Аннотация: Смерть именинницы во время торжества - верный способ перессорить родственников и наполнить их жизнь новым, гм, смыслом.
Глава 1. Happy birthday to you-u-u!
Иосиф всегда был совой. Для него заснуть раньше трех часов ночи и восстать ото сна раньше полудня - подвиг. А Данька позвонил в дверь в 9 утра. День рождения у тетушки, "ты спишь ли, милый друг", как не совестно, и все такое. Только в машине Ося пробудился окончательно - и понял, что уже битый час таращится в окно, якобы заинтересованно рассматривая пожелтелый от жары подмосковный ландшафт. Рядом щебетала Серафима Николаевна, матушка Данилы. Отчим вел машину, а Данька клевал носом. Если учесть, что дядя Гоша никогда не слушает речей супруги, и ей это известно - значит, Серафима обращалась именно к Иосифу. Она, как ей казалось, с ним беседовала с самого момента посадки в машину, а он дрых с открытыми глазами, нечувствительно "наблюдая за природой" и невпопад соглашаясь с рассуждениями Симы.
Впереди лежал длинный, жаркий, скучный день. Ося согласился поехать за город на дачу Данилиной тетушки, сестры Серафимы Николаевны, в деревню Мачихино, в надежде побродить по окрестному лесочку и искупаться в речке. Узнав, что речка называется Моча, он приуныл, несмотря на то, что ударение в ее названии было на первом слоге.
Данька мирно дремал, а неуемная Серафима Николаевна расписывала масштаб вселенской катастрофы, которая вот-вот наступит. Из ее глубоких рассуждений выходило, что скоро Земля поменяет магнитные полюса, ледовые массы наползут на экватор и растают от жары, что и вызовет всемирный потоп, а потом сразу же - великую сушь. Свои представления она черпала из сериалов с названиями вроде "Завораживающие катастрофы", "Погодожуть", "Катаклизмы для вас", а заодно из какого-то страшноватого наукообразного журнальчика. "Огонек и ледок", что ли. "И знаешь, этот журнал такой грамотный, такой увлекательный, информация в нем такая, знаешь, плотная, насыщенная... Совсем как "Химия и жизнь" в мое время!" - восхищалась Серафима Николаевна этим сборником экологических страшилок. "Как можно быть увлекательным и грамотным одновременно? И почему семейные торжества всегда до краев полны добронравной скукой?", - размышлял Иосиф, пропуская Серафимину болтовню мимо ушей и старательно изображая внимание. Однако вскоре на ее слова: "В самом начале всемирной катастрофы может погибнуть треть человечества!" - Ося брякнул: "Конечно, это замечательно!" И тут же поймал на себе изумленный Симин взгляд. Но Серафима нашлась, и довольно быстро: "У молодежи сейчас в моде мизантропия. Как Чайльд-Гарольд, правда, Гошенька?"
Все-таки Серафима, которую все родные и друзья до сих пор зовут Симочкой, славная и удивительно бестолковая дама, слишком много читает "научную" прессу и смотрит телевизор. Ее не пугают всемирные потопы и надвигающийся ледниковый период - наоборот, Серафима видит в них подтверждение собственной правоты. Она, Симочка, права в своей ностальгии по "светлому прошлому". А вот будущее - оно отнюдь не светлое. Скорее туманное. Когда-то Сима была красавицей и по сей день любит вспомнить об этом факте во всеуслышанье. Серафима Николаевна с возрастом так и не изжила в себе подростковой склонности к романтике: в ее мире светило ничем не затуманенное солнышко, кавалеры были галантны, дамы элегантны и горды. Как ни странно, но и современники вызывали в Серафиме не раздражение, не хроническую депрессию, а даже некое умиление. И она любила давать "родным и близким" уменьшительные имена-прозвища, и еще ни разу не попала в точку. Окружающие, которых она называла Мумочками, Зизеньками и Ласеньками, сначала недоумевали, потом протестовали, потом смирялись: Симочка была воздушно и очаровательно глупа. Ее нынешний муж, Георгий Игоревич, Данькин отчим, некогда увел это небесное созданье из семьи, ячейки общества. Отбил Серафиму у первого супруга. Звали несчастного брошенного мужа как и Данькиного дедушку, Симиного папочку - Николаем. Серафима до сих пор время от времени намекает на "драму, которую пережил Кока". А Кока, наверное, и забыл уже про Симу. В общем, "у меня была жена - кончилась она".
Сам Данька отца не помнил, папа Гоша его растил, лелеял, воспитывал, поднимал и, наконец, пустил в свободное плаванье в "большую жизнь". Георгий и сейчас заботился о пасынке: держа руль одной рукой, другой он поправил подголовник, чтобы отяжелевшую Данькину голову не так трясло. Почему-то они всегда больше походили друг на друга, чем Данила и его матушка. У всего Серафиминого семейства - "рода Изотовых", как она гордо называла тьму родственников разной степени "водянистого киселя" - были светлые глаза и волосы, мягкие черты лица и крепкое телосложение. А Георгий был небольшого роста, имел крупный нос и твердых очертаний подбородок, маленькие руки - и вообще весь Гошин вид беззастенчиво выдавал породу. Данила с возрастом перенял у Георгия не только манеру улыбаясь поднимать правую бровь, саркастический взгляд на мир и любовь к логическим рассуждениям: у него даже форма носа наметилась другая и волосы потемнели. Хотя Данька вымахал на полторы головы выше Георгия и в плечах был сильно пошире "папы Гоши".
Малоатлетическую фигуру Данилиного отчима компенсировала могучая натура "настоящего мужчины": он знал, чего хотел и знал, как желаемого добиться. А все домочадцы казались Георгию слабыми и хрупкими, будто цветы или бабочки. И он их за хилость не презирал, а жалел. Больше всех Георгий жалел жену. Глупышку Симочку, живущую в придуманной реальности, где под музыку нескончаемого менуэта в изящных па прошла ее жизнь... Когда-то Георгий был покорен Симиной прелестью, а потом красота Серафимы увяла, но Гоша уже сроднился с причудами - как впрочем, и с заскоками - своей чувствительной жены. Теперь он не смог бы оставить любимую Чио-чио-сан на растерзание действительности - даже понимая, что каждые десять лет подрастает новое, совсем юное поколение мотыльков, тоже не чуждое воздушных глупостей.
Данила с Иосифом были лучшими друзьями, хоть и не со школьной скамьи. В свои 27 лет оба учились в аспирантуре, к тому же на одной кафедре, где оба бессовестно отлынивали от "намеченных мероприятий", но энергично подрабатывали на стороне. За пару лет Ося стал другом семьи Изотовых, его постоянно приглашали на всякие именины-рождества, кормили домашними блюдами и сватали наперебой. Блюда он с удовольствием ел и нахваливал, а вот от женитьбы уклонялся. Он вообще плохо понимал, что такое семья и зачем она нужна. Растила его бабушка в маленьком литовском городке, больше напоминающем разросшуюся деревню. У бабки был небольшой огород, теплицы и садик вокруг дома, куча проблем и еще три внука на попечении, кроме юного оболтуса, названного в честь дедушки Иосифом. Все четверо росли крапива-крапивой.
Самое яркое ощущение Осиного детства: запах пионов, огромная клумба с розовыми и белыми цветами, бабушкина гордость. В самой ее середине, среди зеленых, ломких стеблей, просвеченных солнцем наподобие лиан в джунглях, сидит он, маленький разбойник, гроза окрестных садов и огородов. Бабушка бегает вокруг пахучих зарослей со сложенным вдвое ремнем и кричит: "А ну вылазь! Вылазь, кому говорю, паршивец!" Это не опасно, потому, что бабушка даже гордится таким ловким и прожорливым внуком. Она боится только одного: что Осенька заболеет или будет плохо кушать. А пять раз ремнем по заднице за два кило в один присест слопанной клубники - это нормально. Собственные родители Иосифа работали в это время где-то в Польше, а может и в Болгарии. Он их вообще впервые увидел лет в шесть, когда два незнакомых человека вдруг кинулись к нему, стали обнимать, подкидывать в воздух и оглушительно орать: "А вырос-то как! А загорел!" Это было не самое приятное ощущение. С того момента маленький Ося перестал принадлежать себе: теперь его без конца контролировали, объясняли, что и как он должен делать и не желали слушать возражений.
Личные устремления нахального юнца, конечно, никто в расчет не принимал. Осины полудетские-полувзрослые попытки освоения окружающей действительности родственниками воспринимались с добродушным невниманием: ты, мол, у нас еще дурачок, вот вырастешь, поумнеешь, тогда и заживешь по-своему. А пока слушайся маму с папой, не то будет бо-бо! Маленькому Иосифу, да и всем детям в этом возрасте, казалось, что он уже вполне вырос, чтобы самому распоряжаться собственной судьбой. Претензии родителей его просто бесили. Упрямый сорванец не хотел до самой старости, - которая должна была наступить никак не позднее двадцати лет - оставаться чьей-то марионеткой. И он не понимал: почему он должен слушаться этих самых "родителей"? Им что, приспичило, чтобы он жил у них, чего бы ему это ни стоило?
Подружиться с этими чужими, жутко назойливыми типами, или хотя бы привыкнуть к ним Иосиф так и не смог. А еще в Осиной душе, вопреки ожиданиям родни, не возникло с годами снисходительного отношения к родительским чувствам. Его злило все: и сюсюканье, и наказания, и совместные походы в зоопарк, и поездки за город всей семьей, и попытки выбрать ему институт для поступления, и появление на чаепитиях "очень приличной" Софочки - соседской дочки, толстенькой, молчаливой и себе на уме девицы, по мнению родителей, отличной партии для Осеньки. С годами он, правда, перестал упрямо, по крупице отвоевывать право на самоопределение, зато, как осажденная крепость, ушел в глухую оборону. Иосиф Гершанок бился за свою "отдельность" от мамы с папой целых двадцать лет, и победил.
Сейчас он жил в квартире покойной бабушки с отцовской стороны и наслаждался возможностью не видеться ни с какой своей родней - ни с дальней, ни с ближней - даже на праздники. Но у Данилы он бывал часто, и ему даже нравилось на пару с Данькой мистифицировать легковерную Серафиму Николаевну рассказами о посещении Нью-Йорка НЛОнавтами, о множественных родах американскими школьницами детей со странными аномалиями. Серафима бурно сочувствовала обесчещенным американочкам. Она принималась забавно сетовать на шалости инопланетян, будто ругала похотливого кота, орущего под балконом. Потом Георгий укоризненно вздыхал: "Симуля! Мальчики!" и смотрел на них поверх очков. Ося с Даней смущенно разглядывали потолок, а Серафима укоряла обоих за глупые выдумки и по-девчоночьи шкодливо хихикала.
И вот Иосиф и вся Данилина семья ехала праздновать день рождения родной Симочкиной сестры, Вавочки. Она вообще-то звалась Варварой и старательно скрывала свой истинный возраст, но ее выдавала Серафима, которая всегда могла ляпнуть при свидетелях: "Как годы-то бегут, а, Вавочка? Вот тебе уже и..." Следовала цифра, и шея Вавочки наливалась кровью. Несмотря на конфуз, Серафиму приглашали и на следующий год: крепость родственных уз в этой семье очень уважалась.
В Мачихино полным ходом шло приготовление тазиков с салатами оливье, рыбно-крабовым и винегретом, без которых на Руси не обходится ни одно застолье. Конечно, были еще селедка, пироги с капустой и грибами, кулебяка не поймешь с чем и предмет особого беспокойства хозяйки: заливное, не пожелавшее застыть даже в холодильнике. Варвара Николаевна с досады шипела на дочерей, погруженных в рубку салатных компонентов: "Криворукие какие-то, Гос-споди прости!" Дочери ее, Лариса, прозванная младшим кузеном "Фрекен Бок", и Зоя, которой никто никогда так и не смог придумать прозвища, молча и сосредоточенно стучали ножами. Муж именинницы, Павел Петрович, чувствуя себя подлым иждивенцем, с утра сбежал на реку. Там, в тенечке, можно было сидеть с удочкой хоть до морковкиных заговин: рыбы в Моче отродясь не водилось. Гости ожидались вот-вот, пироги становились круглыми и коричневыми, все больше походя на ягодицы спасательниц Малибу, в окна кухни влетал слабый, просто еле живой ветерок. Было душно. Природа точно забавлялась, выясняя: можно в течение лета превратить белого в папуаса, не меняя его гражданства, или понадобится сезона два-три?
