказал Танагорский.
   У него начала болеть голова. Так всегда бывало, когда он не мог... когда он чего-нибудь не мог. А тут ещё Жанна. Нет, она молчит, но она ведь думает. А что она о нём думает, когда он мямлит? Лучше и не думать.
   - Так это не ваша дочь? - спросил Танагорский. Вопрос его, как ему показалось, прозвучал очень глупо.
   - Лицо... - начала Катя, и Павлин собрался её поддержать, но Катю перебил Роберт Михайлович.
   Он не желал слушать эту несносную девчонку.
   - Вы что, сговорились? За идиота меня держите?
   Господи, какие ненормальные типы работают в полиции! В полиции?.. Что, если Катя пропала, если её похитили - ради выкупа? Надо звонить президенту. Во всяком случае, он не станет иметь дела с полицейскими дебилами из какого-то "трупо"! Он наймёт сыщиков. Дорогих и быстрых. Со связями в уголовном мире.
   - Моя жена - учительница, - нашёлся Танагорский, - и она учит вашу дочь. Она может подтвердить... Жанна, ты можешь подтвердить? Разве эта девочка - не Катя Мыкалова?
   - Формально она Мыкалова, - начала Жанна Фёдоровна, - но вот содержательно, боюсь... Или наоборот, содержательно она...
   - Вам всем надо лечиться! - выкрикнул, сильно покраснев, Катин папа. - Учителя!.. Не формально, а содержательно лечиться!
   Так громко он это выкрикнул, что даже пом. деж. из дежурки выскочил. И дежурный за ним, держась за пистолетную кобуру. Танагорский махнул им рукой, и они убрались в дежурку.
   "Пора! - подумал Павлин, переглянувшись с Катей. - Хватит взрослым трепаться! Не хотят слушать Катю - пусть послушают меня!"
   - Подождите! - Он поднял обе руки. Обращался он к Роберту Михайловичу. - Вы ничего не знаете! Долго рассказывать, но придётся. Поверить в это трудно, но тоже придётся! С Катей ничего не случилось, Роберт Михайлович. Кстати, и вы про это не знаете, - сказал он Танагорскому.
   "Не знаю - так узнаю, - подумал тот. - Стоп... а ведь это похоже на подмену! Что там девчонка хотела сказать про лицо?"
   - Вы всё узнаете. Но сначала увидите, - сказал Луганский. Какая у него, однако, своенравная физиономия. Кажется, он Жанне не нравится. И правильно не нравится!.. - Потому что если не увидите, то не поверите. Я и сам сперва не поверил.
   Увидите? Что он увидит? Во что должен поверить?
   - Где я должен это увидеть? - спросил Танагорский.
   - Что - увидеть? - спросил Роберт Михайлович, вытиравший платком лоб и щёки. - Что за представление?
   - Пойдёмте в ваш кабинет, - сказал полицейскому Павлин.
   Какие нерешительные, какие слабаки эти взрослые! Или они просто не хотят слушать детей? Не хотят слушать, не хотят им верить, не хотят признавать их правоту? Но почему? По привычке!
   В кабинет подполковника Павлин вошёл последним, пропустив вперёд себя Катю. Сердце у Павлина стучало так, что в ушах и пятках стук отдавался. И мурашки пробегали по щекам и затылку.
   Войдя в кабинет вслед за Катей, он поймал её руку.
   - Будь рядом, - шепнул ей.
  
   Она и была рядом. Они стояли посреди кабинета, держались за руки и дожидались, когда взрослые рассядутся.
   Подполковник устроился в кресле, за широким столом, на котором стоял монитор и какой-то допотопной формы телефон, и велел остальным садиться на стулья. Стульев тут хватало - у стены был их целый ряд, ещё парочка у стола начальника. Катины родители и мама Павлина сели у стены, а Жанна Фёдоровна выбрала себе угловой стул. Она глянула на наручные часики и сердито поджала губы.
   Над Жаннушкой висел портрет Макаренко, посреди стены - портрет Гайдара, а над головой Танагорского - портрет президента. Справа от Павлина стоял большой сейф, между сейфом и столом Танагорского была дверь, закрывавшая, видимо, смежную комнату. Два больших окна изнутри забраны металлическими жалюзи. В окне за спиной подполковника Павлин вдруг увидел лица ребят: Тома, Ролика и Олни. А ещё крупную голову Исполинского. (Он-то что тут делает?) И маленькую рожицу Женьки! Рожицы были прямо за подполковником - и тот не мог их увидеть.
   Отвернувшись от окна, Павлин улыбнулся - и почувствовал, как пересохло у него во рту. Он облизнул губы. Взрослые все пялились на него и Катю. Ничего не понимая, конечно. Получится ли у него? У них?
   Ведь он - он по правде хочет поцеловать. Если бы не по правде - разве это сработает? Сны тут ни при чём. Это не из-за подсказки, а потому... потому, что ему хочется поцеловать Катю. И ещё хочется, чтобы она расколдовалась! Ну да - и ещё немножко хочется доказать всем этим глупым взрослым, что...
   - И что мы здесь увидим? - как-то приглушённо донёсся до него голос Жанны Фёдоровны. - Чудо? Антон Семёнович или Аркадий Петрович сойдут с портретов? Абсурд!
   - Катя, - сказал Павлин.
   - Да, - откликнулась Катя.
   Она повернулась к нему, а он выпустил её руку.
   - Подожди, Катя... Послушайте меня, все послушайте!.. Сядьте не так, а к столу! - скомандовал Павлин. - Лицами к нам с Катей.
   - Мальчик с синяком, - сказал Катин папа, - что ты затеял?
   - Танагорский, - сказала Жаннушка, - тобою командует мальчишка!
   Но чувствовалось, что взрослые заинтригованы - хотя бы по тому чувствовалось, что все, в том числе и Жаннушка, нарочно, наверное, делавшая недовольный вид, взяли стулья и пересели к столу. Павлин заметил, как рожицы в окне, как только началась возня со стульями, спрятались - и затем снова объявились. Молодцы ребята. В глазах его что-то замерцало. Он повернулся к Кате.
   У него закружилась голова, в глазах потемнело. Как у сэра Пикока! Тело своё Павлин ощущал очень слабо; руки как ниточки, ноги в коленках подгибались. Только бы не упасть. Он сжал кулаки - и едва их почувствовал.
   Теперь Павлин не видел никого, кроме Кати. Только это некрасивое лицо перед собой. Глаза, нос, торчащие уши, сбившиеся волосы на высоком лбу. Больше будто ничего и никого не было вокруг. Взрослые скрылись за мерцающим чёрным полем. Интересно, Катя чувствует то же, что и он?.. Катино лицо стало расплываться. Павлин попытался сфокусироваться. Сэр Пикок был ранен, а он-то, Павлин, - что? Разве синяки от драки с Бугаевым - в счёт?.. Кажется, стало светлее. Катино лицо установилось как на старой цветной фотографии - в овальной белой рамочке.
   "Я трус", - думает Павлин, встряхиваясь и наклоняя лицо к Кате и в этот миг отчётливо понимая, что никакой он не трус, что трус - кто убегает, а он не убегает, - и видя, что Катино лицо всё ближе, и его губы касаются её губ, и он с непривычной боязнью отдёргивает своё лицо от Кати - оказывается, боится поцарапать своими пересохшими губами губы Катины.
   - Ой! - говорит кто-то, и больше никто ничего не говорит.
   У Павлина закрыты глаза, но сейчас он откроет их. У Кати, наверное, тоже закрыты глаза. Наверное, когда целуются, надо закрывать глаза. Нет, дело не в этом! Он всё-таки трус - и боится открыть глаза. Кажется, ничего не вышло. Кто-то сказал "Ой", и всё. Он даже не знает, кто это сказал; не помнит, мужской или женский был голос. Может, это мама сказала? Какая разница!
   Он решительно открывает глаза. Нет, он не трус. Пусть у него не получилось. Он будет пробовать снова и снова! Он упрямый. Но ему холодно. Тут, в полицейском кабинете, слишком холодно. Может, Танагорский открыл жалюзи и окно, чтобы прогнать ребят?
   Чёрного мерцания больше нет, а есть что-то белое, слишком белое. Какой-то молочный туман стелется по кабинету, а в нём - лица. Вот лицо Танагорского. Белый воздух и чёрная борода - это контрастно. Рот у Танагорского раскрыт, и там язык. Смешно. Почему он смотрит на Танагорского?
   Туман сдвинулся, мелькнули рожицы в окне, Павлин сосчитал их, все были на месте, у всех рожиц были удивительно круглые, вытаращенные глаза. У Женьки так вообще всё лицо округлилось. Затем Женька пропал. И все головы в окне исчезли. Воздух вокруг будто стал горячим. Левее окна проявилось в тумане мамино лицо - мама, кажется, стояла, а не сидела, была гораздо ближе, чем минуту назад, - а потом, медленно повернув голову, Павлин увидел и Катю.
  
   В своей жизни подполковник Танагорский чудес прежде не видел. И в чудеса не верил. В чудеса верить не принято. Особенно работая в полиции. Полиции подавай улики и свидетелей. Хотя в этом случае свидетелей-то было достаточно.
   То, что произошло в кабинете, было, кажется, чудом. Или, может быть, плодом какого-нибудь волшебства. Колдовства. (Это не одно и то же?) Он не разбирался в фантастической терминологии; книг - ни фантастики, ни детективов, ни классики, - он не читал. Танагорский понял одно: полиция имеет дело не с пропажей и подменой, а с какими-то дьявольскими превращениями. Одно лицо, и бах - совершенно другое. Эта девчонка, Мыкалова, минуту назад была некрасивой - и вот вместо неё стоит та, от которой сойдёт с ума любой мальчишка. Правда, ослепительный белый свет - и откуда он? - не дал полицейскому ничего толком разглядеть.
   В его кабинет ворвалось пятеро мальчишек - пока он моргал от света. Орлы! Сиганули, наверное, через турникет, а этот, мелкий, который не дал Луганскому упасть, между ног у дежурного вполне мог проскочить. За мальчишками, окружившими Луганского, маячил дежурный.
   - Иди, неси службу! - велел ему Танагорский.
   С помощью одного из пацанов подполковник усадил главного героя мистического спектакля - Луганского - в своё кресло.
   - Отойдите! - приказал он столпившимся пацанам. Те попятились к двери. - И вы! - прикрикнул он на взрослых, вскочивших было со стульев. - Сядьте! Не мешайте. Меня этому учили, а среди вас, кажется, врачей нет.
   - Нет, - согласилась жена фермера.
   Танагорский достал из стола нашатырь, отвинтил крышку, дал понюхать Луганскому. У него всегда был заготовлен нашатырь. И для мам, и для пап, и для школьников. Пацану просто стало плохо. Лицо покраснело, одна его нога стала заворачиваться за другую... И девчонка тоже ошалела - наверное, от того, что с парнем происходило. Ощупывала своё новое личико - будто... не знаю что будто. Потом в зеркало смотрелась. А на неё таращились мальчишки - трое лет по тринадцать-четырнадцать, те самые, что любопытствовали возле школы, один постарше, высокий, под два метра (тот самый "футбольный король"), и ещё мелкий, класса из третьего. Это он первым подхватил Луганского - не дал тому упасть. Вообще-то молодец.
  
   В темноте, которая вначале была горячей, а теперь сделалась прохладной, обыкновенной темнотой, Павлин стал разбирать чьи-то голоса.
   "Надо "скорую" вызвать! Что знает этот полицейский?" - "Его всё-таки учили. Он сам сказал". - "Они много чего говорят! Всему нельзя верить". - "Бросьте вы паниковать. Обыкновенный нашатырь поможет". - "Это у мальчика от переутомления. Они все сейчас переутомляются в школах. После того как учебный год на месяц продлили. А тут ещё это". - "Вы видели, что у неё с лицом сделалось? Такое мало кто выдержит. Вот ему и стало плохо". - "Но мы же выдержали". - "А мы до сих пор не верим в это, вот и выдержали. Мы же взрослые, а не дети. Это дети - верят сразу". - "Нет, это потому, что он первый раз в жизни девочку поцеловал. Такой милый мальчик". (Это, кажется, мама Кати сказала). - "Его недавно сильно побил один хулиган, из-за меня, он целый день потом в постели пролежал". (А это Катя). - "Ага, побили! Все они - хулиганьё, и любимое их занятие - колошматить друг друга и кошельки у прохожих отнимать". (Ну, это Жанна Фёдоровна). - "Я думаю, ты перегибаешь палку, Жанна". (Это, кажется, Танагорский). - "Ты на дачу меня когда отвезёшь?" (Снова Жаннушка).
  
   - Не лезьте, пожалуйста, - сказал Танагорский мамаше, которая мешала ему, протягивала к Луганскому руки. - Сядьте. С вашим сыном всё в порядке. Просто ошалел, по-моему. Любой бы ошалел на его месте. Вон, глазами захлопал. - Он завинтил пузырёк с нашатырным спиртом, убрал в ящик стола.
   - Это - Катя, - тупо сказал фермер, повернувшись к нему от Мыкаловой. - Это - Катя. Моя дочь.
   - Наша дочь, - сказала, тоже повернувшись, его жена.
   - А была не Катя, не ваша дочь? - спросил полицейский.
   - Была не Катя, - очумело подтвердил фермер.
   "Вообще-то она говорила ему, что она и есть Катя, - подумалось Танагорскому. - Или что-то в этом роде".
   - Катя! - Жена фермера обнимала Мыкалову, а у самой лицо было такое, будто она обнимала чужую девочку. Да, непросто прийти в себя после такого шока. Он и сам, хоть и полицейский, и видел немало, ошалел бы - если бы не совещание, секретный пакет и звонок от Вертляева.
   - Катя, с тобой всё в порядке? - спрашивал у дочери фермер.
   - Папа, лучше и быть не может, - отвечала Мыкалова. - Я же говорила: лицо.
   - Это... это... - бормотал фермер.
   - Это невозможно! - выдала и Жанна. - Вы что, верите в это? В чистом виде абсурд! Прямо как у Хармса! А Хармса я знаю отлично! Зря Хармса не включили в школьную программу!
   - Пашка, ты там как? - спросил мелкий пацанёнок от порога. - Очухался?
   - Не лезьте в кабинет, - сказал Танагорский. - Не то вызову дежурного.
   - Не очень-то испугались мы вашего дежурного! - ответил мелкий.
   - И всё-таки не лезьте, - повторил полицейский. Пацанёнок ему положительно нравился. Из таких вот мальчишек выходят настоящие смельчаки. В полицию бы его взять - когда вырастет. Хорошо бы, в школе создать кружок какой-нибудь... будущих полицейских, что ли. Это бы повысило престиж службы в полиции.
   - Я... ничего, - пробормотал с кресла Луганский. - Ничего... Голова только ватная. Всё плывёт...
   - Это Мыкалова, - сказала Жанна, стоя напротив Мыкаловой, - та самая Мыкалова. Которая училась в школе раньше, до появления другой Мыкаловой. А где другая Мыкалова?
   - Я же говорила, что я и есть Катя Мыкалова, - сказала Катя. - Не было никакой другой. Лицо у меня было другое. То есть вы все видели другое.
   - Удрала, значит, - сказала Жанна. - Охрана тут - одно название. А мальчишки свет включили. Слишком яркий тут у тебя свет, Слава.
   "Великолепно, Жанна! - подумал начальник Гопо-трупо". - Ты говоришь то, что надо. Секретное останется секретным. Продолжай в том же духе, и твой муж станет полковником".
   Все заговорили наперебой, заспорили, - фермер утверждал, что было превращение, его жена соглашалась с ним, Жанна возражала, делала скептическое лицо, она это умеет, мальчишки у двери тоже стали спорить со взрослыми, - а он, подполковник Танагорский, остался у стола. И стал думать.
   "Какое совпадение! - думал начальник "Гопо-трупо". - Как удачно! Подмена, говорите, товарищ генерал-майор?.. Пропажа без вести?.. Типичное расщепление личности?.. Как бы не так! А вот "дьяволы и дьяволицы" и "волшебники" - ближе к истине! Вот погодите, я вам такие отчёты выдам, что не полковником, а генералом меня сделаете! Откроете какой-нибудь особый отдел по противодействию... э-э... потусторонним силам... Нет, мне не поверят. Ну как же - не поверят? Вы, товарищ генерал, хотели фото, видео и всё такое? Так у меня будет подходящее доказательство".
   Доказательство у него действительно было. (Это не говоря о свидетелях). Самое, что называется, натуральное доказательство. Всё представление снималось на две видеокамеры. Камеры работали круглые сутки, а файлы писались на жёсткий диск компьютера. За дверью в стене у Танагорского была небольшая техническая лаборатория: компьютер с большим монитором, сканер, цветной лазерный принтер, напольный копировальный аппарат. Всё это лет за пять использования не очень и устарело.
   Ни Мыкаловой, ни Луганскому не исполнилось четырнадцати. Малолетки. Всё в точном соответствии с секретными материалами и приказом по операции "Осторожно, дети!" Эти дети и выведут его, Танагорского, на местную шайку психологов. А далее его ждёт небывалый карьерный взлёт. Не исключено, что они с Жанной переберутся в Москву. Или в ближнее Подмосковье - ради грядок. И тогда Жанна начнёт уважать его - и не станет употреблять по отношению к нему разные неприятные словечки.
   "Детишек я сегодня отпущу, - решил подполковник. - Перенесу допрос на завтра. По состоянию здоровья одного из свидетелей. А завтра сделаю вид, будто меня интересует только дело с озверином. Что я - закоренелый формалист. Но детишки - хитрые. И, уж конечно, хитрые те дьяволы-психологи, что за детишками стоят. Догадаются?.. Но я тоже немножко хитрый. Я притворюсь, что меня крайне заботят наркотики, а всё остальное для меня детская игра, в которую я не очень верю. Маскарад. Жанна мне тут подыграет. Прикинусь тупым офицером полиции... Жанна всегда говорила, что мне и притворяться не надо. Позиция удобная... Кто его знает: набежали в отделение хулиганистые мальчишки, с ним и девчонка, а та, первая, скрылась... Кто что разберёт? И кто в это поверит? (Кроме Вертляева и московских генералов, конечно. Эти-то видеозаписи поверят. А остальным я показывать не стану: секретно!) Так вот... Прикинусь тупым офицером полиции, озабоченным только одним делом... Наркотики всё же... Проведу завтра допросы Луганского и Мыкаловой, буду говорить формальную полицейскую чепуху - а сам присмотрюсь, решу, что делать. Аккуратно вверну вопросы про драку в детском саду... Это ж надо, - подумал радостно подполковник, - как вовремя генерал мне позвонил! - И уже не радостно, а озабоченно подумал: - Наблюдение бы за Мыкаловой и Луганским установить. Санкцию получить можно - через Вертляева, - но людей-то у меня нет".
  
   Непривычно было сидеть в кресле полицейского начальника. Какой странный у Танагорского телефон! Прежде Павлин такого аппарата не видел. В круглые дырки надо пальцы совать?
   Интересно, когда Танагорский будет их допрашивать? Наверное, не сегодня. Опять какие-нибудь повестки вручит. Неужели после того, что произошло с лицом Кати, полицейский будет интересоваться каким-то там делом номер триста тринадцать?
   - Ты как, Паша?
   Павлин не мог привыкнуть к новому лицу Кати. То есть к старому. Ему казалось, что Катя, которая стояла перед ним, не знала того, что знала другая Катя. Некрасивая Катя. С большим носом, торчащими ушами.
   Мама отошла к дальнему окну. Мама - умница. А Катины мама и папа, и Том с командой (кроме Сашки Исполинского, усевшегося на стул под портретом Гайдара) всё спорили с Жаннушкой. Жаннушка умеет вывести из себя. Танагорский, ещё до спора ответив Катиному папе: "Допросы свидетелей не отменяются, но переносятся на завтра", стоял спиной к Павлину и Кате, слушал споривших. "Та убежала, а эта появилась! Пока зажгли яркий свет! Все ведь зажмурились. Я же вот зажмурилась. Напряжение скакнуло?" - "Свет не включали. Кто включал свет?.. Никто". - "И никто не мог убежать. В проходе мальчишки стояли. Вы стояли или не стояли?" - "Когда стояли, никто отсюда не выбегал!" - "А что дежурный? Надо спросить у него!" - "Мимо этого дежурного целый полк пробежит, он и не заметит!" - "Мы всё в окно видели!" - "Вы откуда там взялись?" - "А мы две шины нашли у помойки и прикатили к "Гопо-трупо". И на них залезли и смотрели". - "Вот именно: вы в окно смотрели, а не на дверь! Кто угодно мог войти, а вы бы и не увидели! Да и веры вам нет! Вы же все футболисты и хулиганы!" (Жанне Фёдоровне, кажется, очень хотелось утереть всем в споре носы).
   Ролик отчего-то сделался ниже ростом. А, ну да: он без коньков.
   - Я... нормально, - сказал Павлин.
   Язык его ворочался с трудом и казался слишком шершавым.
   Он должен был сказать ей. Это она, сказал он себе, она. Жаннушка и другие взрослые могут сомневаться, а он - нет.
   И он сказал:
   - Я не из-за денег.
   - Я знаю, - сказала Катя.
   Павлин поболтал в кресле ногами, чувствуя себя третьеклашкой.
   - Это любовь? - спросила Катя.
   Павлин почесал макушку.
   - Может, дружба?
  
   Отвезя Жанну на дачу, Танагорский по объездной дороге вернулся в город.
   В отделении, сидя на банкетке и корча унылые рожицы, подполковника ждало семейство Мочалкиных (дежурный у входа предупредил его): мать, отец и сын. Танагорский и забыл о них! Мочалкина он планировал допросить сегодня, для чего вчера вызвал его повесткой. Вот что значит - в отделении мало людей, и те делают не то, что им положено! Вот, к примеру, он, начальник "Гопо-трупо", вместо работы с трудными подростками обслуживает жену: возит её на дачу. На служебной машине. "И что? - сказал полицейский своей совести. - Я в отделении, бывает, до десяти вечера сижу!" Совесть тут же притихла. И кому, как не совести, знать, что такое Жанна?
   Кстати, это Жанна научила его извиняться глаголами. "Глагол, - объяснила она ему как-то, - живейшая часть речи! Говори глаголами, и тебя будут слушать и слушаться". А Жанна в русском языке кое-что понимала.
   - Здравствуйте, - сказал Танагорский троим, при виде его одновременно вскочившим с банкетки, - извините, но я опоздал. Прошу меня простить.
   Что могло семейство Мочалкиных ответить на эти глаголы?
   - Ну что вы, - пробормотал Мочалкин-старший.
   - Мы всё понимаем, - сказала его жена.
   А пацанчик, понятно, промолчал.
   Танагорский открыл кабинет.
   - Проходите, пожалуйста.
   Закрыв дверь, он представился.
   - Начальник "Гопо-трупо" подполковник Танагорский. Мстислав Витальевич.
   - Елизавета Аркадьевна.
   - Александр Алексеевич.
   - Очень приятно.
   Подполковник поставил сбоку от стола третий стул. Мальчишка Мочалкин сел ближе всех к нему, папаша рядом с мальчишкой, а Елизавета Аркадьевна - села сбоку.
   Глядя на её гордое, слегка презирающее всех и вся лицо, на тонкие губы, на прямую осанку, он подумал, что Александр Алексеевич, должно быть, у неё под каблуком. Елизавете Аркадьевне было лет тридцать пять, не больше. Захомутала, значит, она Александра Алексеича в студенчестве. Танагорскому отчего-то нравилось наблюдать перед собою мужчин-подкаблучников. Папаша Мочалкина был человеком с недовольным и одновременно напуганным лицом. Такой тип людей Танагорский знал хорошо. Люди этого типа боялись полиции и в то же время были недовольны собственным страхом. Вот у папаши Бугаева - того мальчишки, которого он допрашивал в больничной палате, - совсем другое лицо. Угрюмое, недоверчивое, короче говоря, лицо неудачника, кандидата в безработные, - но в то же время по-настоящему твёрдое. Такой может ныть дома перед женой, честить на все корки правительство и продажных депутатов, но перед жизненными трудностями не отступит. Такие люди войны выигрывают. Танагорский вообще считал, что Россия - страна неудачников: закалённых невзгодами людей, которые могут выдержать и вынести столько, сколько и не представить народам, живущим в постоянном достатке и сытости. А сын у папаши Бугаева - второгодник. Н-да! Посмотрим, как сложится его жизнь дальше.
   Сынок Мочалкиных сидел на стуле, опустив голову. Папаша взирал на портреты на стенах. А мамаша достала зеркальце и подкрашивала губы.
   Танагорский взял из стопки на столе бланк допроса. Какая-то мысль не давала ему покоя. Жёлтые таблетки... Нет. Футбол... Нет. Что-то, связанное с Катей Мыкаловой. С Мыкаловой? Просто похожие фамилии - Мочалкин, Мыкалова? Нет!
   Хорошо бы заниматься одной только операцией "Осторожно дети!", но накопилось много текучки. Наркотики. Футбол. Не говоря о воровстве и мелком хулиганстве, к которому все привыкли как к неизбежному. Через неделю выйдет из отпуска его заместитель - и будет полегче. Антибюрократическое кадровое сокращение! Даже его секретаршу - и ту сократили. Нет, если правительство хочет работоспособной полиции, оно должно... что оно должно?
   Вдруг начальника "Гопо-трупо" осенило.
   "Мочалкин - из седьмого "А", - сказал он себе. - Отлично! Ещё один типчик из аномального класса!"
   - Начнём, - сказал он. - Я и так отнял у вас много времени. Вы не возражаете против применения средств звукозаписи?
   Допрос Мочалкина, бывшего ученика седьмого "А" класса сотой школы, а с завтрашнего дня ученика седьмого "Б" школы номер девяносто два, подозреваемого в распространении озверина, принёс подполковнику Танагорскому удачу - связанную вовсе не с наркотиками, которых и было-то четыре таблетки.
   Узнав о больничных показаниях своего одноклассника Бугаева, мальчишка тут же пошёл в расклад. Вероятно, мамаша дала ему указание: "Говори в полиции правду". Мать - по виду Мочалкины были не из бедных, - не могла не понимать, что её сыночку, которому не исполнилось четырнадцати, за четыре таблетки ничего не грозит, кроме постановки на учёт в полиции. "Гопо-трупо" - не ПэДээН. И всё-таки страшно звучат полицейские слова: повестка, подозреваемый, свидетель, допрос...
   Пацан признался, что купил жёлтые таблетки у беловолосого высокого парня, которого встречал и раньше в микрорайонах и имени которого не знал (Танагорскому известно было, кто этот безымянный парень, но дело 18-летнего наркодилера не было делом "Гопо-трупо") и сказал только: "Опознаешь, когда полиция его задержит?", и Мочалкин, вздохнув и оглянувшись на закрытую дверь, сказал: "Ладно, опознаю".
   Допрос был окончен, Танагорский показал, где Мочалкину, его отцу и матери подписаться, и подписался сам, отдал копию протокола Мочалкину-старшему. Тут-то и улыбнулась начальнику "Гопо-трупо" удача.
   - Между прочим, - сказал Мочалкин, впервые за время допроса подняв лицо, - у меня кое-что есть на Катьку Мыкалову и Павлина Луганского. Ну, в смысле, не на них, а... теория есть. Нет, гипотеза.
   - Какая ещё гипотеза? - спросила мамашка.
   - Мама, ты всё равно мне не поверишь, - сказал сынуля.
   - Я тебе что дома говорила?..
   - Так, так, - сказал Танагорский, лихорадочно соображая, как бы ему поступить. - Не спешите. Если вы не возражаете, - сказал он Мочалкину-старшему (нарочно ему, а не его жене), - я бы хотел поговорить с вашим сыном наедине. Не для протокола. Если ты, дружок, не возражаешь, - сказал он мальчишке. Очень был напуган этот пацан! Вот у Бугаева, который его сдал, физиономия была куда решительнее. Решительный второгодник! Н-да.
   - Хуже-то не будет? - спросил папаша.
   - Думаю, - ответил Танагорский, - что будет лучше.
   - Я согласен, - сказал Мочалкин-старший и ткнул в плечо сынка.
   - Я как ты, пап, - сказал тот. - Согласен.
   - Лишнего не болтай, - сказала сынуле мать.
   - Я только чистую правду. Как по закону положено.
   Когда они остались в кабинете вдвоём, Танагорский не стал ничего говорить - только смотрел на Мочалкина. Этот приём - молча смотреть на подозреваемого - в отношении напуганных трудных подростков срабатывал неизменно.
   - Вы не думайте, что всё так просто... - нерешительно сказал малолетний. - Ну, с Мыкаловой... Я таблетками хотел... Вам не понять.
   - А ты всё по порядку расскажи.
   - У меня много чего есть на Мыкалову. Ну, не совсем на неё. На таких, как она. Их много. Вы должны это знать!
   Танагорский пожал плечами - нарочно.
   - Что я должен знать?
   - Как - что? Полиция знает о тех, кто пропадает без вести.
   - На то они и "без вести", товарищ Мочалкин, что о них ровно ничего не известно. Однокоренные слова по русскому проходил?
   - Мыкалова - пропала, и вместо неё появилась другая. Та была красивая девчонка, эта - страшненькая. То же имя, та же фамилия. Пришла в класс, и всё. И классная наша, и все учителя, и директор ничего понять не могли.
   Похоже, сказал себе Танагорский, пацан в курсе событий. Полиция секретит документы, запечатывает сургучом конверты - а перед ним сидит парнишка из седьмого класса и выкладывает то, до чего московские генералы додумывались не один месяц.
   - И родители у неё неизвестно где. В общем, концов не найти. Кто она такая, вы можете объяснить?.. Сказала всем, что она и есть та самая Мыкалова. Никто ей не поверил, понятно, её новенькой считали, а её родителей и бабку классная в школу вызвать не смогла... В классе решили, что девчонка сдвинулась. Она по математике здорово шпарила - ну, и доучилась. Ум за разум зашёл. Но потом я понял, что не всё так просто, и никакая она не двинутая. Там психологи задействованы, - продолжал мальчишка. - Что-то как бы инопланетное. Или ненормальное. Люди исчезают, другие люди вместо них появляются. Я называю их "поддельными". Это везде происходит, в разных городах. Не может быть, чтоб вы не знали. Просто не хотите мне говорить. У вас всё под секретом, так? Мыкалова, до того, как исчезнуть, посещала психолога, я у её бабки выяснил... А ещё бывает, что те, кто исчез, появляются снова, но они уже какие-то не такие. А Луганский - тот при всех ляпнул, что докажет: Катька Мыкалова - та же Катька Мыкалова!.. "Клянусь: вы увидите её настоящее лицо!" - вот что он сказал. И взялся доказать это ко дню рождения классной. Все слышали. Я ведь и таблетки-то подсовывал, чтобы разобраться... У меня, может, жилка следовательская есть!
   - Да что ты говоришь! - сказал подполковник. - Жилка? Психологи, говоришь? Ненормальные? Инопланетные? Исчезают и появляются снова? Это где ж ты такую информацию раскопал, дружок?
   - Я много думал, между прочим! - сказал школьник. - Сначала наблюдал за Мыкаловой и Луганским, потом полез искать в Интернет. И нашёл. И всё сопоставил. Только мне никто не поверил. А драку в садике сам Луганский затеял, я уже говорил. Прямо в классе заявил, что всех изобьёт. - Он насупился. Снова оглянулся на дверь. - Но вы, я знаю, мне тоже не верите.
   - Верят в церкви. А мы, полицейские, привыкли собирать улики и доказывать. Дело в том, что Жанна Фёдоровна говорила мне про другую Мыкалову в седьмом "А". Звучало это странно, хотя заявлений на неё не поступало. А теперь ты говоришь куда более странные вещи, чем Жанна Фёдоровна. Возможно, ты преувеличиваешь, но меня настораживает обстановка в вашей школе.
   - У меня все файлы сохранены, - сказал Мочалкин. - И я их распечатал. Распечатки, правда, у меня забрала Мария Аркадьевна, моя бывшая классная. Там всё про психологов. Я сам, между прочим, обнаружил, что виноваты психологи. В Интернете просто писали на форумах о пропавших и появившихся людях. А я обнаружил. Я знаю, это называется: анализ фактов, сопоставление и обобщение.
   - Молодец, - сказал Танагорский. - Только усвой кое-что: факт тогда становится неопровержимым, когда имеется на то доказательство.
   - Я хотел помочь полиции, - сказал подросток.
   "Вот как?" - чуть не воскликнул Танагорский, чуть не рассмеялся.
   - Ты можешь помочь полиции, - сказал он, глядя трудному в глаза. Тот опустил взгляд. - Но такие, как ты, товарищ Мочалкин - насколько я знаю таких, как ты, - помогают полиции не из добрых побуждений, а из корыстных. Кивни, если согласен.
   Ученик седьмого класса кивнул. И сидел с опущенным лицом.
   Танагорский порадовался тому, что со всей сегодняшней суетой забыл сообщить Мочалкиным, что "Гопо-трупо" - не ПэДээН, и имеет право заводить лишь дела предварительные. Кажется, никто из троих Мочалкиных не знал об этом. Люди плохо знают и законы, и свои права. Впрочем, от "Гопо-трупо" до ПэДээН малолетке - один маленький шажок. Как только подростку исполнится четырнадцать и как только он оступится повторно...
   Танагорский сказал:
   - Полиция может замять твоё дело - при соблюдении тобой некоторых условий.
   - Каких условий? - Мочалкин поднял голову. Смотрел теперь на диктофон. Танагорский "забыл" его выключить.
   - Нужно будет помочь полиции, Мочалкин.
   - Как это - помочь?
   - Например, узнать что-то. Понаблюдать кое за кем. Ты не хочешь сделать карьеру в правоохранительных органах? Когда вырастешь? Фундамент карьеры надо закладывать с детства, дружок.
   Танагорскому нравилось предлагать детям работать в полиции. Редко кто соглашался. Но вот такие - с опущенными лицами - были беспроигрышным вариантом. Бугаев бы не согласился, Луганский бы не согласился, а вот этот - идеальный кандидат. Он ещё и вкус найдёт в этой работке. Такие типчики любят шпионить. Жилка!.. Вот тебе и наблюдатель, товарищ начальник!
   - Хочу, - сказал Мочалкин.
   По дрожащему его голосу Танагорский понял: подросток не врёт. Он много чего готов будет сделать, лишь бы от него и от его родителей отстали.
   - Отлично, - сказал начальник "Гопо-трупо". - А к Марии Аркадьевне за твоими материалами я заеду. Сегодня же. Ни к чему ей лишние бумаги, не так ли?
   Теперь подросток глядел ему в глаза - по-собачьи преданно.
   - Вы правда можете замять моё дело?
   - Твоё дело веду я, и этим всё сказано.
   - У вас свой интерес? - спросил мальчишка, и Танагорский подумал: "А он не глуп. Что ж, тем лучше".
   - Ты ещё кому-нибудь говорил про психологов и пропавших без вести? - спросил Танагорский.
   - Ну, я же сказал - когда драка была в детсаду. Вы записали в протокол. Но в детсаду мне никто не поверил. Решили, что я дурака валяю. И классная, моя тётя, всех поддержала. Из-за таблеток, конечно. Бугаев-то раскололся. Тётя потом перевела меня в другую школу. Вы всё на диктофон записали.
   - Да, конечно, - сказал полицейский. - Я имел в виду - кроме свидетелей той драки. Больше никто об этом не знает?
   - Никто.
   - Ты, дружок, больше никому об этом не говори, - сказал Танагорский, стараясь говорить тоном доброго советчика, что у него неплохо иногда получалось. - Без исключений. Не надо трепаться. Не то я тебе помочь не смогу. Подумай сам. Если твоим рассказом об инопланетных психологах заинтересуются психиатры, пиши пропало. Я не к тому, что ты болен. Я к тому, что я люблю во всём разобраться, а другие люди просто торопятся выполнить свою работу.
   - Я понял, - испуганно ответил Мочалкин. - Больше - никому! Вот почему там было так много психиатров!
   - Умница, - сказал Танагорский. - Закончишь школу - напишу тебе рекомендацию в полицейскую академию.
   - Значит, вы хотите за Мыкаловой следить? Чтобы я следил? Но я ведь в другой школе теперь учусь. Мыкалова и её дружок Луганский - в сотой, а я - в девяносто второй.
   - Ты неплохо соображаешь, дружок.
   - Я что-нибудь могу придумать, - почти радостным голосом сообщил подросток. - Я всегда что-нибудь придумываю!
   - Не сомневаюсь. На днях я свяжусь с тобой - и зайдёшь ко мне за первым заданием. И сразу же начнёшь придумывать. Ты хорошо меня понял?
   - Конечно, понял, Мстислав Витальевич!
   Пацан сиял - как солнце на весеннем небе. Так обычно и бывает с напуганными трудными подростками, понявшими, что бояться больше нечего.
   - У меня друзья в сотой школе есть! В седьмом "А". Корыткин и Пузырёв. Я могу их подключить.
   - Ага, и рассказать им о том, о чём ты только что пообещал никому не рассказывать.
   Мальчишка вздохнул.
   - Подключишь, - сказал Танагорский, - если на то будет необходимость. Но, во-первых, после доклада мне, а во-вторых, только после моего приказа. Усвоил, агент Мочалкин?
   - Так точно, товарищ подполковник!
   - Молодец. И вот ещё что. Мыкалова Мыкаловой, но будет тебе и другое задание: следить за оборотом жёлтых таблеток в микрорайонах. Как увидишь того высокого парня без имени - звони мне. И без возражений. Не то наша честная сделка будет расторгнута. По твоей вине. Понял, товарищ трудный подросток?
   - Понял, Мстислав Витальевич.
   - Отцу скажешь правду: что тебе повезло, и ты получил задание следить за наркодилерами. Впрочем, я сам ему скажу. Всё. Наша дружеская беседа окончена.
   Начальник "Гопо-трупо" вытурил деятельного подростка из кабинета, велел ему и его отцу подождать на банкетке, потом запер бумаги и диктофон в сейф, взял со стола ключи от "Планеты" и улыбнулся бородатому лицу в зеркале. Лицо тоже улыбнулось. Подполковник полиции своё лицо любил. И усы, и бороду. И нос, и губы, и взгляд - чуть плутоватый, чуть простецкий и немножко виноватый (что нравилось вышестоящим начальникам и не нравилось Жанне).
   "Не представляю, как у меня - и появилось бы другое лицо", - прошептал он.
  
