Ципоркина Инесса: другие произведения.

Власть над водами пресными и солеными

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Аннотация:
    Путешествия по мирам, рожденным подсознанием, затягивают. Героиня - женщина, которая... Вернее, целых две женщины. Или четыре женщины, дракон и Мореход моря Ид. В общем, их много и их жизнь нельзя назвать скучной - ни в верхнем, ни в нижнем мире. Может быть, это оттого, что все они такие разные.
  Посвящается Елене Кабановой и Екатерине Беляковой. Спасибо тебе, Катя, спасибо за все. Я всегда буду помнить тебя.
  
  
  Елене Ангеловой, поддерживавшей меня в моменты творческой абулии, и вообще всем моим друзьям из Живого Журнала, моей первой тест-группе - отдельное спасибо.
  
  
  КНИГА ПЕРВАЯ
  
  
  
  Глава 1. Приступ
  
  
  Разочарование - вот определяющее слово моей жизни. Ра-зо-ча-рова-ние. Не в самой жизни - я люблю и всегда буду любить вкус жизни, запах ее и смысл, который вижу очень ясно. Я разочарована в тех, кого считают носителями жизни, ее адептами.
  Разгуляй-гормон, веселое быдло, почавкивая, давит из меня сок, чтобы полить им нехитрое главное блюдо своего существования. Я лимон в его руках, он приправляет мною пресность бытия без тени сомнения в моем предназначении. Ну, разве что задаст риторический вопрос: как я насчет того, чтоб стать кисленькой подливкой, без которой его, гурманов, кайф неполон? До чего ж он удивится, когда лимон не только не раздавится, но еще и в глаз ему даст в ответ на нормальный такой вопрос...
  Все началось с секса, к таинству которого мы, женщины, должны придти, как на конфирмацию - принаряженные, взволнованные и счастливые.
  Входишь-то в храм - да вот оказываешься совсем не в храме. И не высокий неф перед тобой, не золотой алтарный образ, нет. Бабы-шпалоукладчицы там ворочают черный, ядовито воняющий брус, денно и нощно тянут одноколейку в вечность, - трах за трахом, рождение за рождением, ребенок за ребенком, шпала за шпалой... И не спрашивай, что за поезда тут пройдут, что за люди в них поедут. Становись рядом, шпалоукладчица, держи костыль.
  И как ты ее ни приукрашивай, свою шпалоукладчицкую жизнь, отовсюду она лезет, выглядывает из-под гламура, распутства, ханжества, похабства, извращений - торчит, точно несвежее белье из-под микроюбки.
  Хотя отчего ж не попытаться забыть про одноколейку проклятую? Не попохабничать, не пораспутничать, не поломаться, не постараться набить цену? А потом сладостно, из недр грудной клетки, не пожалеть себя, не повыть о непонятости, о недолюбленности, о несправедливости... Как будто есть место справедливости здесь, в идиллическом аду, где ты, утопая по колено, дышишь креозотом, надрывая спину и руки, боясь глаза поднять на горизонт, за которым прячется недостижимое завтра.
  И вот, самые слепые, самые темные, самые недалекие, у кого глаза в грязи увязли глубже, чем ноги, - вот они-то и берутся ободрять и просвещать тех, кто не совсем ослеп.
  Для начала грязью закидают: что, мол, ты? Не женщина, что ли? Отчего тебе нормальный мужик не по нраву? Нормальный мужик, нормальная семья, нормальная жизнь, нормальные шпалы... Потом себя хвалить примутся: уж пожила я, пожила, эх, пожила, да и от второго раза бы не отказалась! Жизни во мне, соку, желания - хоть ковшом черпай! Экскаваторным. Это чтоб ты прониклась, какие на свете бабы настоящие есть, не тебе чета. Прониклась и обзавидовалась. Если ж ты и тут не растеплишься, от хвастовства к доверительности перейдут, про любовь несчастную расскажут, про роды тяжелые, а больше всего про подлость мужскую, изворотливую и неистребимую...
  Как будто жрица злого бога уговаривает послушницу добровольно отдать себя в жертву вечно голодному чудовищу: прежней тебе после этого не бывать, зато взамен-то, взамен! Поверь, ты получишь бесценный опыт, ты больше никогда ничего не будешь бояться, ты разучишься ощущать боль, ты увидишь все многообразие жизни, ты сольешься с мирозданием... Как сольюсь? Как отходы жизнедеятельности проклятой твари?
  Но жрице уже наплевать на сарказм в твоем голосе. Да и на тебя ей плевать. Она вышла на торную тропу. На ту самую, с которой я бегу в непролазную глушь.
  Не послушница я и не сосуд для твоих излияний, жрица. Не пытайся заполнить меня собой. Не втискивай свою судьбу в меня, не приму я ее. Ни как дар, ни как указатель. Не вернусь я на чужую тропу, мне СВОЯ нужна. Ее и буду искать, продираясь сквозь буреломы-ветровалы, оставляя на сучках клочья души. Это все-таки лучше, чем одним махом себя лишиться, потерять всю себя, целиком, раствориться в ваших ритуалах, забавах, радениях.
  Мой путь должен быть другим. Чистым, холодным, свободным до самого горизонта и за горизонтом тоже.
  Застенчивая, говоришь ты? И в слышится в этом слове "застенок"... Только это не я, это ты в застенке, жрица. А я - за стеной твоего застенка, на свободе. В лесу, в поле, в горах. Одна. Хотя почему одна? Наедине с собой, со своими мыслями, со своей верой в себя. Это уже не одна, в компании. В самой лучшей компании, которую только можно пожелать.
  Я всегда знала, чего от жизни хочу. Проблема была в том, что и окружение мое знало. Знало, что я - неправильная. А для таких, как они, такая, как я, - не просто неправильная. Неправедная. Торчу, словно бревно в глазнице.
  Я должна быть несчастной. Я должна хватать их за руки, искательно заглядывать в глаза, просить познакомить с кем-нибудь, подыскать что-нибудь, взять надо мной шефство и оприходовать мою жизнь по положенной статье. Так должно быть. Но так не получается.
  Потому что это ОНИ хватают меня за руки и просят: ну дай нам научить тебя, дай нам поруководить тобой, дай нам посоветовать тебе! И глаза у них жадные, голодные, жалкие.
  И, конечно, секс.
  Как я смею не жаждать его? Секс - это ведь и есть жизнь, разве не так? Значит, если кто (читай - если ты) десятки лет никому до себя дотронуться не дает, ни мужчине, ни женщине, как такого человека назвать?
  А мне все равно, как ни называйте.
  Потому что я, к той самой девичьей конфирмации готовясь, в дверь святилища ненароком заглянула. И глаза у меня были молодые, зоркие. И увидела я, что мне предстоит: черная работа без отдыха и срока, одноколейка без начала и конца.
  Повернулась я и ушла.
  Конечно, я уже не ребенок была. Ребенком я все ждала, что глупая сопящая физиономия мужика, для которого я - лимончик на краю тарелки, станет осмысленной, человеческой. Не стала. Прождала я лет до двадцати, поменяла много рук, повидала много тел, поискала в них души - и не нашла.
  А потом узнала, что плохой я игрок. Хороший игрок - тот, кому и проигрыш в радость: значит, можно дальше играть, просаживая золотые монетки своего времени на беспощадную рулетку любовей и надежд. А мне каждый проигрыш говорил: уходи. Вставай из-за стола, зажав похудевший кошелек в руке, и вон отсюда. На волю. Пока есть зачем.
  Вот я и ушла - ни женой, ни любовницей, ни матерью.
  Завтра свое искать.
  А остальные остались - за своими стенами, со своими играми, ругая мою застенчивость и холодность. Ну и пусть их ругают.
  
  * * *
  
  Я подняла глаза на знаменитость. Ах ты, госсподи... Дурак дураком, брови ежиком. Глаза, словно пуговицы от кальсон. Ждет, когда я восхищаться начну. Ну, давай, родимый, давай, раскрывайся, золотой мой, яхонтовый. Книжек я твоих не читала, а эту, которую ты мне с такой помпой подписал и презентовал, сегодня же кошке в лоток порву. Пусть моя Хаська твой опус по достоинству оценит. Ее ссаки - то, чего ты стоишь.
  - Когда и как родился замысел вашего первого серьезного произведения? - вот он, вопрос, которого все они так ждут. Красная кнопочка. Сейчас ракеты твоего красноречия отделятся и пойдут шмалять куда ни попадя. Все-е-е расскажешь, что было и чего и не было.
  Журналист я опытный, циничный, хваткий. Умею крючок наживить. И не захочешь, а заглотнешь.
  И пусть психологи клянутся, что социофобы с людьми обращаться не умеют. Что слишком планку задирают, не дотянуться. Главное - чтоб тебе уже было все равно. Чтобы ты уже ушел от рулеточных столов, где большая игра ведется. Чтоб не хотел выиграть для себя друга сердечного на всю оставшуюся жизнь. Чтоб перестал верить в подарки судьбы и удачливость свою тайную.
  Тогда с любым долбоебом, про жизнь-про любовь пишущим, у тебя все прекрасненько сложится. Вот как с этим. Вообразил себя знатоком женской души, понимаешь. Книжки про нее, про душу пишет. Как ее голыми руками взять, да к одному месту привязать. Специалист.
  А душа-то пойманная на его счету одна. Шляется вокруг нас, шаркая тапочками. Жена. Подруга гения. Серенькое существо с бесконечными чашками-блюдцами, неприметное, будто грязная тряпочка в углу мойки. Уловил ее - и думает, что всех уловил.
  Да мне-то что? Заплатило издательство за твою раскрутку - давай, родимый, крутись шустрей. Завтра в этом кресле другая равнодушная краля с диктофоном нарисуется. Щелкнет кассеткой и заноет: "Как вы дошли до жизни такой, творческой и плодовитой?"
  Ай, как не вовремя! Накатило изнутри, ударило в голову: а спросить его "Мужик, ты хоть понял, что жизнь твоя давно кончена?" И разъяснить, почему. Почему он, как осел за морковкой, бежит тридцать лет и три года за своей дуростью, куда поведет. Почему забудут его в тот же день, когда зароют. Почему его жизнь в лоток кошке Хасе, толстой негоднице, на бумажечки порвут. Надо сдержаться. Остатками здравомыслия понимаю: приступ. Таблетку в рот, чаем запить, чужим голосом произнести новый вопрос - да хоть про духовных наставников, мутер иху так, немецку, знаю же, какими Шопенгауэрами сыпать начнет, а таблетка в желудке растворяется, разгоняет туман, проясняет башку, сейчас мы продолжим, нельзя ли мне... на минуточку?
  У знаменитости в туалете такой же лоточек стоит. И тоже с бумажечками. Если приглядеться, если узнать текст - наверняка собрат по перу. А загляни под ванну - небось, там и обложка сыщется. С посвящением. Все мы, циники, одинаковы. Романтиками притворяемся, интеллигентами, пассеистами, а у самих современная проза по кошачьим лоткам валяется.
  У-уфф, хорошо. Пойду влачить любовь плачевной нашей крали, как Молчалину и положено.
  