Днем, в самую жару, собрались "утомленные солнцем" друзья и родственники. Вид у всех был такой, точно это их, а не пироги, сперва подержали в духовке, а потом переложили в поддон русской печи - доходить до кондиции. Отдуваясь и вытирая шеи платками, приглашенные вручали Варваре Николаевне, принарядившейся в желто-красно-зеленое шифоновое платье и бусы из самоцветов, неожиданно похожие друг на друга подарки: соломенные шляпки, зонтики от солнца, веера, маечки-футболочки, купальник, тент и надувной матрац. Похоже, всем казалось, что небывалая жара пришла на веки вечные, и Россия вскоре станет филиалом Африки. Один вальяжный лысоватый дяденька подарил имениннице какой-то документ, взглянув на который та аж пятнами пошла. Лысый довольно хохотнул и с лихим видом огляделся вокруг, после чего пробасил:
- Можешь теперь еще землицы прикупить, пристроечку сделать! Да хоть вон там, - и махнул рукой в сторону соседского дома, хозяйка которого, как выяснилось, стояла рядом с разноцветной коробочкой в руках.
Неловкий момент быстро замяли, и все скопом направились к столу.
- Лучше бы ружье для охоты на слонов и тропический шлем подарили. Они бы Варваре пошли, не то что шляпки-зонтики, - шепнул Иосифу Данила.
Пытаясь представить себе властную, грузную тетю Варю в шортах и шлеме, верхом на верблюде, в сопровождении бедуинов, увешанных амулетами, Ося хмыкнул и пошел за другом в "большую столовую". Такая "зала" есть в любом просторном "загородном доме". В ней никто не живет: болтают по душам в гостиной и на веранде, едят на кухне, телевизор смотрят там, где есть телевизор, спят в спальне или в гостиной на диване, особенно если накануне была пьянка со скандальчиком, в спальне протек потолок или кошка расписала коврик, демонстрируя необоримую кошачью суть.
Но "большая столовая" - не просто помещение для низменных отправлений. Она - символ уюта и единения семьи. Посредине ее стоит гигантский дубовый стол и два десятка дубовых же стульев без единой сломанной ножки. Скатерть, прозванная Даней "кинг сайз", великолепна: цветочки по краям, веночки в центре, кисточки по углам. Упаси Бог капнуть кетчупом на такое "богайство"! Вышивала ее еще бабушка, мать именинницы, ибо шила как никто и имела уйму свободного времени. Все думочки на всех диванах щедро украшены ее умелыми руками с двух сторон, поэтому спать на них нельзя: бисер и крученые нитки впиваются в щеки и цепляют за волосы.
Когда все расселись вокруг уставленного яствами стола, Иосифу стало неловко. Все имело такой торжественный вид, что хотелось громко прочесть молитву, или пропеть псалом, или рассказать неприличный анекдот, лишь бы нарушить атмосферу. Ося кашлянул и посмотрел на соседку - младшую дочь Варвары, Зою. При виде нее на ум Иосифу постоянно приходили всякие литературные цитаты про "безжизненную правильность черт". Зоино лицо с тоненьким носиком, светлыми глазами и намечающимися морщинками в углах рта никогда не выражало эмоций. Оно было спокойным и прозрачным, подобно первому ледку на реке. Похоже, младшенькая Данина кузина спала наяву, примерно так же, как Серафима Николаевна, ее родная тетя, но крепче и без сновидений.
Напротив за столом устроилась старшая сестра Зои - Лариса. Даня одарил ее имечком "Фрекен Бок" за склонность к непрошеным советам и невыносимую правильность: отличница-активистка в школьные годы, студентка-стипендиатка в институте, примерная жена отличного парня и любящая мать двоих прелестных деток, претендент на глубокое уважение окружающих. Наконец, Лариска уверила всех, и, главное, себя, что имеет право давать советы кому угодно и по любому поводу. Лариса с юных лет подражала Варваре Николаевне, видя, как мамочка, с ее деспотизмом, держала все семейство железной рукой без всяких глупостей вроде бархатных перчаток. "Почему люди копируют тех, кто был главной проблемой их жизни? Мазохисты кругом, одни мазохисты..." - грустно размышлял Иосиф.
Роль хозяйки дома поневоле заставляет женщину сделать выбор: или становись беспощадным "серым кардиналом", или вечно хнычь насчет тяжкой доли экономки, вымаливая крохи сочувствия у равнодушных домочадцев. Варвара встала на первый путь и шествовала по нему уже много лет, а Фрекен Бок пыталась ей подражать, пока еще неумело и второсортно. Фрекен Бок вообще любила примерять чужие обличья и черты характера, а потому до смешного гордилась своим именем и в разговорах часто проводила хилые параллели между собой и Ларой из "Доктора Живаго", намекая на небывалую душевную тонкость и глубину своей натуры. Ларисин муж, разумеется, в таком освещении выглядел милым, но недалеким.
Сам "хороший парень" Руслан сидел на дальнем конце стола и следил за своими "прелестными детками", Дашей и Настей. Ссылка малолетних внучек Варвары в самый отдаленный угол была мерой вынужденной, но неизбежной. Хоть и предполагалось, что они отлично воспитаны, Фрекен Бок еще не удалось засушить малышню и превратить их в чудо дрессуры, а потому дети хулиганили вовсю: фыркали на блюдо, в котором прела от жары селедка "под шубой", требовали положить им сервелату и налить газировки, во всеуслышанье спрашивали про торт и обещанное мороженое. Потом "бандитенышей" утихомирили, наступила тишина, больше всего напоминавшая минуту молчания в честь павших героев.
Когда, наконец, торжественное безмолвие всем надоело, со своего места поднялся тот же бестактный дяденька с брюшком и произнес тост в честь именинницы, полный хвалебных слов и невнятных намеков на "былое сотрудничество". Наверное, это и был легендарный шеф Максим Максимович, под чьим руководством тетка Данилы проработала четверть века где-то во Внешторге. Закончил он пожеланием счастья и долгих лет жизни. Хозяйка кокетливо поблагодарила за любовь, за ласку всех гостей и посоветовала приналечь на угощение. Взглянув на тесно прижатые боками друг к другу блюда, гостюшки обреченно вздохнули. По такой духоте трудно было съесть больше пары тарелок окрошки и влить в себя что-то помимо пива и минералки. Но обижать Варвару и ее трудолюбивых дочерей не хотелось, и гости с натугой принялись за еду. Потом постепенно втянулись, стали подкладывать и подливать почти с азартом.
Максим Максимыч, обращаясь ко всем разом, громогласно вещал, что носит исключительно часы марки "Максим", предпочитает гулять в ресторане "Максим", сына его звать, конечно же, Максимом и тому подобное. Ему, похоже, было приятно видеть мир отражением своей объемистой особы.
"Ты, наверное, и разъелся так, чтобы в обществе вес иметь, бегемотина", - усмехнулась про себя двоюродная сестра Варвары, Зинаида, сидевшая рядом с Вариным шефом, но продолжала слушать с натренированной любезностью деловой женщины. Она, единственная из всей семьи Изотовых, пошла в большой бизнес и теперь могла вытерпеть любого зануду. В "кузине Зине" сочетались цинизм и зоркость, мужская хватка и женская стервозность, но небезопасные черты характера на родных не распространяла. Со своими близкими Зина держалась ласково и спокойно - крупный хищник, которого добрые хозяева держат за ручного зверька.
А еще Зинаида была красива: Иосиф, видевший родственницу друга в первый раз, глядел на новую гостью во все глаза. Зине было сорок, но весь набор достижений косметологии, доступный богатой женщине, омолодил тетушку лет на десять, если не на все пятнадцать. Синие холодные глаза и серебристо-пепельные волосы делали ее похожей на подобревшую Снежную королеву - если бы та простила понесенный из-за Герды урон и даже зашла в гости к неблагодарному Каю. Ося предпочел бы сесть рядом с ней, а не с вялой Зоенькой, но Максимыч явно хотел того же, а потому дорогу Иосифу беззастенчиво перебежал.
Последний приглашенный пришел с опозданием. Ося его видел и раньше, но мельком: здорового молодого мужика под сорок, с повадками дамского любимчика и лицом, отмеченным печатью инфантилизма. Гость был другом Варвары, вероятно, очень личным ее другом, а заодно художником-неудачником, и вечно сидел без работы. Все звали его Алексис. Это прозвище стало исключением, подтверждающим правило: пристрастие Серафимы давать людям нелепые "болоночьи" клички впервые пришлось ко двору. Имечко прилипло намертво.
Сейчас Алексис, похожий некогда на перекормленного, заласканного котяру, был весь взъерошен, глаза его горели, подбородок дрожал и трясся, ноздри живописно подрагивали. Он кинулся прямо к хозяйке, словно дракон, испуская огонь и искры. Варвара вдруг побледнела, жалко улыбнулась и вжалась в кресло. Иосиф впервые увидел, как могучая Варвара Николаевна Изотова чего-то испугалась. Бывший шеф хихикнул в кулак. Но, увидев остолбенелые лица гостей, художник затормозил на скаку, сухо обронил несколько слов в качестве поздравления, развернулся и сел на свободное место. Фрекен Бок тут же вскочила и выбежала за столовым прибором для вновь прибывшего, а Павел Петрович заметно поморщился. Неловкая ситуация была уничтожена в зародыше, застолье продолжалось.
Осыпались цветы на подоконниках, издавая томный предсмертный аромат. Тарелки пустели, кружочки лимона от жары сворачивались, как лепестки огромного желтого цветка, лед в ведерке превратился в тепловатую водицу. Прошел час, второй, третий. Пироги, закуски и спиртное иссякли, и отягощенные выпитым и съеденным гости разошлись по дому и саду. Мужчины курили на веранде, слушая байки Максима Максимыча, всех клонило ко сну. Шеф Варвары Николаевны все еще рассказывал о корнях своего уникального имени, об удаче, которую оно приносит своим обладателям. Иосиф сонно размышлял над тем, как может мужчина так обожать себя и оставаться убежденным гетеросексуалом? Общую дремоту периодически нарушал Алексис: он рвался тоже что-то рассказать о себе любимом, но его попытки всякий раз терпели неудачу. Бывший шеф Варвары просто делал голос громче на полтона, заглушая "посторонние шумы". На сад опускались сумерки.
И вдруг "высокий гость" сам снисходительно обратился к художнику:
- А ты что, собственно, на Варю так накинулся? Повздорили?
- А это наше личное дело, - отрезал тот, и шевелюра его увеличилась - явно встала дыбом от ярости, а может, от страха, - Вас это не касается!
- Ошибаешься, дорогой, еще как касается. Варька тебя Нифонтову сватала? Сватала. А он мне позвонил, спросил, кто ты и с чем тебя едят. Я и сказал, что тебя не едят, потому что ты не еда, а... ну как бы противоположное совсем. Вот он и не взял тебя салон оформлять. Правильно? Ты уж не серчай, но мне после твоих фортелей в моей фирме видней, что ты такое. А Варьке надо быть умнее, не девочка уже.
В горле у Алексиса заклокотало, и он уставился на бывшего работодателя вылезшими на лоб глазами. Казалось, отвергнутый и осмеянный малый вот-вот взорвется и все вокруг забрызгает. Вся мужская компания многозначительно помалкивала и с деланным безразличием глазела по сторонам, но в молчании не было ни на йоту сочувствия. Похоже, презрение Максима Максимыча к Варвариному протеже разделялось большинством присутствующих.
Пока тесный мужской кружок добивал бесчувствием непризнанного гения, дамы ощущали некую незавершенность торжества: еда кончилась, а танцы так и не начались. Они бродили по дому, собираясь по двое - по трое, привычно сплетничая и жалуясь друг другу на жизнь, на здоровье, на неурожай и засуху. Вера Константиновна, соседка по участку, намертво приклеилась к имениннице, описывая особенности кармы у сильных, удачливых женщин, любящих матерей и хороших жен, подобных Варваре Николаевне.
Вера Константиновна, еще лет десять назад бывшая неглупой, здравомыслящей деревенской старушенцией, однажды свихнулась на учении йоги. В недобрый час у старушки забарахлила печень, впервые за шестьдесят лет. Вера Константиновна, мнительная, как все идеально здоровые люди, не знала, что делать, и страшно запаниковала после первой же колики. Наутро после бессонной ночи она кинулась на переговорный пункт - созывать любящих чад на предмет предсмертного благословения. Заботливые детки примчались по первому маминому зову, привезли "Лив-52", "Но-шпу" и книжку про здоровое питание. Неизвестно, что помогло, а что навредило, но больше Вера Константиновна никогда не ела мяса и не сказала в простоте ни слова. Астралы, чакры, сансары, гуру и шуньяты не сходили у нее с языка. Через пять минут разговора с ней появлялось желание кусаться, прыгать по столам, качаться на люстре и вообще превратиться в презренного бандерлога , лишь бы тебя оставили в покое.