   Танагорский завёз Мочалкиных домой, а затем - поздновато, но ещё в рамках приличия, - заехал к Марии Аркадьевне Великиной, классной руководительнице седьмого класса "А" средней школы номер сто, тёте подозреваемого. Изъял - это получилось легко и просто - у гражданки Великиной папку, которую та позаимствовала у племянника. Сказал, что следствие собирает все материалы, касающиеся Мочалкина и что за сокрытие имеющихся материалов предусмотрена уголовная ответственность.
   - Он - пятно на нашей семье, - с учительским пафосом сказала Мария Аркадьевна.
   - Я бы на вашем месте за него не беспокоился, - сказал Танагорский. - А вот вы слишком быстро сдаётесь.
   - По-вашему, не надо было его переводить?
   - Иногда мне кажется, Мария Аркадьевна, что учителя часто паникуют и недооценивают своё воспитательное влияние.
   - Я не паникёрша! - заявила Великина. - Но у меня конец учебного года. И там мой племянник попал в класс отличников. Я хотела ему блага!
   - Похвально, - сказал Танагорский. - Если блага вашему племяннику захочу я, могу я рассчитывать на ваше сотрудничество?
   - Можете, - растерянно пробормотала классная седьмого "А".
  
   Наконец-то он добрался до своей лаборатории. Уже и дежурный с помдежем сменились.
   Подполковник устал, и часа через полтора ему надо было возвращаться за Жанной, поливавшей теплично-грядковое хозяйство (дождей полмесяца не было: тучи соберутся - и разойдутся), но настроение у него было хорошее. Карьерное настроение! У меня есть запись, думал он, отыскивая в видеофайле место, где Луганский целует Мыкалову, у меня есть агент Мочалкин (забавно звучит: агент Мочалкин), наконец, у меня есть обещание Вертляева дать мне третью звезду (пусть обещание и немногого стоит). И у меня есть настоящее, интересное дело. Необычное. Дело, которое Жанна, знай она о нём, сочла бы абсурдом, - но это не тот случай, где Жанна над ним посмеётся!
   - Не тот, - сказал Танагорский. - Не тот... Вот это место.
   Он посмотрел, как Павлин (вот же имечко!) Луганский потянулся лицом к Мыкаловой, как его губы коснулись её губ - всё отлично было видно, камера была направлена прямо на них, даже видно было трещинки на губах мальчишки, - а потом...
   - Чёрт, - сказал Танагорский. - Дьявол.
   Он передвинул бегунок видеофайла чуть назад.
   Снова посмотрел запись. Павлин тянется, вот его губы, вот её губы...
   И - ничего. Экран монитора заполнил белый свет. Яркий сплошной свет, ничего, кроме света. Минуту спустя белый свет начинает клубиться, превращается в густую дымку, в стелющийся туман, Танагорский видит, как проявляются в тумане фигуры людей, сначала Луганского и Мыкаловой (уже с другим лицом; Мочалкин прав: страшненькая - и красивая, только здесь метаморфоза обратная: из страшненькой в красивую), затем взрослых...
   Полицейский снова перематывает файл назад - и снова видит яркий белый свет, потом молочный туман, затем проявляющиеся в тумане фигуры.
   Он отматывает запись назад.
   Нет, сквозь белый свет ничего не видно. Проклятье!..
   Что ж, он примет это со всем мужеством. А всё казалось так просто! Вертляев позвонил - и он, Танагорский, тут же напал на след. Факты, доказательства нужны генералу - и вот они, казалось бы, доказательства!.. Чего доброго, просмотрев эту запись, генерал сочтёт начальника "Гопо-трупо" цирковым клоуном. Инсценировщиком детских спектаклей. Создателем туфты - ради того, чтобы получить по звезде на погоны.
   Но если он, Танагорский, сумеет собрать другие доказательства (у него есть агент Мочалкин. Может, найдутся и ещё агенты), то и эта запись будет обладать большим весом, чем сейчас. А пока он запишет файл на DVD и уберёт диск в сейф. Туда же, куда убрал и материалы Мочалкина, изъятые у классной руководительницы седьмого "А".
  
   Сидя в гостиной на полу, между Катей и Женькой, Павлин допил чай, остывший, невкусный. В горле у него здорово пересохло. Ещё бы, он столько говорил! И теперь все всё знают. Знают про него и про Катю, про её лицо, про красноволосую психологиню-волшебницу, про Эдуарда с ноутбуком, про то, как иногда моментально сходят синяки. Все - это мама, Катины родители, Том, Ролик, Олни, Исполинский и, конечно, Женька. Павлин и Катя обещали рассказать историю друзьям - и вот рассказали.
   Сейчас мама, сидя на диване, показывала всем свои дворянские альбомы с графскими родословными. Том, Ролик и Олни старательно делали вид, что им интересны альбомные "древа". Сашка Исполинский листал одну из маминых книг - астрологический том девятнадцатого века. К "Гопо-трупо", кстати, его притащил Том. "Мы думали, - объяснил он Павлину, - что тебя из-за футбола загребли. А Великана встретили у девяносто третьей. И потащили его в отделение: вдруг понадобится. Ты же при нём сказал, что хочешь футбол прекратить".
   Катин папа зевнул в ладошку. Шёл одиннадцатый час. Да, давненько у мамы не было гостей. Может, мама подружится с Мыкаловыми. Вот будет здорово! Дядя Роберт вроде бы очень ничего. Да и мама Катина - тётка классная.
   При Кате Павлину было легче рассказывать, и она кое-где дополняла его историю. Катя рассказала о том, как поменялось её лицо (хотя в зеркале она видела прежнее), как она пыталась в школе доказать, что она не новенькая, как Мария Аркадьевна не верила ей, и как это ужасно - когда тебе никто не верит, даже бабушка, но вот Паша поверил. Тут Павлин вставил, что поверил не сразу, да и то потому, что ему повстречался Эдуард, и после встречи начали сниться сны про рыцаря, сэра Пикока Лугового. Потом Павлин объяснил про совпадение имён, и маме - было это видно - стало очень интересно: ведь тут средневековое дворянство, она подтвердила, что у неё в одном альбоме есть запись о сэре Пикоке, - ну вот, сказал Павлин, если это волшебство, то точно - обыкновенное. Сны свои он передал лишь в общих чертах - иначе бы и до утра не уложились, - а о последнем сне, где сэр Пикок предложил леди Кэтрин руку и сердце, и вовсе умолчал, хотя, пожалуй, надо было сказать: ведь не вся правда - почти ложь.
   Роберт Михайлович за вечер выпил много чая, чашек десять, и ничего не ел, слушая историю о снах, параллельных мирах, волшебниках и чужих лицах, а Маргарита Ивановна один за другим поедала с чаем бутерброды - мама не успевала подносить новые, - и часто повторяла, что от волнения у неё резко повышается аппетит.
   Наконец последний альбом был досмотрен. Или мама решила, что гостям альбомы наскучили. Она вообще-то умеет вовремя остановиться.
   - Пора и честь знать, - сказал Роберт Михайлович.
   Павлин встал с пола, подал руку Кате.
   - Я пока не знаю, верю я во всё это, или нет, - сказал Катин папа, - в том числе в сэра Пикока, леди Кэтрин и, хм, графа Роберта, но того, что произошло в полицейской конторе под названием "Гопо-трупо", мы с Ритой не забудем. И вот ещё что, - сказал он в прихожей, глядя серьёзно на маму. - Во-первых, не надо бояться завтрашнего допроса. У полицейского цель - допросить свидетелей по делу об озверине, а не заниматься расследованием... психологической магии. Но если он начнёт говорить о вчерашнем, я предлагаю отвечать правду. То самое, что рассказали здесь. Не могу представить, чтобы полицейское начальство поверило в колдовство! - Роберт Михайлович хмыкнул. Катин папа будто убеждал сам себя.
   - Танагорский для галочки старается, - встрял Исполинский. - В полиции всё из-за статистики. Допрошено столько-то, раскрыто столько-то. И - звёздочку на погоны. Может, он карьерист! А дело с таблетками очень простое.
   - Не перебивай взрослых, - сказал Катин папа. - Во-вторых, Констанция Филипповна, если у вас и вашего мальчика будут проблемы с Танагорским или ещё какими-нибудь чинами, - звоните мне. Я вас в обиду не дам.
   И Роберт Михайлович пожал руку маме, а потом Павлину.
  
   - Не спишь? - сказала Маргарита Ивановна.
   - Нет, - сказал Роберт Михайлович. - Какой тут сон!
   - Это точно.
   - Ты веришь в эту сказку, Рита?
   - То да, то нет. Будь я ребёнком, поверила бы.
   - Павлин (вот ведь имя, а?) сказал, что и сам не поверил бы Кате. Если бы не сны. А ведь ему и четырнадцати нет. В смысле, он бы не поверил, понимаешь?
   - Ну, ты не путай тринадцать и пять. В пять лет в Деда Мороза верят, а в тринадцать перестают верить даже тому, чему верят взрослые. Между тринадцатью и четырнадцатью - уже не дети. Вернее, наполовину дети, наполовину взрослые.
   - А сколько теперь друзей у нашей Катьки!
   Во что Роберт Михайлович не мог поверить - так в Катькиных друзей. Не перемена лица казалось ему чудом (всё-таки трудно поверить!), но то, что он увидел в квартире Луганских. Вокруг Кати - и да, Павлина, - собралось столько друзей!
   - Катька ни с кем не дружила, если не считать Ларису - но ведь Лариску подругой не назовёшь, так, подлиза, - а теперь у неё в друзьях, наверное, полшколы.
   - Надо в Интернете оставить отзыв об Анне Ильиничне, - сказала Рита. - Методы и у неё и впрямь радикальные.
   "Радикальные! Как такое может быть? - Роберт Михайлович глядел в потолок над собою. Потолок был розовым, но сейчас казался тёмно-серым. Розовые обои были наклеены в спальне и на потолке, и на стенах. Розовый - серый. Одно кажется другим. Никто бы сию минуту не убедил Роберта в том, что потолок здесь - розовый. - Что за психологиня такая? Что за методы? Что-то тибетское, оккультное? Или гипноз? Но кто загипнотизирован - Катя или мы все? Если все, то кто гипнотизёр?" - Роберт Михайлович спросил бы у Анны Ильиничны о многом - да только Катя сказала, что психологиня пропала, а в её кабинете работает стоматолог. А что сказал Павлин? А он сказал, что в "сонном" мире аналог психологини - колдунья. И вот колдовством-то всё был легко объяснилось - верь Роберт Михайлович в колдовство.
   Во что же он верит? Во всяком случае Жанна Фёдоровна, учительница, была ему противна. Он не хотел бы не верить так, как не верила она.
   Роберт Михайлович лежал и думал о том, как Катя жила у бабушки, о том, что услышал у Луганских. Думал о рыцарских сна Павлина. Думал, наконец, о том, что он и верит в смену лиц Кати, и тут же - не верит. Ему надо бы верить - он никогда не замечал, чтобы Катя врала ему или матери, и, говорят, Павлин тоже никогда не врёт, - но как он, взрослый человек, мог верить во всякие сказочки? Но он ловил себя на том, что больше верит, чем не верит. Он вспоминал, как некрасивая девочка в полицейском коридоре заговорила с ним. Катиным голосом, да. А по дороге домой Катя сказала, что Анна Ильинична сделала ей другое лицо - то есть лицо у неё оставалось то же, но все вокруг видели лицо другое, - для того, чтобы она посмотрела на жизнь с противоположной стороны. И Рита сразу её поняла, уточнила: "Не сверху, а снизу". И Катя ответила: "Да, мама. Ты очень точно сказала". Рита, конечно, умная. И Катя - умная. А он, Роберт, рядом с ними иногда чувствует себя глупым.
   У Луганских ему ещё плакать хотелось. Он кое-что ощутил там - нет, не собственную глупость, - но то, к чему сам всю жизнь стремился и что у него так плохо всегда выходило. То, из-за чего он и Кате нанял психолога. У Луганских в квартире ощущалась дружба. Прямо в воздухе это стояло: тут все друг за друга горой. Все. Что семиклассники, что третьеклассник Женька. При нужде полицейское отделение штурмом возьмут.
   Глаза у Роберта Михайловича стали мокрыми.
   И ведь получалось так, что эти мальчишки - особенно Павлин - стали дружить с той Катей, с чужим лицом!
   Теперь Роберту Михайловичу снова казалось, что он полностью верит в историю, рассказанную его дочерью и Павлином.
   - Полковник этот полицейский привязался, - сказал он, чтобы перебить, остановить свои мысли, которые, кажется, собрались сделать ещё один круг от веры к неверию. Он понял: он хочет верить! - Завтра снова допрос.
   - Катя всего лишь свидетельница, - сказала Рита. - И её друг Паша - тоже свидетель. Ничего страшного, я думаю.
   - Хорошо хоть Мочалкина перевели в другую школу. Племянник классной - и с наркотиками! Павлин, конечно, молодец. Жалею об одном: что он Мочалкину не накостылял. Надо было интригану прописать горяченьких!
   - Какой суровый ты у меня мужчина, Роберт! Психолога надо было не одной Кате нанимать, а и тебе.
   - Психолога...
   Он вспомнил Катины слова - она сказала их, прежде чем пожелать ему и матери спокойной ночи: "Анна Ильинична сделала многое. Но если бы не Паша, лицо бы ко мне не вернулось. Понимаешь, папа? Понимаешь, мама? Если бы не Паша - не знаю, что бы я делала!"
   И опять Роберт Михайлович думал не о Кате, а о себе... У Кати есть друзья, особенно Пашка-Павлин, в котором и вправду немало от настоящего рыцаря, каким бы забавно-сказочным это ни казалось. А у него, у преуспевающего Роберта, есть друзья?.. Ну, есть, конечно, знакомые, приятели, которым он пожимает руки и с которыми встречается по делам или по праздникам, - но друзья?.. Впрочем, он ведь давно знает ответ на этот вопрос. Он и психологиню нанял Катьке, чтобы та научила её тому самому уму-разуму, которого недостаёт ему. Потому-то Катька и не понимала его, возражала ему, горячо, нервно спорила с ним. Даже на кровати прыгала и кулачками по стене колотила. Он же успешный человек. Богатый. Предприимчивый. Вот и кризис экономический ему не помеха. Совсем недавно ей всё это казалось главным. Ладно!.. Или богатым друзья противопоказаны? Да нет же! Просто некоторые богатые ставят деньги и успех впереди дружбы, а со временем и вовсе о ней забывают. А бывшие их друзья забывают о них, забывших о дружбе. Может, когда-нибудь и он обзаведётся друзьями... Обзаведётся! Будто новым джипом или холодильником. Он и вправду забыл, как это - дружить!
   - Полицейский у меня из головы не идёт, - сказал он, чтобы отвязаться от грустных мыслей. - Ну, свидетельница, свидетель... А что, если гопотруповец привяжется к Кате? Заведёт особенное, секретное дело - и нашу Катю отправят на анализы и обследование в какую-нибудь спецклинику в еловой глухомани?
   - По-моему, Роберт, и полицейский, и его жена не похожи на охотников за "икс-файлами". И не знают они истории Кати и Паши. И знали бы - так не поверили бы. Таким, как они, всё проще списать на "абсурд" или детские игры. Кто-то щёлкнул выключателем, все зажмурились, одна девочка убежала, вторая прибежала, дежурный проморгал. Детки сами себя подменили в школах. Развлекаются подростки, как могут. В это полицейский верит, во что-то большее - нет. Может, он и хотел бы поверить, но у него, похоже, нет на это времени. Он там один за всех работает.
   - Не знаю, - сказал Роберт Михайлович. - На его месте я бы из одного любопытства допросил всех, кто был в кабинете. Не знаю, - повторил он.
   - Думаешь, ему надо что-нибудь подарить?
   - Ему-то? Ему я часы подарю.
   Да, он уже решил это.
   - А его жене?
   - Вот о ней-то я и думаю. Нельзя ему подарить что-то - а ей фигу с маслом. И чего она с ним везде таскается? Опять забыл, как зовут этот "абсурд" ходячий?
   - Жанна Фёдоровна. И я знаю, что мы ей подарим. Хармса.
   - Хармса? Это переводное?
   - Русское. Псевдоним Даниила Ювачёва. Он давно умер, Роберт. Я присмотрю какое-нибудь антикварное издание в букинистическом. Не Хармса, так ещё что-нибудь из того литературного времени. Жанна Фёдоровна помешана на символистах, футуристах, акмеистах, декадентах, абсурдистах, авангардистах. В общем, Льву Толстому она предпочитает пароход современности.
   - Ты говоришь загадками, Рита. Как это может быть: пароход - и современности? Ещё скажи - паровоз! Или аэроплан.
   - Это из манифеста футуристов "Пощёчина общественному вкусу".
   - Ладно. - Роберт Михайлович зевнул. - Уснуть бы. С утра дел невпроворот, а после обеда полицейский допрос.
   - Я займусь книжкой для Танагорской, - сказала Рита. - Ты не волнуйся.
   - Я и не волнуюсь. Просто не люблю неразрешённых задач. А ведь у полицейских бюрократов всё тянется очень долго и делается очень нудно!
   - Этот полицейский производит впечатление формалиста. Между прочим, как и его жена. У неё и в школе очень формальный подход к ученикам, я давно заметила. На первый взгляд Танагорский и Танагорская разные, но это только на первый взгляд.
   - Формалистам живётся проще, Рита. У них нет сомнений.
   Поворачиваясь на другой бок, Роберт Михайлович подумал: "Рита - умная... Но интересно, всё равно или не всё равно полицейскому, какое лицо у допрашиваемой? Вчера одно, сегодня другое. Неужели - всё равно?.. Ну... Мы можем подтвердить Катину личность, и все знакомые могут. Зачем формалисту морочить себе голову? Ему надо снять показания - а лица его не заботят. Лица заботят родителей".
   Не поворачиваясь к жене, он сказал:
   - Знаешь, Рита, дети в лица верят. И им рот не заткнёшь.
   - Мы и не будем затыкать, Роберт. Пусть говорят. В школе им не поверят не только учителя, но и одноклассники. Потому что не видели. Тринадцать лет - не пять.
   - А при Танагорском?
   - Мы не станем затыкать детям рот, Роберт. Но не станем и поддерживать.
   - Ты предлагаешь держать линию Жанны Фёдоровны?
   - Ты не такой глупый, каким притворяешься, - сказала Рита.
  
  