  
  Глава 2. Убей свои сны
  
  
  Следующий день, как и ожидалось, озарило психозом.
  "Как же я тебя ненавижу!" - каждый такой день начинался с признания. Городу и миру, urbi et orbi, всей отвратительной вселенной, центром которой была я, Ася.
  Город и мир отвечали как умели: заполошным пением птиц, океанским ревом автомобильного прибоя вдали, обрывками мелодий из окон, детскими воплями со двора, немым нашествием весенних цветов и запахов. Моя ненависть настаивалась на городской весне, набирала крепость, вскипала в крови, заполняла мозг. Каждую секунду тело получало допинг от мириадов агентов чистой, беспримесной ненависти. Душа играла кровавыми бликами, словно подсвеченный изнутри рубин.
  Это была не серая, траченная депрессией душонка изнасилованного жизнью лузера, - о, нет! - это была хищная, зоркая, всеядная тварь-позади-глаз, в клочки разрывающая реальность, переваривающая свою добычу в мгновение ока и извергающая в организм моря адреналина и кортизола. Организм в ответ пел от боевой ярости, будто клинок берсерка, и бесстрашно нес себя туда, куда указывал мозг - к холодильнику!
  "Еда, еда, еда, едаедаеда!" - руки выбросили на пол пакеты с колбасой и сыром, вырвали из прохладных глубин кувшин со сливками... Потом медленно и торжественно вытянули похрустывающий пластиковый колпак с недоеденным тортом...
  - Если бы я жила не здесь, ты был бы мне не нужен! - обвиняющее произнесла я прямо в пару глазированных вишен, глядящих на меня с самого большого куска. Вишни продолжали бесстыдно пялиться. - И нечего делать невинный вид!
  Завтрак, как всегда, превратился в битву. Противник был уничтожен - пусть не в мгновение ока, но не дольше, чем в три. Три мгновения ока. И вот - тарелка пуста, вместилище торта разграблено, в кофеварке слой гущи - горькой, как привкус во рту... Пиррова победа.
  Потому что наступило новое "как всегда". Знакомое всем победителям, завоевателям и покорителям. Бескрайнее "как всегда" рутины. Что там, за упоением битвы? Санитарные обозы, возня в кровавой грязи, переговоры с побежденными - та же возня в грязи... И скука, скука, скука.
  Я посидела, отдуваясь, осоловелая, не готовая к новой рукопашной, к новому дню, к новому заплыву в повседневность - и пошла в комнату.
  Отшвырнув юбки в сторону - сегодня тяжелый день - натянула брюки и джемпер. Сосредоточилась, аккуратно обхватила пальцами рукоять мизерикордии* (Узкий стилет для добивания раненых с трехгранным или четырехгранным лезвием - прим. авт.). Старая, тяжелая, налитая смертью вещь. Черная. Не блестит. Удобная. "Меня нельзя трогать безнаказанно", - подумала я и нежно улыбнулась, взвешивая оружие на ладони. - "Нельзя. Ася - это женщина-ассасин. Ассасина. Убийца".
  Сборы были недолгими, профессиональными. Те, кому приходится являться на работу в девять, не может себе позволить раздолбайское, непрофессиональное утро. Опоздаешь - и бой пойдет не по твоим правилам, а по правилам противника. Моим противником в этом мире был мир.
  В облицованную гранитом глотку метро вливалась блеклая толпа обреченных. Я прищурилась, прислушалась, пристроилась в хвост. Поезда внизу взревывают сыто, одобрительно. Давка.
  Через куртку мне в бок тупо ткнулся ствол обреза. Я глянула, не поворачивая головы: пожилая мегера, топорщась целым арсеналом, с усилием моргнула белыми от злобы глазами. Лучше подвинуться. Такие ищут не победу, а жертву. И любят убивать громко, вульгарно. Но если быстро уйти в мертвую зону - решат, что ты часть ландшафта. Никогда не стоит тратить силы на людоедов. Надо просто не давать им шанса.
  Некоторые не рыщут, а предпочитают устраивать засады: встанут посреди узкого тоннеля и стоят, перегородив бесценную тропу вялой тормозной тушей. Ждут, пока по ним нанесут первый удар. И уж тогда-то...
  Опытные бойцы обходят засаду, не зацепившись. Кому нужны анонимные рукопашные, да еще ранним утром? Мало ли что днем случится... Нужно экономить силы. И не расслабляться, вывалившись из метро в самый красивый парк Города.
  Сердце этого гнусного мира - зеленый душистый клочок у старинных стен, фальшивый оазис, окоп ароматерапии посреди поля битвы. Мертвец тот, кто доверился глазам своим и расслабился. Но не притормозить и не набрать полные легкие выхлопов - тоже расточительство. Я всегда замедляю шаг в парке. И на мосту. И в следующем парке - у ядовитой реки цвета нефти.
  Иногда мне удается даже выкроить несколько минут, чтобы присесть у ног слепорылой Войны, склонившейся в любезном полупоклоне, и на минутку замереть, прикрыв глаза. Я стараюсь не обращать внимания на звук, с которым остальные зеленые от патины грехи поворачивают головы и жадно втягивают носами воздух.
  Потому что нет ничего страшнее последнего утреннего шага - оторвавшись от почти безопасного уголка, от уродливых памятников, от удушливых испарений, от печальной серой цитадели напротив, свернуть за угол и войти в дверь, за которой каждая ступенька дышит опасностью, каждое слово - повод для стычки или доноса, каждый взгляд - оценивающий, каждая комната - пыточная.
  Здесь я работаю.
  Если бы только мне повезло! Если бы я оказалась среди тех, кому и живется, и дерется, и умирается легко! Но в этом стане нельзя "оказаться". В нем надо родиться.
  Утренний всплеск энергии неумолимо иссякал. На смену ему приходила тоска. Тоска была не черная и не зеленая - а так... невидимая и делающая невидимым все вокруг. Город и мир стремительно выцветали. За это я их и ненавижу - за умение самоустраниться, когда в моей жизни наступают особо тяжкие минуты. Ни поддержки, ни внимания. Вселенная сыпала равнодушием, точно вулкан - пеплом. Как всегда, на моей стороне - никого и ничего. Даже надежды.
  "Когда-нибудь я уеду отсюда", - обещаю себе в стотысячный раз. Больше цепляться не за что. - "Я перееду в другой Город. Он прекрасен и он меня ждет. Может, он даже меня любит. Заранее. Предчувствуя мою любовь. Я же смогла полюбить его заранее? Вот и он... Когда я приеду, он раскроется мне навстречу, весь золотой и розовый, как старинный камзол, весь в сказочных замках и крохотных мостиках, надушенный морем и солнцем, галантный кавалер своих дам, моя единственная любовь..."
  Старое заклинание сработало. Тело понемногу высвобождалось из хватки тоски и, механически переставляя ноги, двигалось привычным маршрутом.
  Лестница оказалась скользкой, как палуба корабля в момент пиратского налета. Стены сочились болью и унынием, словно сложенные из охладевших трупов, а не из камня. Здесь всегда было промозгло. Даже в самую жару.
  На верхней ступеньке лестницы красовалась главредша, непобедимая сука в непрошибаемых доспехах. Если бы у меня имелся нагрудник вроде главредшиного, тоска посещала бы меня раз в году, а не пять раз в неделю.
  - Како-о-ое счастье, что вы с на-а-а-ами! - пропела главредша, спокойно и основательно укладывая стрелу на сжатый кулак. - И ка-ак мы дожили до этого момента-а-а! - последнее "а-а-а" совпало с треньканьем тетивы и с голодным воем стрелы, ищущей плоть.
  Я вышла из укрытия под мраморной вазой, зажимая царапину на плече. Мизерикордия за поясом аж дрожала от злобного нетерпения. Однажды я подберусь к этой покрытой закаленной сталью коротышке на расстояние вытянутой руки - так, чтобы темное отверстие в забрале оказалось совсем рядом, и тогда... Не зря же я выбрала этот узкий тяжелый кинжальчик, легко проникающий в любую щель.
  Ну, теперь можно приступать к делу. Пластырь, немного спиртосодержащих жидкостей - внутренне и наружно, сконцентрироваться - и вперед. Нельзя выигрывать все схватки, но можно держаться до последнего. Пока сознание не утонет в сером киселе беспамятства, окаменевшие от напряжения мышцы не расслабятся, и тело - а с ним и вся жизнь - не сорвется в бескрайнюю пропасть ненарушимого покоя...
  "Как можно бояться темноты, когда все самое страшное происходит на свету?" - размышляла я, обходя Уродца. Плечо болело, но глазам было хуже.
  Уродец - трехметровый пузатый болван, у которого половина головы аккуратно срезана, точно верхушка арбуза, смотрит мне в лицо второй парой глаз. Это глазки человечка, с натугой вылезающего из ополовиненной башки. Зависнув в жутковатом подобии балетного па над головами посетителей, Уродец разглядывает меня с нехорошей пристальностью. "Кажется, засада", - мелькает в голове, но происшествие с директрисой кровавым облаком застилает мозг.
  Я потеряла бдительность.
  Чугунный анацефал надвигался, будто слон, везущий лилипута, извергнутого лоботомией. В крохотной ручке мелькнул хлыст. И статуя весом в полтонны сделала шаг...
  