Варвара не отказала "психической" от дома и даже в периоды острого буддизма привечала несчастненькую - хоть никогда ангелом милосердия и не была. Нетрудно сказать, какую чувствительную струну сумасшедшая йогиня затронула в своей соседке - конечно же, знаменитое изотовское честолюбие! Вера Константиновна искренне восхищалась Варенькиной красой (теперь уже бывшей) и почему-то нелегким ее характером, которому кротость йогов не была свойственна ни в какой форме. Варвара подсела на наркотик дифирамбов, приглашала старушку на все семейные торжества и просто погостить в любое время дня и ночи, благо ходить недалеко - их участки имели общий забор.
Вот и теперь "дура-Верка", как ее брюзгливо звал Варин муж, напевала "умнице-красавице-хозяюшке" про непременную награду за праведное житье и душевную просветленность - может, и в будущей жизни, зато наверняка. Соседка с другой стороны, Лидия Евсеевна, молчаливая сухопарая дама, вроде бы бывшая некогда судьей, а теперь кайфовавшая на пенсии, сидела тут же, иронически поглядывая на обеих.
Восхваляемая снисходительно слушала, любезно улыбаясь и чуть заметно кивая, а в это время ее внимательный голубой глаз чутко следил за манипуляциями Павла Петровича. Варварин супруг то и дело входил в комнату и с тоской смотрел на "шкапчик", где хранилась заветная бутылочка коньяка и еще графинчики с домашними настойками, вздыхал и под бдительным оком жены удалялся на веранду несолоно хлебавши. Словом, праздник удался.
Потом сели пить чай, и разговоры за столом заметно оживились. Маленькие негодяйки Даша и Настя принялись за свою любимую игру: безжалостное соперничество друг с другом. Младшая, Даша, разбойница пяти лет, заявила Иосифу, что намерена на нем "пожениться". На его вопрос: "Почему на мне?", она заявила: "У тебя волосы красивые!". Рыжий до красноты, веснушчатый, словно перепелиное яйцо, Ося тут же согласился: "Да, я красавец!", и спешно засунул в рот преизрядный кусок торта, давясь смехом и бисквитными крошками.
Даша тут же решила, что женишок согласен на ее брачные претензии и в приступе кокетства стала кидаться в суженого пробками от шампанского. Маленькие липкие снаряды попадали во всех подряд, кроме мишени обстрела. Старшая решила, что ей негоже уступать сестре и сразу же нашла и себе жениха по сердцу. Им стал почему-то не Даня, Осин друг, а его отчим, Георгий. Настя вихрем пронеслась по дому, сдернула в спальне с подушек нитяное, вязаное крючком покрывало, накинула его, как мантилью, себе на голову и в этом виде предстала перед гостями, после чего объявила о срочной своей помолвке с "Гошкой". Все захохотали, Георгий Всеволодович, подталкиваемый умирающей от смеха Симочкой, встал и церемонно подал Насте руку. Даша надулась - ее до слез обидело, что сестра, которой уже семь с половиной, может хоть сейчас под венец идти, вон, даже фату отыскала. Потом засидевшаяся девица набросилась на Иосифа, потребовав немедленно взять ее замуж, сию же минуту! Опешив от такого напора, тот стал уговаривать свою "невесту" подождать с брачной церемонией до ее десятилетия, потом снизил сроки до девяти, восьми, шести лет. Чтобы избежать пролития слезы невинного младенца, пришлось сойтись на пяти с половиной годах. До осени будущий супруг был отпущен под честное слово, порезвиться напоследок.
Вечерело в открытую. Зазвенели какие-то другие сверчки, ночные, не те, что стрекочут в разомлевшей от полуденной жары траве. От реки повеяло свежим прохладным воздухом, будто взмахнули гигантским опахалом. Первые комары пели радостно и бесстрашно - так моряк кричит с мачты: "Земля!". Время от времени гости хлопали себя по шеям и икрам, тихо чертыхаясь. Торжество шло к завершению.
Варвара в уединенном уголке гостиной заинтересованно беседовала с Симой, избавившись, наконец, от Веры Константиновны с ее однообразными славословиями. Именинница бурно размахивала руками, увлеченно рассуждая о чем-то, а Серафима слушала Варвару Николаевну, вопросительно-недоуменно подняв брови: она редко соглашалась с мнением сестры, хотя и любила ее. Варвара и Сима были не просто разными - они всегда были антиподами, точно при рождении одной достался весь отпущенный на двоих запас амбиций, властности и неукротимости, а другой досталась вся нежность, мягкость и мечтательность. Неизвестно, почему это не привело к ссоре на всю жизнь, как оно нередко бывает между близкими, но противоположными по характеру родственниками. Впрочем, факт остается фактом: сестры любили и опекали друг на друга всю жизнь, затевая долгие препирательства по любому поводу. Похоже, сейчас назревал момент очередной "родственной полемики".
Оставшиеся без присмотра гости потихоньку покидали "залу" и выходили в остывающий от дневного пекла сад, и здесь разбредались, утопая в сиреневых июльских тенях. Извинился и уехал "по-английски" икающий от сытости Максимыч. Даня важно обсуждал с двоюродной теткой Зинаидой, какие обои годятся для спальни, а какие - для кабинета, и слегка позевывал. Вечер незаметно перешел в ночь, теплую, июльскую, душистую. На небе высыпало столько звезд, что хотелось погрузить в них руки по локоть, будто в речную воду.
Даня, изнемогая от сытой сонливости, не очень-то деликатно сдал Зину с рук на руки Вере Константиновне, ищущей собеседника для обсуждения астральных проблем, а сам пошел в сад, к приятелю. Ося, не отрываясь, глядел в небо.
- Звезды падают? Есть на что загадать? - спросил его Данила, деловито закуривая.
- Да нет! Не везет что-то... - вздохнул Иосиф, - А все равно красиво.
- Слушай, да ты альтруист! А я думал, еврей как еврей.
Они стояли, лениво перебрасываясь фразами и смотря вверх, в синеву. Ося чувствовал, как накатывает блаженная истома, и неохота отвечать на подначки приятеля, хочется только спать. Вот разве что пойти, попытаться охмурить красотку Зину, хотя...
Вокруг все отдавало жар, накопленный за день: стены, плетеная мебель, деревянные перила, огромная фаянсовая ваза, в которую мужчины шкодливо бросали окурки. За рекой брехала одинокая псина. Ночная тишина стояла над миром высоким чистым куполом. Мир замер и наслаждался.
И тут в доме раздался вой, перешедший в визг, а потом в хрип. Визжала и хрипела в Варвариной спальне Лидия Евсеевна. Когда все ворвались в комнату, она только молча тыкала пальцем в пустое массивное кресло в углу. У ножки его растекалась лужа, похожая в полутьме на пролитый черный кофе. В луже, раскинувшись, лежала именинница. Лежала не двигаясь и уже не дыша. Раздался нежный хрустальный звон: дядюшка уронил бокал с минералкой и остолбенело уставился на труп жены.
Глава 2. "Она мертвее праха..."
Все происходящее слилось в один невыразимый кошмар. Милиция, протокол, больница, морг. Бюро ритуальных услуг, подготовка к похоронам, закупка продуктов и "смертных" принадлежностей. Казалось, что день пролетел за минуту, ни на одну проблему не хватало времени, заботы множились, как тараканы; зато ночь тянулась дольше года: такое ощущение появляется, если у тебя бессонница, или что-то болит. Лица домочадцев проплывали перед Даней среди ночной тишины, тяжелой, будто мраморная гробовая плита. На каждом из них было то же выражение, что и у мертвой, а где-то в доме мерещилась страшная черная лужа, которую так и не смогли дочиста отмыть.
Застоявшаяся в комнатах духота усугублялась страхом, сгустившимся вокруг дома плотным, почти материальным облаком. У каждого из поневоле застрявших в Мачихино в голове точно веретено крутилось, наматывая черную нить тоскливых мыслей: "А если это убийство? А кто тогда убил? Это кто-то из своих? То есть один из нас? И этот кто-то приехал, убил, а теперь кого-нибудь подставит вместо себя? А если меня?", и так без конца.
Даже природа принимала участие в нагнетании тяжелого, удушающего чувства тревоги: на следующий день после смерти Варвары Николаевны Изотовой вдруг набежали облака, затянули небо плотной белой пеленой без единого просвета. К полудню пелена превратилась в серые, мокрые грозовые тучи, они повисли над миром, точно старый пропыленный матрас. Дышать стало совершенно нечем. Любимая кошка покойной, носившая дурацкое имя Аделаида, валялась по всему дому, часто дыша и жалобно посматривая на людей.
Приглашенные на именины, а попавшие на убийство бродили по комнатам - проклятые души в греческом Тартаре - не глядя друг на друга и не разговаривая. Только Иосиф с Даней, не выдержав этого странного, мучительного состояния, к вечеру удрали в лес, предоставив остальным сумрачно слоняться по дому и саду.
- Слушай, ты когда-нибудь свидетелем убийства был? - завел разговор Данила, старательно пряча глаза.
- Добрую тыщу детективов прочел, - отмахнулся Ося, тоже глядя в сторону, - Там всегда одно и то же: если такое - значит, убийство. В фильмах - похожая схемка: труп - мотив - убийца.
- Детективное кино смотришь, значит? Документальная киношка-то! Тетку мою кто-то из нас собственноручно... - Даня запнулся. Слово "замочил" застряло у него в горле. Увидев выпученные глаза приятеля, Гершанок заторопился:
- Да не дури, ведь не было еще медицинского заключения! Гоша и Лариска в морг поехали, а вернутся - сообщат. Может, она сама сверзилась! На шкаф полезла, или так, спьяну...
- Сам-то, небось, не думаешь, что спьяну, - огрызнулся бледный измученный Данила, - "Сообща-ат..."! Про себя уж решил: Варьку по башке тюкнули? Ну, нафиг антимонии разводить?
- Кончай истерику ломать! - рассердился Ося, - А что я, по-твоему, должен думать: "лежит, скучает и кровь вокруг"? И не коли, Бога ради, вселенскую скорбь. Сам про убийство заговорил, не я!
- Ладно, все, успокоил. Пошли домой, девкам помочь надо. Бабы с ног сбились, еще соседки эти придурочные под ногами путаются, хуже Адельки, - и оба мрачно направились через высушенное до желтизны поле к дому.
Трава кололась, кусались какие-то мухи, настроение было - хуже некуда. Появилось ощущение, что это будет продолжаться вечно: запах соломы, длинная унылая дорога, впереди одни только неприятности.
"Накорми меня, напои меня, напугай меня", - вспомнил Данила капризную лису из сказки, - "Д-дура рыжая! Эх, так все славно начиналось, хоть в рамочку вставляй! Пироги, огурчики, напитки-закуски... Гости благостные, хозяйка аж лоснится... Оське этого не понять, сироте еврейской. А теперь смотреть на них на всех - ну сил моих нет. Лица чужие, дикие, как у неродных..." Мысль о странности с детства знакомых лиц чем-то беспокоила, в ней была, будто в иссохшей траве, колкая, неприятная жесткость. Даня задвинул тоскливые думы подальше и начал прикидывать, что он, мужчина, может и должен сделать для осиротевшего семейства.
В доме парни обнаружили, что атмосфера неожиданно разрядилась: приехал из морга Гоша и сообщил, что у покойной был или намечался инсульт, что и спровоцировало обморочное состояние. Варвара, вероятно, направилась в спальню, чтобы прилечь, сперва подошла к окну, потопталась в центре комнаты, затем пошла к кровати и присела. Когда же поднялась, чтобы выйти из помещения, произошло небольшое кровоизлияние в мозг, отчего Изотова В.Н. упала и ударилась головой о ручку огромного старинного кресла, обычно стоявшего в углу комнаты, между шкафом и стеной, а тут оказавшегося, как на грех, посреди спальни, прямо на пути потерпевшей. В результате - проломленный череп, мгновенная смерть и полное отсутствие состава преступления.
Этот текст Георгий выпалил на едином дыхании в кругу напряженно замерших родственников. Когда он замолк, еще несколько мгновений стояла тишина, казалось, вот-вот разразятся бурные аплодисменты и крики "браво!" Мысль об умышленном убийстве, явившаяся неведомо откуда, заразившая весь дом и за прошедшие сутки истерзавшая каждого, оказалась лишь наваждением. Нет, оваций, конечно, не случилось, но присутствующие загомонили, дамы дали бурный выход чувствам. Отовсюду слышались восклицанья: "Варенька, бедная Варварочка, ах, Вавочка, какой ужас, как же так могло случиться...", хотя Георгий только что кратко, но доходчиво объяснил, как.
Никто, впрочем, не обращал внимания на остальных, просто "выпускал пары". Мучительное беспокойство, действительно нагнетавшееся точно в котле под высоким давлением, теперь выходило через все клапаны: Серафима в голос зарыдала, соседки пали ей на грудь, мешая мужу обнять Симу и увести подальше от хора плакальщиц. Георгий очень хотел спасти супругу от дальнейших переживаний, Серафима и так настрадалась после нелепой Вариной гибели.