Глава двадцать шестая. Укротитель великанов

  
   - Мы желали здоровья и долгих лет миледи Мэри, - сказал сэр Роберт, - мы наполняли кубки в честь короля Танагора и королевы Жанны; мы желали, чтобы оба королевства процветали и не знали бед и волнений. Мы осушали кубки за храбрых рыцарей, сидящих за этим столом, и мы немало говорили о прекрасных дамах, украшающих наше общество. Мы пили за то, чтобы земли наши были плодородны, чтобы не было у нас ни засух, ни потопов, чтобы враг и завистник обходил нас стороной, чтобы золото и серебро в сундуках наших не иссякало, а роды наши были бы вечны, и никто из наших родов не посрамил бы предков своих и герба своего.
   Несчётное число кубков, - сказал граф, - подняли и осушили мы и за помолвленных. За сэра Пикока, своею доблестью, мужеством и твёрдым характером посрамившего всех нас. За славного рыцаря, спасшего мою дочь от костра, разожжённого по велению капеллана-лжесвидетеля. За героя, не убоявшегося, вопреки всем, избрать мою дочь царицей красоты на королевском турнире, за воина, не дрогнувшего в неравном бою, в который ему пришлось вступить на Зелёном ристалище, где он скрестил меч с негодяями, отстаивая честь моей дочери, и был изранен, - в то время, когда и я, её отец, сам того не ведая, отрёкся от неё! За того, кто не убоялся ни церковного проклятия, ни тягот пути, ни грозного пещерного великана, известного своею жестокостью в двух королевствах, кто не убоялся и сэра Роберта Пустынного, известного суровостью и непреклонным нравом, у которого он, когда то было нужно, потребовал тишины, чтобы предложить руку и сердце его дочери! Осушали мы кубки и за мою дочь, невесту: за украшение этого стола, за радость этого замка, за часть меня самого, за добрый огонь, согревающий душу мою на старости дней, - за то, что моя Кэти здесь, а не мыкает горе на пустошах и лесных дорогах, куда отправил её я, отец, чьё недоверие настолько превысило веру, что и вовсе вытолкнуло, выбросило её из высохшего, окаменевшего сердца - выкинуло так же, как изощрённый в копейных боях рыцарь с первого же удара выбивает из седла менее опытного противника.
   Граф поднял руку с кубком повыше. Чёрные, серые, жёлтые, красные тени от дрожащих огней сальных свечей и смоляных факелов пробегали по его вытянутому лицу, глаза блестели и от колеблющихся огней, и от выпитого вина, - и Пикоку казалось, что говорит не обыкновенный человек, но пророк - тот, которому внезапно открылась тайна бытия.
   - Этот кубок, - сказал сэр Роберт, - я поднимаю за веру. Нет, не за ту веру, что мы получили с небес, что ниспослана нам отцом нашим, Господом всевидящим и всемогущим, воздающим нам за грехи наши и учащим нас, грешных, любви, праведности и смирению. Сейчас, друзья мои, я поднимаю кубок за ту веру, что окрыляет нас, делает нас неуязвимыми, обращает врагов в сподвижников и дарует нам то, чего бы мы никогда не получили, не имея её.
   Плохо, - воскликнул граф, и кубок в руке его дрогнул, и немного вина выплеснулось на его пальцы и доски стола, - что лишь на старости лет я понял это! Но хорошо, что я понял это хотя бы на старости лет!
   Эта вера есть вера в чистоту сердца ближнего нашего, вера в ту правду, что хранит это сердце. Каким бы грязным нам ни казалось сердце человека, в нём всегда отыщется немного правды. Разве не истинная цель благородного человека - служить чести и правде - даже и самой маленькой правде, которую едва видно под залежами лжи? Разве ложь не противна рыцарю? Рыцарь ли я после того, как предпочёл правде - неверие? Разве имею я право смотреть в глаза моей дочери после того, как прогнал её, тщетно взывавшую к моему сердцу, из дома?
   О, молчите, молчите!
   Каким бы чистым ни было сердце ближнего, мы всегда отыщем в нём целый ком грязи - тот самый, которого там нет и не было! Этим-то неверием и живём мы, - и жил и я до сего дня!
   Там, где правда, - там любовь и дружба, там же, где ложь, - вражда и война!
   Но теперь, - громко сказал сэр Роберт, - я поднимаю кубок за веру. За ту веру, которая открывает нам правду. За ту веру, что приносит нам покой и радость. За веру, что возвращает отцам и матерям их дочерей, а достойнейшим из рыцарей дарует прекрасных невест!
   Гости, сидевшие по правую руку от графа, зааплодировали ему. На другой стороне стола засуетились виночерпии. "Слава сэру Роберту, графу Пустынному!" - раздались дружные выкрики, и граф поднял высоко свой кубок, а затем поднёс его ко рту и единым духом осушил.
   - Я так горжусь тобой, мой мальчик! - сказала матушка, сидевшая справа от Пикока.
   А рыцарю, и слышавшему, и будто не слышавшему радостных застольных криков, на какой-то миг показалось, что всё происходящее вокруг - сон. Что он всё ещё лежит - нет, не под пологом в покоях графа Пустынного, там, где леди Кэтрин сидела возле него, но в шатре у маленького пересыхающего ручья, там, где он не мог знать, что его ждёт впереди, где мучила его лихорадка, и где некрасивое лицо леди Кэтрин было так печально - печалилась, должно быть, леди оттого, что раны его могли открыться. С удивленьем он обнаружил в своей руке кубок с вином, а слева от себя - леди Кэтрин, сидевшую на той скамье, что и он. Леди Кэтрин, пригубив из кубка, что-то говорила ему, но рыцарь не расслышал: в зале, прокричав славу сэру Роберту и осушив кубки, хотели теперь пить за него и кричали славу ему, и ему пришлось подняться со скамьи и поклониться и левому концу стола, где сидели сэр Роберт с супругою и подле них король и королева танагорские, и правому концу стола, где было немало достойных рыцарей, вассалов графа Пустынного.
   Видения его были разогнаны словами леди Кэтрин:
   - Правда! Сподвижники! Дружба! Чтобы понять это, ему потребовалось выгнать меня из дому.
   Опустившийся на скамью Пикок сначала не мог сообразить, что такое "это", однако вспомнил речь, произнесённую сэром Робертом, и всё встало на свои места. "Это" было верой в правду. Графу Пустынному, чтобы поверить правде, прежде пришлось испытать горечь неверия.
   - Тебе же, славный сэр Пикок, - продолжала леди Кэтрин, - чтобы заполучить прекрасную невесту, пришлось влюбиться в некрасивую девушку. Тебе не кажется, любимый, что всё в этом мире состоит из двух половин - и, не попадись нам первая, мы упустим и вторую?
   - Говорят, что рыцари бесстрашны, - отвечал Пикок, - однако я, должно быть, в рыцари не гожусь. Я очень боюсь потерять свою вторую половину!
   Однако не все в зале, как заметил Пикок, разделяли новое убеждение сэра Роберта. Подле леди Кэтрин, ближе к графу, сидела танагорская королева, леди Жанна; посреди стихавших славящих криков, пока музыканты не смели бренчать и дуть, она, вяло похлопав в ладоши, с кислым видом пробормотала: "Абсурд! Абсурд! Этак граф скоро договорится до того, что мы должны доверять мошенникам и разбойникам, а вместо того, чтобы вешать преступников, начать раздавать им золото, посуду и наряды". Король же Танагор аплодировал и кричал "Слава!" вместе со всеми. Пикок уже знал, что король - а ни он, ни королева, как и большинство жителей Танагории, никогда не видели великана, Мясника, - без сомнений верил в то, что великан, приведённый в замок, есть вселяющий ужас людоед, однако теперь смирённый и укрощённый ("Многие мои храбрые рыцари были повержены этим грозным великаном - столь многие, что в королевстве почти не осталось людей, способных держать меч и копьё!"); королева же при упоминании о Мяснике лишь ядовито усмехалась. Вот-вот, казалось Пикоку, она потребует доказательств - и не решалась открыто выступить только потому, что не представлялось удобного повода: после преображения леди Кэтрин все в Пустынном замке были готовы поклоняться Пикоку и его невесте; а королевы и короли, всем известно, не очень-то любят попадать в такие положения, где их достоинство может быть уронено, и не спешат признавать свои ошибки. Однако, употреби сейчас леди Жанна обожаемое ею непонятное словечко "абсурд" и потребуй доказательств, что им, рыцарем сэром Пикоком, покорён именно тот великан, свирепый людоед, а не какая-нибудь дешёвая подмена, и добавь она, что Мясника в этом замке и во всей Танагории никто не видел, кроме тех несчастных, от которых, как говорят, остались груды костей у пещеры великана, Пикок не знал бы, что ей ответить. Разве что дерзко предложить ей отправиться к Страшным Холмам и убедиться, что великана там нет. Королеву, на которую не произвело впечатления ни преображение леди Кэтрин, ни пламенная речь сэра Роберта, трудно было убедить в том, что она по прихоти сердца ли, ума ли именует "абсурдом".
   Кроме того, Пикок не имел желания лгать - особенно после речи сэра Роберта, проникшей во все души, кроме разве что души леди Жанны. Впрочем, без той хитрости, что придумала леди Кэтрин на пути к Пустынному замку, обойтись тоже было нельзя: стражники могли облить их смолою или продырявить стрелами. Не каждый день к стенам замка приближаются великаны, которым приходится согнуться, чтобы пройти в ворота!
   "Наёмникам верят, а на нас могут вылить смолу!"
   - О чём ты задумался, мой наречённый? - спросила леди Кэтрин.
   - Пусть привыкает думать! - съехидничала матушка, у которой сегодня, видимо, было игривое настроение. Ещё бы ему не быть игривым: после стольких-то треволнений!
   - О, леди Констанс, ты недооцениваешь своего сына, - сказал Юджин, сидевший возле матушки. - Ум сэра Пикока быстр...
   - А меч ещё быстрее! - парировала матушка.
   - Так о чём ты задумался, мой милый? - снова спросила невеста.
   - О том, что не на всех гостей речь твоего отца произвела должное впечатление, - сказал он ей на ушко.
   Под гремевшую музыку (надо сказать, музыканты графа Пустынного играли даже хуже, чем музыканты королевы Мэри) и весёлые крики гостей Пикок сказал своей милой, что танагорская королева имеет столь пасмурный вид, будто она не на празднике в честь помолвки, а на поминках. Наверное, причина её уныния в том, что ещё вчерашним утром главными гостями в Пустынном замке были она и король Танагор, а после чуда на площади на первое место выдвинулись леди Кэтрин и он, Пикок. И, право, его мучают сомнения: верит ли леди Жанна... - Он оглянулся - не слышит ли его танагорская королева.
   - О, я знаю, мой рыцарь, - зашептала в ответ леди Кэтрин, - леди Жанна ужасно недоверчива и подозрительна, и обуреваема желаньем требовать доказательств и от самого праведного на земле! - отвечала леди Кэтрин. - Вчера, например, она говорила, что белый свет на площади был слишком белым - так, что она ничего не разглядела, и в таком ослепительно сиянии одна девушка могла быть легко подменена другой. И ещё сказала, что отцу следует искать похитителей дочери где-то поблизости. К счастью, отец был в хорошем настроении и не стал с нею спорить. Такую леди очень трудно убедить! Явись к ней Иисус и сотвори пред нею чудо, она бы и тут усомнилась и потребовала бы медленного повторенья! Но поверь мне, мой милый: лучший способ быстро убедить кого-то в том, во что он не хочет верить (или делает вид, будто не хочет), - это продолжать настаивать на своём. И, настаивая, надо поворачивать дело той стороной к упорствующему, которая стала бы для него неожиданностью. И поэтому, сэр Пикок, мы немножко повеселимся!
   - Повеселимся?
   - Мы устроим представленье с великаном.
   - Ты что-то задумала? Ты любишь удивлять, леди Кэтрин!
   - После того как я столько удивлялась сама, мне только и остаётся, что удивлять других.
   - Что же было твоим самым большим удивлением?
   Спросив, Пикок пожалел было о сказанном. Он ведь знал ответ!
   - Самым большим удивлением для меня стал ты. Вот, милый, ещё две половины: не выгони меня отец из дому, мы с тобою не встретились бы.
   "А не встреться я с нею, я бы, пожалуй, не был сейчас тем, кто слову "я" предпочитает "мы", - подумал рыцарь. - И здесь - две половины: нужно было долго верить в то, что каждый сам за себя, чтобы наконец твёрдо понять, что такое быть вместе!"
   Он размышлял об этом, глядя, как леди Кэтрин делает знак мальчику-пажу, стоявшему наготове у стены напротив. Тот поклонился и выбежал из залы.
   - Итак, какая помолвка без веселья? - сказала леди Кэтрин. - Музыканты так громки и так нестройны, а леди Танагорская так печальна и так одинока в печали, что исправить это положение - наш прямой долг.
   С этими словами она встала со скамьи и подошла к сэру Роберту. Тот выслушал её и кивнул. И улыбнулся, и с ним улыбнулась и леди Маргерит. Леди Кэтрин подняла руки над головою и звонко хлопнула в ладоши. Музыканты тотчас умолкли - Пикок решил, что они были предупреждены заранее (как и паж), ибо в зале стоял такой шум, в том числе производимый тремя гнусавящими волынщиками, что услышать хлопанье в ладоши на противоположной стороне залы было нельзя; скорее можно было увидеть хлопающие ладоши. У входа в залу Пикок приметил того пажа, которому леди Кэтрин недавно подавала знак. Мальчик, стоявший у полутёмного проёма, видимо, дожидался нового сигнала. Когда знак был подан, мальчик нырнул в проём, а леди Кэтрин взглянула на отца. Сэр Роберт поднялся и попросил тишины. А затем сказал:
   - Прошу всех вас пройти к выходу и спуститься из башни на площадь. Моя дочь хочет предложить вам необыкновенное развлечение. Честно говоря, друзья мои, я и сам заинтригован.
   Он замолчал, давая сказать леди Кэтрин, вставшей возле него.
   - Как всем известно, сэр Пикок, - начала она, и голос её гулко разносился под сводами залы, - укротил танагорского великана. У Страшных Холмов рыцарь дал клятву увезти Мясника с собою - как живое свидетельство своего подвига. Все вы видели укрощённого великана на цепи. Но это не всё! Побеждённый великан, как это принято у представителей его рода, обещал выполнить любое желание своего хозяина. Великодушный сэр Пикок, - леди Кэтрин всё более воодушевлялась, - навсегда запретил своему громадному рабу покушаться на человека. Вместо людей он приказал ему пожирать камни, очищая от них холмы и долины. Отныне у великана прозвище - Камнеед, ибо камни уже стали для него новой пищей!
   Леди Кэтрин замолчала, и возгласы, в которых слышалось и недоумение, и недоверие, наполнили залу.
   - Верить всему, что обещают великаны, по меньшей мере неосторожно, - заметила танагорская королева.
   Кое-кто в зале заключал пари, казавшиеся Пикоку нелепыми: ставили на то, что людоед не удержится и вместе с камнями съест и того, кто станет подавать ему камни, либо на то, что камнями он обломает свои зубы, привыкшие к нежной человечине. "Ведь Мясник, все это знают, даже костей не ел, складывал их у пещеры! От первого же камня у него высыплются все зубы!"
   "Только великим чудом можно объяснить то, что великан начнёт вдруг есть камни, - сдержанно говорили другие. - И если так случится, то заслуга этого чуда будет полностью принадлежать доблестному сэру Пикоку".
   Леди Кэтрин дожидалась, когда в зале поутихнет.
   Подходя к ней, Пикок подумал: а ведь новость о том, что великан-людоед станет питаться камнями, и вправду оказалась для всех, включая и королеву Жанну, неожиданностью. Гости в замке поговаривали, конечно, о великане, но мимоходом, ведь главной темой разговоров и тостов был не Мясник, а чудо на площади. Пикок слышал между тостами, как закусывавшие рыцари говорили, что этакий верзила может в один присест сожрать дюжину быков или две дюжины свиней, а также выпить целый колодец воды. Должно быть, быки и свиньи, которых в местных хозяйствах было в изобилии, вполне заменяли в воображении рыцарей ту ужасную пищу, которую поглощал прежде гигант! Где тут догадаться о камнях! И в очередной раз Пикок поразился уму своей наречённой, сохранившей кое-что о великане в тайне.
   - Да, да, - заговорила леди Кэтрин, - покорённый великан отныне готов поститься! Для такого обжоры, каким зарекомендовал себя хозяин Страшных Холмов, нет ничего лучше каменной диеты! А чтобы ни у кого не оставалось сомнений в моих словах - нет-нет, я и не думаю, чтобы кто-то здесь мог усомниться в точности и правдивости моих слов, скорее, сомнения могли быть вызваны недоверием к кровожадному великану, - а также ради развлечения гостей, я приглашаю всех насладиться тем, как укрощённый Мясник выполняет своё обещание!
   - На площади, - сказал граф, - под надзором людей сэра Пикока, нас дожидается Мясник, пленённый доблестным рыцарем. Прошу вас, милорд и миледи, - обратился граф к сэру Танагору и леди Жанне.
   За королевской четой, графом Робертом и его женой последовали и остальные.
   Дощатый мост с перилами, ведущий на второй этаж донжона, был узким. Поэтому-то леди Кэтрин и затеяла представление на площади. Великан попросту не сумел бы подняться на мост из четырёхугольной башни у каменной замковой стены, а если бы и пролез как-нибудь по винтовой лестнице башни, то доски моста подломились бы под его тяжестью.
   Скрестив руки на груди, великан стоял на площади. Перед ним была навалена груда камней, доходившая ему до живота. Ролло, Олни и мальчик-паж присматривали за великаном; оружейник Том деловито оглядывал цепь, замкнутую вокруг громадной щиколотки.
   - Вчера, - шепнула на ходу леди Кэтрин, беря Пикока за руку, - наш большой друг напомнил мне кое о чём. "Леди, ты обещала показать мне, где самые вкусные камни", - сказал он. Я объяснила ему, в какую сторону нужно идти, и стража пропустила Тома, который вёл великана на цепи, через замковые ворота.
   - Эта цепь для него - что цепочка для человека, - сказал Пикок. - Неужели кто-то принимает эту игрушку всерьёз?
   - Любой, кто считает великана пленником, выполняющим все приказы рыцаря, примет всерьёз не только цепь, но и верёвку, - ответила леди Кэтрин.
   - Неплохо сказано, милая, - заметила матушка.
   - Кроме леди Жанны, королевы Танагорской, - сказал Пикок. - И тех спорщиков, что заключали в зале необычные пари.
   - Для того я и устроила развлечение на площади, чтобы танагорская миледи прикусила язычок, а с нею прикусили его и любители необычных пари. Нашим гонцам придётся свидетельствовать за нас перед королевой Мэри, и нельзя допустить, чтобы хоть один человек здесь выступил против храброго сэра Пикока и его невесты.
   Когда зрители, спустившиеся из залы, расположились у ног великана (знатные господа спереди, простолюдины сзади), леди Кэтрин и Пикок встали рядом с оружейником Томом, - так, что великан оказался справа от них. Леди Кэтрин обратилась к публике:
   - Вчера великан был отправлен к скале, откуда и принёс эти камни. Готова поклясться, что он находит их вкуснейшей пищей.
   - Тот ли это великан, что наводил страх на всю Танагорию и требовал от нас человечины? - спросила королева Жанна. - Тот, что жил в пещере в Страшных Холмах?
   - О да, леди.
   - В таком случае едва ли его пища отличалась разнообразием!
   Гости захохотали, оценивая удачную шутку танагорской королевы, а леди Кэтрин улыбнулась.
   - Такую цепь, - сказала королева, должно быть, окрылённая собственной удачей, - пожирателю камней ничего не стоит перекусить. Держать его на цепи можно с тем же успехом, что мантикору на верёвке.
   - Твоя правда, миледи, - сказала леди Кэтрин, - но отчего же великан не тронул цепь?
   За королеву, оказавшуюся в тупике, ответил сэр Роберт:
   - Он покорён рыцарем и подчинён ему, о королева. Если сэр Пикок желает, чтобы этот жуткий верзила поедал камни - он будет их поедать. Укрощённый великан не коснётся своими зубами цепи, которой оковал его храбрый рыцарь.
   - Больше того, - сказала леди Кэтрин, - сейчас оружейник снимет с ноги великана цепь, и все увидят, как он кроток и с каким удовольствием поедает новую свою пищу.
   - Кто этот оружейник, смуглый, как танагорец? - спросил король Танагор.
   - Его предки, милорд, родом из Танагории, - ответила, ни солгав ни в чём, леди Кэтрин, - а он ученик оружейника из поместья сэра Пикока.
   Ответ этот удовлетворил, видимо, короля, и представленье началось.
   Ни говоря ни слова, великан, нога которого была освобождена от цепи, взял с груды верхний камень - такой, что поднять его было бы под силу двоим крупным мужчинам вроде Тома, - открыл рот и с хрустом от камня откусил. Ветер подхватил каменную пыль; люди прикрыли глаза; каменная крошка посыпалась великану под ноги. Пережёвывая, великан опустил обкусанный камень - и все увидели борозды, оставленные в камне огромными зубами. Граф и графиня перекрестились, король Танагор и его супруга последовали их примеру, как и многие вокруг; Пикок и леди Кэтрин, сдержали улыбки. Лица тех, кто ставил на сломанные зубы, выразили досаду.
   Граф Пустынный воскликнул:
   - Этот молодец, дай ему волю, сожрёт весь мой замок!
   Тем временем великан доел первый камень, и Том показал ему на другой, ещё больше прежнего. Великан, роняя крошево, съел и этот камень. Доедая его, он повернулся - так, чтобы пожирание камня видели и простолюдины. Толпа только крестилась и ахала!
   Доев камень, великан не сказал ни слова.
   - Я решила, - шепнула невеста Пикоку, - что нашему гиганту лучше помолчать. Я сказала ему, что здесь прежде не видели великанов и не привыкли к такому зрелищу. Не нужно, чтобы люди боялись тебя, сказала я; поверь, великан, всё, что я делаю для тебя, для твоей же пользы. Между прочим, мой рыцарь, вчера я объяснила Тому, где в скале найти отличную пещеру, и оружейник показал её великану. В эту пещеру он может входить свободно; ему не нужно больше ползти подобно ящерице - так, как ему приходилось делать в Страшных Холмах.
   Леди Кэтрин махнула великану рукой.
   Тот съел ещё несколько крупных камней, разделываясь с каждым примерно так, как обыкновенный человек разделывался бы с грушами. Наевшись, он слизнул тёмно-розовым языком с громадных алых губ каменные крошки и пыль. Толпа взволнованно переговаривалась. На лицах многих Пикок прочёл удивление, восхищение, а также и страх. Этот страх в глазах зрителей наверняка увидел не он один.
   Леди Жанна взвизгнула, указав на гиганта пальцем:
   - Да, я видела всё своими глазами и готова признать, что это человекоподобное существо, прославившееся как людоед, и вправду может питаться камнями. Но я предупреждаю вас, легковерные люди: настанет тот день, когда он вспомнит о прежней своей пище! Этот огромный дьявол в звериных шкурах будет вспоминать о тех деньках, когда он поглощал не валуны и голыши, а человечину! Слопать оружейника, освободившего его от цепи, для Мясника всё равно что для любого из нас обглодать куриную ножку! Я признаю, что рыцарь покорил это существо. Но абсурдно думать, будто кровожадная тварь легко избавится от своих многолетних привычек! Сэр Роберт, с некоторых пор вы слишком много значения стали придавать правде, забыв о том, что всех нас окружает коварство и ложь! Хитрый великан задумал поддаться рыцарю, прикинуться овечкой, съесть на доверчивой публике три-четыре камня - с тем, чтобы открыто и без вреда для себя переместиться в Пустынное графство, и в один день, для устрашенья проломив стены и пожрав всю стражу, объявить свои людоедские условия. Наевшись танагорцев, истощив силы моего народа, коварный Мясник решил перебраться к вам. Ваше графство ждёт судьба Танагории!
   - Миледи Жанна, - мягко возразил сэр Роберт, - я думаю, в этом случае если не мне, то моей дочери и сэру Пикоку удастся объяснить приручённому Мяснику, чем добро отличается от зла. Впрочем, мне кажется, такое объяснение не потребуется - ибо все, кто оказался возле Кэти и сэра Пикока, на милость которому сдаются великаны, тотчас обретают то ощущение правды, которое открылось и мне. Кому, о королева, захочется отказываться от обретённой веры?
   - Когда, несомненно, сам Господь в виде белого света посетил нас! - воскликнул капеллан Пустынного замка, которому сэр Роберт легко кивнул головою.
   Все начали креститься, и танагорской королеве пришлось перекреститься вместе со всеми и вознести хвалу Господу - повторяя "амэн" за капелланом.
   Граф Пустынный холодно сказал:
   - Не верить в то, что великан преобразился в то кроткое существо, поедающее камни, которое мы только что лицезрели, - не то же ли самое, что не верить в освобождение моей дочери от заклятия?
   - Господь свидетель всему, что здесь происходит! - воскликнул капеллан.
   - То-то сэр Роберт уел её! - сказала Пикоку матушка. Положительно, вино развязало ей язык.
   - В самую точку, леди Констанс, - сказала невеста.
   Да, могущественный сэр Роберт, пользуясь услугами своего священника, умел поставить на место мелких королев с их королями.
   - Неужели, - шепнул Пикок своей наречённой, - ты затеяла это представление только ради танагорской королевы?
   - Нет, мой милый. Я затеяла его ради нас. И ещё для... - Она недоговорила. - Ты всё увидишь сам, мой милый.
   - Вы, мужчины, такие недогадливые! - опять влезла в разговор матушка. - Были когда-то времена, когда миром правили женщины, а мужчины были у них на посылках. То были мирные времена: без войн, раздоров и грабежей.
   - Ах, леди Констанс, - сказала леди Кэтрин, - догадываться - удел женщины! Мужчине же Господь определил действовать!
   - Ты права, моя дорогая, - отозвалась матушка. - И мой мальчик лучше многих доказал это.
   Толпа простолюдинов стала расходиться; Том повёл великана к замковой стене. Леди Кэтрин объяснила Пикоку и матушке, что оружейник отведёт его к скале, и там великан и останется: обустраивать новую свою пещеру и собирать в долине вкуснейшие валуны. Гости графа Пустынного двинулись к четырёхугольной башне, чтобы затем подняться в донжон.
   Идя по мостику, Пикок услышал, как впереди королева Жанна сказала графу Пустынному:
   - Как мог Мясник так скоро перемениться? Ведь много лет он поедал людей. И почему - камни? Абсурд! Неужели потому лишь, что камни было первое, что пришло сэру Пикоку в голову?
   Пикоку почудилась в её голосе скрытая насмешка, но леди Кэтрин мягко пожала ему руку, а королеве ответил сэр Роберт:
   - Леди Жанна, до сих пор ни один рыцарь не мог одолеть танагорского великана. Победитель мог приказать ему что угодно. Возможно, сэр Пикок знал, что в той каменистой местности, куда он направлялся вместе с моей дочерью и великаном, много камней. О существах этого вида, леди королева, рассказывают много удивительного. Я, например, слышал от менестрелей, будто бы великаны кровожадны и свирепы, но стоит им оказаться побеждёнными и попросить у кого-то пощады, как они тотчас превращаются в самое тихое, кроткое и миролюбивое существо, которое только мог сотворить наш всемогущий Господь. Неисповедимы пути Господни! Не станем же вопрошать у Отца нашего, почему ему угодно именно то, а не это; на всё его воля! - И граф истово перекрестился.
   "Леди Кэтрин - истинная дочь своего отца", - подумал Пикок.
   Королева Жанна, под которой вдруг скрипнули доски моста, с Господом спорить не решилась.
   Когда все вернулись в залу, и у стола засуетились виночерпии, слуги переменили блюда на горячие, волынщики затянули что-то громкое, одновременно и тягучее, и весёлое, какое могут играть только волынщики (и Пикоку показалось, что не так уж плохи музыканты у графа Пустынного), леди Кэтрин переглянулась со своим отцом. Граф Роберт поднялся и предложил поднять кубки за благородного победителя великанов. Музыканты оборвали музыку.
   - Более чем победой над Мясником, я горжусь тем, как мой будущий зять - несомненно, направляемый дланью Господа, - одолел страшное заклятие, превратившее мою несравненную дочь в девушку, которую никто не узнавал. - Он повернул лицо к Пикоку. - Вчера мне приснился сон, сэр Пикок: будто бы то чудо, что произошло на площади, оказалось лишь моим сном. Проснувшись посреди ночи, я готов был рвать на себе волосы, ибо не мог разобрать, где правда, а где ужасные выдумки Морфея. Я послал слуг к капеллану и к маршалу - и заставил обоих, независимо друг от друга, рассказать, что произошло вчера на площади. Чтобы они не сочли меня сумасшедшим, я рассказал обоим о моём сне. Но успокоился я только тогда, когда утром увидел мою дочь и сэра Пикока. Я поднимаю этот кубок за того, кто стал мне сыном!
   - Отлично сказано, сэр Роберт! - заметила раскрасневшаяся матушка, отпивая из своего кубка.
   Пикок встал, поклонился графу и отпил из кубка.
   Когда рыцарь сел, к нему склонилась прекрасная головка леди Кэтрин.
   - Самое время сыграть заключительную сцену в представлении о великане, - шепнула рыцарю его невеста - так, чтобы никто, кроме него, не разобрал её слов. - Наш долг, сэр рыцарь, позаботиться о тех, кто лишён крова и достатка.
   Она переглянулась с сэром Робертом, затем сделала знак мальчику-пажу, и тот, поклонившись, выбежал из залы.
   - Очень хорошо, - прошептала леди Кэтрин, - что наёмники любезно предоставили нам своих коней и что в гостях у моего отца оказался король Танагор.
   Пикок подумал, что не так уж это и хорошо, что он и его возлюбленная вполне могли бы обойтись и без короля и без королевы, тем более что танагорские правители, не будь они удивлены белым светом и поеданьем камней, могли бы заподозрить его в некоторых неблаговидных поступках. К счастью, ни Танагор, ни его супруга не знали сэра Пикока в глаза. Король и королева, разумеется, слышали кое-что о навадском рыцаре и его компании, производившей дерзкие набеги на окраины Танагории, но вряд ли знали его имя: в походах рыцари пользовались прозвищами.
   Что касалось коней, то они вряд ли могли считаться безупречной собственностью Пикока. Если выяснится, что кони принадлежали королевским наёмникам, то возникнет вопрос: с какой стати теперь ими владеет сэр Пикок? Ведь по сказке, придуманной леди Кэтрин, сэр рыцарь защищал наёмников от грозного великана, а вовсе не вступал с ними в бой! Оставалось надеяться, что о конях никто не вспомнит. Однако, похоже, у леди Кэтрин было своё мнение на этот счёт.
   - С твоей стороны, милый, было так благоразумно отпустить кольчужников, а их коней предоставить бедным танагорским крестьянам, - сказала невеста.
   "И вправду благоразумно, - подумал Пикок. - Добрались без приключений, и в Пустынное графство с нами прибыли крестьяне, а не наёмники. Надо же было так случиться, что гостях у графа оказались танагорские правители! Увидев наёмников, Танагор и королева узнали бы их - побитых, без кольчуг, без щитов, без шлемов и оружия, куда больше похожих на пленников, нежели на королевских воинов. Не миновать бы кольчужникам и мне расспросов! И кто знает, что бы взбрело на ум хитрецу круглолицему, окажись он перед своим королём - и особенно перед королевой? Зато теперь, когда круглолицый и огурцовоголовый глотают дорожную пыль, путешествуя среди множества нелюбезных крестьян, которых они прежде нахлёстывали плётками, эти кольчужники будут открывать рты лишь для того, чтобы согласиться со своими попутчиками!"
   - Всё благоразумное, моя милая, совершаешь ты, - сказал Пикок. - С недавних пор мне стало ясно: рыцарь без дамы сердца - лишь наполовину рыцарь.
   И он поцеловал ей руку.
   - Приведи мы в замок отца тех кольчужников, что промышляли работорговлей, - тихо сказала леди Кэтрин (она будто прочла мысли Пикока), - мы не знали бы, чего от них ожидать - так же, как не знали в пути, что в замке гостит король Танагор. Кольчужники, сами того не ведая, могли бы заронить сомнение в недоверчивую душу леди Жанны. И та могла бы под угрозами выудить у них всю правду. Уж она, столь любящая быть средоточием всеобщего внимания, постаралась бы сделать это прямо здесь, в этой зале!
   - А тебе, моя милая, пришлось бы покраснеть и сознаться, что ты сочинила сказку о победе над великаном, - вставил Пикок. "Точнее было бы сказать, о победителе великана", - подумалось ему.
   - О да, мой рыцарь, и пришлось бы признаться, что я, жалкая выдумщица, сделала это ради того, чтобы не лилась кипящая смола, не летели стрелы, не звенели мечи. И отец бы простил меня. А что мне до смеха леди Жанны!
   Вовсю наяривали волынщики, и леди Кэтрин могла говорить, не боясь, что её услышат королева и король.
   - Но палка, мой милый, о двух концах. Узнав всю правду здесь, в Пустынном замке, и разоблачив наёмников, а заодно и нас с тобою, королева и её король оказались бы в незавидном положении - благодаря тому двойному разоблачению, которое сделала бы леди Жанна. Правители Танагории были бы публично опозорены. Смеялись больше бы над ними, нежели над нами, мой рыцарь. Ведь выяснилось бы, что короля и королеву водила за нос кучка мелких работорговцев!
   И ещё кое-что, - продолжала его наречённая. - То, от чего волосы на моей голове встают дыбом! Разоблачив мошенников-работорговцев, королева и король пожелали бы предать их суду и смерти. Вера в правду пошатнулась бы - ведь раскрылся бы двойной обман! - и король, королева и мой отец завтра же устроили бы на площади смертные казни. И здесь-то леди Жанна торжествовала бы! То, что Мясник стал есть камни вместо людей, и то, что вера в правду и чистоту человеческих сердец - истинный путь жизни, - всё это и впрямь оказалось бы здесь, среди лжи и выдумки, абсурдом! А наша помолвка, мой любимый, навсегда оказалась бы связана со смертью! Мой отец забыл бы о той вере в правду, которую он столь горячо проповедовал за столом. А нам с тобою, мой милый, каждую ночь снились бы виселицы и мёртвые, и мы не знали бы покоя!
   Пикок подумал о чуде на площади - и тут же представил там виселицы с посиневшими, качающимися на ветру трупами.
   - Иногда, о мой рыцарь, выдумка помогает избавиться от тяжких бед, но иногда приходит в голову, что хороша одна чистая правда, и не нужно никакой выдумки! Впрочем, сэр Пикок, - глаза её блеснули, - всем известно, что рыцарю нельзя лукавить. Но ведь я и не рыцарь!
   Пикок вновь подивился изворотливости своей наречённой.
   - Разоблачи нас леди Жанна, - сказал он, - и отнюдь не та слава, которая приятно кружит голову, стала сопровождать бы моё имя. И леди Мэри, а с нею и капеллан Блэддер, несомненно, получили бы повод для злословия.
   - О, - сказала леди Кэтрин, - всё это я затеяла только ради мира. До королевы Мэри дойдёт только слава Пикока-победителя!
   Рыцарь покачал головой. Возле леди Кэтрин он чувствовал себя зрителем, а не участником событий.
   - Теперь же, - сказала невеста, - мы, мой славный рыцарь, позаботимся о тех, о ком надлежит позаботиться, а заодно и о себе. А также и о тех, кто мог бы попасть в неудобное положение! - весело заключила леди Кэтрин.
   Мальчик-паж ввёл в залу нескольких простолюдинов.
   - Танагорские крестьяне! - сказал Пикок.
   Невеста ответила:
   - Раз уж здесь король Танагор...
   - ...мы должны устроить судьбы этих несчастных, - докончил Пикок.
   - А заодно и упрочить своё положение победителей, - добавила леди Кэтрин.
   Смуглые танагорские крестьяне, одетые в чистые полотняные рубахи, поклонились обществу, а затем, дойдя до середины залы, отвесили поклоны королеве и королю, графу Роберту и леди Маргерит, и после них - Пикоку и леди Кэтрин. Они приблизились к тому краю стола, где сидели сэр Танагор и его супруга, и один из них, самый старый, испросил разрешения говорить.
   - Слушаю тебя, старик! - сказал Танагор.
   При этих словах Пикок подумал: леди Кэтрин устроила всё так, что король и королева должны были сейчас почувствовать: они здесь не последние из гостей. Пикок не уставал поражаться своей наречённой. В её прекрасной головке один план сменял другой; рыцарь не успевал следить за их чередой.
   - О мой король! - тем временем начал старый виллан. - Полностью принадлежа тебе, по твоему распоряженью мы и другие вилланы и сервы были отданы в виде живого налога на съеденье Мяснику - тому самому великану, что был укрощён этим славным рыцарем.
   - Говори короче, старик! - сказал Танагор. - Вы те самые рабы и крестьяне, что были отобраны для Мясника? Вы - "живой налог"? То есть то, что от него осталось?
   - Но мы поняли рыцаря и леди Кэтрин так, будто все, кто был отправлен на съедение, были спасены, - сказала королева.
   - Так и есть, миледи. Все крестьяне и рабы, о мой король и моя королева, что вынуждены были исполнить свой печальный долг, целы и невредимы, если не считать тех ударов плетьми, что нанесли им слишком рьяные служители в кольчугах. Все отправились по домам, и лишь нам, нищим, некуда было податься: всё наше имущество отошло заимодавцам. Нет у нас ни родных, ни близких в Танагории.
   - Вы можете засвидетельствовать, что на ваших глазах великан был побеждён славным рыцарем? - спросила леди Жанна, а леди Кэтрин, как заметил Пикок, улыбнулась.
   - Своими глазами, миледи, мы видели, как Мясник взял в руки камни и стал есть их - ещё там, в Страшных Холмах, перед своею пещерою и перед лицом сэра Пикока. Только вмешательство славного рыцаря, о королева, спасло нас от неминуемой участи - стать обедом для пещерного страшилы. - Он пожевал губами. - Видели мы также и то, что произошло вчера в замке на площади. Святое небо, спаси и сохрани сэра Пикока, величайшего из рыцарей! - Старик отвесил поклон Пикоку. - Все мы думаем, что с этим достойным рыцарем путешествует сам Господь.
   Он перекрестился, вилланы, стоявшие за ним, тоже перекрестились, и за столом все, и леди Жанна, последовали их примеру.
   - Мы просим, о наш король, - сказал старик-танагорец, - отпустить нас. Ведь ежели нет более пещерного людоеда, а есть мирный великан, поедающий камни, то нет и живого налога...
   - Я без тебя, виллан, знаю, как мне поступать, - перебил его король, - и не нуждаюсь в твоих глупых советах.
   Леди Жанна одобрительно кивнула.
   Крестьянин и его товарищи склонились перед королём и королевой.
   - А что же королевские воины, старик? - спросила леди Жанна. - Что тебе известно о том, куда отправились они после того, как Мясник был укрощён?
   - Они последовали за теми вилланами и сервами, миледи, кто, как и мы, был живым налогом, - ответил танагорец. - Несомненно, они отправились в королевский замок, миледи.
   Старик замолчал.
   - Позвольте сказать, о король и королева, - вступила в разговор леди Кэтрин. - Воины, несущие почётную королевскую службу, отправились обратно в Танагорию с теми, кто недавно представлял собою "живой налог". Я и сэр Пикок слышали из уст королевских наёмников, что они готовы и далее служить тебе, однако просят сложить с них страшные полномочия посредников по "живому налогу". Они явились бы прямо к вам, будь вы в Танагории. Главный из них, воин с луноподобным лицом, лично передал нам, милорд, что хотел бы, с твоего королевского позволения, вернуться домой и заняться мирным хозяйством - ведь кровожадный Мясник усмирён и навсегда покинул Страшные Холмы.
   - Заняться мирным хозяйством? Это поистине чудо, - пробормотал Танагор, ставя опорожненный кубок на стол. - Никогда прежде не встречал людей, с малых лет носивших кольчугу, которых вдруг потянуло бы к земледелию. Несомненно, все, кто находится с сэром Пикоком и леди Кэтрин, обретают толику той правды, точнее, той веры в правду, о которой столь красноречиво поведал нам сэр Роберт. Я и сам чувствую в себе что-то новое, прекрасное...
   - Винные пары вскружили тебе голову, мягкотелый! - буркнула леди Жанна.
   А леди Кэтрин продолжала:
   - Не удивляйся, милорд, тому страдальческому виду, с которым твои воины предстанут пред тобою и леди королевой. Вряд ли они быстро оправятся от ран. Синяки и шишки их велики и болезненны. Мясник, увы, сильно побил их, пытаясь схватить и съесть, - и если бы не вмешательство храброго сэра Пикока, им бы несдобровать.
   - Отчего же Мясник, прежде наших наёмников не трогавший, вдруг набросился на них? - удивилась королева Жанна.
   - Он был очень голоден, леди Жанна, - не моргнув глазом, соврала леди Кэтрин. - На сей раз людоед не стал разбирать, кто жертва, а кто проводник, и начал прямо с первых рядов. Слава Святому Бертраму, которому служит мой рыцарь - сэр Пикок! Когда он в одиночку выехал против великана, и когда людоед съёжился подобно медузе на песке, я, так же, как и все вокруг, поняла: перед нами рыцарь, избранный самим Господом!
   Гости за столом опять стали креститься и возносить хвалу Богу. То же пришлось сделать и леди Жанне, которая явно желала продолжать разговор, а не молиться.
   - Рядом с сэром Пикоком и моей дочерью все, от мала до велика, становятся добрее! - воскликнул граф Роберт. - Виночерпий, вина!
   Пока виночерпии наполняли пустые кубки, старик танагорец вновь обратился к королеве Жанне:
   - Миледи, так оно и было, как говорит графская дочь. Наёмники, безо всякого страха поскакавшие к великану, вдруг, один за другим, стали падать. Не всё нам было видно издали, но мы поняли, что Мясник ловко, будто пращник, управляется с камнями. Должно быть, прежде чем великан додумался до живого налога, он добывал себе пищу этим подлым способом. Наёмники были повержены, - но тут внезапно, будто из воздуха, соткался у холма образ рыцаря в доспехах, а также его дамы. И рыцарь, и дама были озарены таким же белым светом, что вчера лился с небес на площадь. Рыцарь что-то приказал великану, не вынимая меча из ножен, - и мы с изумленьем увидели, как тот наклонился, взял большой камень и стал есть его. Лицо рыцаря, укротившего адского гиганта, было бледно и величественно. Доброе дело было окончено, и белое сиянье пропало.
   Пикок поразился тому, как быстро история с великаном превращается в сказку наподобие тех, что рассказывают менестрели и напевают барды. Старик, несомненно, верил в то, что говорил!
   - Должно быть, миледи, - продолжал виллан, - сэр Пикок заставил великана поедать камни потому, что тот прежде убивал ими. Мы просим тебя, о наш король, отпустить нас с сэром Пикоком, спасшим нас от кровожадного Мясника. Возвращаться нам некуда, имущества и земли у нас нет, а заимодавцы наши удовлетворены тем, что сумели получить от нас. Мы, сэр король, хотели бы служить спасителю нашему, посланцу Господа, сэру Пикоку Луговому.
   - Идите, куда душа пожелает! - с презреньем в голосе сказала королева Жанна. - Шестеро лентяев, чьё имущество пошло заимодавцам! Какая польза от таких лодырей королевству? Самая подходящая участь для вас - послужить пищей великану! Но теперь и на это вы не годитесь, ибо уродливая громадина предпочитает камни!
   В зале немногие засмеялись, а крестьяне, начав было толковать о каменистой танагорской земле, умолкли и почтительно склонились перед королевой и королём, а затем покинули залу. Однако Танагор, которого, судя по его нахмуренному виду, мало занимали судьбы безземельных бродяг и шутки супруги, скользнув по уходившим крестьянам взглядом, задумчиво почесал чёрную бороду. И Пикок поймал его хмурый взгляд.
   - Пикоку Луговому? Ты - сэр Пикок Луговой? - спросил Танагор, делая ударенье на прозвище рыцаря.
   - Да, сэр король, - отвечал Пикок, зная, какой вопрос последует далее. - Под этим прозвищем я известен в своей стране.
   - Боюсь, рыцарь, не только в своей, - ввернула королева Жанна, ядовито улыбаясь.
   - Из огня да в полымя! - пробормотала матушка. - Надеюсь, с помощью своей леди мой мальчик выпутается и отсюда. Впрочем, сэр Роберт не даст его в обиду. Танагорский королишка и его сварливая жёнушка должны понимать, что этот кусок им не по зубам. - Она наклонилась к Пикоку и зашептала ему на ухо: - Слушай свою невесту, мой мальчик, она дурного не посоветует!
   Король Танагор отёр губы рукавом.
   - Сэр Луговой! - повторил он. - До меня доходили слухи об одном рыцаре, тоже имеющем прозвище Лугового, имя которого, как я теперь припоминаю, тоже было Пикок. Не тот ли ты сэр Пикок Луговой, что не раз уже бывал в моих владениях - уводя пленных едва ли не больше, чем поедал великан, в честь которого холмы назвали Страшными?
   Королева Жанна больше не улыбалась - но с видом победительницы глядела на Пикока. Что ж! Пикок знал, что ему говорить. Ничего, кроме правды! Рыцарь не только знал, что отвечать, но и как поступить.
   Тем временем невеста пришла ему на выручку:
   - Благодаря храброму рыцарю, сэр король, путь через долину и холмы стал свободен! Сама Танагория стала свободной. Её жители будут верно и преданно служить своему королю, который, вернувшись от графа Пустынного, объявит о том, что грозный Мясник стал кроток как овечка и поселился в далёких скалах, и танагорские холмы более не называются Страшными.
   - Твои слова, леди Кэтрин, сладки, как мёд, - заметил Танагор, - но заслуги сэра рыцаря - одно, а поступки, заслуживающие порицания, - другое.
   - И увы, леди Кэтрин и сэр Пикок, - поддержала мужа леди Жанна, - мы сейчас говорим о другом.
   Пикок слышал, как крякнул сэр Роберт, и видел, как он переглянулся со своею женою, а затем подозвал пажа и отправил его из залы. Леди Кэтрин лишь кротко улыбнулась. Попойка в зале шла своим чередом: виночерпии подливали в кубки вина и мёда, наяривали волынщики, в дальнем конце стола спорили, в середине, там, где сидели старые рыцари, поднялся громкий хохот - кто-то, должно быть, удачно пошутил, - и обвинения, выдвинутые против рыцаря, могли слышать лишь те, кто сидел вблизи от сэра Роберта и короля Танагора.
   - Милорд, - обратился Пикок к Танагору, - я, как ты изволил заметить, тот самый рыцарь, что не гнушался разбойничьего промысла.
   Матушка простонала:
   - Уж лучше б ты доверился невесте, рыцарь!
   Но Пикок упрямо гнул своё:
   - Знатные дворяне, ставшие моими пленниками, находятся ныне в плену. - Он вовремя прикусил язык. Едва не сказал: в плену у королевы Мэри. Негоже впутывать сюда королеву! - Я немало задолжал, и хозяйство моё захирело. Я отнюдь не ищу оправданий, милорд и миледи. Я готов устроить так, чтобы танагорские дворяне возвратились из плена - и готов и заплатить за их страданья теми деньгами, что не добыты позорным разбойничьим промыслом, но принадлежат мне по праву. У меня достаточно серебра, полученного на королевском турнире, чтобы вознаградить и вдвое большее число пленников.
   - Он победитель двух дней на Зелёном ристалище, - вставил граф.
   - Сэр рыцарь, очевидно, не привык проигрывать, - съязвила королева Жанна.
   Пикок продолжал:
   - Кроме знатных пленников, милорд, я захватил в плен и нескольких танагорских простолюдинов, ныне служащих мне. Один из них - ученик оружейника Том, тот самый, что расковал великана. Его предки, - Пикок взглянул на леди Кэтрин, - и вправду происходили из Танагории. Я, о король, готов был отпустить этих бедных людей обратно в Танагорию - но они упросили меня оставить их в поместье. Они боялись великана, сэр. Все они, как один, считали, что судьба быть съеденными в Страшных Холмах не минует их. Я готов сполна уплатить и за этих людей. Более того, милорд, я готов отдать всё, что имею, только бы все эти люди - и дворяне, и простолюдины, - были бы довольны и простили бы меня за те беды и несчастья, что я им принёс. Я раскаиваюсь в том, что сделал, и впредь обещаю никогда не совершать набегов на танагорские деревни и поместья. Также я подумываю и о том, чтобы дать обет хранить меч в ножнах и переломить все копья, что имеются в моём поместье. Святой Бертрам, моя матушка, моя невеста, граф и графиня - свидетели моим словам!
   И он встал и поклонился вначале королю и королеве танагорским, а затем графу с графинею, леди Кэтрин и матушке. Та уже не бурчала, а взглядывала на рыцаря с радостью. Несомненно, слова о мече в ножнах доставили ей - и, конечно, леди Кэтрин, державшей его за руку и слушавшей его с таким видом, будто он говорил то самое, что на его месте сказала бы и она, - огромное удовольствие.
   "Но, может быть, нужно пройти через оружие, чтобы понять, как без него обойтись?"
   И, может быть, стоит побыть в шкуре того, кто настырно твердит: "Каждый сам за себя", чтобы наконец остановиться - и никогда не говорить этого больше?
   Садясь на скамью, Пикок вспомнил слова садового чародея: "Ты хочешь измениться, сэр Пикок, но пока этого не знаешь". Теперь-то он это знает; теперь он изменился! Странно, что он не изменился раньше! Нет, не странно. Ведь и здесь - половины! Будто бы для того, чтобы научиться быть добрым, надо вначале побыть злым, а потом словно бы оглянуться - и ужаснуться!
   Пока король и королева танагорские переглядывались, очевидно, думая, как ответить, со своего места поднялся граф Пустынный.
   - Сэр Пикок переменился, ему открылась истина, как Савлу, - сказал он. - Все мы грешники! Я сам стократно более грешен, нежели сэр Пикок, теми же делами, о которых мы ведём здесь речь. Если есть меч - так надо им пользоваться! Так думал я до вчерашнего дня, до того, как на площадь пролился небесный свет и с моей дочери пало заклятье. Плохо, братья мои и сёстры, быть грешником, но много хуже погрязнуть во грехе, принимая его за правду. Тот из нас обретает святость и на того снисходит благодать Божья, кто, прозрев, из самого греха создаёт образец чистоты для всех нас, закоренелых лгунов и разбойников, принимающих ложь за истину, а разбой за доблесть! Поднимем же кубки за то, чтобы все мы, о братья и сёстры, прозрели - и чтобы удостоились чести совершить хотя бы одну десятую от тех благих дел, что совершил сэр Пикок Луговой и что ещё предстоит ему совершить!
   И кубки были подняты, и вино было выпито.
   В залу вошёл паж, неся в обеих руках ларец. Подойдя к королю и королеве танагорским, он поклонился и поставил ларец перед королём.
   - Прошу принять этот дар от меня и леди Маргерит - в честь мира между королевой Мэри и королём Танагором, - сказал граф Пустынный. - И в честь дружбы между нами.
   Королева Жанна открыла ларец - и на лице её, мешаясь с огнями факелов, заплясали разноцветные отраженья от драгоценных каменьев. Она смотрела на каменья молча, как зачарованная. А Танагор теребил чёрную свою бороду.
   - Эти безделицы, - сказал граф, - несомненно, покроют те убытки, которые причинил королевству Танагорскому сэр Пикок по юности своей и излишней горячности, которой у него после женитьбы должно поубавиться.
   - Мне ничего не остаётся, как взять с сэра Лугового клятву являться в Танагорию лишь в качестве гостя, - сказал король Танагор, а леди Жанна, очнувшаяся от созерцанья каменьев, так громко скрипнула зубами, что сэр Роберт и леди Маргерит подскочили на скамье на добрый фут.
   Как бы ни хотела леди Жанна публичного позора для Пикока, как бы ни желала она отыграться, - её победа, до которой, казалось, оставался один шаг, обратилась поражением. Поражение же и осуждение рыцаря, казалось, неминуемое, стало для него очередной победой, закрепившей его успех среди самых близких ему людей: леди Кэтрин и матушки, сэра Роберта и леди Маргерит, а также и сэра Юджина, с восхищеньем поглядывавшего на того, чьим оруженосцем он совсем недавно был. В довершенье всего Пикок мог не опасаться за судьбы отпущенных королевой Жанной безземельных вилланов, а также за судьбы Тома, Ролло, Олни и ещё нескольких танагорцев, оставшихся с ним.
   И даже серебро сохранялось в его кошельке. Что значили эти жалкие монеты рядом с каменьями графа Роберта!
   Леди Кэтрин сказала рыцарю:
   - Ты оказался на высоте, мой друг!
   - Я лишь твой ученик, - ответил Пикок. - Быстрота твоего ума, моя милая, и твоя доброта поражает меня. Ты словно бы видишь наперёд!
   - Немного бы успела я увидеть, распорядись моей судьбою отец Блэддер и королева Мэри - и не окажись на моём пути тебя! Побывав на костре, почувствовав жар загоревшихся поленьев, я поняла так много, как никогда бы не поняла, не испытай я этого. Встреть я ту красноволосую колдунью, я бы поблагодарила её!
   - Однако ты могла сгореть!
   - Могла. Но ты не дал мне сгореть!
   В тот страшный день, когда стараниями отца Блэддера был разожжён костёр на площади, стоило Пикоку ещё потянуть немного, помедлить с решеньем, - и его теперешнего, сидящего с невестою за столом графа Пустынного, будто бы и не было, а леди Кэтрин не было бы не будто. По телу рыцаря пробежала дрожь, а на лбу выступила холодная испарина. Пикок подозвал виночерпия и потребовал подогретого мёда с вином.
   Пир подходил к концу. Многие рыцари, опираясь на плечи своих слуг, оруженосцев или графских пажей, покидали пиршественную залу, пожелав на прощанье всем доброй ночи. Кое-кто за столом хлопал глазами, борясь со сном. Щёки волынщиков раздулись, лица покраснели, глаза вылезли на лоб, как у лягушек; казалось, музыканты вот-вот лопнут. Величественной походкой покинула залу королева Жанна. Королю Танагору величественная походка не удалась: его порядочно пошатывало. Пикок и сам не прочь был бы уйти и лечь спать, пожелав спокойной ночи графу с графиней, невесте и матушке - которая была на удивленье бодра и вела оживлённый диалог с сэром Юджином, - как вдруг (он даже протёр глаза, слипавшиеся и от усталости, и от мёда) узнал одного из графских гостей, сидевшего по соседству с незнакомой дамой - имевшей волосы необычного цвета, как будто красные. Может быть, они казались красными от огней факелов. Но не дама привлекла вниманье рыцаря. По соседству с нею сидел чародей, тот самый, что явился Пикоку перед королевским турниром. Но рыцарь готов был поклясться, что мгновеньем назад никакого чародея за графским столом не было!
   Волшебник попивал вино из кубка, закусывал, отвечал что-то даме с красными волосами (лицо её показалось было некрасиво, если не сказать, уродливо), - но, как заметил Пикок, несколько старых рыцарей, сидевших слева и справа от волшебника и дамы, словно бы не замечали ни его, ни даму; чародей же будто и не тяготился тем, что с ним не ведут беседу.
   Пикок тронул матушку, как раз окончившую длинный разговор с сэром Юджином и потребовавшую вина, за плечо.
   - Матушка, - сказал рыцарь, - видишь ли ты вон того человека в одежде дворянина - в середине, в компании старых рыцарей?
   - Сэр Ричард Речной! - ответила матушка. - Я знавала его ещё в те времена, когда твой покойный отец блистал на турнирах и наводил страх на соседей.
   - Нет-нет, матушка, я спрашиваю не о сэре Речном, а о том, кто сидит по правую руку от него. Виночерпий подливает ему вина.
   - Не понимаю, какого ответа ты добиваешься от меня, мой мальчик! Там несколько гостей, и всем им виночерпии подливают вина. Кстати и мне бы подлили. По-моему, сэр граф по доброте душевной нанимает в виночерпии слепцов!
   - Мой рыцарь, - услышал у самого уха Пикок голос невесты, и голос этот был взволнованным, - возле того дворянина, о котором ты спрашивал матушку, сидит красноволосая целительница, что излечила меня от болезни, а затем закляла. Могу поклясться: прежде на пиру её не было. Уж я-то не могла упустить её из виду!
   Пикок пригляделся к даме. Нет, ему не померещилось: волосы дамы, с которой вёл беседу садовый чародей, были и впрямь необыкновенны. Колдовски необыкновенны! Погружаясь в тень в неверном свете дымных факелов и чадящих плошек, когда дама, смеясь или отпивая из кубка, отклонялась к стене, волосы её делались тёмными, почти чёрными; когда же она наклонялась над столом, чтобы съесть что-нибудь, волосы её становились такими красными, что должны были приковать к себе взоры всей залы. Однако никто, как заметил и Пикок, и заметила и леди Кэтрин, не смотрел ни на эту даму, ни на дворянина, беседовавшего с ней.
   - Мой рыцарь, тебе знаком тот человек, что говорит с красноволосой? - спросила леди Кэтрин.
   - О да, моя милая! Он объявился в моём саду накануне турнира и пообещал мне, что я непременно сойдусь с сэром Фэйсклосом - как бы тот ни старался избежать этого.
   - Так он волшебник?
   - Волшебник, - ничего не подозревая, ответил Пикок.
   И пожалел о своём ответе! Но что он мог сказать, кроме правды?
   Невеста залилась краской - это было видно даже в неясном свете огней, - сжала губы и гневно посмотрела на рыцаря.
   - Значит, всё то, что произошло - от турнира и поединка и до твоего признанья на площади, - лишь плод волшебства?
   Она отвернулась, пригубила вина. Слезинки выкатились из её глаз.
   Рыцарь не знал, как ему убедить невесту в том, что от садового чародея он не получил никакого особенного волшебства: ни чудесного меча или щита, ни неуязвимости, ни невероятной смелости, ни любви к ней, к леди Кэтрин. Как она, его возлюбленная, могла о таком подумать? Как она могла допустить, что он скрывает от неё что-то? Как могла вообразить, будто его чувство - ненастоящее? Того и гляди, она решит, что всё, что он сделал ради неё, на самом деле затеяно и совершено ради золота и серебра графа Пустынного, и вся его любовь - чистое притворство!
   Если она, его возлюбленная, не поверит ему - она, вокруг которой было столько речей о вере ближнему и правде, - то всё пропало! Она не пойдёт за него замуж, а он... что делать ему? Жизнь без леди Кэтрин теряла для Пикока смысл. Весь путь, который он проделал - от костра на одной площади до признанья на другой, - оказывался напрасным! Что значат для леди Кэтрин его победы, если она считает, что их заслуга принадлежит не ему, а какому-то волшебнику? Что бы значили они и для него, если бы он палец о палец не ударил ради их достиженья?
   Неужели его невеста думает, что он, Пикок Луговой, которого матушка считает простодушным и глуповатым, - способен на такую изощрённую ложь? И неужели он мог лгать и в лихорадке? Поистине, женщины могут так же быстро переменять свои мнения, как и платья!
   Рыцарь не успел ответить невесте. Голоса пировавших и музыка волынщиков вдруг куда-то отдалились, и до Пикока донёсся разговор красноволосой леди и садового чародея. Пикок слышал этих двоих так отчётливо, словно они сидели по соседству. Слышала его, должно быть, и леди Кэтрин.
   Чародей говорил красноволосой даме:
   - Я не дал ему преимуществ: ни волшебного меча, ни неуязвимости, ни непробиваемого щита, ни самого быстрого коня. В сущности, я не дал ему ничего! И я не ослабил его врагов, хотя враги его были могущественны и многочисленны. Ты ведь знаешь, дорогая: у нас, обыкновенных волшебников, иной кодекс, чем тот, что был в ходу при Мерлине. Впрочем, к существованию Мерлина я отношусь скептически... Я дал сэру Пикоку возможность сойтись с противником в честном бою, ничего более. - Он отпил вина. - Но я начал с того, что помог, а ты - с того, что навредила. Я - дал. А ты - отняла.
   - Терять полезнее, чем приобретать. Это, моя радость, знали ещё древние мудрецы!
   - Мудрецы, поминаемые тобою, видели в людях куда больше дурного, нежели хорошего! Подумай сама: неужели ты находишь, что сэр Пикок стал дурнее от той малости, что способствовала отдалению сэра Фэйсклоса от королевы и от двора? От того, что он победил - как победил бы и давно, не ускользай от него трусливый и хитрый противник?
   - Стал ли Пикок лучше? О, разумеется, стал; но благодаря ли тому, что сразился наконец с Фэйсклосом, прежде от него хитро ускользавшим? Нанести благородный рыцарский удар по подлости, лжи и коварству! Как это красиво - и как мелко, мой Эдвард! Это в твоём духе: идти крошечными шажками, вместо того чтобы двигаться с полной скоростью! Ползти - вместо того чтоб лететь! Максим Горький был не самым умным писателем, однако сказал замечательно: "Рождённый ползать - летать не может!" Ползи, моя радость, ползи!.. Наш сэр рыцарь стал лучше не оттого, что скинул с коней нескольких негодяев, но благодаря тому, что сделал всё, чтобы снять заклятие с леди Кэтрин! Не будь с ним леди Кэтрин, он бы остался тем же полурыцарем-полукольчужником, вторгающимся в Танагорию и не гнушающимся серебра, окрашенного кровью, и помятых доспехов, снятых с мертвецов!
   Волшебник заглянул в кубок - словно искал в вине отражения своих мыслей.
   Красноволосая усмехнулась с видом победительницы.
   - И не благодаря ли его решению спасти леди Кэтрин от костра, - сказала она, - леди-стюарт избежала участи стать жертвой заговора? Твой валет бит дамой!
   Чародей покачал головою.
   - Заговора, ключом к которому послужило твоё колдовство, - ответил он.
   - Фэйсклос и прежде плёл интриги!
   - В этой пьесе ты слишком большую роль отвела случаю. Ты сказала: не будь с ним леди Кэтрин. Но леди Кэтрин могла лишь мелькнуть на пути рыцаря. Да, да, история не знает сослагательного наклонения; это удобный аргумент для таких, как ты - ищущих не истины, но доказательств своей правоты. Сэр Пикок мог бы оставить гореть леди Кэтрин на костре - и она бы и сгорела, не убеди его оруженосец совершить тот поступок, который в конце концов, благодаря его упрямству и благодаря и сердцу, которое очистилось на трудном пути, переменил рыцаря так, что...
   - Вот именно, садовая ты голова! Сердце очистилось на трудном пути! Откуда бы взяться трудному пути, дорогуша, коли бы не моя заклятая леди? Куда ни кинь, моя радость, всюду закон единства и борьбы противоположностей.
   Волшебник опять покачал головой.
   - Ну конечно, - пробормотал он, - тебе, машине по фабрикации трудных путей, едино, выйдет у тебя добро или зло. Тебе нет разницы, с тем рыцарем это произойдёт или с этим, сгорит леди или не сгорит...
   - Лес рубят - щепки летят! - ответила красноволосая и осушила кубок.
   Но садовый чародей не сдавался (и Пикоку нравилось его упрямство):
   - Не доказано, Анна, что закон единства и борьбы противоположностей...
   - Что значит - не доказано? - перебила его красноволосая, лицо которой выражало удивление. (Пикок опять заметил, как некрасиво это лицо). - Я только и делаю, что доказываю его на практике! Ты слышал, как наши голубки ворковали о двух половинах? Убедительно? То-то же! А сколько подобных случаев мною было собрано? И сколько будет собрано ещё! В конце концов, материала для диссертации скоро наберётся достаточно.
   - Однако не всегда у тебя получалось то, что следует отнести к положительным результатам опыта, и...
   - Речь идёт не обо всех случаях, Эдуард, - снова перебила чародея красноволосая, - а о статистически достоверном их количестве. Моё дело - доказать, что добро познаётся лишь теми, кто познал зло, и ценится в полной мере только теми, кто сумел ужаснуться злу! Всюду, во всём - две половины! Те самые, что открылись и леди Кэтрин, и сэру Пикоку!
   - И которые могли бы им не открыться, и тогда...
   - Да что ты заладил, садовая твоя голова: могли да не могли! Те, кому половины не открылись, - в статистическом меньшинстве!
   - Смерть одного человека - это трагедия, - сказал волшебник. - Смерть миллионов - это статистика.
   - Иосиф Виссарионович, - сказала колдунья-целительница. - Афоризмы в споре остаются на долю тех, кто израсходовал все аргументы. Так-то, дорогой мой!
   - Хотел бы я знать о твоём статистическом меньшинстве, - сказал чародей.
   - Ты прочтёшь диссертацию. Не удивлюсь, если совет назначит тебя официальным оппонентом.
   - О диссертации ли речь? - отозвался чародей. - Речь о людях, в чью жизнь ты вмешиваешься. Я лишь подталкиваю события, а ты прямо меняешь их ход. И, заметь, меня просят об этом, а ты своевольничаешь. Тут-то вы, необыкновенные, и переходите границу!
   - Ни леди Кэтрин, ни сэр Пикок, ни его матушка, ни граф Пустынный, ни графиня Маргерит не жалеют о происшедшем. Посмотри, как все здесь счастливы. Это место - едва ли не рай! Тут только и говорят, что о вере, правде и любви.
   - Ты искусно ведёшь полемику, моя дорогая.
   - Я искусно отбираю объекты для социологического исследования, мой дорогой.
   Чародей вдруг с хитринкой взглянул на колдунью-целительницу.
   - А ведь кое в чём ты права. Абсолютно права!
   - Сформулируй-ка.
   - Красавице полезно побыть некрасивой, а мужчине полезно научиться любить не глазами, а сердцем, - сказал волшебник.
   - Ох, бальзам на мою истерзанную душу! - сказала красноволосая. - Иногда вы, мужчины, умеете заметить главное. На что нужны все эти философские законы, ежели нет в них итога?
   Чародей и дама с красными волосами, имевшая неправильные, отталкивающие черты лица (сейчас Пикок отлично её разглядел), повернулись к нему и леди Кэтрин. Рыцарь сжал маленькую руку своей невесты, и она ответила ему пожатием. Он и она многого не поняли из слов волшебника и целительницы, но оба знали, о каком итоге идёт речь. На что нужна вся жизнь, если нет в ней любви?
   Пикок услышал - как бы издалека - матушкин голос. Матушка произносила тост:
   - Я поднимаю кубок за те времена, когда не будет ни войн, ни раздоров, ни мечей, ни копий, ни стрел, когда толстые стены жилищ будут строиться не ради защиты, но ради тепла, за те далёкие времена, когда не будет литься кровь и не будут стенать женщины - а будут царить на земле мир и любовь!
   Беря кубок, Пикок подумал: как же трудно постичь этот мир! Сможем ли мы ценить мир и покой, не зная вражды и раздоров? Сможем ли любить, не испытав ненависти? Сможем ли дружить, не ведая, как страшна вражда? Права ли красноволосая дама - или прав садовый чародей, оберегающий щепки, но забывающий о лесе?
   Музыканты заиграли громче, а голоса пирующих наполнили залу. Поставив кубок на стол, Пикок закрыл ладонями уши. То же сделала и леди Кэтрин. Рыцарь и леди переглянулись. Ни чародея, ни красноволосой леди за праздничным столом не было. Должно быть, они вышли из залы. Сидел на своём месте, обгладывая кость, сэр Ричард Лесной, возле него пили вино и закусывали рыцари, кажется, и не заметившие исчезновения своих соседей.
   Леди Кэтрин виновато смотрела на Пикока.
   - Из туманных речей этих кудесников, - сказала она, - в которых упоминались неведомые имена и неясные законы, писанные в неизвестных королевствах, я, мой храбрый и верный сэр Пикок, поняла только одно: я должна пред тобою извиниться. Я прошу у тебя прощения! Слова волшебника открыли мне истину: не чародейству, не волшебным силам обязана я твоему чувству и твоим подвигам! Но, мой милый, прошу прощенья я не за то, что поколебалась в самой этой истине, а за то, что истину эту была готова принять не от тебя, но от постороннего. Что бы ты ни сказал в своё оправданье, я бы - я знаю это - не поверила тебе! Потребовалось чудо с явлением двух волшебников, чтобы я узнала правду и поверила в неё. Увы мне: я возвела на тебя напраслину и усомнилась в тебе! За неверие в тебя прошу я прощения, мой милый сэр Пикок! Прости же меня!.. Хороша же я - после всего, что ты сделал ради меня! - Глаза её наполнились слезами, и она поцеловала Пикока в губы, и Пикок ответил на её поцелуй.
   Затем леди Кэтрин поднялась, потребовала, чтобы виночерпий вновь наполнил кубки, и произнесла тост, должно быть, показавшийся многим графским гостям и сэру Роберту немного странным:
   - За упрямое верное сердце!
  