  
  Глава 3. Устав от драматизма
  
  
  - Итак, шизофрения параноидного типа? - наконец спрашивает врач.
  - Ага, это мое второе имя! - усмехаюсь я.
  Сейчас, когда в крови у меня хорошая доза антипсихотиков, душа моя молчит. Я могла бы и не отвечать. Могла бы повернуться к стене, баюкая сломанную руку и не разговаривать с этим профессионально милым человеком. Но я понуждаю себя к общению, уговариваю, увещеваю, заклинаю: не все потеряно, пока я могу вот так улыбнуться в ответ на самый мучительный вопрос из всех, что я слышала в жизни.
  - Ладно! - неожиданно спокойно реагирует он. - Рука болит?
  - Болит... - морщусь я.
  - А нога?
  - Тоже.
  - Но переломы чистые. Хорошие такие переломчики, - делает он лицо ласкового садиста. - Вмиг заживут. Вам повезло.
  - Повезло, - повторяю безучастно.
  - Я их по судам затаскаю, - холодным голосом чеканит Гера. На лице его бешенство, ледяное, неумолимое бешенство терпеливого человека.
  Гера - самый добрый человек на земле. Он мой племянник, а я его тетка. Его невезучая, больная на всю голову тетка, которая всегда была рядом. Потому что у сестры вечно находились дела и проблемы поважнее сына. Когда-то я с ним возилась. Теперь он - со мной. Такова жизнь.
  - Гера, успокойся, - говорю я бледным голосом. - Доктору неинтересны подробности.
  - Зато мне интересно, - шипит Гера, - как можно ставить огромную чугунную хрень в холле, не закрепив ни х...
  - Гера... - голос мой гаснет, гаснет, не достигая стен.
  Мир сейчас похож на огромный собор. Такой огромный, что даже эха в нем не дождешься - слишком далеки стены, слишком высок купол. Ты здесь - словно крохотная мушка в большой, чересчур большой банке. И если сидеть тихо-тихо, не летать и не биться о стекло, то можно даже представить себе, что ты свободна, а кривые зеленые тени вдалеке - это трава, и листья, и цветы...
  Но я не муха, как ни тяжело ворочаются мысли в разом опустевшей голове, под недосягаемо высоким куполом черепа. Я человек, а человек всегда мыслит... общается... ходит на работу... делает свое дело... зачем-то.
  - Как там, на работе, - вяло, без вопросительных интонаций произношу я. Лишь бы что-то сказать.
  - Юлят! - рубит Гера. - Врут и юлят. Говорят, ты на него опиралась, расшатывала, подкоп под него вела, под урода этого. Сама, мол, виновата.
  - А-а-а... - усмехаюсь я. Второй раз. Это неплохо.
  Смутно помню, что там было потом, после того, как статуя попыталась меня убить. Рукой и ногой пришлось пожертвовать, но мне удалось оттолкнуться от наползающей на меня неотвратимой гибели. Оттолкнуться всей своей жаждой жизни. А она у меня огромная.
  Я - такая, какая я есть, одинокая, неустроенная, стареющая - дорога и нужна себе. Я хочу жить, хочу вернуть свою жизнь назад, хочу достичь преморбидного* (Преморбидный - "до болезни". Прим. авт.) состояния, которое не умела ценить до болезни, как не может человек ценить воздух, которым дышит каждое мгновение, - до тех пор, пока он есть... И я не впущу в свой мозг покорное стремление к смерти, овечье, жертвенное, нерассуждающее. Я проживу каждый день, включая и те страшные, судорожные вспышки, когда подоплека происходящего видится мне в образе верхнего мира.
  Гера охотно слушает, когда я ему рассказываю про верхний мир. Говорит, что это похоже на компьютерную игру, хотя сам бы он в нее играть не стал. А я - тем более. Вот и получается, что я увязла в компьютерной игре, в которую ни капельки не хочу играть.
  Как же мне тогда выиграть? Вот в чем вопрос...
  Через неделю мы с Герой уже пируем у меня в квартире. Я в гипсе, делать ничего не могу, сижу на нарах, как король на именинах - ну, как королева. Гера закармливает меня фруктами, режет их на дольки и накалывает на шпажки, чтоб я не пачкала лицо и руки. А то придется тащить это ставшее огромным и неуклюжим, словно пьяный динозавр, тело в ванную.
  - Ты чего-нибудь хочешь? - спрашивает Гера поминутно.
  - Уймись наконец! - хохочу я. - Не то я потребую белый лимузин, мужа-олигарха и пару коньков в придачу!
  Гера смотрит на меня нехорошим, проницательным взглядом. Слишком проницательным. Сейчас последует ТОТ САМЫЙ вопрос.
  - Аська, ты продолжаешь принимать свои таблетки? - наконец роняет он.
  Вот оно. Племянник быстро догадался: живой и веселой я становлюсь неспроста. Антипсихотики забирают не только то, от чего ты и так стремишься избавиться, но и то, что ты бы по доброй воле ни за что не отдала - способность просто шутить, просто смеяться, просто работать, просто выдумывать свое, никем до тебя не выдуманное, порожденное твоим воображением, твоим личным волшебником, спрятанным глубоко в мозгу. От таблеток он пропадает, перестает беседовать с тобой, обсуждать дела, давать советы, избавлять от одиночества, от ощущения, что все кругом РАЗГОВАРИВАЮТ - и только ты, словно глухонемая, запертая к тому же в одиночке, тупо, молча пересыпаешь песок своих дней из ладони в ладонь, не имеешь ни друга, ни собеседника, ни защитника...
  Я знаю, сейчас он и без моих жалких оправданий все поймет и начнет ругаться. Он смешно ругается, как-то по детски, беспомощно, но я все равно стараюсь сделать обиженный вид, будто взаправду сержусь на его обвинения, будто принимаю их всерьез. Но Гера, вопреки моим ожиданиям, молча смотрит на меня и что-то напряженно обдумывает.
  - Хочешь попробовать еще раз? - спрашивает он.
  Я киваю. Конечно, хочу. Я все время хочу попробовать еще раз, самостоятельно, без проклятых таблеток уравновесить свою жизнь. В ней что-то сдвинулось, когда я была уже совсем взрослой, тридцатилетней - сдвинулось и покатилось, набирая скорость, точно камни в осыпи, и потекло, и накрыло меня оползнем, тоннами неподвижной грязи, перемешанной с камнями, сломанными деревьями, порванным и перепутанным хламом из снесенных домов... Я выжила, выкопалась из-под оползня, а теперь хочу так устроиться, чтобы больше никогда, никогда не настигла меня чертова лавина. Хочу понять, где я ошиблась и как мне сжиться с последствиями той давней, похороненной в неведомом вчера ошибкой.
  Что ж. Моему самому близкому - нет, единственному близкому человеку не нужно объяснять, в чем состоит смысл моей жизни. Он и так понимает. Просто он бессилен. Как и я.
  - Может, тебе отвлечься? - рассуждает Гера. - Они говорят, тебе нужно хобби.
  Они - это психиатры. Они все время говорят... всякое. Заведите друзей, заведите хобби, заведите собаку. Ах, у вас кошка? Вторую заведите! Чаще гуляйте, чаще общайтесь, чаще бывайте на людях, наладьте отношения с родными, мы им книжечку подарим, в которой четко прописано, как с вами нужно обращаться, дабы чего не вышло...
  Я не могу ни возразить им, ни согласиться. Большая часть того, что они мне советуют - это игра. Игра в помощь, игра в лечение, игра во внимание, игра в надежду. И они придут в бешенство, если узнают о моих планах. О моих планах проторить свой собственный путь на свободу из этой одиночки.
  Все, что меня действительно занимает, мне вредно. Это как еда: что бы ты ни любил, тебе этого нельзя. И неважно, в каком количестве. Да хоть в микроскопическом - это ВРЕДНЫЕ продукты. От них бывают холестериновые бляшки, диабет, диатез, дисбактериоз, фиг знает какие еще "ди". Так что держи свои шаловливые ручки подальше от прилавка с вкусностями.
  Как говорила моя мать, "еда должна быть невкусной, иначе фигуре капец". Она была большая мастерица хранить фигуру, моя мама. Это был джойстик ее жизни - охрана фигуры.
  А у меня - другой джойстик. И когда мне начинает казаться, что жизнь моя утрачивает смысл, я не могу не ухватиться за него. Вот и сейчас я готова - да что там, прямо руки чешутся - стиснуть на нем пальцы. Мой джойстик Гера высокопарно называет "творческим мышлением".
  Хотя на самом деле это скорее коктейль из лени, обжорства, сидения у окна и чтения всего подряд - пока в голове сама собой, из трепотни внутреннего голоса, из обрывков разноголосицы со двора, из завиральной символики снов не вылепится еще один штрих к картине верхнего мира, которую я собираю, словно паззл, уже многие годы. Тогда еще один осколочек станет на свое место, и душа моя воспарит.
  - Я завтра зайду, - сухо говорит Гера, окидывая взглядом мое жилище. - Принесу тебе молока и... В общем, зайду.
  - Ты ангел, - улыбаюсь я в ответ.
  Гера знает: для меня главное сейчас, главнее всего на свете - удержаться на тонком-тонком краю доверия и интереса к окружающему миру. Это даже не край, не тропка - это канат над пропастью, скользкий и провисающий, по которому я иду без балансира и без страховки, а другой его конец прячется за серым туманом, поднимающимся из бездны.
  В общем, у меня оч-чень много дел. Так много, что и не сосчитаешь. Хотя на первый взгляд я свободна, словно ветер. Наполовину загипсованный ветер.
  