Прочее семейство Гоша тоже жалел, но меньше, чем Симочку. Ей, бедненькой, совсем не досталось некое полезное свойство, присущее натуре Изотовых, и передавшееся Павлу Петровичу, мужу покойной, наверное, половым путем. Варварина родня всегда выходили из стресса, делая реакцию на любое несчастье слегка актерской. Не то чтобы все их чувства были фальшивы, но реальная горечь и страх потери как-то незаметно растворялись в "мизансценах" - еще до того, как занятые импровизированным спектаклем домочадцы успевали сполна ощутить происходящее в реальном мире.
Вот и после Гошиного сообщения Павел Петрович, с утра ополовинивший бутылку коньяка и теперь изрядно ослабевший, упал на диванчик, уткнулся лицом в бисерные разводы на подушке и застонал оперным басом. Бледная и грустная Лариса, утирая слезы, высилась рядом с мужественно-печальным Русланом воплощением дочерней скорби. На красивом бесчувственном личике младшей Варвариной дочери не было слез: на нем, будто черная вода в трещинах ледолома, вдруг проступило выражение легкой грусти и странного умиротворения.
Даня, остолбенев, наблюдал за кузиной. "Ну, просто Зойка рада, что это не убийство, глупо ее подозревать в... Да чего это я?", - словно заклинание, твердил он про себя. А потом закрутился смерч приготовлений к похоронам, вовлекая всех подряд. Подхватил он и Данилу, а мысль о неадекватной реакции дочери покойной куда-то пропала. Волна поручений накрыла Даню и смыла посторонние соображения не хуже цунами. Катаклизмы - большие и малые - сменяли друг друга до самой полуночи.
Уже в первом часу ночи все молча и наскоро выпили чаю, храня скорбное молчание, и вяло расползлись по спальням. Осе с Данилой отвели старую Данькину комнату, и они не стали даже болтать на сон грядущий: покурили у окна и рухнули в черную пропасть без сновидений.
Наутро женщины опять принялись за стряпню: снова оливье и винегрет, селедка и пироги. Правда, на этот раз уже кое-как, без кулинарного азарта. У поварих не возникло никакого желания восхищать едоков изысканностью меню. Немалую часть списка приглашенных на поминки составили те же лица, что и на последнем Варином празднике, и кушанья были те же. Удивительно, но подготовка к ежегодным торжествам всегда происходит как бы впервые - жемчужиной зреет зерно творчества, кровь кипит от ожидания праздника. А вот подготовка похорон и поминок вызывает чувство рутинности - точно поминальные трапезы случаются ежедневно и успели надоесть до остервенения.
Мужчины тоже от "рутины" не отлынивали. Георгий поехал за вином и водкой, а Руслан, зажмурясь и сопя от отвращения, свернул залитый кровью тещи ковер. Данила с Иосифом, пыхтя, потея и ругаясь, перетащили тяжеленный сверток на чердак, а ручку кресла долго отмывали щеткой от потеков и брызг. Сейчас, когда стала известна причина смерти Варвары, никто видеть не мог злосчастную мебель, и креслу тоже светила ссылка на чердак.
Наконец подошли к концу хлопоты, связанные с будущим погребением несчастной жертвы рокового случая. Кузина Зинаида активно помогала осиротевшей семье: одолжила денег на устройство похорон, нашла подходящее бюро ритуальных услуг, договорилась о месте для могилы на тихом зеленом кладбище, неподалеку от любимого родового гнезда. Словом, жизнь постепенно вошла в новое, пусть непривычное русло, без Варвары Николаевны, скреплявшей семью, словно качественный цемент. Казалось, что родственники понемногу освоились с мыслью о смерти, готовой заявиться к кому угодно и когда угодно, даже в день рождения.
Утомляло то, что с утра пораньше притащились обе соседки и теперь наперебой утешали всех, кого удавалось отловить. Но, к сожалению прочих домочадцев, Вера Константиновна и Лидия Евсеевна не захотели "пообщаться" с младшим поколением - с Дашей и Настей. Уж очень тягостной казалась беседа о смерти бабушки с бойкими несмышленышами. Серафима, сама еще не вполне оправившись от шока, мужественно решила взять шефство над внучатыми племянницами.
С самого утра Сима в ярких красках рисовала себе, каких бед натворит в чистых детских душах известие о кончине бабули. Потом полдня напряженно думала: нельзя ли как-то помягче объяснить малышкам, куда уходят люди после смерти? Можно попытаться утешить их рассказом о райских кущах, где любящие внученьки вновь встретятся со своей доброй "бабенькой". Но едва только Серафима начала срывающимся голосом рассказывать о добром боженьке и Эдемском блаженстве Варвары Николаевны Изотовой, нахальные девчонки стали перебивать ее неуместными вопросами: "Баба Сима, а бабу Варю кирпичом стукнули, да? Она совсем-совсем мертвая? А нам дадут ее потрогать? Ее теперь в печку положат? В ту, которая на кухне?" Перепуганная Серафима побледнела и пулей выскочила из комнаты.
В коридоре она наткнулась на Даню. Увидев его, Сима приникла к сыновнему плечу и, захлебываясь не столько горем, сколько возмущением, поведала Даниле об ужасающем падении нравов в "та-аком нежном возрасте!" Данила хмыкнул, успокаивающе похлопал мамулю по плечу и сам отправился усмирять юных волчат, возжаждавших крови и зрелищ. Даша и Настя и в самом деле до непристойности недолго переживали бабкину смерть, а уж сегодня-то ждали от незнакомой, но волнующей ситуации новых и интересных ощущений.
Надо сознаться, Варвара сама была виновата в их бесчувственности: "выпрями спину", "как ты ешь?", "убери локти", "подтяни колготки", "что это у тебя на голове?" - таков был основной набор теплых слов, исходивших от "бабеньки". Настоящей бабушкой - ласковой и понимающей - была Сима. "Бандитеныши" знать не знали, что нехорошее безразличие к Варвариной смерти может так обидеть и напугать их любимую "бабулю Симулю". Когда та выскочила из детской, девчонки испугались. Любое наивное дитя знает, что лучший способ защиты - сицилианский: нападать первым. Даню встретили два хмурых взгляда исподлобья и два пухлых рта, надутых и крепко-накрепко сжатых в смертельной обиде.
- Ну-с, хулиганки, что вы такого ляпнули Симочке? - ехидно произнес он, закрывая дверь в комнату и разглядывая две упрямо наклоненных беленьких головки.
- Мы просто хотели потрогать бабу Варю! - четко произнесла Настя и беспомощно оглянулась на сестру в ожидании поддержки.
- А что, нельзя? - гневно вступила Дашка, бейсболистом врываясь на "поле битвы" - торс вперед, челюсть выпячена, реакция на высоте.
- А вы отличная команда, девчонки! - не удержавшись, хихикнул Данила, - Ладно, поговорим начистоту.
Данила, выходя из детской часа через два, чувствовал себя, как выжатая в чай канарейка: "Ох и нежелательное, мягко говоря, к бабкиной смерти отношение. Трупик потрогать - это круто! М-да-а... Ладно, допустим, обычный детский цинизм: они ведь не знают еще, что такое смерть". Объяснения с бандитенышами утомили его, но и рассмешили. Данила не был похож на свою славную маман - неженку и фантазерку, он отлично знал, что реальный ребенок не слишком похож на "чистую, невинную душу" из сентиментального романа. В природе не существует таких ангелоподобных созданий. А то они только тем бы и занимались, что плакали над заблуждениями старших, и каждая пролитая ими слезинка стоила бы дороже царствия небесного.
При всей снисходительности к выходкам малышни, Даня все же ощущал нехорошую тяжесть на душе. А может быть, юные нахалки тут были совершенно ни при чем. Возвращаясь мысленно к моменту и ко всей атмосфере вокруг теткиной смерти, Даня осознавал: в этом доме произошло что-то непоправимо дурное, помимо самого факта гибели Варвары Николаевны, хозяйки дома и матери семейства. Это "что-то" не позволит семейству вот так запросто вернуться назад, к налаженному быту и привычной системе ценностей. Непонятное "что-то" скверно повлияло и на него самого, достойного члена семьи Изотовых, пусть и не особенно преданного фамильным идеалам.
Тетка всю жизнь воспитывала в каждом из них ощущение тесных кровнородственных связей, сама непоколебимо веря, что эти связи надежней любых "благоприобретенных" уз любви и дружбы, что главный долг - семейный, главная опора - семья, главные заботы - о семье. Вавочкины рассуждения на подобные темы казались мудрыми и бесспорными, словно цитаты из Святого писания. И вот, вчера клан Изотовых мучили леденящие душу вопросы: кто бы это мог убить замечательную сестру, добрую мать и хорошую жену? Основы "духовной и родственной преемственности" рушились вторые сутки подряд, а останки поглощало болото взаимных подозрений. Пусть в гибели Варвары Изотовой ее близкие оказались неповинны, но широкая трещина уже змеится по всему храму семейной любви, от мощного фундамента к величественному куполу.
Выйдя из дома в печальных размышлениях, Данила увидел, что Руслан с Осей рубят дрова - судя по объему кучи, на год вперед. Даня вызвался помочь мужикам, и потащил первую порцию поленьев на кухню, где уже вовсю гремела посуда и шкворчали сковородки. Кряхтя и периодически выглядывая из-за деревяшек, он брел, лавируя между столами и стульями. Это было то самое помещение, в котором Вавочка совсем недавно обвиняла дочек в криворукости. В щель между дровами Данила увидел синий Варькин "фартук для стряпни", как будто повисший в воздухе, и голос, ужасно похожий на голос тетки, рыкнул:
- Ку-уда! В угол, в угол, не на стол!
"Освоилась, Фрекен Бок", - хмуро подумал он, - "распоряжается. Небось, всем решила показать, кто теперь обладатель полной власти и твердой руки. Теперь она нам даст жизни!"
Свалив поленья в указанный угол, Даня оглянулся и замер от изумления наподобие соляного столба: в печи, скривившись от жара, шуровала кочергой помидорно-красная ... нет, не Лариса, а Зоя, по-разбойничьи повязанная, словно банданой, красно-сине-белым платком. "Это же теткин платок, она его на распродаже в Париже купила!" - проскочило у Данилы в мозгу, - "Варька еще все время хвасталась, что он от Ив Роша и сто баксов стоит". Изумление его возросло при виде соседок, которые молча, слаженно кромсали зелень - вылитые поварята в ресторане, и это вместо того, чтобы наперебой причитать, сидючи в "зале" в обществе пьяненького Павла Петровича. Впрочем, и самого безутешного вдовца, до сей поры просто дневавшего и ночевавшего в столовой по соседству со "шкапчиком" и настойками-наливками, Даня вскоре обнаружил в саду. Павел Петрович был практически трезв и усердно поливал из шланга всякую садово-огородную растительность.
- Дывлюсь я на Зойку! - услышал Данила за своей спиной и чуть не подпрыгнул от неожиданности, - Однако, как девка-то расцвела? А, Дань?
- М-да, "пожар способствовал ей много к украшенью", - кивнул он насмешливо улыбавшемуся Иосифу, возникшему прямо из-под земли, - Я-то сперва, пока дровишки пер, думал: Ларка бузит, удаль показывает. Потом гляжу: батюшки-святы, а это Зоенька, рыбка наша снулая!
- Ты еще с бандитками общался, а она как выйдет на порог, да ка-ак гаркнет! Не помню что, но, словом, "становись"!!! Мы все, будто новобранцы...
- Странная она стала все-таки, ну очень странная, - у Данилы в голове не укладывалось, что "никакая" Зоя смогла так все организовать.
Получается, что она одновременно: вручила рассопливившимся соседкам ножи, а впавшему в запой депрессивному папаше - шланг для полива, отправила слонявшихся без толку мужиков рубить дрова, собственноручно прочистила и растопила печь, с которой всегда имела дело только ее мать. Варвара страшно гордилась этим монстром в углу вполне современной кухни, как и любой старой вещью в доме: "это прабабушкино, это прадедушкино!". А к печке она вообще никого не допускала, зная, что Павел Петрович втайне мечтает демонтировать пожароопасное и практически бесполезное сооружение. Диверсий с мужниной стороны опасалась - не иначе. Но если теперь командование хозяйством перешло в руки младшей из Варвариных дочерей, то что же тогда делает Фрекен Бок, ведь у нее просто мания была всю жизнь - отдавать распоряжения? Где Лариска-то?
Наверное, в первый раз за много лет Данила пошел искать кузину, чтобы посмотреть, что с ней, пообщаться насчет Фрекен-боковского самоощущения. Фрекен Бок он увидел в гостиной в обществе Симочки. У Серафимы было такое лицо, будто ей тоже перепало стулом по затылку, но не насмерть. Осунувшись, она отрешенно и растерянно сидела на диване рядом с Ларисой, а та что-то говорила и говорила, глядя перед собой пустыми глазами зомби. До собственной тетушки Лариске явно дела не было.