   После пира, далеко уже за полночь, когда гости стали расходиться по отведённым покоям, а граф и графиня желали всем доброго сна, к Пикоку и леди Кэтрин приблизился сэр Юджин. Юноша поклонился рыцарю и его прекрасной невесте и сказал:
   - С благоговением я наблюдал, сэр, как ты выходил из трудных положений, прибегая к единственному средству, справедливо восхвалённому сэром Робертом, - правде. И с восхищением видел я, как дама твоего сердца во всём способствовала тебе. Несомненно, устами сэра Роберта сам Святой Бертрам благословил ваш будущий союз. Я премного благодарен тебе, сэр Пикок Луговой: за то время, что ты наставлял меня и учил своим примером, - а равно и за то, что ты счёл меня достойным посвященья в рыцари.
   Бывший оруженосец снова поклонился рыцарю.
   - Мой друг, сэр Юджин, - ответил Пикок, - я столь многим тебе обязан, что это мне впору благодарить и прославлять тебя!
   - Такой умный и храбрый рыцарь, как сэр Юджин, пойдёт далеко, - заметила матушка. - Поменьше меча, побольше ума, - и я не удивлюсь, если когда-нибудь увижу его лордом-казначеем у леди Мэри. Ты же, мой мальчик, - обратилась она к Пикоку, - будешь счастлив под крылышком своей наречённой. А тебе, моя дочка, - матушка перевела взгляд на леди Кэтрин, - самим Господом велено изведать множество радостей возле моего мальчика. Кто, - воскликнула матушка, - как не Провидение, соединило два этих сердца, которые созданы для того, чтобы сеять кругом добро и мир!
   Матушка расцеловала Пикока и леди Кэтрин, - а затем к ним подошли старый граф и графиня. Последние гости покинули залу, а сэр Юджин отошёл в сторону.
   - Храбрейший сэр Пикок, - сказал сэр Роберт, - я обещал дать много золота и серебра тому, кто вернёт мне мою дочь. Я поклялся сделать его богатым человеком. В моём замке полно сундуков, доверху набитых монетами. Бери столько, сколько увезёшь. Не жаль мне сундуков, - жаль, что дочь моя, появившись, снова исчезает.
   - Исчезает? Отец, тебе ли желать моего отъезда? Разве моему суженому не найдётся места в этом огромном замке? Разве нет у нас покоев для гостей? Разве сэр Пикок, его матушка и его слуги не найдут себе здесь крова?
   - Скажу больше, Кэти: они найдут здесь дом родной. Мы с моей старушкой, - граф обнял матушку леди Кэтрин, - скоро покинем этот мир, и замок, и земля будут по праву принадлежать вам. Здесь нужны ваши светлые головы, чтобы вести хозяйство и управлять людьми.
   - Отец, - сердито сказала леди Кэтрин, - тебе и матушке рано помышлять о заупокойных молитвах! И чтобы управляться с хозяйством и вести торговлю так, как это делаешь ты и матушка, нужно прежде у вас поучиться.
   - Но у сэра Пикока своё поместье, - сменил тему граф. - И, женившись, он пожелает увезти жену к себе. Мы, старики, молодым обуза и помеха.
   - Отец, ты слишком расчувствовался!
   Пока сэр Роберт и леди Кэтрин говорили о сундуках, замке, земле, правах и заупокойных молитвах, Пикок думал о том, что расставаться ему придётся не с леди Кэтрин (где бы он ни был, везде он будет с нею), а с сэром Юджином. Его невеста, как всегда, уже всё решила, - и Пикок отнюдь не думал, что это плохо; напротив, решительный нрав его будущей жены был ему по душе. Как бы ни восхваляли его иные льстецы, без леди Кэтрин он был бы одной лишь половиной, не ведающей, в какую сторону лежит его путь. Он был бы рыцарем с копьём, но без головы. Полурыцарем-полукольчужником.
   - Но, дочь моя, - говорил тем временем сэр Роберт, - сэр Пикок имеет право сам решить...
   - Ничего он не имеет, отец! - перебила его леди Кэтрин и топнула ножкой. - То есть, конечно, имеет, - поправилась она, - но неужели не нужно посоветоваться со мной?
   - Узнаю мою дочь, - сказал граф Пустынный и вздохнул. - И как я мог не узнать тебя в тот злополучный день- не по лицу, так по нраву?
   А Пикок уже знал, что сказать - и будущему тестю, и невесте. Тут и обдумывать-то было нечего!
   Поместье, перешедшее ему от отца, достанется Юджину. Сэру Юджину, у которого сейчас нет ничего и который заслужил нечто гораздо большее, нежели жалкий кусок земли, расчищенный от леса. Имея землю, крестьян и каменный дом, сэр Юджин может не бегать за богатыми невестами (разве в его это духе?), а жениться на той, которую полюбит, и пусть всем её имуществом будет одно только пылкое сердце. Передать наследственную землю, дарованную его предкам ещё королём Джоном, юному рыцарю, не имеющему отношения к роду, будет непросто, однако Пикок надеялся умаслить королеву добром из сундуков графа Пустынного. "Королеве не привыкать подчищать пергаменты, - подумал рыцарь. - А было бы неплохо увидеть, как отец Блэддер переписывает дарственную на поместье!"
   - Позволю себе заметить, сэр Роберт, - сказал он, - что поместьем может владеть сэр Юджин.
   - Твой бывший оруженосец, тобою произведённый в рыцари?
   - Да, сэр. И не думаю, - сказал Пикок, - что королева Мэри будет возражать против небольшого отклонения от права наследования.
   - Нет-нет, сэр рыцарь, - живо откликнулся граф, - не будет! Зачерпните сколько нужно золотишка из здешних сундуков и щедрою рукою пополните скудную королевскую казну. К тому же, - граф прищурился хитро, - королева рада будет держать строптивого рыцаря, побившего на турнире и в поединке её племянника и всех лучших рыцарей королевства, от себя подальше. Поэтому она даст разрешение и на свадьбу, и на передачу земли. Кстати, сэр Юджин дожидается - вероятно, по старой привычке оруженосца, - нас у окна. Тебе, славный сэр Пикок, остаётся только обрадовать его.
   - И опечалиться самому, сэр, - сказал Пикок, - ибо меньше всего мне хочется расставаться с Юджином.
   - Настоящая дружба, - заметил сэр Роберт, - преодолевает любые расстояния.
   Когда сэр Юджин, видя, что его приглашают в круг, подошёл, Пикок предложил ему стать владельцем Лугового поместья.
   - Благодарить меня не нужно, сэр Юджин, - сказал в заключение рыцарь, - на мою долю сегодня выпало столько славословия, что их хватит на дюжину куда более достойных рыцарей.
   - О сэр рыцарь, - сказал Юджин, - я молчу, как тобою приказано, хотя голова моя кружится от перемен, которые происходят вокруг тебя чаще, чем бьёт монастырский колокол. - Сэр Юджин почесал лоб, и Пикок вспомнил, как давал своему оруженосцу щелбаны - и как тот подставил ему голову при посвящении в рыцари. - Но хочу сказать, что я внесу посильную лепту в освобождение танагорских дворян, в пленении которых участвовал и я. И прошу не возражать, доблестный сэр Пикок. - Он помолчал. - Осмелюсь также спросить: что прикажешь делать с кольчужником, который неудачно покушался на тебя?
   - Я и не знала, что было такое покушение, - сказала леди Кэтрин.
   - Он прятался в лесу, - сказал сэр Юджин, - и был вооружён арбалетом. Камень нашего оружейника искривил полёт его стрелы.
   - Вот как, - сказала леди Кэтрин. - И ты, мой рыцарь, собираешься, как это заведено в нашем жестоком обществе, повесить его или отрубить ему голову?
   Пикок помедлил с ответом. Нарочно помедлил: пусть невеста почувствует его ответ, пусть поймёт, что не потому он так отвечает, что она ждёт от него этого ответа, а потому, что сам того желает.
   - Я отпускаю наёмника, сэр Юджин, - сказал рыцарь. - Как вернёшься в поместье, освободи его. Я много думал о двух половинах, путём сложения которых устроен этот мир, - о тех половинах, которым учили, кажется, древние мудрецы.
   - Свет и тьма, мир и война, любовь и вражда, - сказал Юджин. - Штиль и шторм, богатство и бедность, свобода и плен. Добро и зло, сэр Пикок!
   - Вот-вот, сэр Юджин. Кольчужнику Лимону знакома лишь одна половина: злая. Он сказал мне: "До сих пор я видел только, как всё вокруг, включая честь и достоинство, продаётся и покупается". О доброй половине он и не слыхивал. По-моему, ему никто не сделал добра за всю его жизнь. Он просто не знает, что оно существует.
   - Но раз узнав, он не сможет от него отказаться! - подхватила леди Кэтрин.
   - Моя милая, наёмник Лимон будет прощён в честь нашей свадьбы, - сказал Пикок.
   Леди Кэтрин встрепенулась.
   - Мой рыцарь, мы совсем забыли про великана! Пир затянулся, и бедняга всё ещё дожидается нас на площади.
   - Он так послушен? - спросил граф.
   - Отец, ты сам сказал, что возле меня и сэра Пикока все становятся добрыми, кроткими и послушными. Тебе ли сомневаться?
   - Дочь моя, а ты не боишься камнееда? Быть может, мне кликнуть пажей и пойти с тобой и сэром Пикоком?
   - Бояться укрощённого великана - всё равно что бояться цыплёнка. И потом, чего может бояться дочь такого храбреца, как граф Роберт Пустынный?
   - Я всё же пойду с вами, - решил сэр Роберт. - Немного моей хвалёной храбрости вам не помешает.
   Матушка и сэр Юджин тоже решили взглянуть на великана. Графиня взяла графа под руку. У выхода из залы к ним присоединились двое слуг с факелами.
   Когда все спустились из донжона, гигант стоял на краю площади, а возле угловой каменной плиты, на земле, горел большой костёр, у которого грелись Том, Ролло и Олни. В руках они держали кубки; на траве были разложены закуски. Все трое поклонились Пикоку и тем, кто его сопровождал. Великан по своей привычке скрестил руки на груди. Кланяться графам, знатным дамам и рыцарям, видимо, у великанов не было принято.
   - Доброй ночи тебе, великан! - сказал граф.
   - И вам того же, люди, - сказал гигант, и Пикок подумал, что это были первые слова, со вчерашнего дня произнесённые великаном.
   - Ты, наверное, очень хочешь спать, - сказала матушка и зевнула.
   - Великанам, питающимся самой здоровой пищей - камнями, сон не нужен, - ответил гигант. - Силы никогда не изменяют мне. Чего не скажешь о твоих усталых людях, сэр рыцарь, и о твоей матушке.
   - Том, Ролло и Олни! - сказала леди Кэтрин. - Надеюсь, слуги моего отца хорошо заботились о вас? Вы сыты, пьёте доброе вино, и огонь согревает вас?
   - Более всего согревают нас твои добрые дела, о леди Кэтрин, и твои, сэр Пикок! А твоему гостеприимству, сэр граф, нет равных во всём королевстве! Мы, простые люди, никогда не пробовали таких яств, которыми нас потчевали здесь. Пусть мы и у костра, мы не в обиде. Это наша служба! И дай Бог каждому испробовать твоего гостеприимства, сэр Роберт Пустынный!
   Том поклонился, и с ним поклонились Олни и Ролло.
   - Король Танагор, - сказал тут Пикок, - узнал вас, мои верные слуги, но даровал вам свободу. Вы можете продолжать служить мне. Если же служба у меня вам не по нраву, вы можете наняться к другому хозяину. В скором времени Луговым поместьем будет владеть сэр Юджин Зелёный, - пояснил он.
   Оружейник и лесорубы переглянулись.
   - Мы хотели бы служить тебе и всюду быть с тобою, - ответил за всех оружейник. - Мы пригодимся тебе, о сэр Пикок. Если мы чем-то не угодили тебе, скажи.
   "Это я, совершавший набеги на танагорские окраины, "не угодил" им! - подумал Пикок. - Впрочем, плен оказался им не во вред, а в благо. Они боялись стать жертвами людоеда. Но теперь они служат мне не из страха перед великаном. В их взглядах - чистая преданность, нисколько не разбавленная страхом. Не оттого ли она, что я переменился на их глазах? Не оттого ли, что крошечному "я" я предпочёл большое "мы"?"
   - Служите! - с радостью ответил Пикок. - Вы преданные слуги, и любой дворянин может только мечтать о людях, в той же степени верных ему, как верны мне вы. Том! - сказал рыцарь оружейнику. - Мне понадобится новый шлем. Тот, с кулаком, мне отныне не нужен. На моём новом шлеме желаю видеть открытую руку. Кулак - символ боя, раскрытая ладонь - символ доверия и дружбы.
   - Будет сделано, сэр, - отвечал с поклоном Том.
   Пикок повернулся к Юджину.
   - Сэр Юджин, мне очень жаль, что Луговое поместье - которое, должно быть, в скором времени станет именоваться Зелёным, - лишится таких мастеров своего дела, как эти трое.
   Юджин только наклонил голову в знак согласия, а Том сказал:
   - Да позволено мне будет вставить слово, сэр рыцарь и сэр рыцарь! Слава о хорошем господине всегда приведёт к нему хороших мастеровых.
   - Неплохо сказано, - заметил граф.
   - Сэр Роберт, - сказал Пикок, поддерживавший за руку неудержимо зевавшую матушку, - позвольте моим людям вывести великана из замка.
   - Ещё днём им передано соответствующее приказание, - ответил граф. - Дочь объяснила мне, что с этой ночи великан будет жить в скалах. Твои люди, сэр Пикок, могут взять в сопровождение моих слуг с факелами; стража беспрепятственно пропустит через ворота их и великана.
   - Отец, - сказала леди Кэтрин, - я и сэр Пикок хотели бы всем пожелать спокойной ночи. Ты видишь, что опасности нет.
   - Хочешь сказать, Кэти, тебе наскучило наше общество? - сказала леди Маргерит. - Если леди Констанс и сэр Юджин готовы принять твоё пожелание, то слуги проводят их в спальни.
   - Пожалуй что да, леди Маргерит, - отозвалась матушка.
   - О да, леди, - сказал сэр Юджин.
   - А мы недолго побудем здесь с великаном, - сказала леди Кэтрин.
   - Хорошо, дочь моя, - сказала графиня. - Но недолго.
   - Смотри, чтобы это чудовище не съело тебя, - пошутил граф.
   - У меня есть надёжный защитник! - со смехом отозвалась леди Кэтрин.
   Покуда граф, графиня, матушка с Юджином и графские слуги не удалились, великан помалкивал.
   Когда на площади никого не осталось - Ролло и Олни отправились за песком, чтобы засыпать костёр, а Том отправился предупредить стражу, - леди Кэтрин предложила гиганту сесть на недоеденный валун - чтобы стать ближе к ней и сэру рыцарю, - и сказать наконец то, что вынужденный молчать великан, должно быть, долго держал в себе.
   - Не стоит, великан, басить на всю площадь, - сказала леди Кэтрин. - Люди в замке ложатся спать.
   - Пусть я и не понимаю смысла многих человеческих поступков, леди, - сказал, усаживаясь на валун, великан, - но я не глуп. Ты хочешь, чтобы меня слышали только ты и твой рыцарь.
   - Прошу прощения, если своими словами я обидела тебя.
   - Вы впутали меня в вашу человеческую историю. Великаны обычно не помогают людям и не вмешиваются в их дела.
   - Да, ты помог нам, - признала леди Кэтрин. - Но и мы помогли тебе. Согласись, те камни, к которым проводили тебя слуги моего отца, очень вкусны и сытны.
   - Я начинаю постигать вашу человеческую природу, - сказал великан. - Вы никогда не говорите прямо, даже если речь идёт о правде.
   - Мы были бы рады всегда говорить откровенно. Но так же, как тропа бывает извилиста, огибая преграды, так и дорога к правде может петлять и кружить, минуя ложь и притворство.
   - Понимаю. - Великан кивнул. - Это называется у вас "военной хитростью". Сэр Пикок объяснял мне. А о тебе, леди, о твоём рыцаре и ваших коварных недругах мне немало рассказал оружейник.
   - И вот ещё что, - сказала леди Кэтрин. - Жить рядом с людьми и оставаться в стороне от их дел нельзя. Наверное, это было можно в древние времена, когда людей на земле было меньше, но не теперь. Скажи-ка, великан: что сделал ты с теми танагорскими рыцарями, что решились выступить против тебя?
   Великан шумно вздохнул.
   - Тридцать или сорок рыцарей, пытавшихся проколоть меня своими копьями и порубить мечами, я закидал валунами. Я не знал, леди, что им было от меня нужно, так же, как не знал, почему меня прозвали Мясником, а холмы - Страшными. Рыцари, покушавшиеся на мою жизнь, нашли покой на дне пропасти.
   - Не гнушайся ты человеческих дел, ты мог бы спросить у первого же рыцаря - из тех, что брошены тобою в пропасть: "Что привело тебя сюда, сэр?" Поняв, как гнусно тебя оболгали, ты мог бы убедить рыцарей в том, что не пожираешь людей и никогда прежде их не ел. Тридцать или сорок храбрецов были бы живы, а торговцы прекратили бы облагать страну "живым налогом". Многие из тех, что проданы в рабство, были бы свободны и жили бы счастливо на родине.
   - Ты обладаешь даром убеждения, леди, - сказал великан. - Я буду думать над твоими словами.
   В сопровождении Тома и графских пажей, нёсших факелы, великан направился к воротам замка. Его манили валуны и новая просторная пещера! Пикок и его невеста долго провожали взглядами громадную плечистую фигуру, выхватываемую из ночной темноты красноватым светом факелов.
   - Ну вот, мой милый, - сказала леди Кэтрин, - осталось дождаться возвращения гонцов от королевы и сыграть свадьбу!
  