  
  Глава 4. Железная поступь будущего
  
  
  Я - человек довольно трусливый. Признаюсь сразу и без колебаний: я непрерывно боюсь будущего. В психологии это называется "повышенной тревожностью". Ну, не оскорблять же врачам нас, трусов несчастных, называя вещи - и людей - своими именами? Мы же от этого не выздоровеем - скорее наоборот...
  Что ж, я понимаю: когда оно - будущее - меня настигнет, придется стоять насмерть. Против таких же, как я сама, нервно-озлобленных людей, всегда готовых к подставам со стороны будущего. Мир - это бескрайняя рукопашная, в которой мы бьемся друг с другом даже не за свои интересы, а за интересы своих сюзеренов: начальства, родни, друзей. И неизвестно, кто принесет нам больше боли - противник или соратник. Мне наносили раны и те, и другие.
  Вода в моем бокале обросла хрустальными пузырьками, выдавая, что она - не водка. Спиртное мне нельзя. По крайней мере, пока нейролептики из организма не выйдут. Поэтому я делаю вид, что у меня не то язва, не то долгосрочная завязка.
  О моем состоянии немногие знают, ну и я не рвусь их просвещать. Иначе все мои душевные качества, и плохие, и хорошие, будут списаны на счет диагноза. Не хочу превращаться в ходячий диагноз.
  Передо мной расселись, как на параде, два стана моих злейших врагов - издатели и коллеги.
  Я часто думаю: вот интересно, в других профессиях тоже так: окулист считает своим соперником уролога, уролог - стоматолога, а стоматолог - патологоанатома? И все они, собравшись в ординаторской, объясняют друг другу ничтожность и бессмысленность усилий ДРУГОГО? Дикость, если глянуть со стороны. Но в свете постулата вечной конкуренции...
  Рядом с бокалом стоит уродливая статуэтка желтого металла. Самоварное золото, голая грудастая Ника* (Греческая богиня успеха, победы - прим. авт.), по колено увязшая в деревянной подставке. Время от времени мне вручают что-то такое - в рамочках и на подставке. Но разве это делает тише железную поступь будущего?
  Вот и сейчас - издатель подходит, наклоняется ко мне над блюдом с бутербродами, нещедро усыпанными подсохшей красной икрой и просительным голосом предлагает пройти поговорить.
  Знаю я, чего он хочет. Халявы, как и всякий издатель. Это только кажется, что умильно-жуликоватое личико улыбается, а ручки складываются на груди в мирном жесте. На самом деле на лицо его падает железное забрало, а воздух над головой со свистом прорезает меч. Назревает резня. И резать будут мою книгу. Если ее уменьшить вдвое и издать брошюрой в мягкой обложке...
  - Нет, - говорю я замирающим от ужаса голосом. - Мы с вами уже это обсуждали. Нет.
  Туше. Издатель отходит, набираясь сил для новой схватки.
  - Правильно, правильно, - бормочет какое-то пьяно-восторженное лицо, возникая из-за моего плеча. - Такую книгу - и резать...
  Мне хочется ответить холодно и мрачно, с намеком на его, лица, бездарность и лизоблюдство, но я лишь неопределенно улыбаюсь.
  Мне жаль этих людей. Всех, без исключения. Ни один из них не сознает возложенной на него роли и покорно бредет к поражению. Нетрезвое лицо с печатью восхищения принадлежит писателю, который надеется распалить меня до того, чтобы я нагрубила издателю, разорвала контракт - и освободившаяся сумма, может быть, прольется манной небесной на него, мнимого радетеля моих интересов. Он не понимает, что в очереди за манной он где-то в самом конце списка.
  Да и издатель не понимает, что к разорению его подвигает не издание дорогих книг, а его святая вера. Вера в дебила-читателя, любящего чтиво в мягкой обложке, на туалетной бумаге, с туалетным юмором, туалетными сюжетами, туалетными идеями и туалетной судьбой.
  Издатель не видит, как выпущенные им книги тонут в километрах таких же, сортирнообложечных брошюрок, пока дебил берет с противоположной полки диск и идет вдоль этих километров, не оглядываясь. И писатель не видит, как все они - издатели, читатели, дебилы, проходят мимо него и его книг, не отводя глаз от ждущего их в конце пути экрана телевизора и вожделенных мягких тапок.
  А над ними порхает безногая Ника с глумливым лицом и нагло торчащими сиськами.
  Я встаю и выхожу в коридор, якобы покурить. На самом деле это бегство, обдуманное, своевременное бегство. Какое курево? Это старый дом - один из тех, в котором нормальная вентиляция считается постыдной роскошью. В офисе издательства от кипения творческих амбиций воздух давно превратился в марево, в котором, как в бокале, облепленном пузырьками, плавают коллеги-соперники, сливаясь по углам в страстных спорах и несанкционированных митингах...
  На подоконнике сидит Гера. Я сама попросила зайти за мной, понимая: на празднике разногласия мне делать нечего.
  - Поехали? - спрашивает он.
  - Поехали.
  Мы выходим на грохочущую магистраль, катящуюся огненным потоком вниз, к высотке на площади Восстания, к зоопарку, слабо пованивающему природой. Гера подставляет мне локоть. Приятно пройтись под руку с накачанным, железнобицепсовым атлетом после долгих часов в обществе дряблых тел и мозгов, доведенных умственным трудом до полужидкого состояния. С атлетом, который относится ко мне с небывалой бережностью, словно я фарфоровая и надтреснутая к тому же.
  - Ты бы, Ася, завязывала сюда ходить, - мягко увещевает Гера. Подобным голосом просят игромана не транжирить свои кровные в салоне одноруких бандитов. - Каждый раз, как тут бываешь, у тебя такое лицо делается...
  - Злое? - удивляюсь я. Вообще-то я не чувствую злости.
  - Тревожное. Точно ты понимаешь, что на тебя идет охота - а бежать стесняешься.
  - Так оно и есть, Герочка, так и есть. Чую гончих в подлеске, но бежать - как-то не комильфо. Надо дождаться и показать, кто здесь царь джунглей.
  - Да какого черта! - взрывается Гера. - Я еще понимаю, будь у тебя с ними хороший бизнес, а то... - он безнадежно машет рукой.
  - Гера! - оправдываюсь я. - Твою тетку угораздило родиться вербалистом. Кроме слов, ей ничто не мило, ничем больше она зарабатывать не умеет, поэтому и шляется по всяким притонам. Ты уж имей терпение...
  - Зато один из твоих притонов мамуля накрыла медным тазом! - злорадствует Гера. - А не накрыла, так накроет!
  Это он про редакцию, в которой меня едва не убило изваянием, символизирующим рождение духовности из гармоничного сочетания тупоумия с ожирением...
  Мать Геры - моя сестра. Младшая. У меня есть и старшая, но она совсем другая. Мы три очень разные сестры. Каждой из нас досталось то, чего у других нет. Майке - младшей - достались, как бы это помягче выразиться, все бойцовские качества. Это шаровая молния в женском облике. И она рыщет по вселенной в поисках разрядки.
  Гера оттого вечно был при мне, что Майе Робертовне (да-да, его звали Роберт, папеньку нашего) постоянно светило от пятнадцати суток до двух лет условно за умение не отдать своего ни при каких обстоятельствах. В качестве "своего" могло материализоваться что угодно: понравившийся кавалер на вечеринке, дизайнерская сумочка со скидкой, честь российского президента на пресс-конференции.
  В юности Майку за "приводы" пороли. Потом она как-то незаметно для родителей выросла в Майю Робертовну, способную вырвать ремень из отеческой длани и загнать обладателя длани в соседскую квартиру в страхе за остатки жизни и достоинства.
  Гера телом - крупным и мускулистым - пошел в мать, а нравом - спокойным и рассудительным - наверное, в меня. Отца Геры никто никогда не видал, и я не уверена, что он существует в природе. С Майки станется зачать и от Беовульфа, а не то так от Одина. Запрет на разговоры "От кого ж это у нас такой красивый ребеночек?" соблюдался неукоснительно.
  Сейчас Майя Робертовна постановила: разнести проклятую халабуду, едва не угробившую ее сестру, вдребезги пополам. Предварительно слупив оброк. За моральный, физический и астрологический ущерб. Майя очень уважает астрологию. Но при этом делает все возможное, чтобы доказать: и звездам можно противостоять, если они покушаются на твое, на кровное.
  Вставать на ее пути - да кто я такая, чтоб перечить Майе Робертовне? Всего-навсего сестра. Я уже смирилась с мыслью, что в той редакции мне больше не работать.
  Вспоминая подробности нашей беседы с владельцем журнала - в присутствии главредши, приглашенного юриста, приглашенного психиатра и самой Майи Робертовны, моего душеприказчика, то есть доверенного лица - я обливаюсь ледяным потом. До сих пор, хотя прошло уже три месяца.
  