Данила остановился за спинкой кресла, размышляя о том, что необходимо быстро, но деликатно увести мать от болтливой Лариски, накапать ей валерьянки и уложить отдохнуть хоть на пару часов. А Фрекен Бок все не умолкала:
- И его всегда травили, а ведь он удивительный, он особенный! Конечно, он устал и ожесточился. Ведь его никто не понимает! А что делать? В его произведениях целый мир, красочный, глубокий - но и сам зритель тогда нужен другой, душевно тонкий, развитый! А какие мерзкие люди работают в бизнесе! Насквозь коммерциализированные, черствые, тьфу! Душевно на-астолько гру-убые! Ведь ни-че-го в искусстве не смыслят. Он же творческая натура, он людям красоту дарит. В его интерьерах особая энергетика, в них все стильное, подобранное, сочетаемость потрясающая! Чувство возникает такое, будто ты здесь уже побывал когда-то...
"Ага! "Дежа вю" называется. Это она об Алексисе", - догадался Даня, - "Как же мне маму-то вызволить? У Лариски приступ словесного поноса, она ведь и меня посадит слушать об этом придурке патлатом. Нашла момент, коза брянская!"
- Мама его опекала, но поня-ать настоящего художника она не могла. Ей такой уровень был недоступен, - трещала Лариса, - Многие ощущения в себе специально надо воспитывать, растить. Мама была слишком приземленная, ее только телесные... то есть материальные моменты интересовали. Она думала, если человек талантлив, должен быть богат, известен, должен давать, давать, давать. Ведь это неправильно! - Ларисин голос сорвался на визг, - Поймите, гений всегда обособленная, одинокая личность, он не обязан поддаваться желаниям публики! Маме невозможно было объяснить, что гений не может быть донором! Да она и не хотела ничего слушать потому, что сама была вампиром!!! Она его просто пожирала!!!
"Да она ревнует!" - наконец догадался Данила, - "Лариска в этого гения непризнанного влюблена по уши, и жутко его ревнует к покойной матери! Интересно, и давно это продолжается? А ну как это любовь? Да нет, скорее жажда приключений в чистом виде... А может, мамашке, как всегда, подражает: Варька с этим засранцем спала "в натуре", а Ларка - в мечтах эротических. Не надо было девке столько Пастернака с Цветаевой читать... У женщин с неустойчивой психикой от литературных страстей все что хочешь может приключиться: от гастрита до паранойи!"
Раздумывать о пылкой страсти к любовнику Варвары, внезапно осенившей Фрекен Бок, было некогда. Надо было срочно спасать Симулю, уже сильно напоминающую дохлого суслика, от Ларисы, прочно вошедшей в состояние амока. Лариска бы ее насмерть заговорила. Даня хлопнул дверью, будто только что вошел, и Фрекен Бок замолкла. "Испугалась? Не хочет, дуреха, чтоб мы знали, на что ее тянет: на мамочкиного плотника-романтика!", - злорадно подумал Данила.
Вспомнились дурацкие деревянные инсталляции Алексиса, раскрашенные в какие-то грязные, утробные цвета, грубо сколоченные: уродливая карикатура на молодой конструктивизм, погрязший в поиске новых форм. Дуболом Алексис, опоздавший со своими идеями на полвека, а с находками - навсегда, вечно пытался впарить эти жалкие сооружения беднягам, которые имели неосторожность доверить ему работу дизайнера. Увидев в приемной своего офиса десяток чурбачков для растопки, слепленных в кривенькое подобие табуретки, заказчик орал: "Что это?!" Алексис, надменно вздернув небритый подбородок, уточнял: "Кресло для посетителя! Это ручная работа, мотивы супрематизма в пластическо-пространственном объеме. В его инвайронменте есть организующий компонент!" Тут ужасались даже самые продвинутые.
На даче в Мачихино стояли два таких инвалида, дисгармонирующих с любым помещением, с любой мебелью, с любым образом жизни. Павел Петрович называл эти сомнительные шедевры "буратинами", и с наслаждением пинал их ногой, когда не видела супруга. Из-за этих уродцев второе имя у Алексиса было "папа Карло".
Поморщившись от гадких воспоминаний, Данила не особенно любезно извинился перед кузиной и бережно увел мать, покорную, как овечка, и погруженную в апатию.
- Мам, ты как? - спросил он Симочку, усаживая ее на диван и кутая Симины ноги пледом.
- Страшно мне как-то... - вяло отозвалась Серафима и взяла сына за руку, - Все собой заняты, хозяйством... Они молодцом держатся, дело делают, а вот я совсем раскисла. И мне все кажется: вот войду в комнату и встречу Вавочку. Я так перед ней виновата... Мне бы только прощения попросить, а то ведь мы поссорились вечером. Если бы знать...
- Мама, не надо, - Даня, жалостливо сморщившись, погладил ее по руке, - Зачем ты себя накручиваешь?
- Что ты, - грустно улыбнулась Серафима, - Я не накручиваю. Я понимаю, все пройдет, все забудется... Ты посиди со мной, хорошо?
Данила беззвучно кивнул. Впервые за прошедшие сутки он почувствовал что-то "нормальное" - жалость и печаль.
Когда Серафима Николаевна мирно задремала, свернувшись калачиком под полосатым пледом, Даня тихо убрал прядь волос, упавшую на ее бледное лицо, и вышел из спальни. Встретив на лестнице Иосифа, на вопрос: "Как Сима?" Даня ответил: "Спит, слава Богу... Лариску еле-еле от нее оторвал!" и поманил друга в сад.
Гроза все никак не начиналась. Хмурое небо явно вознамерилось лечь на землю и задушить весь мир серым влажным брюхом. Солнца целый день и в помине не было, но прохладнее не становилось. Ося уселся на порог веранды, вытянув длинные незагорелые ноги. Данила устроился рядом.
- Повидал Фрекен Бок?
- Ага. Такое узрел - ни пером описать, ни гонораром оплатить, - Даня не мог подобрать выражения, чтобы рассказать о безумном, торжественном и вдохновенном Ларискином лице в момент ее монолога об Алексисе, - Она... она, в общем, тоже странно себя ведет.
- Да уж не страннее Зойки, я думаю. Сестрица твоя двоюродная в сущего фельдфебеля превратилась! А ведь амеба амебой была, битых тридцать лет, ты мне сам говорил, - хмыкнул Ося, растирая ноющие плечи.
- Да, но Ларка-то, Ларка еще основательнее... переменилась! Я ее Фрекен Бок за что прозвал? За "облико морале", за демагогию эту совдеповскую, за менторский тон. Да все считали: у Лариски сильная тяга к власти, к лидерству - отсюда и... издержки некоторые. А у нее тяга к Алексисову, гм, творчеству. Она, видите ли, нежная! Словом, Ларка все на самотек пустила, а сама села с матерью и принялась о своем чувстве к папе Карло рассусоливать.
- С какой матерью? - ошалело вскинулся Иосиф, - Ты что, призрак увидал?
- С моей матерью, с Серафимой, а не с теткой Варварой! Ты не перебивай, дубина ты народной войны. Лариска в этот лобзик с глазками влюблена. Она покойную Вавочку вампиром объявила, душегубицей и невеждой, и не кому-нибудь, а Симе. Так и сказала, не постеснялась. Не посмотрела, что той убиенная - родная сестра, что мать больше всех нас, вместе взятых, Варьку любила.
- А что Сима на Ларкины... инсинуации?
- Мама уже, по-моему, окружающую действительность не воспринимает, глазки стеклянные. Сначала ее внученьки бездушные насмерть напугали - выскочила из детской, как пробка из бутылки, пошла посидеть в гостиную, а там ее Фрекен Бок в оборот взяла. Тут мать просто отключилась. Симочка так защищается: притворится ветошью - она как бы есть, но как бы и нет. Так что я ее уложил поспать. Может, к вечеру опомнится.
- А Лариска давно к Алексису воспылала, не знаешь, не замечал?
- Я, знаешь, не вникал, - буркнул Данила, почему-то раздражаясь.
- А ведь это любопытно, - оживился Иосиф, - Она что, Варвару как соперницу воспринимала? Это уже комплекс Электры, или еще какой-нибудь комплекс в этом роде - соперничество с матерью за одного и того же мужика...
- Ты на дяденьку Зигмунда Фрейдовича не западай! - вдруг заорал Даня не своим голосом, - Мы нормальная здоровая семья, без американской дури. Нам своей славянской загадочности хватает - лопатой не разгребешь. И потом: не было убийства! Не было. И не шей нам дело, начальник.
Разговор увял. Обоим было неловко признаться, что мысль о злодее, затесавшемся в круг именинных гостей, оказалась сильнее логики. Хотелось одного: чтобы как можно скорее прошли тяжкие дни от Варвариной смерти до похорон.
Утром приехал из морга длинный черный автомобиль, привез тело. Все обрядились в черные одежды и толпой отправились в церковь, на отпевание. Священник над гробом деловито бубнил: "Упокой душу рабы твоей..." и мерно кивал, словно китайский мандарин. Ося с Данилой вскоре потеряли торжественно-похоронный настрой и дружно принялись разглядывать лицо покойной, чинно вытянувшейся в отличном дубовом гробу.
У Варвары был такой довольный вид, точно она всегда этого хотела: именно таким образом оказаться центром всеобщего внимания, возлежать на белом шелке, в цветах и рюшках, со сложенными на груди руками, и чтобы над нею читали заупокойные молитвы. Ее отекшее, странно разноцветное, вызывающе накрашенное лицо казалось испачканной диванной подушкой. Впрочем, было заметно, что левая щека покойной заметно вздулась, а на скуле виднелись две мелких ссадинки, которых не скрывал даже толстый слой пудры. Еще под пудрой проступал синяк, круглый, довольно большой.
Данила все смотрел и смотрел на эту щеку, в его голове крутилась неотвязная, мучительная мысль и об опухоли, и о синяках-ссадинах, но он не мог найти им правдоподобного объяснения, как ни старался. Иосиф явно глядел туда же, глаза его были сощурены: он всегда щурился, что-то рассматривая.
После отпевания гроб повезли на кладбище, к могиле. Тут Данила отвлекся от Варвариной щеки и, наконец, обозрел немалую толпу прибывших на похороны гостей: все изотовское семейство, знакомых, прибывших из Москвы и набежавших со всей деревни, дальних родичей и просто местных ротозеев. На их лицах отражался скорее живой интерес, нежели приличествующая обстановке скорбь. Все связанное с чужой смертью затрагивает в людях не столько струну сочувствия, сколько целую арфу любопытства пополам с легким садизмом: "Эк его прихлопнуло! И не пикнул!" Зрелища катастроф и похорон всегда любезны взору.
Данила не осуждал друзей и родственников Варвары, упивавшихся сценой захоронения, понимая, что поведение их вполне типично. И вдруг увидел действительно странное зрелище: по ту сторону могилы, напротив него стояли, взявшись за руки, Зинаида и Зоя, глаза их светились счастьем. Обе они выглядели так, будто только что оправились от тяжелой и продолжительной болезни. Данила помотал головой и решил, что все это дьявольское наваждение. "Человек видит то, что хочет видеть", - повторял он про себя, как заклинание, - "Просто не отошел я еще... Тетеньку не с умыслом долбанули, сама вписалась в креслице злосчастное. Будь у Варьки след от удара на лице - синяк там, или царапины - медэксперт бы непременно заметил. Смерть при невыясненных обстоятельствах всегда проверяют! Значит, показалось!"
Чтобы успокоиться, Данила стал вглядываться в лица "родных и близких", нестройными рядами окруживших разверстый зев могильной ямы. Все остальное было вполне в пределах нормы: вдовец Петрович и осиротевший Алексис роняли скупые мужские, а соседки с Ларисой - горькие женские слезы. Георгий опекал Серафиму, которая, видимо, окончательно так и не проснулась. Гоша обнимал жену за плечи и следил за тем, чтобы у Симочки не подкашивались ноги. Руслан бдил за детьми. Даша и Настя устали от долгой мрачной церемонии, капризничали, были готовы вот-вот разреветься, поэтому их приходилось слегка осаживать. Но от "волчьего" любопытства внучек не осталось и следа: на труп бабули они только изредка косили испуганными глазами и тут же со страхом отворачивались. А вот прибывший на похороны Максим Максимыч выглядел так солидно и уверенно, точно это мероприятие было устроено для него одного и по его личному заказу.