  

Глава двадцать седьмая. "Никогда!"

  
   Проснулся Павлин совершенно счастливым. Именно: совершенно! Всё белое, ничего чёрного. Если и была у него чёрная полоса - в тот день, когда всё началось, - то теперь она сменилась белой. Ничто не могло омрачить сегодня настроенья Павлина. Даже если бы подполковник Танагорский объявил его футбольным рецидивистом и засадил в сырую бетонную камеру, а затем пристрастно допрашивал трое суток, держа на хлебе и воде или без хлеба и воды, - то и это, наверное, не истребило бы то ощущение невероятного праздника, которое впервые за последние недели снизошло откуда-то на Павлина.
   Откуда-то? Да из сна! Сегодня Павлин не жалел, что когда-то встретился с обыкновенным волшебником и что тот дал ему возможность видеть сны.
   Впрочем, Павлин понимал: причина его солнечного настроения - не только сон- праздник - с пиром у графа Роберта. Не только! Вчера, в "Гопо-трупо", при всех, при Танагорском и Жаннушке, при маме, при родителях Кати, при ребятах, он сделал то, что должен был сделать и что сделать хотел. Не сделай он этого - никакой сон не помог бы ему!
   За окном голубело майское небо. Белые облака, жёлтое солнце. Панели девятиэтажек, красноватые от утренних солнечных лучей, на восточной стороне тротуаров - короткие синеватые тени. Удивительно - нет, наоборот, не удивительно, - но Павлину хотелось идти в школу. Хотелось на математику, на русский и литературу, на все уроки, без исключений. И бегать тоже хотелось. Вчера он бегал на пару с Бугаевым. Бугаев и сегодня обещал прийти. Ещё и Филимонов набивался в бегуны. Пусть приходит! Пусть все приходят!
   - Доброе утро, Паша, - сказала на кухне мама.
   - Привет, мама.
   Мама всё смотрела и смотрела на него. Потом сказала:
   - Как быстро твой синяк сошёл.
   "А он сошёл?"
   Побывав в ванной комнате, Павлин убедился: сошёл. Вчера ещё был этот безобразный сине-жёлтый фонарь под глазом, ну, больше жёлтого, чем синего, но сегодня - ни следа. Так, кстати, не бывает. Но есть же на свете обыкновенные волшебники!
   И нисколько не огорчило Павлина то, что мама сказала ему после того, как он набегался, принял душ и уплёл завтрак.
   - Я договорилась с директором архива и взяла на работе три дня за свой счёт. Так будет лучше. Чувствую, что на вчерашнем всё не закончится. Начальник "Гопо-трупо" ведь просто так не отстанет? Интересно, он в это не верит? Жанна Фёдоровна не верит. Может, и он не верит? Как бы ас не стали трепать по этому... делу.
   Настроение у мамы было, кажется, не самое радостное. Её понять можно!
   - Ты знаешь, мама, - сказал Павлин, - у Жаннушки на уме один абсурд, а главная в семье Танагорских - Жаннушка.
   - Вон ты как рассуждаешь.
   - И ты помнишь, что сказал вчера Сашка Исполинский? В полиции работают сплошные бюрократы. У них всё для статистики.
   - Откуда ему знать?
   "И правда, - подумал Павлин. - Сашку никогда не привлекали".
   - Ну, хорошо, - сказал Павлин. - Пусть начальник "Гопо-трупо" думает, что думает. Его задача - наркотики. Кому он может доложить про вчерашнее? Никто из его начальников ему не поверит. Тебе бы на работе поверили?
   - Нет. - Мамин голос стал куда живее, звонче.
   - И ещё, - сказал Павлин. - Ночью я видел сон. Наверное, он последний. Расскажу потом, а то в школу опоздаю. Но знай: во сне всё кончилось хорошо.
   "Ну, может, кончилось не всё, но хорошо - это точно".
   Павлин поставил пустую чашку на стол.
   - Ты веришь в волшебство, мама?
   - Пятьдесят на пятьдесят, - призналась мама. - Ну хорошо - семьдесят на тридцать. Не видела бы - на сто процентов бы не верила.
   - Вот Жаннушка - видела, но совсем не верит. Но это же из вредности! Или по привычке. Не хочет верить - и всё. Абсурд, и точка. Но ты ведь не такая, как Жаннушка?
   - Наверное, не такая.
   - Я в школу опаздываю, мама.
  
   Первым уроком в расписании стояла математика.
   Когда Павлин вошёл в класс, все, понятно, толпились вокруг Кати.
   - Это я, та же Катя Мыкалова. Просто вы видите другое лицо, - объясняла она.
   - Хочешь сказать, что лица запросто могут меняться? - спрашивала Лариска-староста.
   - Получается, могут, - отвечала Катя.
   Лариска не отставала:
   - И что, какое хочешь лицо, то и заполучишь?
   - Ну нет!
   - А есть свидетели? Ну, кто-нибудь видел, как твоё лицо поменялось? - спросил Желтков.
   - Есть, - ответила Катя.
   - Есть, - сказал Павлин, разбивая круг одноклассников и протискиваясь к Кате. - Привет, Катя.
   - Привет, Паша.
   - Жаннушка видела, - сказал Павлин. - И начальник "Гопо-трупо" видел. То есть её муж, Танагорский.
   - Жаннушка никому не верит, - сказал Костя Гиль. - У неё всё абсурд.
   - И наши друзья видели, - сказал Павлин. - Том, Ролик...
   - Ну, ваши друзья... - протянул Желтков.
   - Да не нуди ты, Желток! - пробасил Бугаев. - Ты слышал когда-нибудь, чтобы Дворянчик... чтобы Пашка врал?.. Вот и закрой рот.
   - И Катины родители видели, и моя мама, - закончил Павлин.
   "Жаль, Марьюшка не видела, - подумал он. - Но и во сне королева Мэри не видела, как у леди Кэтрин поменялось лицо".
   - И ты теперь будешь учиться в классе вместо той Мыкаловой? - спросил у Кати Костя Гиль.
   Даже он не верил. Или, как минимум, сомневался. Да и как поверишь? Верит лишь тот, кто видит.
   - И тоже будешь получать пятёрки по математике? - спросил Желтков.
   - Откуда ты приехала, Кать? - спросила Лариска.
   Катя прошла к своей парте. Положила ранец на парту. И сказала:
   - Мне было очень трудно, кода у меня поменялось лицо. Мне никто не верил. Несмотря на то, что я получала пятёрки по математике. Потом мне поверил Паша - и моя жизнь стала меняться. Наконец поменялось и лицо. То есть оно не менялось, это вы все видели другое, а я видела такое же, как раньше. Я говорю правду. И Паша говорит правду. Если хотите, мы расскажем всю историю. Кто-то поверит в неё - ну, как в сказку, кто-то - нет. Может, и вы встретите в жизни людей, которые научат вас...
   - Чему научат-то? - громко спросил Костя Гиль, перекрикивая звонок.
   - Жизни, - сказала, подумав, Катя.
   - Ну точно: ты откуда-то приехала! - успела ещё сказать Лариска. - Из Дании, наверное. Ты стала какая-то... взрослая. И странная. Ну, не знаю... Разве тебе плохо жилось? У тебя же всё было!
   - Кроме одного, - ответила Катя.
   В класс вошла Марьюшка. С журналом в руках. С некоторых пор она не доверяла журнал старосте.
   - Здравствуйте! - сказала классная. - Садитесь. Чем вы так возбуждены сегодня?.. А, вижу Мыкалову. Наслышана, наслышана! Жанна Фёдоровна вчера мне звонила, рассказывала о мнимых чудесах в полицейском отделении. Ты когда приехала? И где другая Мыкалова?
  
   Катя вышла в проход между рядами парт.
   Но Павлин не дал ей сказать. Не поверит ей Марьюшка! Она уже не верит! Никто ведь в классе не поверил. Разве что Бугаев! И тот, наверное, больше старается поверить, чем верит.
   - Мария Аркадьевна! - встав, сказал Павлин. - Одну минуточку. Пусть Катя Мыкалова сядет со мной. Разрешите ей пересесть.
   Мария Аркадьевна сделала озадаченное лицо.
   - Пересесть? К чему это? Ей не нравится сидеть с Бугаевым? Так пусть скажет сама.
   - Они же дружат, Мария Аркадьевна, - сказал басом Бугаев. - Я, это... не возражаю.
   - Нет, Павлин Луганский, - проигнорировав второгодника, сказала Марьюшка. Павлину почудилось, что в её голосе мелькнуло что-то неприятное. Показалось? - В конце учебного года? Это может плохо повлиять на вашу успеваемость. Одной пятёрки за контрольную недостаточно, Луганский. Закрепи успех, подтянись по математике, а там посмотрим. Во всяком случае, потерпите до первого сентября. - Она посмотрела в окно. - Ты так соскучился по Мыкаловой?
   В классе было тихо. Где-то под потолком жужжала маленькая весенняя муха, через откинутую створку окна доносился шум тополевых листьев, и всё. Не было Мочалкина - вот и было в классе тихо.
   - Можешь не отвечать, Луганский. Садись. Так где ты была, Мыкалова?
   - Всё это время я была здесь, - ответила Катя.
   - Ох уж мне эти ваши игры!.. - сказала Марьюшка. - Придётся сделать вид, что ничего не произошло. И не происходило. Умеете вы играть и секретничать. Господи, и что вы будете творить, когда станете взрослыми? А ничего, - сама себе ответила классная. - Мы, взрослые, такие скучные... О чём это я? Ах, да. Луганский обещал тебя вернуть - или что-то в этом роде обещал, - вот и вернул. Настоящий рыцарь. Верен своему слову. Не знаю, как, но у него всё получилось. С чем его и поздравляю. Но теперь рыцарские игры окончены, и давайте успокоимся.
   - Вы можете пригласить моих родителей в школу, - сказала Катя. - Папа и мама вам всё расскажут.
   - Ну, понятно, - сказала классная, - у тебя-то родители на месте. Сядь. Я уж как-нибудь сама решу, кого мне приглашать, а кого нет. Наркотиками ты, я уверена, не торгуешь. Я вчера плотно пообщалась с Жанной Фёдоровной. Но кто главный виновник по жёлтым таблеткам, мы с вами узнали, по-моему, раньше полиции. - Это она сказала, кажется, с гордостью - хотя речь шла о её племяннике.
   Всё-таки в Марии Аркадьевне есть что-то от сыщика, хоть она это и отрицает. Вот в Жаннушке от сыщика нет ни капли.
   - Почему вы на меня смотрите? Чего-то ждёте?
   Это Марьюшка спросила у всего класса. И ответила сама себе:
   - А, поняла: из-за вернувшейся Мыкаловой. Ничего тут удивительного нет. Луганского и Мыкалову вчера должен был допрашивать - в присутствии их родителей - муж Жанны Фёдоровны, подполковник Танагорский, начальник "Гопо-трупо". Все слышали о нём, и все его, наверное, боятся. Так вот. Жанна Фёдоровна сказала мне, что в отделении мигнул, а потом ярко вспыхнул свет. Неполадки с электричеством. Все, кто был в кабинете Танагорского, зажмурились. И в этот момент одна девочка убежала, а вторая прибежала. Дежурные полицейские в "Гопо-трупо" кого угодно прохлопают и что угодно проморгают. Даже вторжение китайцев или марсиан. Ясно? И хватит на этом, девочки и мальчики. А то у меня уже в глазах рябит от смены лиц в классе. И давайте займёмся уроком. Не то скоро у нас будут сплошные классные часы вместо математики.
   "Никто не верит, - подумал Павлин. - Ещё и Жаннушка с её "абсурдом"!"
   Мария Аркадьевна отчего-то смотрела на Павлина. Встать ему - или не нужно?
   - Сядете за одну парту - быстро наскучите друг дружке, - сказала учительница.
   Павлин встал. Пусть видит его весь класс!
   - Мы-то, Мария Аркадьевна? - ответил Павлин, наслаждаясь произнесённым "мы" и оглядываясь на Катю, а потом поворачиваясь к Марьюшке. - Никогда!
   - Никогда! - сказала за его спиною и Катя.
   - Подождём до сентября, - упрямо повторила классная.
  
   После уроков - на этот раз не у школьного крыльца, а у забора, - Павлин и Катя вновь встретились с Танагорским.
   "Это начинает входить у него в привычку", - подумал Павлин, здороваясь с начальником "Гопо-трупо". Тот подал ему руку, а Кате сказал, будто взрослой: "Здравствуйте, Екатерина". Томми, Ролик и Олни крутились за ивами, но Танагорский вроде бы не обращал на них внимания.
   - Надо закончить то, что не удалось вчера, - сказал подполковник. - Небольшая бюрократическая процедура. Минут пятнадцать-двадцать на каждого из вас, и - по домам. Согласны?.. . Утром я созвонился с твоим... вашим папой, Катя. Сейчас он приедет. И с вашей мамой, Паша. Знаю, что они вам не звонили. Мы посоветовались и решили не отвлекать вас от учебного процесса. Я, знаете ли, с детьми много лет работаю... И жена моя - учительница.
   Слушая болтовню Танагорского, Павлин удивился. Полицейский будто нарочно замалчивал вчерашний эпизод в "Гопо-трупо". Будто ничего и не произошло. Будто перед ним стояла та же Катя, что и вчера. С тем же лицом. Или полицейский такой нелюбопытный, что ему всё равно? С тем лицом, с этим лицом? Как будто лица у людей меняются каждый день. Жаннушка признала эту Катю, родители признали, а полицейскому нужно кого-то допросить по делу номер триста тринадцать. Эта Катя откликается на Мыкалову - значит, её и следует допрашивать. Исполинский, пожалуй, не так уж и ошибался, говоря о том, что у полицейских всё для галочки. Дал кто-то Танагорскому приказ - он его послушно выполняет. А думать и сомневаться - лишнее. То самое лишнее, что мешает работать. То есть - выполнять приказы и инструкции.
   - Вот и Жанна Фёдоровна, - сказал Танагорский.
   С Жаннушкой Павлин не поздоровался: здоровались уже на уроках.
   Вслед за учительницей объявился вездесущий Женька.
   - Ага, без меня хотели?
   - Куда без тебя! - сказал Танагорский. - Не хочешь, когда вырастешь, в полицию пойти?
   - Я пойду туда, где будет работать Паша, - сказал Женька.
   - Долго ты сегодня возиться будешь? - спросила Жаннушка у Танагорского.
   - Два небольших допроса, - уверил её полицейский.
   - И сразу - на дачу, - сказала она. - Уроки в девяносто третьей школе отменили - канализацию прорвало.
   - Ты говорила, я помню, - сказал Танагорский.
   - Луганский, значит, у нас всего лишь свидетель? - сказала разочарованно Жаннушка.
   Вот вредина! Павлин не успел возмутиться, потому что полицейский сказал:
   - А вот и Роберт Михайлович.
   Большой лиловый джип Катиного папы, пуская из выхлопной трубы синеватый дымок, разворачивался у киоска. С удивлением Павлин увидел, как из джипа вылезают не только Роберт Михайлович и Маргарита Ивановна, но и его мама. Наверное, Катин папа ей позвонил.
   - А наши друзья? - сказал Павлин.
   - Без возражений, - коротко ответил Танагорский. - Столько друзей, сколько влезет в машины.
   Услышав это, Том, Ролик и Олни подошли ближе.
   Катя спросила у Тома:
   - Как вы везде успеваете?
   - Сегодня в обед канализацию прорвало, всех отправили по домам. А вообще мы в школе врём, что на курсы гитаристов записались. Бывает, нас отпускают минут на пятнадцать раньше, бывает, с последнего урока уходим. Как же вы без нас?
   - Знала, что на вчерашнем не закончится, - подойдя, тихо сказала мама.
   - Ерунда, - сказал Павлин. - Я тебе говорил.
   Мыкаловы поздоровались с Танагорским, и Роберт Михайлович сказал:
   - Я подумал, что у нас в коттедже было бы удобнее. И просторнее, и детям поменьше стресса.
   - Вы же интеллигентный человек, Мстислав Витальевич, - вставила Катина мама.
   - Именно, - сказал Роберт Михайлович. - И как интеллигентный человек, возглавляющий... э-э... "Гопо-трупо", вы сумеете отыскать лазейку в формальных правилах, позволяющую уберечь детей от стен полицейского отделения. Надеюсь, ваши строгие правила предусматривают какие-нибудь исключения. Всё же наши дети - не подозреваемые или обвиняемые, а свидетели. Я думаю, мы найдём общий язык.
   - Вообще-то, - сказал Танагорский, как бы раздумывая над предложением Катиного папы, - мы сейчас активно боремся с формализмом и бюрократизмом...
  
   "Поехать к Мыкаловым, - сказал себе начальник "Гопо-трупо", - отличная возможность присмотреться ко всем этим товарищам, взаимодействующим с психологами. Фермер шустр, но не очень-то умён. Он видит во мне лишь тупого полицейского служаку".
  
   - Если вы настаиваете... - протянул полицейский. - Бланки допроса у меня всегда с собой. И как начальник...
   - Слабак ты, а не начальник! - выдала Жаннушка.
   Примерно так мог бы сказать Павлин с месяц назад.
   Танагорский медленно, будто обдумывая ответ, повернул голову к Жаннушке.
   - Рядом с этими ребятами я и вправду чувствую себя слабаком.
   - Недурно сказано, - заметил Катин папа.
   Ролик и Олни влезли в полицейскую "Ладу Планету", в которой за руль сел Танагорский, а справа от него села Жанна Фёдоровна. Павлин, мама, Катя, Женька и Томми поехали с Робертом Михайловичем. По пути заехали за Катиной бабушкой. Роберт Михайлович решил, что его маме тоже надо присутствовать. А решения Катиного папы, как заметил Павлин, оспорить бывает трудно даже полицейскому начальнику.
  