  
  Глава 5. "Земля пускает так же пузыри, как и вода"
  
  
  Первой мыслью в присутствии орущих людей у меня всплывает: вот так становятся аутистами. Когда мир не разговаривает, не нашептывает, не высказывается, а вопит тебе в уши, не стараясь донести смысл, безнадежно потерянный в децибелах, можно закрыть не уши, а мозг. Не воспринимать это назойливое, горластое, невыносимое нечто - ни одним из пяти порталов, данных природой.
  Конечно, я не сворачиваюсь калачиком на неудобном диванчике из тех, что всегда стоят в зале для переговоров, и не засовываю в рот большой палец, мечтая вернуться в материнскую утробу. Но я близка к этому.
  На мое счастье, мне удается сказать своему робкому, трусливому "я": в бой! Сейчас - драка, рефлексии - потом.
  Поэтому сестра моя Майка не презирает меня. И даже иногда поднимает брови с тем особенным выражением "Ну ты даешь!", ради которого можно снести еще парочку моральных оплеух от противника.
  И все же в тот день я не видела никакой альтернативы аутизму. И закуклилась, спряталась в себя, пока мои бывшие коллеги и мои нынешние защитники драли глотки, доказывая, что человек моего телосложения вполне может/конечно не может раскачать и обрушить на себя полтонны чугуна - или из чего он там отлит, наш Уродец.
  Выглядывая время от времени из-под полуопущенных век, как из амбразуры, я отмечала: ага, вот уже владелец журнала сливает верную соратницу, главного редактора. И та, трясясь от возмущения всем своим упитанным телом, отрицает, что в день несчастного случая устроила мне разнос за опоздание, в связи с чем я, теоретически, могла бы в расстроенных чувствах предпринять попытку суицида путем обрушения на себя статУя, то есть символа просветительской деятельности... Ага, вот уже главный редактор предлагает замирение на условиях повышения меня до старшего чего-то там с отдельным кабинетом и зарплатой, ради которой, по его мнению, женщина даже моих, кхм, несомненных достоинств могла бы пожертвовать всеми конечностями, оставшимися в ее распоряжении... Ага, вот Майя, на фоне остолбеневших приглашенных специалистов обещает владельцу пустить его по миру, а символ просветительской деятельности использовать как инструмент тщательного проктологического обследования...
  Нет, сюда я больше не вернусь. Вот и конец моей журнальной карьере. Могу податься в управдомы. Или в телеведущие.
  Не страшно. В конце концов, я всю жизнь была фрилансером. Вернусь к своим внештатным статьям, колонкам и рубрикам, к интервью, во время которых меня традиционно мучает один-единственный вопрос: почему это я беру у тебя интервью - а не ты у меня?
  Отчего-то люди, достигшие успеха, издали видятся особенными. Умными. Достойными. Спокойными. Справедливыми. Удачливыми. И отрицать эти качества есть проявление зависти черной, подколодной, лузерской! - говорят фанаты везунка. А видеть эти качества на пустом месте, которым ваш кумир является, есть проявление атрофии мозга! - возражают противники.
  А на самом деле никаких достоинств не хватит, чтобы оправдать ожидания людей, верящих в тебя. И сохранить себя перед угрозой глубокого уважения, не говоря уж о грязном злопыхательстве.
  Когда каждое твое слово взвешивается на весах - и признается легковесным, как и ты сам... Тогда рождается желание говорить еще и еще, уточняя и исправляя сказанное ранее, но не понятое - или понятое, но неправильно. На достигшем успеха точно цепь волшебных желаний повисает: первое - такое простое, что может принадлежать и собаке знаменитости; второе - такое сложное, что тоже принадлежит не самой знаменитости, а ее выдуманному имиджу; а третье исправляет последствия первых двух, но ничего исправить уже не в силах.
  Это и есть бремя победы. Потяжеле иного поражения.
  И вот сижу я перед ним, обиженным Никой, выясняю, чем его душевная тонкость (почти дворянский титул!) публику потчевать изволит, а их душевная тонкость все доругивается и доругивается с непонимающими его... Так, словно нейроны ему сверлит крохотный назойливый гремлин, не давая отвлечься от истошно-оправдательной мысли: ЛЮДИ, ЗА ЧТО Ж ВЫ МЕНЯ ТАК? Я ЖЕ КАК ЛУЧШЕ ХОТЕЛ!!!
  Кстати, я - из другого лагеря. Из лагеря лузеров. И нет у меня ни единого аргумента, чтоб сразить удачливого комплексатика, кроме по-детски наивного "Я - талантливее тебя! Глубже! Умнее! Я не просто ХОЧУ - я МОГУ лучше, леденец ты химический..."
  Но если и хватит у меня душевных сил осознать: не ты отобрал мою удачу, не ты, глупое ты, загнанное, затраханное созданье, - то все равно ужас мой никуда не денется. И по-прежнему будет лупить в матовое предрассветное окно пудовыми кулаками: кто ты? Как долго продержишься? Помнишь о "пузырях земли"? Может, ты такой вот пузырь - и пришел тебе срок лопнуть, не оставив по себе ничего, кроме зловония?
  Ничего не помогает от предрассветного допроса. Ни лекарства, ни водка, ни хорошая книга, ни хорошая компания. Ответ на него только успех дать может. А ему, успеху, боязливые без надобности.
  Содрогнувшись от этой мысли, я еще крепче сжимаю Геркину руку. Хорошо, что есть рядом сильная рука, которая ничем помочь не может, но хоть не отдергивается, когда за нее цепляешься.
  Скоро, скоро я вернусь на тропу унылого, поденного фриланса. А пока...
  Пока у меня есть время - и средства! - на погружение в самый безумный из моих проектов. В составление развернутой картины верхнего мира.
  Конечно, я не верю в его существование, конечно, конечно, конечно. Это все болезнь - откусывает куски моего здравомыслия, а на их место помещает сверхценные идеи фантастического содержания. Это все депрессия, вызванная одиночеством и нереализованной потребностью в семейной жизни, заставляет искать общества выдуманных персонажей в несуществующих мирах. Это все тревога за свое хрупкое общественное положение вынуждает мечтать о том, чтобы контролировать свою жизнь высшими силами и мистическими сущностями. Конечно, конечно, конечно.
  А может, очередная книга просится наружу.
  Эти состояния так трудно отличить друг от друга. Да и различаются они только по успеху задуманного. Написав книгу и сдав ее в набор, я буду считаться творческой натурой. Ну, а коли не сдам - тогда я всего-навсего душевнобольная, ищущая облегчения своих страданий в никогда не бывших измерениях и нерожденных мирах.
  Все зависит от того, как посмотреть.
  Иными словами, все зависит от того, что скажет мамочка!
  Ведь своего мнения на мой счет нет ни у сестер, ни у покойного папеньки, давно обратившегося в прах и в цитатник на все случаи жизни. Нет и не было никогда.
  Все наше семейство говорит ее голосом и ее фразами, когда приходит время критиковать. Кроме меня. С тех пор, как я заболела, я заговорила чужим голосом. И этот голос - сюрпри-из! - умел возражать мамочкиным комментариям, звучащим в моей голове с самого детства.
  В юности я часто воображала себя другую - ту, которую мамин голос не критиковал, а лишь нахваливал. Ту, чьи смешные победы встречал восторженным: о-о-о-о-о!!! Ты сделала это, умница моя, красавица моя, гениальная моя!!!
  A propos - не раз слышала, как мать произносит в мой, мой, МОЙ адрес слова "умница", "красавица", "гениальная". Но на свою беду я родилась и выросла с безупречным слухом на ложь. И проклятое ухо мое улавливало подтекст: "Умница, красавица, гениальная - но лучше б ты была другой, поплоше; достигла бы простого, незатейливого успеха в учебе и любви, я бы хвасталась тобой перед всеми подряд - а зачем еще ты нужна, как не затем, чтоб мать могла тобой похвастаться?"
  Ложь, ложь, ложь, в каждой похвале и в каждом порицании.
  То в похвале равнодушие и эгоизм мелькнут - всесокрушающие, тупые и безжалостные, словно античные титаны. То в ругани - удовольствие от того, как ловко удалось переложить свою вину на дочерины плечи... Ничего нет ужасней абсолютного слуха на ложь. Очень рано начинаешь взрослеть, очень.
  И не веришь уже ничьим похвалам: как же им верить-то, если родная мать и хвалит, и ругает не за победы и не за провинности твои, а сообразуясь со своей тайной выгодой?
  Мир населен манипуляторами. И если б они только манипулировали - они ж еще и хвастают друг перед другом, перечисляют одураченных, тычут пальцами в обманутых, хихикают по своим манипуляторским тусовкам! Как в изнасиловании самое страшное не сами действия насильника, а их отзвук в душе жертвы, так и в манипуляции самое страшное - не сам ущерб, а истязание жертвы пересудами.
  Голос в моем мозгу, обзаведясь маминым тембром, демонстрировал чудеса искренности. Он не пытался мною манипулировать. Он меня честно и открыто презирал и ненавидел. Он отнимал у меня чувство победы и в начале пути, и в середине, и в момент получения призов и грамот. Он ухохатывался по поводу моих амбиций, злорадствовал при каждом промахе, каждый упущенный шанс объявлял последним и не советовал позориться впредь.
  Он был не таким, как мама.
  Моя реальная мать, откатав обязательную программу в форме стандартных поздравлений, потом непременно переходила к расспросам. О долгосрочных перспективах, о мировой славе, о сверхприбылях, о контроле за писательской удачей. Ее намеки язвили мне душу каплями кислотного дождя. Зато голос в голове нисколько не церемонился и все цирлих-манирлих с поздравлениями пропускал, начиная с насмешек и издевательства.
  И однажды мой истерзанный мозг исторг из себя чужой голос. Новый голос защищал мои интересы. И даже устроил секир-башка экзаменатору с мамочкиным тембром и лексиконом.
  Да, новый жилец моего мозга был странным. Меня ужасали и завораживали его рассказы о море Ид, о плаваниях по этому морю, о бесконечном архипелаге человеческих душ (каждый остров - целый мир!), о невидимых связях окружающей действительности с небывалым архипелагом. От размышлений об этих мирах у меня начиналась морская болезнь в собственной постели.
  Зато советы он давал простые и в исполнении приятные. Например, вскочить во время семейного обеда на стол и станцевать сальсу на мамочкиных обезжиренных деликатесах, полезных для желудка и отвратительных для всего остального. Или попытаться сбросить с балкона (всего-то пятый этаж) на раскидистый каштан Майку, c оптимизмом излагающую астрологическую идею Садэ-Сати* (Другие названия - Саде-Сати, Садхэ-Сати, Садхе-Сати. В астрологии - неблагоприятный период в жизни человека, длящийся 7 ½ лет и чреватый опасностью для карьеры, здоровья и благополучия - прим. авт.). Он же, этот голос, уже не посоветовал, а велел отрешиться от смирения и наблюдательности, которыми я всегда отличалась.
  И которые всегда меня предавали.
  Благодаря поступкам, совершенным по наущению Морехода я, собственно, и заработала диагноз. А ведь люди побезумнее меня живут себе, поживают без всяких диагнозов, коли сумели ослушаться своих Мореходов и не выдать окружающим самую страшную тайну человеческого разума: им, разумом, управляет кто-то еще.
  Секрет Полишинеля! Я покачала головой, а обезьянья морда в полуметре от меня повторила мой жест.
  Ахнув, я отшатнулась. Потом только сообразила: опять Герины штучки! Увидев, что я задумалась до полного выключения из реальности, затащил меня в зоопарк, благо до закрытия оставался целый час.
  Посещение зоопарка влияло на меня благотворно. В детстве. Видимо, зрелище животных в клетках всаживало в детскую душу требуемую дозу смирения и фатализма. Сейчас, когда и клетки сменились непробиваемым стеклом, и фатализм мой сменился непробиваемым эгоизмом, чувства совсем другие.
  Мне кажется, что и сама я точно так же торчу за стеклом, созерцая расплывчатые фигуры, тычущие в меня пальцами и беззвучно разевающие рты. Я пытаюсь понять, что нужно этим зевакам. Или тем, кто воздвиг надо мной непроницаемый пузырь отчуждения и одиночества. И никаких подходящих объяснений не приходит в мой разум, объятый паникой. Год за годом не приходит. Так будет до тех пор, пока ужас не сменится скукой, а вопрос "зачем?" не перестанет будоражить душу. Затем, что так надо.
  Желтая пума, несущая в зубах распластанную тушку морской свинки, смотрит на меня, потом едва заметно пожимает плечами: а как ты думала? Так надо.
  