"Интересно, скажет он в речуге над гробом: погибла Варвара потому, что ее не Максимом назвали - вот и не повезло?" - мрачно усмехнулся Даня. Слава Богу, тягостная процедура заканчивалась. После церемонии кладбищенские рабочие бодро забросали гроб землей, и все направились к машинам, тихо, но деловито переговариваясь. В доме все было готово для поминок.
К столу гости кинулись так, точно век не ели, а водки не пробовали отродясь, и намереваются упущенное наверстать. Данила и Иосиф, не сговариваясь, налили себе водки в бокалы для вина и одним махом опрокинули в себя грамм по сто пятьдесят. Ощущение было на удивление слабое, точно в бутылке содержалась не водка, а "Святой источник". Парни переглянулись и продолжили в том же духе. Впрочем, все, даже дамы, пили не хуже верблюдов в оазисе. Когда завершилась "официальная часть" с речами и воспоминаниями, знакомые разошлись, остались только те, кто был на злосчастных именинах.
Поминки потихоньку переходили в вечеринку. "Хоронили тещу, порвали два баяна", - вспомнил Ося, обалдело наблюдая за гостями, лихо подметающими селедку и огурцы. Поминанье усопшей принимало грубую, но истинно славянскую форму народного гулянья.
Разговоры становились громче, интонации повеселели - казалось, все забыли о причине, собравшей их на скорбное торжество. Павел Петрович сцепился с Алексисом на невнятную тему традиционных мужских обязанностей перед семьей, а не то перед бабами вообще, обвиняя художника в неполноценном, "пи-де-рас-ти-чис-кым" поведении. Фрекен Бок тигрицей кинулась защищать своего любимца и в пух и прах разнесла опешившего папашу. Зинаида ехидно и зло отшивала липнущего к ней Максима Максимыча, объясняя ему, что: а) он не умеет ничем руководить и пусть даже не пытается этим хвастать, особенно перед ней, б) в руках может держать только одну вещь, которую в обществе вслух называть не полагается, в) все попытки Максимыча ухаживать за любой бабой, не убежавшей от него с воплем ужаса, не годятся и для увечной моржихи в моржовый брачный сезон. Лидия Евсеевна нашла отличного слушателя в лице Руслана: она тщательно, в подробностях расписывала устройство своих теплиц и настойчиво советовала сажать редиску, только редиску. Ощущение было такое, что пару дней назад не она совсем набрела на окровавленный труп и едва не померла от ужаса - все затмила редиска. Зоя сидела на диванчике и рассеянно поглядывала на окружающих, улыбаясь отрешенно-счастливой улыбкой, производившей весьма двойственное впечатление. Но, похоже, ее нелепого поведения не замечал никто, поскольку остальные вели себя столь же нелепо. Только Серафима, прижавшись к Гошиному плечу, с тоской смотрела на это непотребство, точно впервые в жизни оказалась на поминках.
Все расплывалось перед глазами Иосифа, когда он, цепляясь за стены, выполз в сад - проветриться. Даня, конечно, составил ему опору... и компанию.
- Слушай, ты поплохел чего-то, - Данила наблюдал за тщетными Осиными попытками закурить сигарету не с того конца, - У тебя сигарета фильтром повернута, и зажигалкой ты неправильно чиркаешь.
- Ч-чиркают спичкой, а заж-жигалкой зажи-га-ют! Понятно, Архимед? Ты мне скаж-жи, что это за ужас такой? А?
- Поминки это. Нормальные деревенские поминки. Впрочем, в городе все то же самое. Ох, нам всем завтра захорошеет! - грустно вздохнул ничуть не опьяневший Даня, - Кстати, чего ты надрался-то? Ты вроде малопьющий, вечно я тебя в этом смысле обгонял. Корпуса на два.
- Пт-тичку, тьфу, тетку ж-жалко! Убиенную тетку твою. Она мне пирогов подкладывала и всегда говорила: "Какой вы худой, Ося. Вам надо кушать мучное. Вот, возьмите кулебяки". Совсем как бабушка моя, царствие им обеим небесное.
- Расхныкался, сиротинка. Слушай, ты, конечно, сейчас невменяем, но, может, кое-что вспомнишь? Ты на Варварином лице ничего не углядел такого... странного?
- Было, ой было! У нее был флюс-сик. Бедненькая, последний день жизни, именины, а зубки-то боля-ат! А кушать-то больно!
- Ося, Ося, опомнитесь, дорогой мой! - с изумлением глянул на него Данила, поправляя несуществующие очки, - Какие зубки, какой флюсик? Она не от флюсика, а от инсультика преставилась. И пироги с корочкой за столом лопала, не поморщившись, и орехи щелкала, как белка.
- Бе-елка песенки пое-ет, и орешки все грызе-ет... К-как ты думаешь, почему Гвидон папашке своему п-подагрич-ческому в глаз при встрече не дал, а? Я бы его по полной программе отоварил за это транс-сатлантическое путешествие в боч-чке! Три му-удреца в одном таз-зу-у...
- Ну-у, Шаляпин. Вертинский. Кончай завывать. Я же вижу: ты не настолько пьян, насколько театрален. Я тебя два года знаю и пьяным раз пять видел. Ты тогда не в лиризм - ты в мрачность впадаешь. Кончай комедию ломать.
- Раскусил, начальник, - Иосиф повернулся и посмотрел на Даню совершенно трезвым взглядом, - Ну, пошутил. Это вполне в духе российских поминок: розыгрыши, конкурсы, шутки и шарады. Мне просто не хочется вспоминать кое-что и говорить кое о чем. А то ты опять разозлишься и будешь меня обвинять, что я крепкой здоровой семье Изотовых дело шью.
- Да не буду, не буду. Я и сам заметил: у Варвары левая щека опухла, расцарапана, пятно на ней темное, на синяк похоже. Я ее в эту щеку при встрече целовал, помню, все было в норме, без повреждений. Когда чай пили, наклонился поздравить - и тоже ничего такого не видел. Может, ее в морге поцарапали?
- Ага, и стукнули заодно. Думаешь, ей там пару пощечин дали, надеялись, что в себя придет?
Мысль о пощечинах неожиданно осветила в голове Дани какую-то смутную, неотчетливую картинку: кто-то бьет Варвару по щеке, она от удара падает, ударяется головой о кресло... Нет, удар по лицу не заставил бы тетку, полную, осанистую женщину, свалиться с ног. И опять же - что там, в морге, совсем профаны сидят? Сильный удар обязательно оставляет четкий след, как такое можно не заметить?
- Ну, как вы тут, ребятки? - к друзьям подошел Георгий, - Перебрали и отдыхаете?
- Вот что, Гоша, - Даня собрался с духом и посмотрел на отчима, - Мы тут одну вещь обсуждаем... У покойной была на левой щеке опухоль, или нам показалось там, в церкви? Ты ведь ее из морга забирал, значит, мог увидеть.
Георгий задумчиво посмотрел в темное небо. Потом достал пачку и принялся вытаскивать из нее сигарету. Пошарив по карманам в поиске спичек, он прикурил от Осиной зажигалки.
- С левой стороны, говоришь? Я, конечно, плохо помню, я Варю особо не разглядывал, не до того было. Но в заключении патологоанатома написано, кажется, что она ударилась о подлокотник затылком и лицом, когда падала в обморок. Мне копию заключения и справку о бальзамировании еще прозектор дал. В бумагах это называется "ушиб мягких тканей", посмертное повреждение.
- А ссадины откуда? - изумился Иосиф.
- Так подлокотник-то резной, она и поцарапалась. А вы здесь, значит, уже целый детектив сочинили. Прямо Хичкоки. В смысле Сименоны. Ну, мальчики, дело хорошее. Воображение развивать надо. Детективы сейчас хорошо идут.
Парни смущенно переглянулись. Объяснение было таким простым, что оба почувствовали себя полными идиотами. Мысль о жестоком и хладнокровном убийце, втершимся в круг доверчивой родни, оказалась слабой отрыжкой американских триллеров.
- Да мы частное сыскное агентство решили открыть, - хмыкнул Данила, - Правда, Гастингс? "Спасатели, вперед!" назовем, псевдонимы возьмем - Чип и Дейл. Я - Чип, Оська - Дейл. Зойку в долю возьмем, Гайкой. От клиентов отбою не будет. Мешок пошьем, гонорары складывать.
- Я ж говорю: дело хорошее! - поддакнул Георгий, улыбаясь ехидно и устало, - Вы, мальчики, про меня-то, старика, не забудьте. Наука в плане доходов - сплошное разочарование. А я к вам на полставки пойду - этим, как его, Рокфором.
Они еще немного пошутили над удивительными совпадениями и невероятными заблуждениями в мире криминалистики. Потом Георгия Лидия Евсеевна позвала в дом. А Данила и Ося остались.
Состояние неловкости постепенно прошло, на душе стало легче. Побледнел и практически выветрился образ убийцы, сидящего за поминальным столом и уминающего пироги, приготовленные дочерьми жертвы. Хотелось думать о чем угодно, только не о проломленных черепах, внезапных смертях и загробном мире. Ночь дышала прохладой, свежий ветерок доносил запахи леса и поля, вдруг запела какая-то птица, упоенно и нежно, будто соловей в любовном безумстве. На востоке посветлело, по краю мохнатых темно-серых облаков проступила розоватая полоса. Короткая июльская ночь подходила к концу. Утро еще не наступило, но времени до него осталось совсем немного. Друзья еще покурили и направились в столовую, к гостям.
Несмотря на поздний (или ранний?) час, гулянка была в полном разгаре. Максим Максимыч помирился с Зинаидой - а может, втайне решил отомстить за публично высказанные сомнения в его деловых и прочих качествах - для чего и подливал усердно в Зинину рюмку. Увидев вошедших, Вера Константиновна бросилась к ним, словно пассажир "Титаника" - к шлюпкам. Наверно, только им двоим она еще не рассказала о своих предположениях относительно будущей реинкарнации Варвары, остальные уже были в курсе. "Ой, не-ет!" - хором подумали парни, но убегать наперегонки не стали.
- Вот я и говорю, - затараторила Верка-буддистка без предисловий, - карма превозмогает все. У Вареньки давление было, как у Валентины Терешковой - идеальное. У меня есть такой приборчик, он электронный, так вот мое давление он не показывает, зашкаливает. Гипертония у меня. Я думала: может, сломался? Так я на Варе проверяла - нет, 120 на 80, все как надо. У нее всегда было примерно 120 на 80, или около того, но всегда - норма, прямо как у космонавта! Я и говорю: с таким давлением инсульт невозможен! Это был не инсульт! Это кармическое что-то! Бог всегда забирает лучших, ему виднее, чей путь на земле завершен, а кому еще совершенствоваться и совершенствоваться...
Данила с Иосифом с ужасом поглядели на эйфорическую Веру Константиновну, у которой от возбуждения даже седой кукиш на затылке дыбом встал.
Действительно, какой инсульт при таком давлении? Почему инсульт? Значит, в морге ошиблись? Но как можно перепутать инсульт с ударом по голове? Оба, в принципе, мало смыслили в медицине, и все же казалось, что для получения апоплексического удара надо иметь проблемы с давлением. А ведь Варвара-то, любившая поиграть в болящую, полежать в затемненной спаленке с компрессом на лбу, постонать про ломоту в спине и мигрень-злодейку, сроду не жаловалась, а, наоборот, хвасталась своим отменным давлением. Но если так, то...
Злодей вернулся. Он стоял за спинами Оси и Дани с дубиной наперевес, он сидел в кругу близких и друзей, он мерещился в полутьме коридора, он прятался в саду и выжидал момент, чтобы прикончить следующую жертву. Он был ненормален, необъясним и нелогичен. Маньяк, вся жизнь которого была посвящена уничтожению рода Изотовых. Несмотря на тот факт, что убийцей мог оказаться кто-то из представителей уничтожаемой фамилии. Если только им не являлся сам Иосиф, любовавшийся июльскими звездами в ночном саду, не вымыв окровавленных рук. Или Максим Максимыч, хладнокровно уехавший из Мачихино сразу же после совершенного преступления. Или какая-нибудь из соседок, обиженная Варвариным пренебрежением к ее огороду и простеньким, без вышивки, скатертям и покрывальцам. Никого нельзя было исключать из круга подозреваемых.
- Я хочу сказать! - мощный голос изрядно опьяневшей Зинаиды и звон ложечкой по хрусталю бокала перекрыли общий гам, - Минуточку внимания! Все вы знаете, каким человеком была покойная Варвара Николаевна. Все знаете? А вот ни хрена вы не знаете! Жутким она была человеком! Это была очень умная и очень жестокая баба. Варвара кого хочешь обломать могла. Она была политик! Таких, как Варя, до власти допускать нельзя - им на всех наплевать. Если у них есть цель, они средств не выбирают. Вы для Вари инструментом были, она вас всех использовала! И тебя, - длинный холеный палец ткнул в остолбеневшего Максима Максимыча, - и тебя, - перст переместился на Павла Петровича, - и вас, сударь мой краснодеревщик, - Зинаида издевательски подмигнула Алексису, замершему с куском, поднесенным ко рту.