   Гостиная в коттедже Мыкаловых оказалась такой огромной, каких Павлин в жизни не видел. "Гостиная" его мамы в сравнении с этой комнатищей - одно название! Не гостиная, а целая пиршественная зала - как в замке графа Пустынного. Окон было восемь штук, и высотою они были от пола до потолка. Как в голливудских фильмах - домище где-нибудь в Малибу. В такой зале разместилась бы с комфортом маленькая армия! Четыре громадных дивана, четыре кресла, тоже громадных. Пять телевизоров. Все на одной стене - один в серединке, четыре по сторонам от него. Телевизоры вместо обоев! А ещё в гостиной было много стекла. Стеклянные вазы, статуэтки, столики, даже стулья - стеклянные. Наверное, декоративные какие-то, или как там они называются.
   - Садитесь, куда хотите, - сказал Роберт Михайлович. - Ну, разумеется, не на стеклянное!
   - Наставил тут, Роберт... стекла-то! - проворчала Катина бабушка, спотыкаясь о столик. - Не могу поверить, что ты - мой сын!
   - Мама, не ворчи, - попросил Роберт Михайлович. - Ну, пожалуйста... Сегодня такой чудесный день. То, что я скажу сегодня, тебе очень понравится. Я обещаю.
   - Империалистическое враньё! Буржуазные посулы!
   - Мама, - ласково сказала Маргарита Ивановна, - давайте, я вам помогу. Роберт, она же не видит ничего.
   - Бессовестный совсем стал! - проворчала бабушка, принимая руку Маргариты Ивановны.
   Катина мама повела "товарища Клару" к дивану.
   - Давайте не будем тянуть кота за хвост, - сказал Танагорский, стоя с портфелем посреди огромной залы. - Я не хочу надоедать ни вам, ни детям. Эти свидетельские допросы - чистая формальность.
   - Но, простите... - сказал Роберт Михайлович. - Формальность. Вам легко говорить. Для вас эти допросы - рутина. А для нас... Это же наши дети!
   Маргарите Ивановна его поддержала:
   - Как долго это будет продолжаться?
   - Вот-вот, - сказал Катин папа. - Мы так долго не видели нашу девочку, а тут...
   - Ах да, - сказал начальник "Гопо-трупо". - Виноват. Но ведь никакого серьёзного дела нет. - Он пригладил бороду. - В "Гопо-трупо" не заводят уголовных дел. "Гопо-трупо" работает с малолетними трудными подростками. Подчеркну: малолетними. В трактовке УКа эРэФ. С теми, кому не исполнилось четырнадцати. Наши функции - выявление, предупреждение и разъяснение. Всё, что мы можем, - это сформировать так называемое предварительное дело. По взрослому, так сказать, образцу. Но не более. Да, мы допрашиваем и составляем протоколы, но далее кладём их в папку и отправляем в соответствующее ПэДээН - подразделение по делам несовершеннолетних, где выявленный малолетний правонарушитель может оказаться на учёте. Не дай бог, он попадёт в ПэДээН снова, когда ему исполнится четырнадцать. Когда против него возбудят уголовное дело, свою роль сыграет и папка из "Гопо-трупо". Важно помнить, товарищи взрослые и товарищи ребята, - добавил Танагорский, - что от "Гопо-трупо" до ПэДээН - один маленький шажок.
   - Почему вы сразу не объяснили? - спросил Катин папа, переглянувшись с Катиной мамой. - Честно говоря, мы плохо представляли себе, какие функции выполняет ваше знаменитое "Гопо-трупо".
   - Вчера как-то не нашлось для этого времени... И беда наших граждан в том, что они плохо знают законы.
   - Как можно знать тысячи законов и всяких там поправок? - Роберт Михайлович удивился. - Наши граждане!.. Законов не знают ни в Европе, ни в Штатах. Там на десять граждан приходится по одному адвокату. Законы стали слишком сложны и слишком многочисленны, господин полицейский. Вы не находите?
   - В правительстве и Думе это понимают. Оттого-то и идёт борьба с бюрократизмом, - сказал Танагорский. - И заодно сокращение в полиции. От "Гопо-трупо" - от тех "Гопо-трупо", какие были всего полгода тому назад, - мало что осталось.
   Он опять погладил бороду.
   - Моя жена, - сказал полицейский, - считает, что в "Гопо-трупо" только играют в полицию. Не могу сказать, что она ошибается. Когда девять лет назад в стране создавались Управления и отделы по работе с трудными подростками, игровая составляющая была учтена. Ведь планировалась работа с детьми. "От игры - к взрослой жизни!" Вот под каким девизом формировались отделы. Здоровая была инициатива. Между прочим, семьдесят процентов детей, побывавших на допросе в "Гопо-трупо" в качестве подозреваемых, затем не совершали правонарушений.
   Больше полицейскому вопросов не задавали. Павлин встретил его взгляд. Что-то грустное мелькнуло в глазах начальника.
   - Павлин Луганский, ты готов? - сказал полицейский.
   Павлин открыл рот, но мама сказала быстрее:
   - Мы готовы.
   - Отлично.
   - Вот что, - сказал Катин папа. - Наверное, в Катиной комнате будет и удобнее, и уютнее. - Ты не против, Катя?
   - Заодно посмотришь мою комнату, Паша, - сказала Катя. - Я сама тыщу лет там не была. Соскучилась по комнате!
   Ну да, Катя ведь жила у бабушки.
   Павлин, его мама и подполковник Танагорский отправились вслед за Робертом Михайловичем к лестнице, ведущей на второй этаж. С ними поднялась и Катя - сказав, что в комнате, наверное, образовался доисторический слой пыли.
  
   Катина комната оказалась относительно маленькой - примерно с две комнаты Павлина. Пока Катя вытирала пыль со стола, Павлин осмотрелся.
   Книжный шкаф с тонированными стеклянными дверцами, платяной шкаф, телевизор, большой письменный стол с компьютером, комод с квадратным зеркалом, обои в коричневую крапинку, а на потолке люстра с пятью плафонами. Кресло и два стула. Никаких кукол. (С чего он решил, что тут будут куклы? Это всё равно что думать, будто в его комнате должны быть игрушечные самосвалы или пластмассовые автоматы). И на подоконнике - нет цветов в горшках (может, Катина мама знакомым цветы отдала - перед отъездом за границу?) На стене, возле которой стоял диван, - дипломы в рамках. "Победителю областной математической олимпиады..." Ещё: "Награждается победитель городской математической олимпиады..." На этой же стене - фотографии. На всех снимках - Катя. В разном возрасте: вот детскосадешная девочка с двумя белыми бантами, вот школьница-первоклассница с красными гвоздиками в руке (с гвоздиками! Наверное, когда Катя пошла в школу, её папа не был таким богатым, как сейчас), а на крайней фотографии справа Павлин узнал девчонку с презрительной насмешкой на красивом лице, по которой скучал в те дни, когда в классе объявилась "новенькая".
   Танагорский - как Павлину показалось, с любопытством, - тоже осматривал комнату, отскакивая от Кати, шурующей тряпкой.
   Когда Катя ушла, Танагорский чихнул, сказал: "Простите", сел за стол, достал из портфеля бумаги и диктофон.
   Павлин и мама сели на диван. Павлин любил такие диваны - твёрдые. И наоборот, не любил такие, в которые проваливаешься.
   - Вы не возражаете против применения средств звукозаписи? - спросил полицейский.
   - Нет, - сказал Павлин.
   - Нет, - сказала и мама.
   Заполняя протокол, Танагорский спросил у Павлина фамилию, имя, отчество (будто и так не знал, вот бюрократ какой! А ещё говорит о борьбе с бюрократизмом!), место рождения, гражданство, язык, на котором он разговаривает, образование, сведения о родителях и всякое такое прочее (иногда ответы Павлину подсказывала мама). Ещё полицейский уточнил, учится ли с ним, Павлином Луганским, в одном классе Мочалкин. Павлин сказал, что нет, не учится, но до сегодняшнего дня учился.
   - В соответствии со статьёй пятьдесят первой Конституции, - сказал Танагорский, - вы, - опять он обращался к Павлину на "вы", - не обязаны свидетельствовать против самого себя и близких родственников.
   "Ну да, - подумалось весело Павлину, - не обязан рассказывать, как мама сигала через ворота детского сада!"
   - В соответствии с частью второй УПэКа эРэФ, - сказал Танагорский, - ты, - вот теперь "ты", - должен говорить только правду.
   "Я и не собирался врать. Это что, запугивание такое?"
   - Что вы можете показать по существу дела? Расскажите о том, как вы стали свидетелем публичного признания вашего одноклассника Бугаева, и как после признания вёл себя ваш одноклассник Мочалкин. Виноват, бывший одноклассник.
   Павлин стал рассказывать, поглядывая то на Танагорского (тот быстро писал в протокол, под который подложил какой-то чёрный шуршащий лист, - и писал почему-то карандашом), то на маму. Мама кивала, - и это означало: Павлин на верном пути. Закончил Павлин тем, как приехала "скорая помощь". Весь рассказ уложился, кажется, в два десятка предложений. Вроде изложения на уроках Жаннушки. Это и было изложение - пересказ того, что выложил про Мочалкина перед всеми Амбал. Зачем размазывать? Полицейский ведь сказал: по существу.
   - Но лично вы не видели, что жёлтые таблетки подозреваемый Мочалкин передал Бугаеву или Желткову? Или ещё кому-то? Я имею в виду - до встречи в детском саду.
   - Нет, не видел.
   И мама в очередной раз кивнула. Нет, врать и сочинять Павлин не собирался.
   - Констанция Филипповна, прочтите, пожалуйста, протокол вслух.
   Мама приняла из рук Танагорского листок и послушно начала читать. Голос её немного дрожал. Павлин представил, как бы она вся дрожала, допрашивай Танагорский его не как свидетеля, а как подозреваемого. Или обвиняемого, как там у них это называется. Нет, никогда он не станет играть в футбол! Играть ради трофеев? Ради того, чтобы его боялись?.. Но против этого у него есть - не играть ради мамы. И оно перевешивает! А какие-то две недели тому назад он и не думал об этом!
   - Всё правильно?.. Подпишите, - сказал полицейский. - Здесь, здесь, здесь...
   - Что это у вас? - спросил Павлин. - Под бумагой?
   - Копирка, - ответила за полицейского мама. - Копировальная бумага. Вот, смотри, нам дали копию протокола.
   - Вы можете идти. Пригласите Катю Мыкалову и её родителей, - распорядился полицейский.
   Павлин остановился в дверях.
   - У Кати вы будете спрашивать то же, что у меня?
   - Абсолютно то же. Видишь, какая скучная у полиции работа?
   - Что-то я не соскучилась, - сказала мама.
  
   После допроса Кати все расселись по креслам и диванам в гостиной. Павлин выбрал кресло: диваны оказались слишком мягкими. Кресло было такое большое, что рядом с Павлином уместилась и Катя. А мама села в соседнее кресло. Напротив них, на диване, уселись Том, Ролик, Олни, Исполинский и Женька. Слева от Женьки и справа от мамы - ближе к маме, Павлину и Кате, чем к Женьке и ребятам, - устроились на другом диване Катина мама и "товарищ Клара". Подполковник Танагорский и Жанна Фёдоровна отчего-то остались стоять посреди гостиной.
   - Нам пора, - сказала Жаннушка. - Я сегодня планирую помидоры в теплицу высадить.
   - Никаких "пора"! - донёсся из широкого коридора, ведущего в глубь дома, голос Роберта Михайловича. - Рассада немного подождёт. Сейчас будем пить чай.
   - По-чеховски, Жанна Фёдоровна, - сказала, поднимаясь с дивана, Маргарита Ивановна. - По семи стаканов. Мой муж - большой знаток чая. Замечательный цейлонский чай привёз из Москвы. Не отказывайтесь, прошу вас.
   - Жанна, давай чуть медленнее, - сказал Танагорский. - Я сам сегодня останусь с тобой на даче. И помогу тебе с рассадой.
   - Как же твоя полицейская работа?
   - Я привык работать сверхурочно, - сказал начальник "Гопо-трупо".
   Полицейскому будто хотелось побыть здесь подольше.
   - Если чай зелёный, я согласна, - сказала Жаннушка. - От чёрного у меня внутриглазное давление повышается.
   Она и Танагорский сели рядом с Катиной мамой.
   Катин папа искусно сервировал один из стеклянных столиков, потом другой и третий. Оказалось, столики легко перекатываются. К чаю Роберт Михайлович подал сушёные фрукты в вазочках: вишни, изюм и груши. Сэр Пикок, кажется, любит груши, подумалось Павлину.
   - Какой мужчина! - шепнула с соседнего кресла мама. - Всё сам, а жена на диване.
   - Может, он просто любит чай заваривать, - сказал Павлин. - Я тоже, кстати, люблю.
   Он скосил глаза на Катю. Катя поймала его взгляд - и он отвернулся. И снова повернулся - и они рассмеялись тихо.
  
   Фарфоровая чашка была лёгкая, а чай Павлину достался зелёный. Даже не просто зелёный, а похожий на болотную жижу. И без сахара. Наверное, зелёный полагалось пить без сахара. Павлин взял сушёную грушу - она оказалась очень сладкой.
   - Мстислав Витальевич, а как полиция поступит с Мочалкиным? - спросил Роберт Михайлович. Он не сидел на диване, он похаживал по гостиной, проверяя, у всех ли налит чай, у всех ли есть фрукты, не надо ли чего кому. И вообще ему, кажется, не сиделось.
   - Важнейшая функция "Гопо-трупо" - выявление, - ответил Танагорский, ставя чайную чашку на стеклянный столик. - Выявление тех, кто склоняет подростков к преступной деятельности. Легко винить Мочалкина, но не надо забывать, что кто-то предложил ему наркотики.
   - То есть вы будете искать наркодилера? Промышляющего возле сотой школы?
   - Не мы будем искать, а полиция. Настоящая полиция, не детская.
   - Я считаю, - сказала Жаннушка, отставляя испачканную губной помадой чашку, - что в случае с племянником Марии Аркадьевны есть и вина Луганского. Это он спровоцировал такой финал.
   Павлин заметил, как его мама быстро покраснела.
   - Тебя, Луганский, - продолжала Жаннушка, - все боялись, ты подавлял всех в классе. Ты хулиган. Мочалкин оказался одним из немногих, кто открыто выступил против тебя. Заметь, Мочалкин - личность в основном положительная. Он не играл в футбол, никому не угрожал, на учёте в полиции не состоял. Вся его вина в том, что он стремился в старосты. Но в нашем обществе инициатива поощряется. А ты всё махал кулаками, Луганский. Мария Аркадьевна передала мне, будто ты хотел полкласса избить. Куда это годится? Раньше я думала, что ты заслуживаешь высокой оценки по русскому языку - но после двойки сильно в этом засомневалась. Представляете, Луганский получил у меня двойку - и заявил, будто кто-то подделал его тетрадь! Наши дети только и умеют, что играть и притворяться.
   - Жанна Фёдоровна, - сказал Павлин, - у меня выйдет пятёрка по русскому.
   - Не говори "гоп", пока не перепрыгнешь!
   - А вами не кажется странным, что эта двойка у меня - единственная за два года?
   - То, что кто-то подделал тетрадь, - абсурд!
   - Хватит спорить с учительницей, Паша! - сказала мама.
   - Хорошо. Хватит.
   И правда - он сказал, что хотел, а дальше возражать Жанне - бессмысленно. Всё упрётся в "абсурд"!
   - По-моему, вы склонны преувеличивать, Жанна Фёдоровна, - сказал Роберт Михайлович. - Понимаете меня? Говорите, Луганский спровоцировал?.. У вашего мужа есть протоколы допросов, и есть показания попавшего в больницу, - он посмотрел на Катину маму, и она одними губами подсказала ему, - Бугаева. Не признайся Бугаев при всех, нашу Катю допрашивали бы как подозреваемую. И вы считали бы это нормальным?
   - Но тут скорее виноват не Мочалкин, - сказал Танагорский, - а Желтков. Ученик седьмого "А", ложно обвинивший Катю Мыкалову в распространении таблеток. Публично. Это, между прочим, называется клеветой, и допрос товарища Желткова - впереди. - Он погладил бороду. - А беда Мочалкина - чересчур богатая фантазия. Как всем известно, на уроках он отзывался о Кате как о коммунистке, которая считает, что коммунизм надо строить посредством распространения наркотиков - чтобы все, угостившись озверином, стали счастливыми.
   Павлину показалось, будто начальник "Гопо-трупо" отчего-то выгораживает Мочалкина. Боится, что его, полицейского, сочтут несправедливым?
   - Это который уголовник Мочалкин? - спросила Катина бабушка, до сих пор молчавшая и подслеповато глядевшая по сторонам - то поверх очков, то через толстые их стёкла.
   - Тот, который с газетами, - сказала Катя. - Это он нас поссорил, бабушка.
   Бабушка на удивленье быстро сообразила, что к чему. Наверное, там, где речь шла о коммунизме, она всегда соображала быстро.
   - Лазутчик подлый! - заявила бабушка. - Мастер втираться в доверие!.. Ну, покажись он только мне!
   - Его, бабушка, перевели в другую школу. Наша классная перевела. Она его тётя.
   - Он и с тётей не ладит? Какой же из него коммунист! Меня обманул, математике учиться не захотел, тётю подвёл!.. Настоящий маленький враг народа! - воскликнула горячо товарищ Клара.
   - И друзей у него нет, - сказал Катя, видимо, желая поставить раз и навсегда точку на Мочалкине - пока Жаннушка помалкивала. - Корыткин и Пузырёв, с которыми он интриги плетёт, не в счёт. Такие сегодня в друзьях, а завтра в кустах. В общем, про друзей и про коммунистический коллектив он тоже врал, бабушка.
   - Почему врал-то?
   - Хотел сделаться старостой класса. Для этого интриги и плёл - против меня, против Паши, против Ларисы (это наша староста). Выступал на классных часах против коммунизма. Гадости про тебя, бабушка, и про меня говорил. Обвинял нас обеих в распространении наркотиков - а распространял их сам. Вот такой хитрец и поддельный коммунист. Очень хотел приобрести влияние и сделаться старостой класса, - повторила Катя. - А потом... - Катя, глядевшая на свои коленки, вскинула глаза на бабушку, - потом стать президентом страны. Или, кажется, сначала депутатом.
   - Интриган и карьерист, - сказала товарищ Клара. - Надеюсь, вы в классе заклеймили его позором - и объявили ему этот... как его...
   - Импичмент? - подал голос Женька.
   - Импичмент, - сказал Том, - это для президентов.
   - Бойкот, - вспомнила бабушка.
   - Ему наша классная всё сказала, - ответила Катя. - Что у него нет авторитета, что в старосты он не годится. А мы не клеймили и не объявляли ничего. Его перевели в другую школу, бабушка. Мария Аркадьевна это очень быстро организовала.
   - Страусовая политика! - сказала бабушка. - Я бы на месте вашей учительницы организовала ему не перевод, а выволочку на комсомольском собрании! Исключила бы из комсомола. И был бы он позором для всей школы. И в стенгазете комсомольской его пропесочить! С карикатурой!
   - Мама, - с некоторой робостью сказал Роберт Михайлович и подлил бабушке чая, - комсомола давно нет.
   - И жаль, что нет! - сказала бабушка. - Был бы, так разных Мочалкиных не плодилось бы на свете белом! Ишь, в президенты собрался! Потому-то и кризис у нас в России, что ею Мочалкины правят!
   Оглядывая всех - бабушку, Роберта Михайловича, Катину маму, всех ребят, свою маму и Катю, - Павлин подумал: это не плохо, наверное, - коммунизм. Быть со всеми на равных, не ждать из-за угла нападения, не отнимать друг у друга деньги и вещи, не думать о трофеях и каждый день просыпаться с мыслью, что все люди - братья, что любой человек не волк тебе, а добровольный помощник. Разве может коммунистическое будущее быть плохим? Оно, пожалуй, может быть слишком хорошим - потому что оно абсолютное и невероятное. Люди, что бы они ни говорили, хотят драться, отнимать и хитрить - вместо того, чтобы жить открыто и дружно. "Вряд ли коммунизм будет, - подумал Павлин. - Но было бы хорошо, если б он был!"
   Подала голос Жаннушка (ну не могла она промолчать!):
   - Верить в коммунизм - всё равно что верить в... новые лица. Всё это абсурдные игры.
   Роберт Михайлович, севший возле Катиной мамы, спросил спокойным голосом:
   - Вы хотите что-то сказать о новых лицах?
   - Я хочу уехать на дачу! - отрезала Жаннушка.
   Но где же ей было не выступить!
   - Если вы ждёте от меня комментариев, то я скажу: моё мнение не переменилось. Я вижу ситуацию с новыми лицами - "новые" в кавычках, - очень просто. Без, извините, дураков. - Она выдержала маленькую паузу. - Кто-то включил в кабинете моего мужа свет. Эти мальчишки, конечно, не сознаются. Хулиганы - они и есть хулиганы. Потом был резкий скачок напряжения, несколько секунд, вот светильники и вспыхнули ярче. Все зажмурились. Так?
  
   Танагорский кивнул жене. Она говорила то, что надо. Впервые в жизни, кажется, он готов был подписаться под каждым её словом. И гораздо лучше, что говорила это она, а не он. Фермер на вид очень недоверчив. Бизнесмен ведь, а они все недоверчивы.
  
   - Так. В это время вместо одной девочки прибежала другая, а дежурный проморгал. В отделение набился целый взвод подростков. Любой бы запутался. Одна девочка туда, другая - сюда. Кто их считал? Разве ты, Слава, приказывал дежурным вести подросткам учёт? Или задерживать их? Нет. Всё просто, дорогие мои! Детки играют в хулиганские игры. Покоя от них нет! Остаётся только поражаться развитости их воображения. Слава говорит, что у Мочалкина оно "чересчур", а мне кажется: кое-кто Мочалкина переплюнул. Две девочки додумались поменяться школами! А потом сыграли спектакль в полиции. Дай детям волю, Слава, - сказала она, - и наши девочки и мальчики превратят этот мир в театр абсурда. Прямо как у Хармса. Не зря, кстати, Хармс писал детские книжки!
   Никто не возразил Жанне Фёдоровне. Разве что кроме Катиной бабушки, которая проворчала что-то себе под нос о "сумасшедших буржуазных учителях".
   Павлин заметил, как Катины папа и мама с улыбкой переглянулись. Они явно не хотят, чтобы Танагорские верили в чудо!
   - Но как педагогу, - сказал Роберт Михайлович, - вам бы следовало больше верить детям. Мы согласны - дети всё выдумали. Я сам, знаете ли, поражаюсь... Стоит только оставить дочь без присмотра, - он подмигнул Кате, - как начинаются чудеса... Но неужели вам, Жанна Фёдоровна, не хочется иногда сделать вид, что сказка существует? Ведь вы работаете с детьми. Вы - педагог.
   - Как педагог, - сказала Жанна Фёдоровна, - я готова поверить в любую детскую игру, в любую сказку. Лишь бы дети были счастливы и предпочли бы свою сказку - при условии, что она безобидна, - кровавому футболу и наркотикам. Пусть верят во что угодно - от Деда Мороза до Гарри Поттера, - только бы не хулиганили и получали в школе пятёрки! Довольны ответом?
   - Браво, Жанна Фёдоровна! - сказал Саша Исполинский. - И почему, когда я об этом говорю, меня никто не слушает?
   - Потому что ты не педагог, - ответила Жаннушка. - А ещё изрядный враль.
   - Вы же только что сказали, что готовы верить...
   - Верить я начну вам тогда, когда вы перестанете сказками прикрывать хулиганство! Не тебе, Исполинский, говорить о сказках. Слава, - сказала она Танагорскому, - мы не успеем с рассадой.
  
   - Нет, погодите, Жанна Фёдоровна! - сказал Исполинский. Он подошёл к Жаннушке и встал напротив неё. Ей, сидевшей, приходилось смотреть на него снизу вверх. - Вы назвали меня вруном и хулиганом. По-вашему, я прикрываю сказками хулиганство?
   - Он астроном, Жанна Фёдоровна, - сказала Катя. - Ну, увлекается астрономией. У него телескоп, книги по астрономии.
   - Чего? - неправильно выразилась Жанна Фёдоровна.
   Видно было, что Катины слова прозвучали для неё неожиданно. Как неожиданно прозвучали для танагорской королевы слова леди Кэтрин о камнееде.
   - У папы есть друг, астроном, - сказала Катя, - поэтому Саша сюда и приехал. Познакомиться с астрономом хочет. Неправда, что Исполинский - футбольный король. Он, конечно, тоже виноват. Надо было всем говорить, что он не король, и...
   - Но, Катя, - вмешался Павлин, - ему бы не поверили! Все же считают, что он замаскировался.
   - Если бы он начал говорить с самого начала, то поверили бы. Не надо ему было прятаться, как улитка в домик!
   - Хм... - сказал Танагорский. - До меня дошёл слух, что не кто-нибудь, а Исполинский - по прозвищу Великан - объявил о прекращении футбола. Дежурный по отделению мне об этом сказал. А ему - его сын. Как это понимать? Что скажешь, Александр Исполинский?
   - Так и есть, - сказал Павлин, не давая открыть рот Сашке. - Но слух пустил я. Ну, то есть все мы. Катя, в общем, права. Если бы Сашка с самого начала всем возражал!.. А он не возражал. И все привыкли к мысли, будто он - король. И поэтому самый простой способ покончить с футболом - через Сашку. Пусть он ни разу не был на матчах - но зато объявит о том, что матчей больше не будет! - Павлин не знал, надо ли говорить, что прекращенье футбола - Катина идея. Посмотрел на Катю. Кажется, надо. - Кстати, это была Катина идея. Если бы не Катя, я бы, наверное, продолжал драться на футболе. Катя - молодец. Рядом с ней я чувствую себя очень глупым. И по математике она меня подтянула.
   Он покраснел?
   - Глупым!.. - повторила зачем-то Жаннушка. - Исполинский - астроном?.. Катина идея! Ваша Катя, Роберт Михайлович и Маргарита Ивановна, - прямо скажу, мастерица на идеи! Ещё нужно разобраться, что за фокусы с переменой девочек в седьмом "А" имели место! Тоже Катина идея, а?
   Возникла неловкая пауза. К счастью, её заполнил Исполинский:
   - Хватит с Кати полицейского допроса, Жанна Фёдоровна!.. Хотите, Жанна Фёдоровна, я прямо здесь вам прочту лекцию о нейтронных звёздах? О туманностях? О белых карликах? О красных гигантах? А вы знаете, сколько планет в Солнечной системе? Чем телескоп-рефрактор отличается от рефлектора? Да хотя бы - почему происходит солнечное затмение?
   - Саша, не груби, - сказала Катина мама.
   - Нейтронные звёзды!.. Карлики и гиганты!.. Я могу допустить, что он изменился - от страха перед "Гопо-трупо", - сказала Жаннушка, дёрнув рукой в сторону Исполинского и повернув голову к Маргарите Ивановне, - но верить в то, будто он никогда не хулиганил и не был футбольным заводилой... извините! Вы же взрослые люди! Как можно верить в то, что этот нахватавшийся астрономических верхов трудный подросток, водящий дружбу с футболистами - а кто все эти мальчишки, как не заядлые футболисты? - никогда на футболе не был и им не верховодил? Боже, вы такие наивные! Поработали бы с моё в школе, так многое бы поняли!
   Павлин и Катя посмотрели друг на друга. Да, Жаннушка сказала убедительно. Том, Ролик, Олни и Женька слушали её во все уши.
   - И в его перемену я смогу поверить только спустя время, - продолжала учительница. - О нём рассказывают такие страсти-мордасти!
   - То есть вы, Жанна Фёдоровна, склонны верить оговорам? - спокойно спросил Роберт Михайлович. - Ведь Саша, насколько я понял, учится на пятёрки.
   - Не знаю, - сказала Жаннушка. - Я не его классный руководитель. И он у меня не учится.
   - Типичный хулиган, - усмехнувшись, сказал Роберт Михайлович.
   - Все они хулиганы! - раздражённо сказала Жаннушка.
   Не нравился ей, видимо, Роберт Михайлович!
   - Судя по тому, что о футболистах говорят, они все матёрые преступники, - сказала ещё Жаннушка.
   - Ага, - сказал Танагорский странным голосом. - Будущие киллеры или паханы. А в их ранцах не учебники и тетради, а "ксюши" и набитые патронами магазины. Мы с тобой, Жанна, отсюда живыми не уедем. Простись со своей дачей и помидорами.
   Секунду-другую все молчали, а потом по гостиной раскатился смех - взрослый и детский. Как-то легче стало дышать. Павлин подумал, что нелегко полицейскому подполковнику жить с Жаннушкой. Ученики, то есть он, Павлин, или Катя, встречаются с ней только на уроках русского и литературы, и вряд ли увидят её после окончания школы, - а Танагорский так и будет с ней жить. Павлину даже плохо сделалось от этой мысли - и он пожалел подполковника.
   Исполинский отошёл на несколько шагов назад, оглядываясь, чтобы не задеть какой-нибудь столик. Оглядел всех.
   - Я никогда не интересовался футболом. И всё, что про меня говорят, - сказки. Детское враньё. Можете мне не верить - я, пожалуй, это заслужил. Я давно и серьёзно увлекаюсь астрономией, и считаю, что пинать мяч и бить друг дружке физиономии - инфантилизм и варварство.
   - Нельзя не согласиться с тобой, - заметила Маргарита Ивановна.
   Мама посмотрела на Павлина.
   - Присоединяюсь, - сказала она.
   - Это не что иное, как сговор родителей против школьных учителей, - заявила Жанна Фёдоровна.
   - Какой такой сговор? - Павлину ничего не оставалось, как встать на защиту родителей. Не самим же им себя защищать! - Вы знаете, Жанна Фёдоровна, как Сашка вчера очутился в "Гопо-трупо"?.. Я сначала думал, - сказал Павлин, - что меня забрали в отделение из-за футбола. И не мог понять, за что - Катю. Дело-то на повестках было одно. А друзья притащили к отделению Великана - тоже решили, что меня забрали по футбольному делу. Решили, пусть Сашка расскажет, что никакой он не "футбольный король". Да только...
   - Да только и в девяносто третьей школе, и в сотой, - перебила его Жаннушка, - все говорят, что он на футболе - главный зачинщик. Про этого негодяя говорят даже, что он нескольких человек покалечил или убил.
   Танагорский поднял руку.
   - Минуточку, Жанна! У тебя есть доказательства? Обвинять без доказательств не имеет права и прокурор!
   Молодец подполковник! Не во всём он Жаннушке подчиняется.
   - Потому-то по стране и разгуливают миллионы преступников! - отрезала учительница.
   Её не переспорить!
   - И нечего мне тут астрономические истории выдавать! - Жаннушка хмыкнула. Наверное, ей казалось, что она вот-вот всех убедит. - Я скорее поверю, что ваш Великан - людоед! Танагорский, ты сам вчера говорил, что он - футбольный король, гроза микрорайонов, главный хулиган, рэкетир и серийный убийца!
   - Не мог я тебе такого говорить, - ответил полицейский. - Тем более в таких выражениях.
   - Ну, значит, в других выражениях, - сказала учительница. - Ты меня в потере памяти не обвиняй. И что за речь у тебя, Танагорский? Такого, таких?.. Вас, полицейских ищеек, надо заставить сдать ЕГЭ по русскому!
   - Так точно, Жанна Фёдоровна, - ответил полицейский.
   Жаннушка махнула рукой. Всё-таки умеет он с ней разговаривать. Павлин чуть не рассмеялся: вспомнил, как старшеклассники зовут Жаннушку - Баба Егэ.
   - Ладно, - сказала Жаннушка (чувствовала, наверное, что все тут - против неё, а учителя ведь этого не выносят), - я сдаюсь. Мне вашего напора не выдержать. Не хочу в это верить, но остановимся на том, что девятиклассник Исполинский сговорился с командой Луганского - потому что все они испугались моего мужа. Испугались попасть в "Гопо-трупо", откуда один шажок до тюрьмы. Волки прикинулись овцами. Но попомните моё слово!.. Настанет тот день, когда волк вспомнит о своей натуре! Сегодня Луганский уговорил его, а завтра хищные инстинкты снова возьмут верх!
  