  * * *
  
  Мы выбираемся на Садовое кольцо, ничуть не повеселевшие и не успокоенные.
  - Ну и зачем ты меня туда заманил? - интересуюсь я.
  - Чтоб отвлечь! - не скрывает коварных замыслов Гера.
  - От чего?
  - От мрази этой литературной! - упрямо гнет он свою линию.
  Гера ненавидит писательскую братию. Ничего в жизни не видели, ни о ком, кроме себя, отродясь не думали, никакого уважения не заслужили, а туда же, лезут в каждую щель с поучениями. Таракан домовый, к задней лапе которого привязан философский словарь, - вот каково Герино представление о писателе. О современном, по крайней мере. Не слишком лестно. Исключение составляю разве что я - и то не наверняка.
  - Гера, эта мразь - единственная профессиональная среда, которая мне светит! - не уступаю я.
  - Тогда вылезай из этой среды. Потому что тебе давно пора пройти дезактивацию, - умничает мой племянник.
  Что ж, он прав. Кабы существовал пункт дезактивации мозга от безнадеги, навеянной общением с коллегами, я б его посещала не реже супермаркета. Но готовых технологий наука не предлагает и приходится дезактивироваться самим, кто во что горазд. Я было задумалась над собственным вариантом решения проблемы, и тут пробудился Мореход. Первый раз за год пробудился. Видно, лекарства перестают действовать.
  - А ты спроси у парнишки, как тебе выбраться! - советует он немного хриплым от долгого молчания голосом.
  - Без тебя разберусь! - мысленно огрызаюсь я.
  Если у вас заведется внутренний комментатор первым делом научитесь разговаривать с ним мысленно. Может, тогда вас и минует чаша моя.
  - Да че ты кобенишься-то? - возмущается Мореход. - Спроси, чего тебе стоит! И если он укажет на меня, придешь ко мне, в верхний мир. Не просто россказни мои слушать станешь, а сама придешь, целиком.
  - Не укажет он на тебя, и не надейся, - с замиранием сердца отвечаю я, понимая: эта проклятая хитреца в голосе Морехода ничего доброго не предвещает. Опять он меня тащит в какую-то авантюру, пират чертов...
  - Тогда пари! Если укажет, ты идешь ко мне. Так... ненадолго... погостить! - с нарочитым легкомыслием предлагает Мореход.
  И прежде чем я успеваю крикнуть себе "НЕТ!!!", мой мысленный ответ падает, точно гиря на чашу весов:
  - Ладно, пари.
  Я, не зная, чего мне на самом деле хочется - выиграть или проиграть - поворачиваюсь к Гере и спрашиваю:
  - И чем же мне, по-твоему, заняться, если не заказами этого прекрасного, но откровенно нищего и вороватого издательства?
  - Знаешь, сейчас ты можешь чем угодно заняться? - убежденно заводит Гера. - Попутешествуй. На море съезди, что ли. Или вот, ты мне как-то рассказывала про какой-то верхний мир, крутой, как Варкрафт. Может, про него книжку напишешь? А то ты всегда пишешь такое скучное... непонятное. - И Герин палец упирается мне в лоб. Всего лишь чтобы отвести волосы, которые уже несколько минут лезут мне в глаза, отчего я моргаю, будто малолетняя фотомодель на своей первой тусовке.
  Вот я и попалась. Мореход, похоже, и на Геру влияет, не только на мое бренное тело и хилое сознание.
  Мне оставалось только ждать личного визита Морехода, который под белы ручки отведет меня к морю Ид и предложит ступить на борт своего бессонного и безумного судна.
  Но вышло иначе.
  