Потом Зина несколько секунд помолчала и закончила с пафосом:
- И меня! Всю жизнь Варька меня доила и доила, а я даже не сопротивлялась. Гипноз какой-то! Варвару сгубил случай, все так говорят, - Зинаида глубокомысленно-пьяно покивала, - Случай! Несчастный! Ну, для кого как. Сами выбирайте, кому смех, кому слезы... А я все-таки хочу сказать: ты, случай! Поверь, я твой искренний друг! Если тебе адвокат нужен, или деньги на билет из этой уморительной страны, я ка-те-го-ри-чес-ки заявляю: я - на твоей стороне. Много дать не смогу, но... Так что обращайся ко мне, родной. Мне Варька столько всего напортила, зараза... век ей не прощу! Потому предлагаю помочь по-быстрому, пока шухер не поднялся. Я Варьку, конечно, понимаю... - Зина не то вздохнула, не то икнула сочувственно, оттолкнула чью-то руку, теребящую Зинаидин рукав, и продолжила, - П-положить на алтарь семьи... положить... это... как его... а! Жизнь! И вдруг понять на старости лет: все позади - и красота, и молодость, и безумства всякие, а жить так хо-очется! Был такой фильм, старый, американский, "Имитация жизни" называется... В общем, упокой и облегчи Господи ее душу. Но пусть все останется как есть! - и пьяненькая Зинаида подняла бокал над головой, словно собиралась облить себя спиртным.
- Ты что несешь!!! - заорал очнувшийся от ступора Павел Петрович, - Что ты такое несешь, Зинка! Ведь ты ей... ведь она тебе... Вы же сестры, как же можно такое говорить!
- О Варьке я могу говорить любое, - холодно ответствовала ему золовка, - И я тебе, подкаблучник млявый, никакая не Зинка, а Зинаида Валериевна. Нефиг меня учить, Павлушка! Понял? Ты жизнь в розовых очках прожил, а я такими делами заправляла, с такими сволочами общалась - мне жизнь мозги вправила. Больше я для вашего семейства - не "Домик в деревне"! И "привет тебе, Шмулик!", сказал еврей зятю. Тока не делай голубых глаз: "какие деньги, Зин"? И любви вашей родственной не навязывай мне! Да, я одиночка, меня весь клан Изотовых ненавидит, как выродка! Все, можешь теперь объединяться с возмущенной публикой и обсуждать мое безобразное поведение хоть до сороковин! А я пошла спать. И попрошу не беспокоить, мне отдых необходим!
Тут Зинаида лихо опрокинула в себя содержимое рюмки, а потом, слегка пошатываясь, вышла из столовой. Все остолбенело смотрели ей вслед.
Неожиданно, уронив на пол тарелку, вскочил из-за стола Алексис и, содрогаясь, потрусил к выходу. Плечи его тряслись, убранные в хвост редкие волосы подпрыгивали при каждом шаге. Со спины было непонятно, плачет он или смеется, зажав ладонью рот. С воплем "Алеша!" рванулась за ним и Лариска, но Руслан перехватил ее в прыжке, а потом изо всей силы усадил обратно на стул. Лариса тупо огляделась, и вновь попыталась встать. Муж держал Фрекен Бок мертвой хваткой за руку и тянул книзу с таким напряжением, точно боялся, что женушка взлетит к потолку.
Зоя посмотрела на сестру, на сморщившегося, готового вот-вот расплакаться отца, на радостно-оживленные лица соседок, и вдруг звонко, от души расхохоталась.
- Ну, что же вы, гости дорогие? Ешьте, не жеманьтесь, не то с вами тоже что-нибудь нехорошее приключится. Зинаида Валериевна не в себе, у нее дебет с кредитом не сходится. Не обращайте внимания! - Зоя погладила отца по плечу, - Ладно, пап, тебе уже хватит. И не злись, что ты, фамильный норов наш не знаешь? Лара, Лара! - она пощелкала пальцами перед глазами сестрицы, - Сориентируйся, Лара! Русланчик, не души высокие порывы, она сама сейчас опомнится. У твоей родной жены случился приступ благородства, такое и с мамочкой нашей бывало. Сейчас все пройдет, все пройдет...
Данила с Иосифом переглянулись:
- Опаньки! - шепнул Ося другу, - Ну и семейка у тебя!
- Да-а... - выдохнул тот, - Вот так сага о Форсайтах!
Глава 3. "Где-то в раю теперь червь, червь..."
Завершение поминок было безнадежно скомкано эффектным выходом Зинаиды и Зоиной реакцией на ее фортель. После первого чувства неловкости гости как-то протрезвели, веселье потеряло запал, местные стали расходиться по домам, а гости - по приготовленным комнатам. Вскоре все отгулявшие на поминальном застолье уже спали тяжелым сном, заполненным смутными видениями, время от времени вскидываясь в ужасе. Просыпались за полдень, с мучительным трудом выплывая из дурноты. Самочувствие у гуляк было, как и предвидел Даня: похорошело всем, и по заслугам - накануне выпили целое море водки, вин, коньяка, опустошили заветные запасы наливок.
Иосиф с Данилой вообще всю ночь бегали до маленькой отдельной комнатки на первом этаже и обратно и так и не заснули ни на минуту. Ночь была ужасающая, хоть парни и выпили не то, чтобы много, скорее уж обычную студенческо-аспирантскую порцию. В первом часу дня долго, пошатываясь от слабости, обливались ледяной водой из колодца, потом, толкаясь локтями и здорово мешая друг другу, брились пред маленьким зеркалом в ванной. Предпринятые попытки вернуть себе ясность мысли и человекообразный вид не очень-то удались, хоть и были на это дело затрачены гигантские усилия.
Бледные и почти элегантные, оба спустились вниз мерными шагами английских лордов, выходящих из клубной библиотеки. Приходилось соблюдать плавность походки, потому что головы у парней болели адски, в мозгу то постреливало, то свиристело, то вспыхивало - прямо святочный фейерверк. Только вот святки-то уже прошли, а чертова пиротехника осталась. Когда они выползли на кухню, там энергично готовила завтрак (а может, обед?) вполне бодрая Зоя. Кузина посмотрела на похмельных друзей с неприкрытой жалостью:
- Худо вам, ребята?
- Ой, худо, - хрипло согласился Данила, - Зой, а нам чего-нибудь лечебного от доброго утра нельзя принять?
- Ладно, - смилостивилась на удивление свежая, не затронутая общим "моровым поветрием" Зоя, - нате. Надеюсь, вам по 100 грамм хватит? А то мне еще остальных спасать.
- Ага! - хором ответили оба и сели за стол.
Зоя выставила перед ними по стопке и по фаянсовой кружке с рассолом. Приняв это привычное народное средство от похмельного синдрома, Даня с Осей как-то не очень поправились. В мозгу у них, правда, слегка рассвело, но все еще было очень худо.
- Исполать тебе, благодетельница, - с трудом улыбнулся Иосиф и предпринял попытку раскланяться, но застонал и снова осел на стул, схватившись за голову.
- Вот что, мальчики, - деловито произнесла Зоя, посмотрев на Осину неудавшуюся попытку быть галантным, - шли бы вы на речку. Там проветритесь, подышите, к вечеру будете как новенькие. Так что брысь!
От рассола головная боль у обоих "сыщиков" отнюдь не прошла, а только притупилась, заползла куда-то вглубь черепа и сейчас радостно резвилась под темечком. На речке было душно, пасмурное небо никак не желало разродиться хотя бы небольшим, хиленьким дождичком, только все копило и копило кучевые облака. Хорошо, хоть ветер подул.
Данила рухнул на траву возле речушки с неаппетитным названием Моча и закрыл глаза. Ося сел на бережок и опустил ноги в воду. Вода в речке была чистая и холодная, дно каменистое, колкое. Купаться в таких водоемах мелко, но посидеть рядом или поплескаться в жару - приятно. Все вокруг было таким простым, нехитрым и спокойным, что не хотелось вспоминать о вчерашнем происшествии. Хотелось также напрочь забыть о непонятно откуда взявшемся инсульте у совершенно здоровой, еще молодой бабы, которой исполнилось ровно 55 лет буквально за несколько часов до внезапной смерти, и о странностях в поведении трех ее родственниц - Зои, Ларисы и Зинаиды.
Но черные мысли уже прогрызли, словно черви в яблоке, обширные ходы и даже целые туннели в благопристойно-похоронных чувствах: философском смирении, печальном понимании, и тому подобном. Никак не складывалась идиллически-кроткое восприятие происшедшего, мешало обыкновенное человеческое любопытство: так было убийство или не было? "Он есть, или его нет? Нет, скажите, его нет, или он есть?" - услышал Данила в своей голове настойчивый говорок Жванецкого.
- Знаешь, - вздохнул он, глядя в Оськину согбенную спину, - Наверное, про Адама и Еву все врут. Баба, прослышав, что где-то какой-то плод познания имеется, который ей даже попробовать нельзя, и внимания бы на змия не обратила. Подумаешь, познание! Ей и без него неплохо. Бабе блаженство мозги застит. Нельзя яблоки рвать - ну, удовлетворилась персиком каким-нибудь дозволенным... или ананасом. Женщина в эйфории на поиски неспособна. А вот Адам, как всякий мужик, заинтересовался бы. Любопытство насчет стран, напитков, еды и баб - основная мужская черта. Оно бы Адама всего изъело, он с этой яблони все фрукты перекусал.
- Тоже мне психолог! "Женщина в состоянии эйфории неспособна!" - равнодушно, не оборачиваясь, хмыкнул Иосиф, - Это, как говорил Семен Михайлович Буденный, "смотря какой бабель", заодно и смотря какой Адам. Вообще-то, если в раю скукота была, и кому-то захотелось остренького, там уже не рай был, а... А что это тебя на рассуждения потянуло? Ты, как я понимаю, опять намекаешь? Дело Изотовых? Так нам вроде Гоша еще вчера все четко объяснил - брюки превращаются, превращаются брюки... в элегантные шорты.
- Ну а сами-то мы что решили: верить в инсульт или не верить? -осведомился Данила, нервно позевывая, - Ты что-нибудь про кровоизлияние в мозг знаешь? Какие у него симптомы, причины и все такое?
- Да в общем, самую малость. Надо вернуться - медицинскую энциклопедию, что ли, посмотреть. Вроде была у вас? - Иосиф спрашивал скорее автоматически. Ему было так скверно, что он не слушал ни своих вопросов, ни Даниных ответов.
- Конечно... - Даня сел и обхватил плечи руками, его знобило, - Варвара всегда с ней сверялась, прежде чем сцену дядюшке устраивать. Насчет того, что Павлушка ее, дескать, в гроб вгонит, уже почти вогнал, у нее уже и того симптомы, и этого. Любила Варвара-покойница методы грубые, но действенные! Фрекен Бок по той же методе Русланчика доканывает. И тоже со справочником консультируется... - и тут Данила глубоко вздохнул и с бледным лицом повалился навзничь.
Иосиф кинулся к нему, расстегнул рубашку, смочил лицо друга водой из речки, но Данила никак не приходил в себя. Ося в панике заметался и вдруг заметил бредущего по берегу Павла Петровича, который всякую свободную минуту норовил посвятить рыбалке, а точнее - тихому пьянству на лоне природы. Самое глубокое - по горлышко - место с гордым названием "Заводь" как раз было недалеко от места, где неожиданно сомлел Данька.
- Па-аве-ел Петро-ови-ич!!! - заорал Иосиф так, что у него екнуло под ложечкой, - Па-аве-ел... - и от неожиданной слабости присел рядом с Данилой, лицо которого понемногу стало принимать серо-голубой оттенок.
Но Павел уже заметил их обоих и неспешно побрел к ним. Он-то как раз был в порядке и никак не мог понять, почему эти двое, кисейные барышни, чувств лишились. Не ответив на его иронический вопрос, Ося тоже погрузился в бесцветный немой туман, захлестнувший мир вокруг.
Окончательно оба пришли в себя уже после промывания желудков - в местной больнице, в одной палате. Дане даже поставили капельницу. Выяснилось, что обморок - следствие того, что накануне Даня с Иосифом приняли изрядное количество некачественной водки, притом поддельное спиртное в Мачихино - нередкое явление. Так что причина дурноты - не похмелье, а отравление.
Когда через пару-тройку часов апатия и слабость во всем теле почти прошли, а делать было совершенно нечего, кроме как плевать в засиженный мухами потолок палаты, парни продолжили прерванный недомоганием разговор. Это помогало отвлечься от скверных ощущений.
- Даня, слушай, - Иосиф с трудом сел на кровати, скрестив ноги, - И Зинаида, и Зоя, и Лариса твою тетку не особенно любили. А муж-то, Павел, как? Любил или нет?