   Как убедительно умеет говорить Жанна! Но эти взрослые склонны верить детям. Неудивительно: после вчерашнего чуда они во всё поверят. Во всё доброе.
   Так думал Танагорский.
   "Нет, - сказал он себе, - я не верю Исполинскому; я верю Жанне. Эти мальчишки и эта девчонка, Катя, слишком хитрые. Тем более на кое-кого из них подействовали загадочные психологи. Но я не могу согласиться с тобой, Жанна. Ни при них, ни даже на даче или дома. Я веду секретное расследование. Эти взрослые и эти дети должны видеть во сне союзника, а не противника. Туповатого полицейского союзника".
   Подполковник всмотрелся в Исполинского. Великана.
   "Высокий лоб, умные глаза. Здоровенный парень. Но вид у него нерешительный. Не то трусит, не то себе на уме. Парни с такими лицами обычно всё начистоту выкладывают. Очень редко всё отрицают. Большинство парней с такими лицами опасается врать. Но уж если эти парни врут, то так, что не подкопаешься!"
  
   Жаннушка разошлась не на шутку. Кажется, она и про рассаду свою забыла.
   - Абсурдно - верить им! Все они вечно там, на дурацком футболе. Луганский всегда в синяках. Странно, что он сегодня без синяка. Он до двоек докатился! А всё этот футбол, где вздорные мальчишки только и делают, что разбивают друг дружке носы и ставят фонари. Кто больше наставит - тот и победитель. Чемпион! Абсурдно думать, что малолетний хулиган, увидев грозного подполковника Танагорского, станет пай-мальчиком! Сегодня они боятся - а завтра возьмутся за старое! И вырастут из них отъявленные головорезы - с кастетами, ножами и пулемётами за поясом.
   - С пулемётами за поясом - это ты загнула, - сказал Танагорский.
   Кажется, полицейский на их стороне, подумалось Павлину. И, значит, напрасно Сашка думает о полицейских как о тех, кто работает только ради статистики!
   - Ну, с ракетницами, или чем там ещё!
   Ну, для Жаннушки проблем не существует! Всё разрешено, всё определено раз и навсегда.
   Павлин слез с кресла: не хотелось говорить с учительницей сидя.
   - По вашему, Жанна Фёдоровна, нас всех с рождения надо по тюрьмам распределить. Так? И разговаривать с нами не о чём!
   - Я не думала, - сказала Катя, с кресла не слезая, - что вы такая категоричная. Вы же учительница, Жанна Фёдоровна.
   - Ты бы хоть встала, Мыкалова! - быстро найдя, к чему придраться, сказала Жаннушка. - Узнаю тебя! Та девочка, что училась в седьмом "А" до тебя, вела себя куда приличнее! - Катя покраснела и встала с кресла. Оправила платье. - Связалась с хулиганами - и сама стала хулиганкой! И куда катится наша страна? А вы куда смотрите, господа родители?
   - Знаете, - сказал Катин папа, - не слишком ли далеко вы зашли, уважаемая Жанна Фёдоровна? Как насчёт педагогики? Вы судите ребят, которым нет и четырнадцати, как отпетых взрослых негодяев. У полиции ничего на них нет, и быть не может. Верить ребятам вы не желаете - просто потому, что не привыкли. Я не намерен читать вам нотации - прямо здесь - только потому, что вы моя гостья, а ещё и потому, чтобы не ронять ваш школьный авторитет перед учениками.
   Павлин подумал, что Катя очень похожа на своего папу.
   - Перед учениками? Откуда вам их знать? - Жаннушка фыркнула. - Ваш родительский пафос и ваша педагогическая самодеятельность мало что стоят перед моим школьным опытом!
   - Я...
   Катиного папу дёрнула за рукав Катина мама.
   Роберт Михайлович сделал недовольное лицо.
   - Чаю? Чёрного? Зелёного? Белого?
   Теперь он улыбался.
  
   Самое время Павлину выступить!
   И пусть он использует подсказку из сна - лучше времени, чем сию минуту, для признания не найти. Он, Павлин Луганский, поступит так же, как поступил сэр Пикок Луговой. И никто его не остановит! Да и не страшно: во-первых, был сон; во-вторых, начальник "Гопо-трупо", кажется, больше верит ему и Кате, чем Жаннушке. Ну, и главное: Павлин обещал себе: никакого вранья больше - ни перед кем и никогда! Он признается сейчас - и вранья на свете станет меньше!
   Он взглянул в лицо полицейскому подполковнику.
   - Не знаю, всем тут известно, или нет, но я - тот самый Дворянчик. Так меня прозвали из-за имени. Был у меня предок по имени Павлин Алексеевич, граф... Ну, вот и прозвище дали. И на футболе меня так и зовут - Дворянчик.
   - Паша! - Мама умоляюще смотрела на него.
   - Кстати, друзья зовут меня Пашкой, - сказал он. - Я - футбольный чемпион последнего сезона. Чемпион сезона - громко сказано, потому что футбола больше не будет. Я победил лишь в одном матче. Я, конечно, не пай-мальчик - и никогда им не был. Но благодаря Кате я стал немного лучше. Это она сказала мне, что, кроме кулаков, есть ещё мозги. - Павлин не стал уточнять, какая Катя, "новенькая" или "старенькая". Он говорил дальше, не давая себя перебить. - Я старался не врать, но не всегда у меня это получалось. Приходилось врать маме кое о чём. О футболе, например. Она не догадывалась, кто я такой на футболе. О добытых вещах, то есть трофеях, я говорил, что их выменял. В общем, я врал, - хоть мне и не хотелось. А...
   - Как же, не хотелось! - вклинилась Жаннушка.
   - ...А теперь я хочу кое-что пообещать. При всех. Чтобы все слышали. - Павлин оглядел всех по полукругу. - Особенно вы, Мстислав Витальевич.
   - Паша, зачем ты... - Катя схватила его за руку.
   - Паша, послушай её! - сказала мама.
   Нет, он не послушает Катю. Он лучше Кати и лучше мамы знает, как ему поступить. Пусть даже Танагорский заведёт на него "предварительное" дело, и оно попадёт в ДэПээН.
   - С шестого класса я участвовал в хоккее и футболе. Не пропускал ни одного матча. Меня били - и я бил. У меня отнимали вещи - ну, трофеи, - и я отнимал. На матчах ставили на меня - и против меня тоже ставили. Мама, - сказал Павлин, - разные там "адидасы" - они с хоккея и футбола. Наконец-то я тебе сказал. Я не менялся. Я брал "трофеи". И деньги - тоже с матчей. Я ставил на себя. - Он помолчал, думая, как продолжить. - Зимой дела у меня шли не очень. На хоккее я больше потерял, чем получил. Но на первой же футбольной игре я неплохо заработал. Были деньги, были и трофеи. И вот что я хочу сказать. - Он смотрел теперь на Танагорского. - Всё, что я получил на последнем матче, я верну. Пусть моя добыча считается по футбольным правилам законной, я верну все трофеи. Разыщу каждого - и отдам ему его вещи. И обещаю, что никогда не буду участвовать в футболе. Может, где-то и будут играть, но я не буду. - Павлин обвёл взглядом всех - маму, Катю и других, - и добавил: - И я уверен: не один я так поступлю.
   Том открыл рот, но его опередил Женька.
   - Я тоже верну флэшку на шестьдесят четыре! - выкрикнул он.
   - Отлично, - сказал Танагорский. - Продолжайте! Кто следующий?
   - Устроили очередной спектакль! - сказала Жаннушка.
   Том, Ролик и Олни соскользнули с дивана.
   - Мы следующие, Мстислав Витальевич. Тут вам не спектакль, Жанна Фёдоровна. Тут всё по правде! Знаете, если бы не футбол... В общем, мы бы не сдружились с Дворянчиком, то есть с Пашкой. И пусть он начистил нам морды на матче...
   Павлина толкнула Катя - и прошептала на ухо:
   - Это называется закон единства и борьбы противоположностей. Помнишь, мы говорили, что все наши друзья - с футбола?
   Он помнил. В отличие от Кати, он ещё и сон про Пикока и леди Кэтрин видел. Там красноволосая и волшебник об этом законе говорили. Кстати, а здесь волшебников, что, не будет?
   - Значит, об этом законе, - спросил шёпотом Павлин, - тебе психологиня говорила?
   - Теперь всё стало понятно, Паша.
   - У нас тоже есть кое-какие трофеи, - говорил тем временем Том. - На матче мы выбыли не последними. Мы, - он взглянул на Ролика и Олни, - тоже всё вернём. И откажемся навсегда от футбола. Нам скоро четырнадцать, и мы найдём работу на стройке. Мы сможем легально зарабатывать, и нам не нужно будет драться на матчах. Мы обдумали это.
   Том сел на диван, и за ним сели Ролик и Олни.
   - Да! - Том снова вскочил. - Мы не просто так пристали к Дворянчику, то есть к Пашке. Пашка на матчах был смелее всех. Его все уважали - и многие хотели дружить с ним. И он никогда не врал, всегда был честен. Я думаю вот что: если Пашка отказался от футбола, то за ним и другие откажутся. От него многое зависит.
   Томми сел.
   - Такое впечатление, - ворчливым голосом сказала Жанна Фёдоровна, - что везде, где только появляется Павлин Луганский, наступает мир и распускаются цветы! К Кате Мыкаловой, согласно вашей путаной сказочке, возвращается лицо, Саша Исполинский преображается из отъявленного головореза в мирного астронома, трое заядлых хулиганов-футболистов, - она кивнула на Тома, Ролика и Олни, - готовы отказаться от футбола и от денег, которые там получают. Даже мой муж, - она с усмешкой посмотрела на Танагорского, - из грозы подростков вдруг стал тише воды, ниже травы. Кажется, одна я в присутствии чудодея Луганского сумела сохранить лицо.
   Жаннушка замолчала - и тут раздался голос Катиной бабушки:
   - Катя, так твой Луганский - душа коллектива?
   - Точно, бабушка. Она самая.
   А Том с дивана обратился к Танагорскому:
   - Верите - не верите вы, Мстислав Витальевич, но Пашка чудеса творит! Мы и раньше подозревали, что он - особенный. К нему вся тянутся, понимаете? А потом - меняются. Есть ещё примеры. Вот раньше Филимонов из седьмого "Б" был злой - теперь добрый. А второгодник Бугаев? Ведь он теперь - положительная личность. По утрам с Пашкой бегать стал, обещал по математике подтянуться. Может, Исполинский из-за Пашки астрономией увлёкся!
   - Поддерживаю, - вставил слово Роберт Михайлович, принёсший полный чайник. - Без мистики, но с практическими результатами.
   Похоже, "мистика" Роберту Михайловичу не нравилась. Наверное, он не очень-то верит в перемену лица у Кати. Жаннушка его убедила. Ну, меня-то, подумал Павлин, никто не убедит! Так же, как и сэра Пикока!
   - Никакой логики. Абсурд, - сказала Жаннушка. - Напридумывали!.. По-вашему, и Луганский - астроном?
   - Не астроном, а особенный, - упрямо повторил Игорь. - Вы сами вчера видели!
   - Это по меньшей мере спорно, - сказала Жаннушка. - Во вчерашней суете мало кто понял, что именно он увидел. Что увидела я, я уже сказала. И любой здравомыслящий человек скажет это же самое.
   Роберт Михайлович с чайником подлил Тому чая и выпрямился.
   - Это и вправду спорно.
   - По меньшей мере, приписывать хулигану чудеса - выходит за пределы той доброй сказки, которую вы тут проповедуете!
   Ох, Жаннушка не упустит своего!
   - И ничего не спорно! - упрямился Том. - Все видели, как Катя возле него переменилась, и вы видели!
   - Свет был яркий, - сказала Жаннушка. - Не надо этого отрицать. И я устала с вами спорить.
   - И футбола больше не будет, - сказал Игорь. - Если Пашка сказал... Пашка не врёт. Он между пацанами никогда не врёт.
   - Не врёт, - подтвердил Женька.
   - Луганскому надо вступить в комсомол, - сказала Катина бабушка. - Он сумеет повести за собой людей.
   Поглядев на бабушку, Жаннушка спросила насмешливо:
   - Проповедуете коммунизм? Все люди - братья?
   - А вы, Жанна Фёдоровна, дружбе предпочитаете вражду? - спросила Катя.
   - Молодец, Катя! - сказала бабушка.
   Учительница не сразу нашла, что ответить. Сказала:
   - Мала ты ещё. Не доросла до философии.
   Ну, так обычно говорят взрослые, когда сказать им нечего.
   - А вам не кажется, Жанна Фёдоровна, что мы, взрослые, переросли философию? - с весьма грозным видом сказал Роберт Михайлович.
   Павлин увидел, как мама с восторгом смотрит на графа. То есть на Катиного папу.
   - Кстати, - сказала Жанна Фёдоровна, - Мария Аркадьевна мне передавала, что Мыкалова в школе приторговывает наркотиками. Жёлтыми таблетками, по-моему. Так что не один твой племянник виноват. Я забыла тебе сказать. Работа в двух школах очень утомляет.
   - Жанна, - сказал Танагорский (видимо, не выдержал), - с таблетками всё выяснено. И если я начну на твоих домыслах настаивать, меня здесь сочтут сумасшедшим. И правильно сделают! Запомни: тут есть свидетели, но нет подозреваемых. Если у вас, учителей, в школе принято обвинять без доказательств, то в полиции - хотя бы время от времени - предпочитают иметь дело с уликами и свидетельскими показаниями.
   - Ничего, на грядках у меня поумнеешь, - сказала не в тему Жанна Фёдоровна.
   Поставив осторожно чайник на столик, Роберт Михайлович поднял руку.
   - Если вы думаете, что я не интересуюсь Катиными друзьями, то вы ошибаетесь. Паша - победитель на варварском футболе. Можно сказать, чемпион, пусть и сезон был короток. Как верно говорят его друзья, он смелый мальчик. А смелость в нашем трусливом кабинетном мире кое-что значит!.. Жанна Фёдоровна, не перебивайте меня. Паша - футбольный чемпион, но, помимо этого, он отличник по физкультуре. И за последнюю контрольную по математике у него - пятёрка. И по русскому языку, если не считать одного, хм, абсурдного случая, у него дела обстоят отлично.
   - Мальчик, очевидно, не привык проигрывать, - ядовитым тоном сказала Жаннушка.
   - Надо судить объективно, Жанна Фёдоровна, - сказал Катин папа. - Ещё чайку?
   - Спасибо за чай. Полиции остаётся подвести итоги. - Танагорский встал.
   Начальник "Гопо-трупо" показался Павлину немного возбуждённым.
   - Раз уж мы завели разговор о футболе, давайте поставим в нём точку, - сказал полицейский. - Если вы, товарищи подростки, пообещаете впредь не устраивать драк на поле и не привлекать к участию в драках других, то я ограничусь простым предупреждением. - Тут полицейский взглянул на Женьку. - Чтобы некоторые из вас не думали о полицейских как о палачах.
   "Как-то быстро он нам поверил", - подумал Павлин.
   - Мы и не привлекали никого, - сказал Том.
   - На футбол все приходили сами, - поддержал его Павлин. - Чтобы себя показать.
   - Лучше бы математику и физику учили! - сказал Исполинский. - Себя показать!
   Жаннушка фыркнула. Отставила пустую чашку.
   - Прекрати паясничать, Исполинский!
   - Я думаю, вы меня правильно поняли, ребята, - сказал начальник "Гопо-трупо".
   - Так точно, товарищ подполковник! - отчеканил Женька.
   - Все они футболисты и хулиганы, Слава! - сказала Жаннушка. - Думаешь, твоё предупреждение для них что-то значит? Я давно их знаю, я в двух школах работаю. - Танагорская посмотрела на Танагорского как на слизняка. - У них одна шайка-лейка. А главный - этот астроном. Надо же, придумал алиби! Полнейший абсурд.
   - Алиби нужно там, где совершено преступление и где есть подозреваемый, - сказал Танагорский.
   - Знаешь, мой дорогой, почему о полицейских думают как о дураках? Потому что они сидят и дожидаются, пока совершится преступление - вместо того, чтобы предотвратить его!
   - Как же, позвольте, вы собираетесь предотвращать преступления? - вмешался Роберт Михайлович. Он держал в руке стальной чайник, из носика чайника шёл пар. - Всех, ещё в детстве, растолкать по тюрьмам?
   - Это не моё дело. Я школьная учительница, а не полицейская дама.
   - Но задача учителя... - начала было Катина мама, но Жанна Фёдоровна не дала ей сказать:
   - Учителя учат, милочка. Учат. А не воспитывают и не перевоспитывают. Учат русскому языку, математике, если хотите, астрономии. А воспитывать - задача родителей. Ваша задача. Хорошо бы воспитывали - полицейские бы к вам не приезжали.
   Видно было, как ужасно довольна Жанна Фёдоровна тем, что сказала!
   - А то доводите до абсурда! - добавила Жаннушка.
   - По-моему, - громко сказал Роберт Михайлович (теперь он сидел на диване, рядом с Катиной мамой, и держал в руке чашку с чаем), - никакого такого абсурда не бывает, а просто некоторые учителя не желают признавать своих ошибок. Да и не одни учителя. Вот и я тоже. Все мы из одного теста. Но, дорогие мои гости, за вчера и сегодня я многое понял. Нет, я не о мистике и не о сказках. Я понял самое обыкновенное - то, что понять наиболее трудно. Я понял, что многие люди - например, я, - вместо того, чтобы видеть в ближних друзей, изо всех сил стараются видеть в них врагов и лгунов.
   - Для начала неплохо, Роберт! - сказала "товарищ Клара".
   Катя шепнула Павлину:
   - Бабушка, кажется, рада. Хотя, может, и не верит папе. Решила, что папа притворяется. Нет, наверное, верит. Разве не видно, что папа не врёт? Нельзя же врать с таким вдохновенным лицом!
   Павлин насчёт вдохновенных лиц думал иначе, но Роберт Михайлович, пожалуй, составлял исключение. Вдохновлён он был явно не ложью. Как и граф Пустынный!
   - Я всю ночь не спал - думал о Катиных друзьях. И о том, что у Кати друзья есть, а вот я, как и многие мои знакомые, живу без дружбы. Живу - и вроде бы прекрасно без неё обхожусь. Но это самообман. О том, что это самообман, знают все, у кого нет друзей. Не имей сто рублей, а имей сто друзей. - Катин папа глотнул из чашки. - Чего в Кате не хватало - так это умения понимать других. Душевной мягкости, что ли. Нам даже пришлось отправить её на сеансы к психологу. - При упоминании психолога, как показалось Павлину, подполковник Танагорский вздрогнул, а Роберт Михайлович на мгновенье замер с открытым ртом - будто сказал то, чего говорить не собирался. - Когда мы с Ритой уезжали, у Кати не было ничего, кроме собственного "я". Одно сплошное "эго". Увы, я узнавал в дочери себя в детстве и юности! У Кати не было друзей, не было подруг. В школе ей нравилось не общаться, а подавлять. Не быть на равных, а наступать. Нравилось ставить себя выше других. Не так ли, Жанна Фёдоровна?.. И она преуспела в этом! А тут ещё способности к математике: одноклассникам трудно, а ей - легко. Она разговаривала по телефону с одноклассниками, как со слугами, или с теми, кто младше её лет на пять. Так высокомерно, - Павлин поймал его весёлый взгляд, - как придворная дама разговаривает с какой-нибудь безродной крестьянкой. Мы, - он глянул на Катину маму, - не на шутку разволновались.
   - Волновалась потому, что ваша дочь походила на вас? - ввернула Жаннушка.
   Ох, умеет она ввернуть!
   - Да, - спокойно ответил Катин папа. - Мне сорок один год, и я рад, что я начал волноваться в сорок один, а в не в пятьдесят один. Я рад, что вообще начал об этом думать!.. Теперь, мои дорогие, я могу брать пример с Кати!
   Жаннушка подняла брови, но Роберт Михайлович больше не смотрел на неё.
   Павлин думал, что вот сейчас Катин папа смотрит ему в глаза - и с такой теплотой смотрит, и с таким восторгом, и ещё не понять как смотрит, так, что от этого взгляда хочется взмахнуть руками, подняться в воздухе и полетать у потолка. Так, наверное, мог бы смотреть на него папа...
   - В дороге жена подбросила мне одну книжицу. Кажется, её автор - Гладуэлл. Там в предисловии описывается маленький американский городок, в котором живут итальянские эмигранты. Они такие же, как все - худые и толстые, едят жирные котлеты и ленятся заниматься спортом, они курят и пьют вино, они много работают, если приходится трудно, они не чище соседей из других городков, а может, и в грязи по колено, - и тот доктор, что их обследовал, никак не мог понять, почему они не болеют. Он заинтересовался и провёл много времен в этом городке. Закончив многомесячное исследование, он понял: их здоровье - от любви и дружбы. У них почти нет преступлений, они помогают друг другу и, можно сказать, все живут как одна большая семья. По всей Америке мрут от нервов и зависти, а они - счастливы.
   Разве мы не можем так жить? Ведь можем. Давайте начнём прямо здесь и сейчас. Зачем искать или выбирать друзей, когда друзьями могут быть все, кто вокруг?
   У нас даже есть свой проводник дружбы!..
   Павлин чувствовал: все смотрят теперь на него. Он же старался глядеть на одного Роберта Михайловича. Отчего-то неловко ему было.
   - Этот достойный человек - Павлин Луганский. Человек, который не врёт. Человек, который не страшится полиции - потому что и не должен её страшиться. Наконец, человек, знающий своим поступкам цену. Человек, у которого есть друзья. И такие друзья, дорогие мои взрослые, дружбы которых надо заслужить! Друзья, штурмом взявшие полицейское отделение!
   - Ну, это вы перебарщиваете, - сказал, краснея, Танагорский. А Жаннушка с ехидством на него посмотрела.
   - Ничуть! - откликнулся Роберт Михайлович и продолжал: - Друзья познаются в беде, вот так-то. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Когда мы с Ритой вернулись, Катя готова была помогать всему классу по математике. У неё полкласса друзей. Даже второгодник Бугаев. А до нашего отъезда Катя называла седьмой "А" не иначе, как сборищем имбецилов, коллективом кретинов, отстойником куриных мозгов и ещё как-то. Разительная перемена, не так ли?
   - Не так ли, - как эхо, повторил за Катиным папой Танагорский.
  
   Ему надо воспользоваться моментом. Он сидел в кресле возле мальчишек - и рисовал на листке блокнота. Гостиную заливало солнце.
   - Вы упомянули психолога... - сказал Танагорский, выводя карандашом облако и штришками изображая мелкий дождик. Подполковнику тоже доводилось общаться с психологами - и один из них научил его сохранять спокойствие, рисуя в блокноте или на листке облака и дождики. "Это занятие позволяет вам переключаться - и в то же время вы сохраняете ясность мысли. Пустяковое рисование не затягивает вас полностью. Понимаете?" Подполковник Танагорский отлично его понял. И стал практиковаться. Рисовал облака - а его собеседники воображали, будто предмет разговора для полицейского маловажен либо формален. Тут-то они и ошибались. Если б кто-то знал Танагорского, то давно бы сделал вывод: насторожиться следовало именно тогда, когда начальник "Гопо-трупо" доставал карандаш и блокнот и начинал очередной дождик.
   - А! - сказал фермер. - Это психологиня, к которой мы возили Катю.
   - Вы так хорошо сказали о дружбе, - сказал Танагорский, коротко взглянув на фермера, а затем продолжая наносить штришки, - но я подумал, что и психологи иногда бывают полезны. Паша Луганский и его друзья - команда, конечно, крепкая, но ершистая. Подружиться с такими - задача непростая. Я давно работаю с мальчишками и девчонками. У меня возникла одна мысль... Если ваш психолог помог Кате, то почему бы не попробовать какие-нибудь... психологические штуки на других подростках? Катя, ответьте мне на вопрос: была ли помощь психолога вам полезна - или дружить с ближним и любить ближнего вас научил исключительно друг Паша?
   "Кажется, я себя не выдал".
   Фермер взял чайную ложку и положил обратно, а его дочка ответила:
   - Анна Ильинична - очень хороший человек, Мстислав Витальевич. Я многому у неё научилась.
   - Ну вот, - сказал Танагорский, - я буду рекомендовать её мамам и папам трудных подростков. Когда-то у штате "Гопо-трупо" был психолог. Как фамилия Анны Ильиничны, Катя?
   - Суровцева, - ответила дочка фермера.
   Подполковник дорисовал дождь. Теперь это был настоящий ливень. Такой, какого ждала Жанна.
   - Только вы предупреждайте мам и папа, что она - платный психолог, - сказала Катя. - И она куда-то переехала.
   - Деньги девать некуда, вот и нанимаете платных психологов! - возмутилась её бабуля. Эта занимательная коммунистка.
   - Ах, деньги девать некуда! - Танагорский обвёл взглядом гостиную. - Ясно. Нам бы ваши беды!
  
   Павлин решил: если психологиня и вызывает у начальника "Гопо-трупо" интерес, то практический - чтобы побыстрее перевоспитать трудных подростков и чтобы поменьше у полицейских было работы. А вот взять бы и перевоспитать всех "трупо" по всей стране - с помощью волшебной психологии! Интересно, красноволосая способна на это? Впрочем, такие как Танагорский и Жаннушка, никогда в волшебство не поверят. Они и к психологам-то, наверное, относятся "формально". Подполковник посоветует мамке какого-нибудь малолетнего нарушителя отправиться на психологические сеансы - и галочку в отчёте поставит.
   А может, полицейский просто завидует Мыкаловым? Вон как на стекло и телевизоры пялится. И вообще всё тут осматривает. "Нам бы ваши беды!" Роберт Михайлович, как ни крути, - супербогач. А в полиции вряд ли хорошо платят. Хотя Танагорский, конечно, начальник. Наверное, он и взятки берёт. Говорят, все полицейские их берут.
  
   Катин папа вернулся в залу с подносом, на котором стояла ваза с сухофруктами. И ещё кое-что было на этом подносе.
   Маргарита Ивановна взяла с него какую-то потрёпанную книжку-брошюрку и поднесла - с торжественной улыбкой, будто всё происходило в школьном актовом зале - Жаннушке.
   - Это вам, Жанна Фёдоровна, к окончанию учебного года.
   - Ну, до конца учебного года ещё целый месяц, - сказала Жаннушка, - но я так рада! - Учительница и вправду радовалась, не притворялась нисколько. Прямо сияла вся. Павлин видел её такой сияющей нечасто: разве что на праздники или на день рождения, когда ей дарили цветы и поздравляли. - Я не смела и мечтать об этом издании! Настоящий антиквариат! И где вы его раздобыли?
   - Секрет фирмы, - сказал Роберт Михайлович.
   Павлин разглядел на книжице имя автора: Даниил Хармс. Обложка была изрисована линиями, кругами и квадратами. Вот где абсурд - в этих дурацких линиях и фигурах! Самый подходящий подарок для Жаннушки.
   Ещё на подносе лежала бархатная коробочка. Катин папа, отдав поднос Маргарите Ивановне, осторожно открыл её, - а Танагорский, хотя никто ничего ему не говорил, вскочил.
   - Это вам - в знак нашей дружбы, Мстислав Витальевич, - сказал Роберт Михайлович.
   - Часы, - сказал полицейский подполковник, глядя внутрь раскрытой коробочки. - Швейцарские.
   - Привёз из-за границы, - сказал Катин папа.
   - Классическая взятка! - сказал Танагорский, закрывая коробочку, однако Роберту Михайловичу её не возвращая.
   - Помилуйте, за какие услуги? - удивился Роберт Михайлович. - Не смущайте детей, Мстислав Витальевич! В России отвыкли от подарков, сделанных от чистого сердца! Я предлагаю вам дружбу. По обычаю горных народов. Мой дед - кабардинец. Я потеряю к себе уважением, если вы уйдёте от меня с пустыми руками. Ну, и не зажигалку же китайскую вам предлагать в подарок...
   Танагорский, смеясь, пожал ему руку и спрятал коробочку с часами во внутренний карман пиджака.
   - Всем мальчишкам, и моей девчонке, - сказал Роберт Михайлович, оглядывая всех в гостиной блестящими глазами, - тоже будут подарки. Подумайте хорошенько, что каждому из вас очень нужно, - и передайте список Кате. Я не шучу. И я, и Катина мама, и Катя - мы все очень обидимся, если вы не выполните мою просьбу.
   - Я велосипед хочу, - сказал негромко Женька. - Со скоростями и японскими тормозами. Правда, я ещё не решил, какой.
   - Замечательно! - воскликнул граф, то есть Роберт Михайлович. - Подумай, и скажи Кате.
   - К вашей Кате вся школа в друзья и подружки запишется! - сказала Жаннушка.
   - Пусть! - Роберт Михайлович улыбнулся ей - и повернулся к бабушке. То есть к своей маме. - А тебе, мама, особенный подарок. Настоящий коммунистический.
   - Какой ещё коммунистический... - проворчала "товарищ Клара".
   - С этого месяца я начну повышать своим работникам зарплату. Постепенно...
   - Буржуазная жадность! - вставила бабушка.
   - Нет, мама. Если повысить зарплату резко, мои работники уйдут в запой. Мне и так приходится деньги не мужьям, а жёнам выдавать. Иначе до дома не донесут.
   - Ну ладно, Роберт! - сказала бабушка. - Ох, даже не верится.
   - Кате спасибо скажи, - сказал Катин папа. - И вон тому мальчишке.
   - Паше? Я извиниться перед ним должна. Мочалкин, бес, меня попутал!.. Ты зла на меня не держи, Паша.
   Павлин впервые видел Катину бабушку такой радостной.
   - А вы разрешите Кате носить линзы, баба Клара? - спросил он. - Очки ей... не идут!
   - Некоторые буржуазные привычки трудно искоренить... - проворчала бабушка и махнула рукой.
  
   - Кать, - сказал Павлин, - есть одно несовпадение. С твоей бабушкой. Во снах у леди Кэтрин нет никакой бабушки.
   - Там, кажется, крестьянка есть, - сказала Катя, - которая живёт в замке королевы Мэри. И плетёт небылицы о сэре Фэйсклосе - покорителе великанов и драконов. Наверное, полного сходства нет, вот и всё.
   - Наверное, - согласился Павлин. Однако он сомневался. Всё-таки в том мире тоже должна быть мама графа Роберта, бабушка леди Кэтрин. Или нет?.. В глухом средневековье люди жили гораздо меньше, чем в двадцать первом веке. И мама Роберта Пустынного - которая, конечно, была, не могло же её не быть! - там давно умерла.
   Павлин хотел поделиться своей догадкой с Катей, но она опередила его.
   - Паша, я поняла. Ты видел последний сон. Последний! История эта кончилась. Больше нет истории, а есть просто наша обычная жизнь. И в ней есть бабушка, и я, и ты, и наши родители, и все-все. И эту нашу жизнь уже не надо сравнивать с твоими снами, Паша. Похоже, тебе придётся отвыкать от снов!
  
   И ещё он спросил у Кати:
   - Почему ты не выдала Бориса и Германа? Я почему-то думал, ты про них расскажешь Танагорскому. Ну, когда Жаннушка не хотела верить про Сашку.
   - Выдать? Нет, Паша. Надо дать им шанс. Я Сашу предупредила об этом. Чтобы случайно не сболтнул. Представь, что тебя бы наказали за футбол. Или Тома.
   - Борис и Герман вообще-то не просто футболисты.
   - Всем надо дать шанс, Паша. И тем, кто "просто", и тем, кто "не просто". Тем более, Борис и Герман старше четырнадцати, и им прямая дорога в ПэДээН.
   - А это пострашнее "Гопо-трупо", - сказал Павлин. - Детской полиции.
  