  * * *
  
  Это был не столько сон, сколько видение. Сны - короткие, смутные обрывки прозрения, которое тебе ни целиком за что не покажут. И придется рыться в грудах подсознательного мусора, в неприличных символах обыденных вещей и в обыденных намеках на неприличные вещи. Так что снам я верю не больше, чем груде хлама на антресоли: чтобы вычитать из нее повесть человеческой жизни, надо потратить столько сил, сколько ни одна повесть не стоит.
  Зато видение - совсем другое дело. Оно приносит тебе картину на тарелочке. И какую картину!
  Для начала - посреди Москвы, на месте зоопарка, располагалась Гора. А город лежал у ее подножия, игрушечный и слепой. Он попросту игнорировал Гору, хотя в ее скальных тоннелях, будто в термитнике, проживало ненамного меньше народу, чем в самом городе.
  Гора была замкнутой и самодостаточной. Ничто не входило в нее и ничто не извергалось наружу. Родившиеся внутри Горы в ней же и умирали. Даже звери и птицы у Горы были свои, не чета хилой внешней фауне.
  Оттого в зацикленной на себе подгорной вселенной так высоко ценят зоотехников, разгребавших за чудовищными тварями. Тварей здесь держали и обихаживали во множестве. Зоотехники их и кормили. Чем придется - от скисшей овсянки до преступников. Живые и неживые блюда бесстрашно подтаскивали к вялым мордам, на которых в любой момент мог распахнуться багровый бездонный ротик.
  Высокое начальство приглядывало за тем, чтобы корма у зверушек было вдосталь. Найти съедобного преступника - помилуйте, об чем речь! Сию минуту, подождать не изволите?
  Основными поставщиками белка для монстров-людоедов служили мозговики - существа, похожие на грибы. Их с детства растили в специальных оранжереях, подкармливая пищей для ума и тела. Тела мозговиков ничуть не напоминали героев "Матрицы", хоть и произрастали в аналогичных условиях, - то хлипкие, то заросшие жиром туши с нефункциональными нижними конечностями, объемистыми задами и великолепно развитыми кистями рук. Пальцы мозговиков были прекрасны - длинные, гибкие, гладкие, пальцы молодых перспективных пианистов. Сутками мозговики, покачиваясь от переизбытка чувств, переписывались друг с другом по локальной сети, создавая по заказу "сверху" (никому из мозговиков и в голову не приходило спрашивать, откуда именно) всякие мемы, боянчики, фейки и лулзы. А бывает, и что-нибудь пообъемнее.
  Со временем, когда мозговик начинал закисляться и болеть, его забирали из оранжереи и уносили куда-то, как полагали остающиеся, на профилактику.
  Впрочем, память у мозговиков короткая, а взаимная нелюбовь столь велика, что никто особенно и не донимал вопросами: когда ж товарищ дорогой вернется? Свалил - и свалил. Вон, на его месте давно уже двое сидят. И какие! Молодые, едкие, продвинутые. Нет, надо плодить мемы энергичнее. А то уронят рейтинг-то...
  Вдоль по коридорам пробегали, не глядя ни на кого, административные бабы - накачанные, густоволосые, бренчащие браслетами, лоснящиеся от автозагара и завернутые в хитончики изысканных оттенков. Когда я брела, растерянная, по тем коридорам, одна из баб, похожая на Люси Лиу, вздумала не то вызвать охрану, не то убить меня собственноручно. Наверное, убивать - встроенная функция всех клонов Люси Лиу.
  Спасло меня исключительно проворное отступление за выступ скалы. И клон Люси Лиу, едва я исчезла из поля зрения, немедленно обо мне позабыл. Административные гламурные убийцы реагировали лишь на то, что перед глазами.
  Разумеется, была у Горы и собственная армия. Солдаты - сопляки в хаки и кожаных плетеных кольчугах с дешевенькими медными нашлепками - вечно глупо ржали и пихали друг друга локтями. Видимо, пытаясь скрасить унылость своего существования.
  Вся эта нехитрая антиутопия изначально была запрограммирована... на бегство. Было ясно, что избранное лицо (или лица) попросту обязаны сбежать отсюда, дабы продолжить жизнь в ином направлении, непостижимом для зоотехников, мозговиков, солдатни и Люси Лиу.
  Для этой цели в Горе и оказались мы - я, только какая-то не такая, на себя непохожая, и мой приятель, которого я называла то Геркулес, то Дубина. Кажется, оба мы были преступниками. Потому что хотели одного - выбраться из Горы. Нет, хотели - это не совсем то. Мы ДОЛЖНЫ БЫЛИ выбраться. Это понимал и Старый Хрен, жабообразный субъект, сидящий на вершине той горы и обозревающий все происходящее вдали от его бугристо-складчатых колен в хрустальном шаре.
  Что он там делал и за чем конкретно следил - мое здешнее "я" и представить не могло. Чуяло подвох, но разгадки не находило. Оно, в общем-то, тоже было дубоватое. И не умело решать несколько задач зараз - такой вот примитивный персонаж примитивной компьютерной игры.
  Слава богу, мы с Дубиной точно знали, где выход - глубокая расселина, устье которой скрыто под латриной в солдатском сортире. Хорошо хоть, чистота в сортире царила идеальная, - большинство ребятишек в хаки за свои грехи проводило время, драя стены, пол и, гм, оборудование. А все-таки идти прямиком в казармы, рискуя быть изрубленным даже не от праведной ненависти к преступникам, а от безумного страха перед ними... Такой участи для себя и Дубина не хотел.
  Мы бы еще долго прятались по задворкам, решая, пользоваться нам указанным маршрутом или нет. Но тут Старый Хрен пустил по нашему следу охотников.
  Здесь, в Горе, так назывались существа, меняющие обличье или вовсе никакого обличья не имеющие. Несмотря на камуфляж, всякое живое существо чуяло приближение охотника и со всей дури пускалось в бега. Потому что охотники внушали Страх.
  А Страх здесь был повсюду. Он висел и перемешивался слоями, как сигаретный дым в курительной комнате. Любого рода и качества - животный, подсознательный, божий, адский, театральный, социальный и сексуальный. Все боялись всех и всего. В Горе Страх служил признаком хорошего тона и интеллектуальной продвинутости. А желание избавиться от Страха являлось симптомом душевной болезни и преступных наклонностей.
  Но мы с Дубиной хотели именно этого - избавления от Страха. Наконец двое маргиналов поняли: никуда нам не деться, хватит месить ногами, пора идти в заветный сортир, Старый Хрен заманался ждать, пока мы созреем. Все, созрели, пошли.
  Нам удалось незамеченными прошмыгнуть мимо столовой, где стоял гул от жевания и рев от отрыжки. Это была УДАЧА.
  А у сортира меня встретил одноклассник, скончавшийся в реальном мире год назад - от пьянства, похоже. У него было постаревшее мертвое лицо, аж блестевшее от самодовольства - точно он, безвременно померев, сделал миру большое одолжение. Но я обрадовалась встрече: покойник держал в восковых руках наше спасение - тонюсенькую веревочку, хлипкую на вид и в то же время прочнее проволоки - паутину гигантских арахнидов. Солдаты ее очень уважали. Потом он любезно закрепил "паутинку" где-то у бачка, а Дубина своротил унитаз. И подо мной разверзлась Кишка.
  Кишка - озеро подземных вод, узкое, как щель, и глубокое, как все потайные шхеры моря Ид. Там водится всякая неопознанная погань. Я заметила ржавую спину - по всем правилам подводного существования не чешуйчатую, а гладкую, будто стекло, приглаженно-пупырчатую, эргономичную. И морду этого существа - амфибная такая морда, с пастью, напоминающей диван-трансформер на стадии раскладывания. Но больше, чем антрацитовая вода в Кишке и мелко вскипающие зубастыми челюстями водовороты, меня испугала высота, с которой следовало прыгать.
  Высоты я боюсь с детства. Поэтому никуда я не сиганула, несмотря на охотников, которые уже перемещались по казармам, слепо поводя безглазыми головами вправо-влево, сканируя пространство. Я отвернулась от расселины и уставилась на Геркулеса.
  Он стоял и ухмылялся - здоровенный, весь битый-ломаный, будто старый чайник, ни черта в этой жизни не боящийся. А я стояла к бездне спиной.
  Для меня вытерпеть такое труднее, чем совать нос в провал. Никогда не поворачивайся к ЭТОМУ спиной - гласит мое подсознательное правило. Бездна втянет тебя в глотку, даже если ты уверена, что стоишь на безопасном расстоянии. Провал расползется позади тебя, опора под ногами истает - и вот, уже летишь спиной вперед, бессмысленно дрыгая конечностями.
  В общем, я без всякого шика поползла по липкой веревочке, упираясь лбом в каменную стену и нащупывая пальцами ног хоть какую-то опору. Наконец, я сорвалась и, пролетев пару метров, плюхнулась на край Кишки. Возле моих ступней немедленно начался конкурс "Пиранья года", но мне было пофигу.
  Охотники, похоже, нашли Дубину. А я ничем не могла помочь. Вверху послышалась возня, рев Геркулеса, потом в воду полетела багровая, мясного вида хреновина, похожая на напольную вазу - если представить себе вазу из мышечных волокон и мягких тканей. А там и Дубина сверзился местной фауне на башку. Ну, и я тоже прыгнула.
  Подземные воды ухватили нас гигантскими ледяными пальцами, будто пару щепок, и втянули в водоворот.
  Разумеется, мы выплыли. Старый Хрен в этом нисколько не сомневался. Он играл нами, не раскрывая правил игры. А нам оставалось лишь подчиняться, до смерти ненавидя его и его игры. Но первый-то уровень мы прошли, нас отпустили на свободу. Выпихнули через прутья решетки, окружающей Московский зоопарк, - и прямо на площадь Восстания.
  Я и Геркулес вывалились в душную летнюю Москву. Гора за нашей спиной никуда не делась, всего лишь стала незаметной - даже для нас. Мы выпали из системы.
  Дубина сказал: нужно поесть, выспаться и идти в другое, заповедное место, которое ждет-пождет, пока мы херней страдаем. Я кивнула. Но почему-то решила: сперва обязательно посмотрю на себя в зеркало. Это поможет определить, кто же я, собственно, такая.
  Зеркало было рядом. Оно не появилось из ниоткуда, а просто было тут всегда. И меня это нисколько не удивило. Я взглянула на себя. В первый раз.
  Честно говоря, в собственном подсознании хочется выглядеть привлекательнее, чем в действительности. А то, что я седая, словно Ричард Гир, и мои седые патлы небрежно заплетены, точно у старого викинга, в лохматые косы - в количестве то ли восьми, то ли двенадцати... Такого я от собственного мозга не ожидала. Лицо, шея, предплечья покрыты шрамами - некоторые совсем свежие, нос сломан и искривлен, будто ятаган, тело жилистое, но какое-то не крутое, не мускулистое - как у человека, которого интересует не внешний вид, а исключительно уровень выживаемости плоти. И через всю физиономию - татуировка, переплетаясь и скручиваясь, словно целое гнездо гадюк, переползает на плечи и руки, доходя до самых ногтей.
  Да я никогда даже мелкого иероглифа не хотела наколоть, а не то что всю эту кельтскую красоту шириной в ладонь и длиной метра два с половиной!
  Так я и стояла, созерцая, как из порезов и ссадин по моим татуировкам течет кровь, смешивается с водой из подземного озера и розовыми каплями падает с пальцев. А Дубина смотрел на меня со снисходительным выражением, ожидая, пока я приду в себя от увиденного. И тут я очнулась.
  