Данила задумался, подыскивая правдивый и внятный ответ. Увы, ответить правдиво и внятно не получилось. Павел Петрович сразу же после свадьбы с Варварой растворился в авторитаризме жены без остатка. Павлуша всегда твердил маленьким дочерям: если вы, Ларочка и Зоенька, будете как мамуля, ну хотя бы на шестьдесят процентов, вас, девочки, ждет большое женское счастье. Дочки внимали папочке и послушно восторгались мамочкой. И возникла незыблемая общесемейная легенда о том, что семья Варвару обожает, а Варвара - бессменный глава и опора клана.
Ну, а какими же были реальные отношения между Зоей и Лариской, уже подросшими, Варварой Николаевной, изрядно заматеревшей и обабившейся, и Павлом Петровичем, превратившимся из кормильца семьи и домовитого мужика в совершеннейшую тряпку? Этого Данила так просто объяснить не мог. Над этим вопросом ему пришлось бы основательно подумать, а заодно провести, как говорится, ряд наблюдений.
И Даня описал приятелю то, что всплывало на поверхность при любом, самом незначительном, конфликте, и было заметно всем:
- Похоже, Павел жену побаивался. Варька всем заправляла с такой незатейливой напористостью, дескать, хошь - не хошь, а вынь да положь... Она и мужа себе этим способом выбрала. Еще в институте приглядела кого почище, поперспективней, с квартирой, разыграла перед ним на первых порах Варвару-красу, длинную косу, и - в загс, пока жених тепленький. Потом, Варька и в браке хотела независимость иметь, и, знаешь, всегда очень власти хотела. Ну, работала-то она простой секретаршей, потом референтом, то есть никакого могущества и карьеры тоже никакой. Вот она и обратила усилия на домочадцев. Варвара, уже будучи замужней дамой, все повторяла: "мы, Изотовы", "я, Изотова", "род Изотовых". Она и девичью фамилию в браке оставила, и детей на нее записала. Дядюшка и пикнуть не посмел, что он, ее муж, другую фамилию носит, и следовательно, жена - уже не девица Изотова, и дочурки у них общие, он к их рождению тоже как-то причастен. Зинаида права была: она их всех по себе обломала.
- Кстати, а почему Зина ее недолюбливала? Да и Зоя, похоже, тоже к матери как-то без обожания? Вон, на похоронах...
- Вот у них обеих и спроси! - буркнул Данила, поднимаясь с кровати и подходя к окну, - Они мне не исповедовались.
- Ладно, спрошу, - задумчиво произнес Ося.
На следующий день Сима и Гоша, кляня торгашей-отравителей на все корки, забрали своих питомцев из больницы. Но дома на парней обрушился такой вал заботы и сочувствия, что не в силах этого стерпеть, они снова удрали на реку, на ту самую заводь.
- Слушай, - рассеянно следя за полетом над травой синих и зеленых, переливающихся речных стрекоз, сказал приятелю непривычно бледный Ося, у которого даже веснушки поблекли, - беспокоит меня одна вещь.
Изящные и стремительные стрекозы носились вокруг них фантастическими вертолетиками, замирали неподвижно на травинках и повсюду беззастенчиво занимались любовью, надолго приникнув друг к другу длинными соломинками тел. В детстве Иосиф знал, что аккуратно взять стрекозу-самца за изогнутое брюшко и снять с самки легче всего именно в этот момент. "Изверг", - запоздало отругал он себя. Хотя, конечно, в те годы маленький Ося понятия не имел, что это за момент такой, и почему осторожные ловкие стрекозки полностью утрачивают бдительность в этом положении. Когда Иосиф рассказал о своих "экспериментах" Дане, оба они сперва болезненно поморщились, а потом посмотрели друг на друга и захохотали.
- Знаешь, стрекоза хищник, довольно опасный, - заметил Ося, - Такая на вид мирная, беззаботная: летает себе и трахается как оголтелая. И в бабах Изотовых тоже, кстати, хищницы чувствуются.
- Думаешь, одна из них убила Варвару? - упрямо спросил Даня.
Иосиф поморщился. Ему было неловко за назойливую мысль: а может быть, все, что произошло - кровавая месть Варваре, например, ее собственной двоюродной сестры? Месть, тщательно спланированная и осуществленная абсолютно непонятно как?
- Ну, договаривай! Думаешь, Варьку кто-то из них кокнул? - повторил Данила, точно убеждая себя в правильности Оськиных подозрений, - Может, Зинка уложила тетку ударом кресла по голове? Или что-то видела подозрительное? Вот и намекнула на поминках...
Гершанок, потирая от смущения переносицу, перебил его:
- Да я не о ней совсем! - Иосиф сам не понимал, пугает его мысль о причастности Зины к убийству, или, наоборот, подогревает его интерес к шикарной, лихой и недоступной дамочке, - Я про водку, которая поддельная была. Все пили то же, что и мы. А заболели ты да я.
- Ну?
- Баранки!!! У тебя печень-почки в порядке? У меня тоже! Почему только нас вырубило? И учти, мы в тот вечер на веранде говорили про свои подозрения насчет Варькиной смерти. Громко говорили, Гошу вовлекли...
- Думаешь, на нас покушение было? И мы теперь под богом ходим?
- Да нет, - махнул рукой Ося, - По второму-третьему разу на свидетеля покушаются только в художественных произведениях соответствующего жанра. Нас, наверно, не убить, а попугать хотели.
- Как же все запуталось! - вздохнул Данила, - Придется частное расследование провести, показания снять, прочитать копию заключения, иначе я сюда больше не ногой, всюду будут мерещиться Чикатилы, один другого краше. Ты пойдешь ко мне в партнеры? - Данила обернулся к приятелю. Тот пожал плечами и устало улыбнулся, - А сейчас, напарник, пошли, возьмем в киоске бутылку. Без нее в этом деле не разобраться.
На эту идею Ося ответил полным и безоговорочным кивком и невнятным ругательством через стиснутые зубы - наверное, в адрес фальсификаторов любимого россиянами напитка.
Иосиф и Даня направились в местный магазин, решив купить чего-нибудь горячительного на несколько дней разом. Впереди ожидалась еще целая неделя пребывания в изрядно надоевшем Мачихино. Серафима с Гошей вознамерились остаться на девятый день, и Даня через силу решил раз в жизни побыть хорошим мальчиком: помочь Георгию и позаботиться о матери.
Заодно Данила решил с Оськиной помощью разгадать неприятную, извините за каламбур, головоломку: каково было происхождение дыры, пробитой креслом в голове Варвары Изотовой - естественное или искусственное? Данила понимал, что делать визиты в Мачихино вместе с мамой и отчимом придется не раз, принимать ответные посещения дома, в Москве - тоже. И что? Каждый раз обшаривать с детства знакомые лица подозрительным взглядом, без конца прокручивая в мозгу подробности убийственных именин? Мило беседуя на светские темы, подливая в рюмки и передавая салатики-нарезики, спрашивать себя: кто из них? Данила понятия не имел, что будет делать, если обнаружит следы преступления. Не в милицию же бежать с доносом: дело закрыто, если заново начинать, хлопот не оберешься. Вынести злодею общественное порицание? Отказать от дома?
В сельмаге было пусто и пыльно. На прилавке из привычных напитков стояли только пиво и водка, да и те не лучших сортов. Тщательно обследовав этикетки и наклейки, расспросив продавщицу и напоследок состроив ей козью морду, друзья вышли из магазина - с покупками, но чувствуя себя последними занудами.
Всю дорогу до дома Иосиф с Данилой молчали, точно завороженные мерным позвякиванием бутылок в пакете. На обоих сильно действовало стоявшее вокруг безмолвие. Деревенская тишина - совсем другая, чем в городе, и заставляет чутко в себя вслушиваться. В городе так и хочется как-нибудь развеять глухое, давящее молчание в квартире: включить музыку, сделать погромче телевизор, самому спеть в голос глупую попсовую песенку. А в деревне пение сверчков в траве, крики птиц, мычание коров в поле за рекой намного интереснее. На Иосифа с Даней чары подействовали: парни всю дорогу не произнесли ни слова. И обсуждать было нечего - дельных идей не появилось.
Будь здесь Вера Константиновна, она бы заговорила ребят до смерти на тему колеса жизни - сансары, но и без Верки-йоги было тошно. До чего природа-мать добра со своими детишками - если брать в целом - и страшно жестока с каждым в отдельности. Природа - не круговорот жизней, а круговорот смертей, кошмар естественного отбора. "Узнаю, кому Варвара подножным кормом послужила - пасть порву!", - заключил про себя Даня, - "Кому же ее схрумкать приспичило? И нас заодно, чтоб поменьше не в свое дело лезли. Вампир мачихинский! Да-а... Конкурсный отбор проводить придется - Варька пренеприятная особа была!" - Данила невесело усмехнулся, - "Оська эксгумацию сделает, чтобы улики найти - совсем как эта, как ее, из "Секретных материалов"... Дана Скалли. А что, они оба рыжие, оба здравомыслящие..."
Данила еще в больнице намеревался, вернувшись домой, перво-наперво побеседовать с Зинаидой. Варварина кузина, стихшая до полной беззвучности после недавнего дивертисмента, безвылазно сидела в своей комнате, в которой она всегда останавливалась по приезде.
Зинаида первая прозвала "фазендой" это крепкое деревянное сооружение, выстроенное где-то в шестидесятые-семидесятые годы: двухэтажный домище на десять жилых комнат, с размахом поставленный на месте старого "родового гнезда" Изотовых. Похоже, Зине, несмотря на неприязнь к хозяйке "фазенды", нравилось отдыхать в деревне, в удобном, хоть и старомодном доме. Она бывала в Мачихино почти каждый год и даже комнату обставила по своему вкусу. Здесь не попадалось вышитых думочек и дряхлых нитяных кружев на горках подушек, сама мебель была проще и практичнее, на столе не пылилась вытертая скатерть с бахромой, а на стенах не радовала глаз пестрая слащавая мазня в золоченых рамах.
Хозяйка спальни в элегантной шелковой пижаме упоительно-розового цвета театрально раскинулась на тахте, закрыв глаза смешными шелковыми "шорами" для сна. Выглядела Зинаида бледно, изысканно и томно.
- Зина, к тебе можно? - произнес Данила, постучав по дверной притолоке, - Ты как себя чувствуешь?
- А, Даня! - вскинулась та, снимая свои "наглазники", - Заходи, заходи. Плохо я себя чувствую. Мигрень. Устала я что-то. Ты по поводу того спиртного пришел - я ведь его закупала, так? Ругать будешь?
- Да нет, нет. Я поговорить с тобой хочу. Может, ты мне расскажешь, что за люди были наши многочисленные дедушки-бабушки? Вроде тетка ими гордилась, а я про них ничего не знаю...
- А, так в тебе гордость семейная пробудилась! Запоздалое чувство, прямо скажем... Знаешь, это не ко мне, а к Ларочке. Она тебе много хорошего расскажет о нашей фамилии, якобы жутко древней и вообще уникальной. Я-то по другой части, и не историк семьи, а жертва.
- Жертва?.. Но рассказать-то про них ты можешь?
- Ну, изволь. Знаешь, - Зинаида явно приободрилась и даже уселась на тахте, скрестив ноги, - про предков Изотовых все такое елейное болтают, в стиле американской мелодрамы: друг друга любили, во всем помогали... Знаешь, сколько у тебя было бы бабушек и дедушек, если бы не война, репрессии и прочие катаклизмы? Двенадцать штук! Столько у твоего прадеда детей было. Мама рассказывала: когда садились за стол - огромный такой, во всю комнату - никакой мебели для сиденья не хватало. И первые минут пятнадцать шли сплошные здравицы: как же нас много, какие мы все красивые, как на подбор, все русые, все голубоглазые, все такие богатыри... и богатырки, - Зинаида усмехнулась, - прямо кролики в садке. А после начиналась обычная клановая жизнь: соперничество, бессмысленное и беспощадное. Ссоры постоянно, вечно кто-то с кем-то не разговаривал. Это не американская идиллия, а мексиканский сериал.
- И что, никогда не объединялись? А, скажем, война, пожар, те же репрессии?
- "Большая беда нужна!" Только в одном случае: "Против кого дружим?" Против бывшего своего! Такой тупорылой немецкой свиньей. Меня вот записали в "гулящие-пропащие" - и прогнали, чтоб молодняк не портила. Я возмущалась, пока сама молодая была: я же не лошадь! А потом поняла: лошадь. Или корова. У объекта селекции, кстати, тоже выбор есть, свободный такой: или соглашаешься породу улучшать, или пошел вон, мутант поганый.
- И тебя вот так, по-семейному, поставили перед свободой выйти вон?