   Мама, которой Роберт Михайлович налил чаю, сказала:
   - У меня - чайный тост. - Она облизнула губы. - Когда-нибудь не будет на планете ни войн, ни вражды, ни зависти. Давайте выпьем за то, чтобы это "когда-нибудь" настало очень скоро! Например, когда наши дети станут взрослыми.
   Поднимая чашку с чаем и чокаясь ею с маминой чашкой, Павлин подумал: а как же закон единства и борьбы противоположностей? Кто будет по-настоящему ценить дружбу, не зная вражды? Вот он друг Тому - а недавно бил его на футболе, чтобы разжиться "трофеями". Вот он щёлкал по лбу Женьку - а теперь ни за что не стал бы давать ему щелбаны.
   Как сложно устроена жизнь!
  
   - Сейчас же отвези меня на дачу, Танагорский! - сказала Жанна Фёдоровна. -Завтра и послезавтра у меня первая смена в сотой и вторая - в девяносто третьей. Никто не понимает, как тяжела учительская жизнь! Никто и задумываться не желает!
   Начальник "Гопо-трупо" дожевал что-то, грушу, наверное, - и сказал:
   - Ты сама решила доработать учебный год в сотой, а потом уволиться. А место в девяносто третьей взяла потому, что боялась: его займёт другая учительница. Возле дома работать удобно, а безработных филологов у нас пруд пруди...
   - Я и говорю, - перебила его Жаннушка, - что никто не понимает, на какие жертвы мы идём ради детей! Абсурдное взаимонепонимание!
   Павлину показалось, что учительница проговорилась. Взаимонепонимание. Взаимо! Мы не понимаем её, она - нас. И не просто не понимаем, а и не желаем понимать. И она - не хочет. Тем же самым и по тому же месту. Как в Ветхом Завете, который обожает цитировать Пузырёв: око за око, зуб за зуб... что-то там ещё, кажется, перелом за перелом. Или синяк за синяк.
   И это после того, как Катин папа так хорошо сказал о дружбе?
   Нет, Жаннушка неисправима.
   Трудные подростки?.. А Жаннушка - трудная взрослая!
  
   Проводив Танагорских, Роберт Михайлович вернулся в гостиную. Он знал, знал, о чём его сейчас спросят эти мальчишки - и эта девчонка!
   Знал он, однако, и что им ответит.
   Потому и улыбался.
   Первым задал вопрос самый маленький - Женька, тот, что быстрее всех вчера в "Гопо-трупо" бросился Паше на выручку.
   - Вы ведь не верите во вчерашнее, да?
   И Роберт Михайлович, стоявший посреди залы и чувствовавший, что все смотрят на него и ждут от него правдивых слов, ответил коротко:
   - Верю.
   Рита показала оттопыренный большой палец, а мальчишки и Катька, оторопевшие было, смотрели на него с восторгом. Он готов был поклясться, что они, как выразился бы "гопотруповец", всё отлично поняли.
   - Давайте жить как те итальянцы в маленьком американском городке, - сказал Роберт Михайлович. - И понемногу наш городок будет расширяться. - Он чуть не прыснул со смеху: у третьеклашки Женьки сделались такие умильно круглые глаза. - С нами будут все те, кто верит в дружбу. Слышите: верит, а не делает вид, что верит...
  
   - Паша. - Мама наклонилась к нему с дивана, пока Катя бегала в комнату за фотоаппаратом. - Паша, тебе есть чему поучиться у Кати и её родителей. Не перебивай. Я знаю, что ты изменился, но всё же... Ты привык всё решать кулаками. Если бы не эта девочка... Дружи с ней, Паша.
   - Мама, - сказал Павлин, - я так изменился, что сам себе удивляюсь. Теперь я уже не могу не дружить. Не представляю, как люди живут без дружбы!
   Да, он Павлин Луганский, стал настоящим слабаком! Вчера он два часа потратил на Бугаева, натаскивая его по русскому языку, и это не говоря о совместном беге по утрам. Кстати, со вчерашнего утра к бегунам присоединился и Лимон-Филимонов - робко сперва спросивший: "Дворянчик, то есть Пашка, а что там насчёт плена?" - "Нет больше никакого плена! - ответил Павлин. - Забудь!"
   - Я так рада, Паша, - сказала мама, - что мы подружились с Мыкаловыми. - И почему мы раньше этого не сделали?
   Павлин подумал, что иногда подсказки от волшебников всё-таки нужны людям. Впрочем, не обязательно от волшебников!
   - Мама, я помню, как ты говорила про Гоббса, - сказал Павлин.
   Мама съела из ладошки горсть изюма.
   - Ты, Паша, познакомил меня с некрасивой девочкой. И она тебе нравилась, - сказала мама. - Есть такая пословица: "Не по милу хорош, а по хорошу мил". Так вот, Катя была той, кто тебе "по хорошу мил". Она и теперь - "по хорошу". Понимаешь меня?
   Он понимал.
  
   Потом Катя всех фотографировала, а папа давал ей указания ("Не снимай против света. Ну и что, что со вспышкой?" и тому подобные), а затем Роберт Михайлович - оказывается, он успел сделать через Интернет заказ с доставкой, - угостил всех не то поздним обедом, не то ранним ужином.
   Кушали в столовой, за нормальным деревянным столом, сидя на нормальных деревянных стульях - только спинки их казались Павлину слишком уж высокими. Было вкусно, и было хорошо, уютно, - так, словно все собрались тут не впервые. У Павлина немного кружилась голова, и мама, у которой щёки порозовели - от радости, конечно, - сказала ему взрослые слова: "Ты сияешь от счастья".
   Ну да, сегодня все сияли - даже Жаннушка, и та немножко посияла.
   Улучив минутку, когда взрослые, перебивая друг дружку, говорили о чём-то своём, не очень интересном, Павлин сказал Кате:
   - Знаешь, Катя, когда я считал тебя новенькой, я часто думал о той, первой Кате. Я скучал по ней и думал, что у меня с ней много общего. Думал, мы оба - сильные. И нас боятся в классе. И мы этим похожи. Теперь я понял ещё кое-что. Мы были похожи тем, что у нас обоих не было друзей.
   - Мы и теперь похожи, Паша, - сказала Катя.
   - Тем, что друзья у нас есть.
   - Надо не драться друг против друга или плести интриги, - сказала Катя, - а друг другу помогать. Это так просто!
   Её услышала Маргарита Ивановна, сидевшая напротив.
   - Правильно, Катя, - сказала она. - Мы не можем изменить жизнь вокруг нас, но можем сделать её чуточку лучше!
   - Ну, если бы мы не пробовали сделать жизнь хуже, - сказал Павлин, - мы бы не поняли, что надо поступать наоборот. Закон единства и борьбы противоположностей!
   - Браво! - сказал Роберт Михайлович.
  
   - Наверное, нам пора, - сказала мама.
   Всё было съедено. Нужно было вставать из-за стола. И уходить.
   Павлину хотелось ещё побыть здесь, с Катей, со всеми - но мама шепнула на ушко: "Хорошего понемножку". Странная взрослая поговорка!
   Но ведь он увидится с Катей в школе. И с друзьями тоже. Со всеми. Завтра. И потом. И всегда будет с ними видеться. Разве Катя улетает на Марс?
   - Роберт Михайлович, - сказал Сашка Исполинский, - а я совсем забыл... У вас есть знакомый в Лучинкино - с телескопом.
   - Завтра я еду в ту сторону, - сказал Катин папа. - Запиши-ка мой телефон...
   - А я на лето уезжаю в деревню, - печально сказал Женька.
   "Меньше всего мне хочется расставаться с Юджином".
   - Роберт, - сказала Катина мама, отбирая у Катиного папы пустую чашку, которую тот держал в руке, - ты забыл: у Марии Аркадьевны в пятницу день рождения.
   "Ну да, - подумал Павлин, - это как день поминовения Святого Бертрама".
   - У классной седьмого "А"? - сказал Роберт Михайлович. - Забыл.
   Мама сжала Павлину руку. И отпустила. Наверное, у мамы не было денег. А тут ещё отгулов набрала. А футбола-то больше нет. Наверное, ему, Павлину, надо будет поговорить с отцом Тома и устроиться на стройку. Или, может, Роберт Михайлович ему что-нибудь предложит - на полях? Он, конечно, не тракторист и вообще мало понимает в фермерстве, но...
   - Вы, Констанция Филипповна, не волнуйтесь, - сказал Роберт Михайлович. - Мария Аркадьевна без подарков не останется. И от нас, и от вас. Всё, что нужно, доставят вам на квартиру. А Паша подарит учительнице. Цветы, конфеты - ничего особенного. То, что обычно таскают ученики учителям. Я не бриллианты предлагаю.
   - Это неудобно, - сказала мама. - Может, я сама куплю цветы?
   Ох, уж эта фамильная дворянская гордость!
   - Не огорчайте меня, Констанция Филипповна! Вы слышали: деньги мне девать некуда. Это чистая правда. Ваш мальчик спас мою дочь. - Он подошёл к Павлину - Павлин едва успел слезть с высокого стула - и пожал ему руку. Рука Роберта Михайловича была влажноватой - волновался, наверное.
   Павлину стало жарко.
   И он не знал, что сказать.
   - Я... - начал он и замолчал.
   - Ничего, - сказал Катин папа. - Слова со временем придут. Они - не главное. Главное - дела. Да... Ваш сын, Констанция Филипповна, сделал так, что моя дочь стала... быть может, таким человеком, каким всегда хотел быть я. Тринадцать лет - такой трудный возраст, знаете ли...
   - Тот самый возраст, - сказала мама, и Павлин поймал её быстрый взгляд, - когда они начинают понимать самое главное.
  
   На другой день, ближе к вечеру, в квартире Луганских запиликал домофон.
   Павлин снял трубку:
   - Да!
   - Доставка!
   - Подождите, - раздался в трубке второй голос. - Вы в какую квартиру?.. В таком случае - две доставки!
   Сюрпризом эти доставки не были: менеджеры из цветочного и компьютерного магазинов созванивались с мамой. За цветы для Марии Аркадьевны и новый компьютер для Павлина заплатил, понятно, Роберт Михайлович. Вчера он настаивал и на подарке для мамы, но она упёрлась - и ни в какую. Но в школе Катя передала от папы, что Павлин может сам выбрать подарок маме; пусть подумает, что ей нужно. А дальше всё сделает "граф Роберт". От вещи, которую привезут на дом, мама вряд ли откажется.
   - Вот это да! - сказал Павлин. Букет роз для Марьюшки занимал половину прихожей. - И как я его донесу завтра? С шипами, колются...
   - А ты с передышками, - посоветовала мама. - Где-то на лоджии есть пятилитровая банка...
   - Тридцать семь роз, - сосчитал Павлин. - Почему такое число?
   - Марии Аркадьевне исполняется тридцать семь лет, - сказала мама.
   После того как была найдена и наполнена водой пятилитровая банка, Павлин занялся своим подарком. Он убрал со стола старый компьютер и стал подключать новый. "Интел Ай-тринадцать"! Монитор с диагональю двадцать семь дюймов! Оказывается, богатые люди - не обязательно жадные. Или Роберт Михайлович - исключение?
   - Катин папа тоже переменился, - прошептал Павлин. - Вот в чём дело!
   Подсоединив к монитору HDMI-кабель и на том закончив, Павлин набрал на сотовом телефоне номер Женьки.
   - Дуй ко мне, оруженосец! То есть сэр Юджин!
   - Слушаюсь, сэр Пикок Луговой!
   Когда Женька пришёл, Павлин сказал ему:
   - Катин папа купит тебе велик. А я отдам тебе свой старый компьютер. "Интел Квад" с двумя гигабайтами оперативной памяти. Очень жаль, Женька, что я не могу купить тебе новый.
   Женька так обрадовался, что буркнул что-то непонятное, а потом обнял Павлина, уткнувшись головою ему в грудь. Как маленький. Ну, он ведь и правда маленький.
   - А я флэшку на шестьдесят четыре принёс, Паш, - сказал он, усевшись на диван. - Ту самую... Надо всё равно отдать. Мы когда пойдём отдавать?
   - В понедельник. Я договорился с Исполинским. Он с нами пойдёт. И Том, Ролик - все пойдут. Ещё кое-кто из нашей школы. Может, кто-то из девяносто третьей подключится. На месте решим, как вернуть вещи.
   - А компьютер ко мне сейчас понесём?
   - Конечно. Для того тебя и позвал.
   - И ты мне его установишь?
   - Запросто. Не знаю, можно ли с компьютером дарить лицензию на "Виндовс", - сказал Павлин. - Я слышал, что лицензию на "Виндовс" дарить нельзя, а можно только продавать...
   - А давай позовём вашего Пузырёва - пусть он напишет дарственную почерком Билла Гейтса!
   - Или Пола Аллена! - подхватил Павлин.
   Оба рассмеялись.
   И смех их был таким счастливым и таким звонким, какой бывает только у верных друзей!
  
   Уже поздним вечером, около десяти часов, Павлин установил на "Ай-тринадцать" "Скайп", ввёл логин и пароль и связался с Катей.
   - Паша, ты не рассказал мне последний сон, - сказало Катино лицо, заполнившее 27-дюймовый монитор. - И предпоследний тоже!
   Да, он не рассказал Кате тот сон. Предпоследний, который и не хотел рассказывать.
   Заметив, что Катя могла бы догадаться, что произошло в этих снах, он наткнулся на очень серьёзное Катино лицо.
   - Я думал, Катя, сны больше не нужны...
   Когда он добрался в своём рассказе до предложения, которое сэр Пикок сделал леди Кэтрин - и великан повторял все его слова, и они разносились над площадью, - и затем лицо леди преобразилось, и Павлин уже переходил к обмороку рыцаря, - Катя его перебила.
   - А я-то думала... Тебе подсказали! И где же твоя гордость, Павлин Луганский? Ты всего лишь жалкий подражатель!
   Она не давала ему и рта раскрыть!
   - Катя! Катя! - уговаривал Павлин веб-камеру, но Катя говорила и говорила, будто заведённая.
   - Ты подсмотрел всё во сне! Ты действовал по сценарию! Твой обыкновенный волшебник подучил тебя! Очередная волшебная подсказка! Тебе показали киношку - и ты всё слизал! Чем ты лучше Мочалкина - который слизывает задачки?
   Минут пять она тарахтела без остановки - и про то, что он обманул её, и про то, что он не такой, каким она его себе представляла (любопытно, а каким?), и про то, что он не дружит, а только хитро (и откуда в нём, тугодуме, столько хитрости?) притворяется её другом, и про то, что... В какой-то момент Павлин понял, что Катя, глядя в камеру, перестаёт верить в то, что говорит.
   Она замолкла, шумно вдохнула. Отдышалась. Похоже, Павлину в жизни многое предстояло узнать о женщинах!
   - Скажи честно: ты... делал всё не потому, что тебе снились сны? И что были эти волшебные подсказки? Не потому?
   - Катя! - сказал Павлин. Он всё-таки сердился. Он ведь был живой человек, а не кто-то там из сна. Из киношки! - Катя, ну как ты можешь!
   "Самое время ей покраснеть!"
   С удовольствием наблюдая, как её красивое лицо розовеет, он сказал:
   - Думаешь, будь я притворщиком, твоё лицо бы изменилось?
   Тут она покраснела так покраснела! Даже голову опустила. Поняла, конечно! Разве изменилось бы её лицо, если бы Павлин притворялся - делая то, что полагалось по "сценарию"?
   - Извини меня, Паша! - Катя подняла глаза. - Я поняла, почему я... Я испугалась: вдруг всё пропадёт? Каким-то ненадёжным всё показалось!
   Кстати, Павлин бы мог ожидать этой ссоры. Он знал, что сказала леди Кэтрин сэру Пикоку - и знал, что было дальше. Но сколько можно думать о снах?
   Глядя на Катин нос, потерявший пропорции на мониторе - оттого, что слишком Катя приблизилась к камере, - Павлин сказал:
   - Я понял кое-что раньше, Катя. Раньше, чем увидел тот сон.
   Он не стал уточнять о "кое-что": покрасневшим девчонкам, как ему показалось, это объяснять не нужно.
  
   Назавтра первым уроком была математика. В кабинете Марьюшки везде были цветы - на её столе, на полу, на подоконниках, даже на первых партах. Самые большие и пышные букеты принесли Павлин и Катя.
   Катиному букету - белому с жёлтым, с какими-то метёлочками и веточками, - классная почему-то не удивилась (ну да, перед нею ведь была прежняя Мыкалова, с богатым отцом), а вот букет роз, который, пыхтя, внёс в класс Павлин, её, похоже, сильно озадачил.
   Розы были тёмно-красные, очень красивые.
   Прозвенел звонок, все расселись по местам, и Марьюшка сказала:
   - Розы? Столько роз? Павлин Луганский, ты кого-то убил? Или только ограбил?
   На мгновенье Павлину показалось, будто вернулись прежние времена - с прежней ядовитой Марьюшкой. Словно и не было ничего - в детском саду, например. Будто и не называла она его рыцарем!
   Классная смотрела куда-то выше него, Павлина. На задние парты. Она - должно быть, по привычке, - смотрела на "камчатку". На пустое место Мочалкина.
   Неуверенно хохотнул Желтков, издал смешок Корыткин, прыснул в ладошки Пузырёв. Ну, кое-кто улыбнулся там и сям. Павлин и сам улыбнулся.
   Пожалуй, шутка удалась. Слова Марьюшки были шуткой - и только. Павлин встал. В классе сильно пахло розами.
   - Убийства и ограбления в прошлом, Мария Аркадьевна, - сказал Павлин. - Я завязал.
  
   Уроки кончились. Впереди были суббота и воскресенье, а там - последний месяц школьного ученья, за которым грянут долгожданные каникулы. Это неправда, что некоторые мальчики и девочки в наше время так любят учиться, что и летом готовы ходить в школу. Нет таких девочек и мальчиков!
   Павлин с Катей шли к скверу, в котором Павлин повстречался с обыкновенным волшебником.
   У шестнадцатиэтажки они увидели Исполинского. Как когда-то, он сидел на скамейке с книжкой.
   - Да вот, - сказал он, щурясь от солнца, - надо Хокинга отдать. А Костя ещё из школы не пришёл.
   - Как раз хотела с тобой поговорить, Саша, - сказала Катя.
   - О чём поговорить?
   - О твоём "великанском" прошлом.
   "Великан" поморщился.
   - Вроде эта история кончилась удачно... - протянул он.
   - Удачно? - Катя встала напротив Исполинского. - Неподходящее слово. Неточное! Мы все старались, чтобы оно кончилось так, как кончилось. И мои родители старались, и Пашина мама. При чём здесь удача?
   - Всем привет! - Откуда ни возьмись, возник Женька.
   - Не шуми, пусть Катя нотацию Великану дочитает, - сказал Павлин.
   - Она воспитывает его, ага?
   - Ещё как!
   - Девчонки любят повоспитывать! - сказал Женька, забыв, видимо, про Павлиново "не шуми". - Вот почему в школах и детских садиках почти одни воспиталки и училки, а дядек-воспитателей почти нет.
   Дождавшись, когда неугомонный Женька замолчит, Катя продолжила воспитывать Сашку:
   - Все до сих пор верят - и дальше будут верить, - что ты зарабатывал деньги на футболе. Ты никого не убедишь, что это не так. А ещё я думаю, что тебе нравился твой футбольный авторитет в кавычках. Может, ты даже немножко расстроился - оттого, что всё кончилось.
   Исполинский открыл и закрыл книжку.
   - Катя, - сказал он, - не нужен мне футбольный авторитет. У меня было правило. Не уверен, что оно есть у меня сейчас. Я называл его "длинным правилом". Составил его и заучил. Вот оно: "Начихать на всё, кроме науки. Ни во что не вмешиваться и никуда не лезть. Чем больше во что-то влезаешь, тем меньше времени остаётся для науки и, значит, для жизни".
   Про футболистов и всякое хулиганьё я думал: "Им бы только кулаками махать! Сила есть - ума не надо!"
   Павлин не удержался, перебил Исполинского:
   - Наша сила в другом, Великан!
   Катя приложила палец к губам.
   - Я интересовался одной астрономией, - продолжал Сашка. - Плевать мне было на всех, я всех презирал, считал дураками, хулиганами и бессмысленными созданиями. Мне казалось, что я - выше многих. И не только я: все, кто двигает науку, выше всякого отребья и хулиганья. Вот бы поселиться возле обсерватории и наблюдать за звёздами! Разве это не красивая мечта? Разве не это - самое важное? Зачем разменивать жизнь на какой-то футбол и на дурачьё, которое возле футбола крутится? Я давно принял решение: не обращать на эту суету никакого внимания.
   Я тут чуть было не открыл новую звезду, но меня опередил один любитель из Красноярска. И я...
   - Удобно прятаться за наукой, да, Саша? - сказала Катя. - Анна Ильинична учила меня, что это прятанье у психологов называется "я в домике". Ты мог бы подумать не только о себе. Ты на планеты и звёзды смотришь, а рядом парни друг дружке носы разбивают и кости ломают. По-моему, ты вёл себя равнодушно и безответственно. Не удивлюсь, что ты когда-нибудь изобретёшь что-то вроде атомной бомбы. Ты опаснее самого ярого футболиста. Глядя на тебя, я даже в закон единства и борьбы противоположностей не хочу верить. Ты мог бы положить конец жестокому футболу. Давно. Сам бы мог догадаться.
   - Пашка, не дай мне соврать, - сказал Исполинский. - Ведь футболисты сами на поле приходят. Лезть в драку - их инициатива. Так? Так. Может, Боря и Гера их принуждают? Как я понял, нет. Многие на футбол не ходят. И потом, всё-таки там - футбол. Люди могли бы мяч пинать, голы забивать и ставки делать, но предпочитают морды бить. А карате? Или бокс? Везде сплошной мордобой. Такова человеческая природа, Катя. Ты её не исправишь.
   - Природа? Откуда тебе знать про природу? Ты же сам по себе. Тебя интересовали только звёзды. И Паша был сам по себе. Самый сильный и самый первый. И никто ему не нужен. Да и я тоже - хороша!.. Задавакой была и всех считала тупицами и ослами. И так - многие! А у кого не получается быть выше всех, тот изо всех сил старается, чтобы получилось! У нас плохая природа? Так давайте её немножко подправим! Давайте станем лучше! Неужели мы ничего не можем? Или не желаем?
   - Послушай, Катя, - сказал Сашка. - Я... В общем... Видишь ли, я...
   - По-моему, он пытается сказать, - сказал Павлин, - что он не тот Великан, которым был несколько дней назад. Возле нас с тобой, Катя, все меняются. Не зря он говорил в прошедшем времени. Слышала же: мне было плевать, я всех презирал. Перед нами - новый Сашка Исполинский.
   "Тот Великан, который рыцарей больше убивать не станет".
   - Вы - люди из сказки, - сказал Сашка.
   - Как и ты, - сказала Катя.
   - Да. Но только не то я хотел сказать. Я - как и твой папа, кстати, - тоже кое-что понял. Например, что друзьями могут быть те, кто не обязательно разбирается в физике и астрономии... И ещё кое-что понял. Если бы я принимал решение сегодня - насчёт футбола, - то я бы сделал так, как ты говоришь. Не было бы никаких слухов о "короле". И о том, будто я телескоп купил на футбольные доходы. Рефлектор вообще-то мне отец на день рождения подарил...
   - Ну вот, - сказала Катя. - Это я и хотела от тебя услышать.
   Кто говорил про ком грязи в сердце? Ну конечно, граф Роберт Пустынный. Во всех есть хорошее, думал Павлин, во всех. В Исполинском, даже в Борисе и Германе. Просто никто не пытался в них это хорошее разглядеть - быть может, даже они сами.
   Интересно, а в Мочалкине есть хорошее? Или он абсолютно плох?
   - До встречи с тобой, - сказал Исполинский, - я думал, что девчонки глупее парней. Тем более семиклассницы.
   - Катя, - вставил своё слово Павлин, - не наседай на него. Кто знает, как бы всё сложилось, не будь футбола! И сам я футболист в прошлом. Не будь футбола... ты же отлично всё понимаешь.
   - Ну да, закон единства и борьбы. Все наши друзья - с футбола. Все они бывшие враги. И не с футбола тоже.
   - Нет худа без добра, - улыбаясь, сказал Исполинский. - Спасибо за урок, Катя. Я чувствую себя третьеклашкой, которому прочитали нотацию.
   - Куда тебе до третьеклашки! - воскликнул Женька. - Подготовишка ты, вот ты кто!
  
   Павлин и Катя шли к скверу - а Женька подпрыгивал то позади, то впереди них, - говорили, смотрели на носящихся по асфальту трясогузок, на синиц, прыгающих по веткам берёз и акаций, и Павлин думал, что не хочет расставаться с Катей, что посидят они немножечко на скамейке, и Кате надо будет ехать домой, и что и сквер, и остановка маршрутки очень уж близко от школы, могли бы быть километров на пятнадцать дальше, а Катя... она, наверное, думала о том же самом. "Хорошего понемножку", - говорит мама. Неужели хорошее может когда-нибудь надоесть? Наверное, может. Потому-то и действует закон единства и борьбы противоположностей. Но что-то не хотелось Павлину, чтобы то хорошее, что было сейчас с ним, сменилось плохим!
   В сквере Павлин и Катя на скамейку, а Женька не сел - отшвырнул ногою в сторону одну пивную банку, другую, третью. Павлин думал, что, заполучив компьютер, Женька целыми днями будет сидеть за компьютерными игрушками - но нет: компьютеру "оруженосец" предпочитал Павлина.
   Женька сунул руки в карманы и уставился на Катю.
   - Катя, ты такая красивая! - сказал он.
   - Спасибо, Женя.
   Павлин встретил Катин взгляд - учись, мол! Он обиделся немного. Подумаешь! Главное - не слова, главное - дела. Катя отлично это знает. Просто иногда девчонки хотят, чтобы им говорили... ну, всякое такое.
   - А ты такая же, как та Катя? - спросил Женька с ударением на "та".
   - Почему ты спрашиваешь?
   - Та Катя была хорошая!
   - Я постараюсь быть такой же, - ответила она.
  
   Женьке на сотовый телефон позвонила мама, и он, вздохнув, убежал.
   - Смотри-ка, Паша! - сказала Катя. - Вон там! Мочалкин!
   Тот стоял у фонтана. Фонтан снова работал, снова в воздухе стояла радуга. Павлин махнул племянничку рукой, и Мочалкин лениво поплёлся к скамейке. Казалось, он нисколько не удивился. Будто давно заметил Павлина и Катю. И даже новое лицо Кати его нисколько не удивляло!
   "Во снах, - подумал Павлин, - Фэйсклос уехал в Святую землю, и Пикок и леди Кэтрин больше не видели его. Да, сны кончились. Нечего искать совпаденья!"
   - Что ты тут делаешь, племянничек? - спросил Павлин.
   Тот неожиданно вздрогнул. "Мне показалось, - подумал Павлин. - Не боится же Мочало, что я ему по башке настучу!"
   - Из школы домой иду, - ответил Мочалкин. - Я ведь в девяносто второй учусь.
   - Как успехи в новой школе?
   - Попрут меня оттуда, наверное. - Племянник вздохнул. - Попал в класс отличников! Это моя тётя постаралась. А ты, Мыкалова, значит, обратно превратилась? Из лягушки в царевну? Из поддельной в настоящую? Как там у вас, у инопланетян, принято?.. Или всё врёшь, и с той девчонкой всё придумала - а сама из Дании прилетела?
   - Никогда не была в Дании, - просто ответила Катя.
   Надо бы дать племянничку в ухо, подумал Павлин. Вообще-то правильно говорят: горбатого могила исправит. Это про Мочалкина. Дай ему в ухо - и он лишь обозлится. И ещё затеет что-нибудь в том духе, в котором умеет затевать. Ну, теперь-то он не в их классе! Без него и Пузырёв с Корыткиным притихли.
   - Ладно, - сказал Мочалкин, поворачиваясь к Павлину и Кате. - Пойду я.
   И пошёл, - а Павлин подумал, что идёт он медленно, словно не торопится отсюда уходить. То ли он киснул из-за новой школы и класса отличников, то ли чувствовал себя неудачником после того, как его интриги в седьмом "А" с треском провалились. Ах, да, вспомнил Павлин, на него дело заведено - в "Гопо-трупо". И папка с мамкой, наверное, его дома воспитывают. Короче говоря, Мочалкину не позавидуешь.
   - Как ты думаешь, Паша, выпрут его из девяносто второй? - спросила Катя.
   - Если выпрут, он опять к нам заявится, - сказал Павлин. - К тётушке!
   - Придётся мне научить его математике, а тебе - русскому языку.
   - Мы так за него возьмёмся, Катя, что он сам себя не узнает!
   - Марьюшка нам не разрешила пересесть, - задумчиво сказала Катя. - До первого сентября. Интересно, а в том мире королева Мэри разрешит пожениться леди Кэтрин и сэру Пикоку?
   - Вот ведь! - сказал Павлин. - Приходится им разрешения спрашивать! Не знаю, Катя. Мне ни вчера, ни сегодня сны не снились. Кажется, они и вправду кончились. Я иногда жалел, что были сны. - Он взглянул на Катю.
   - Я тебя понимаю, - серьёзно сказала она. - Ты хотел, чтобы без снов?
   Он кивнул. Кто бы не хотел? Пусть даже сэр Пикок был его древним родственником, Павлин предпочёл бы обойтись без примера и без подсказок. Впрочем, кое в чём он без них обошёлся.
   - В кабинете Танагорского ты справился без подсказок, - сказала Катя. - Иначе бы не получилось.
   Он снова кивнул. Бывает - верно сказал Катин папа! - что слова найти трудно. Да и не нужно пересказывать дела словами. (А до этого Павлин додумался сам).
   - Наверное, волшебники решили, что они нам теперь не нужны, - сказала Катя.
   - Значит, ни твоя красноволосая, ни мой Эдуард - никогда не появятся.
   И только Павлин сказал это, как мимо скамейки - быстрым шагом, словно и не замечая никого, - прошли красноволосая и Эдуард в солнцезащитных очках, нёсший ноутбучную сумку.
   - Мой дорогой! - говорила Анна Ильинична обыкновенному волшебнику. -Человек не способен разглядеть добро без зла! Зло необходимо - для того, чтобы разглядеть добро!
   - Жизнь - не диссертация, Анна! Зло, которое ты предлагаешь человеку для понимания добра, может свести испытуемого в могилу!
   - Лес рубят - щепки летят!
   - Смотри, как бы весь лес не превратился в щепки!
   Это было последнее в разговоре Эдуарда и Анны Ильиничны, что услышали Павлин и Катя. Обыкновенный волшебник и необыкновенная волшебница скрылись за фонтаном, над которым дрожала в брызгах широкая радуга.
  

Конец.

Продолжение следует

  
  
   Март - декабрь 2011,
   г. Тюмень - с. Лучинкино Свердловской области - г. Тюмень
  
  
  
   free counters
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Князев "Полный набор.Свой замок" М.Гинзбург "Черный ангел" Д.Манасыпов "За нами-Россия!" В.Горъ "Законник" М.Михайлов, В.Поляков "Лич" Е.Казакова "Избранная по контракту" Ю.Архарова "Дорога в ночь" Д.Удовиченко "Зеркала судьбы.Скитальцы" М.Белозеров "Золотой шар" А.Шакилов "Остроги.Атака зомби" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Замуж за Черного Властелина..." Д.Даль "Волчий отряд" Н.Ракитина "Ведьма" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Заговор" М.Михеев "Дилетант галактических войн" В.Дуров "Рейнджер" Ю.Васильева "Управлять дворцом не просто" В.Башун "Его высочество,господин Целитель" А.Христова "Мертвое солнце" С.Давыдов "Шаман" А.Архипов "Ветлужцы" А.Глушановский "Надежда пустошей" А.Марченко "Хранитель Ключа" Е.Звездная "Хелл.Приключения наемницы" О.Бубела "Дракон" А.Колентьев "Партизаны третьей мировой" О.Шалюкова "Ночная таксистка" О.Демченко "Паутина удачи" В.Вегашин "Иной смысл" А.Левицкий "Нашествие.Москва-2016" А.Кленов "Зуб дракона" Г.Ли "Эндана" И.Эльтеррус, Е.Белецкая "День Черных Звезд" Л.Кондратьев, В.Мясоедов "Торговец" А.Ивакин "Прорвать блокаду!Адские высоты" Н.Кузьмина "Наследница драконов" Ю.Фирсанова "Родиться надо богиней" Ю.Иванович "Битва за Оилтон"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"