  
  Глава 6. Созрев для злодейства
  
  
  Я сидела на кровати, схватившись одной рукой за сердце, другой - за стену, и заинтересованно слушала чье-то дыхание - воздух выходил из легких судорожными толчками, с присвистом, а вдыхался - нет, скорее заглатывался - с хрипом. Так дышит жертва кораблекрушения, выброшенная волнами на берег. Через пару минут поняла: это я. Это меня выбросило морем.
  Морем Ид.
  И стоило произнести - хотя бы мысленно - два этих слова, кровать и стена рассыпались. В песок. Я оказалась на совершенно безлюдном пляже, нарезанным волноломами на аккуратные дольки.
  Над головой густо шумели пинии. Меня окружали стены белого пляжного домика, колышущиеся от ветра. Во втором шезлонге, разумеется, сидел Он. Мореход, бороздящий море Ид. То ли пират, то ли контрабандист, то ли яхтсмен... Человек, уничтоживший мою прежнюю жизнь.
  - Ну как она тебе? - без всякого пафоса поинтересовался он.
  - Да ну! Старый викинг с душой пишбарышни, - отмахнулась я. - Была охота связываться...
  - Вы, люди, никогда собственными душами не довольны, - хмыкнул Мореход. - Вам только дай возможность душу продать или погубить, как вы немедленно этот шанс используете...
  - А ты моралист, однако! - Мне стало смешно.
  Представить себе, что Мореходу есть дело до наших душ, я не могла. Если он чем и занят, то исключительно поисками нового способа убить время. Целую вечность времени. После того, как целую вечность уже убил.
  - Не думай о том, чего хочу Я, - веско произнес Мореход. - Подумай о том, чего хочешь ТЫ. Или не хочешь.
  - Я не хочу вытаскивать эту старушенцию из неприятностей, в которые она влипла! - выпалила я первое, что пришло в голову. - Она же совершенно... не боец! Даром что вся такая жилистая-татуированная-с виду крутая. К сожалению, только с виду. Высоты боится. Как опасность видит, начинает метаться. Мозги куриные, реакция куриная...
  - Ну, сама-то ты не такая! - иронически заметил Мореход. - Мастер социально-психологического экстрима.
  - Ага, - без тени шутки кивнула я. - Именно. Чтобы выжить в моем мире, нужно быть мастером. А чтобы сохранить в нем любовь к жизни, вообще надо стать джедаем. В пересчете на стандарты верхнего мира я почти магистр.
  - Вот и научи свою... как это... аватару?
  - В компьютерном смысле или в индуистском? Нет уж, лучше назвать это ипостасью, - предложила я. - Аватарой и пожертвовать не жалко - всегда можно завести новую. Зато ипостась - это уже серьезно. Слушай, а кто она мне, на самом-то деле?
  - Твоя аватара. - Голос Морехода стал ехидным и вызывающим. - Воплощение твоего "я" в верхнем мире. Существующее по тамошним законам. Ваши жизни связаны...
  - Незримой нитью?
  - И даже нитями. Вы как две куклы, каждая из которых еще и кукловод. Можешь, конечно, отсечь от себя, гм, Старого Викинга и жить как ни в чем не бывало...
  - А что тогда с ней будет?
  - Ничего, - пожал плечами Мореход. - Она тоже будет жить... как умеет.
  - А умеет плохо, - подытожила я.
  Какое-то странное чувство - не похожее ни на жалость, ни на азарт, ни на ответственность. Больше всего напоминает... жадность. Словно тебе принесли в дар нечто дорогое и прихотливое - и пусть оно не окупает своего содержания, не доставляет хозяину ничего, кроме головной боли, но это же... халява! Невозможно отказаться. Беру. Заверните и доставьте по адресу.
  - Значит, согласна! - хлопнул в ладоши Мореход и взял со столика между нами неизвестно откуда взявшийся бокал. Конечно, если пляж и шезлонг, то как же без коктейля! Особенно здесь, на пляже Лидо, под плеск Адриатического моря, которое ничуть не прозаичнее моря Ид. Для меня, во всяком случае.
  - Слушай, а уикенды в местах вроде этого - они что, в качестве бонуса за покладистость идут? Или это промоакция? Или что?
  - Ну, считай это демонстрацией возможностей верхнего мира, - щелкнул пальцами Мореход. - Если есть такое место, куда тебя заносят мечты, имеешь шанс в нем побывать.
  - В потрепанном жизнью теле Старого Викинга, - мрачно пробормотала я. Бегать по Венеции или по Парижу в виде густо татуированной фриковатой бабули мне совершенно не улыбалось.
  - Чем дольше вы вместе, тем выше шанс стать собой! И бывать, где приспичит, в собственной плоти! - посмеивался Мореход. Он уже знал, что я попалась. Даже без бонусов.
  Я проглотила содержимое своего бокала единым духом, не разобрав вкуса, и сосредоточилась на насущных задачах. Итак, что мы имеем?
  Вспомнились все эти червячки тревоги, сомнения, жалости и ступора, прогрызавшие норы в самообороне Викинга, превращая жизнеспособность моей ипостаси в решето. Так не пойдет. Душа растолстевшей бухгалтерши в теле матерой уголовницы - это даже хуже, чем душа матерой уголовницы в избыточном теле бухгалтерши. Чтобы душа соответствовала телу, ее придется... наполовину убить. Просто чтобы оставшаяся часть закалилась и развилась как надо.
  Придется стать такой же, как судьба: уничтожить все, что не дает реализоваться главной черте. Ну, а главную черту вычисляем... по внешности. Это еще по-доброму. Старому Викингу не придется убеждать окружающих, что она не такая, как ее имидж. Пусть имидж будет чистой правдой. Хотя видит бог, соответствовать ему - каторга!
  Вот и слово найдено! Викинг отправляется на каторгу, где ее отшлифуют и доведут до требуемой крутости. Кто злюка? Я злюка? Да ничего подобного! Я просто хочу, чтобы эта часть меня стала конкурентоспособной!
  Мой мир - интересно, он по здешним меркам нижний или срединный? - на девяносто процентов состоит из конкуренции, словно медуза из воды. В семье и на работе, в детстве и в старости, на любовном ложе и в дубовом гробу мы соревнуемся с теми, кто рядом. Даже если они за сто верст или в мире ином - они РЯДОМ. И требуют продолжения... поединка. Предложение, от которого мы не можем отказаться.
  Слышишь шепотки за спиной: лузер, слабак, никому ничего доказывать не желает, говорит, что гордый и самодостаточный, а сам просто тряпка, обувкопротирочный материал? Законам природы наплевать, удачны или неудачны твои отговорки: ах, я не намерен это исполнять, потому что я бунтарь, одиночка, уникум, феномен, рог единорожий, хрен моржовый... Что ни ври, а подчиниться придется.
  Я притормозила эскадрон моих мыслей шальных, вылезла из шезлонга и направилась к воде. По правую руку от меня, на самом горизонте, в лучах заходящего солнца сиял, напоминая очертаниями Тадж-Махал, лишенный минаретов, какой-то не то отель, не то Всевенецианский Дом культуры - а может, и то, и другое разом. Я присела на камень лицом к "Тадж-Махалу", подняла витую раковину и задумалась, глядя в запечатанный от смертоносной сухости закрытый створкой вход. Внутри, в последнем усилии задержать испаряющуюся воду, мучилось крохотное тело моллюска.
  Судьба ничуть не подлее природы. Природа, оправдываясь эволюционным производством всяких там створочек, коготков и усиков, гробит вас мириадами, несчастные вы тварюшки. Зато у судьбы и такого оправдания нет. Она занята уничтожением ради уничтожения. И сокровищница человеческого опыта - всего лишь едкие слезы и горячечные вопли неудачников о пощаде и справедливости. Когда еще они дадут результат... Отращивайте коготки и створки, люди! И не забудьте о сверхчувствительных усиках.
  Я свои конкурентные поединки проиграла. Практически все. С какого ракурса ни смотри, а я могу искусать и нагнуть куда меньше народу, чем кусает и гнет меня.
  Мой последний шанс изменить обстоятельства - взрастить себе двойника-терминатора в мире, влияющем на мое существование. Это мои когти-створки-усики, моя дорога в ад, вымощенная благими намерениями, жестокими преступлениями и незаслуженным успехом. Смотрите, дидактики всех мастей, как я делаю ШАГ!
  Я зашвырнула раковину подальше в воду. Боги тебя любят, моллюск. Твоя жизнь продолжается.
  Мореход вышел из домика на фоне пиний и розовеющих закатных облаков и встал рядом со мной на волноломе. Потом положил руку мне на плечо и подтолкнул вперед. И я увидела, как бетонный брусок, с обеих сторон подпертый камнями, превращается в причал. А на дальнем конце стоит простая белая трехмачтовая яхта - ну прямо лос-анжелесская невеста, решившая выскочить замуж по-быстрому...
  - А где паруса в лохмотьях и голая баба на форштевне? - изумленно вопросила я. - Что, следуем за быстротечной модой?
  - Ну, мне-то пофигу, как оно выглядит, - махнул рукой Мореход. - Я самый беспечный капитан в мире. Команды у меня нет, пассажиров я вожу по одному, сколько бы их ни было, а ты будешь мне как...
  - Попугайка на плече, - безапелляционно закончила я.
  Я хорошо понимала: хоть лоцманом назови, только к штурвалу не ставь. И на рее мне тоже делать нечего. Потому что страх высоты у нас с Викингом общий. И я, в отличие от нее, не имею ни малейшего шанса возобладать над своими фобиями. Зато предоставлю такой шанс своей ипостаси.
  - Кстати, как ты собираешься ее, гм, улучшать? - как бы между прочим задал Мореход САМЫЙ насущный вопрос.
  - О-о-о... Побереги нервы. Рассказ об этом и будет темой наших бесед все время, пока ты будешь таскать меня по водАм, - усмехнулась я.
  Хотя что там... Невелика хитрость подтолкнуть руку, наносящую оплеуху обидчику, подставить под падающее спиной вперед тело угловатый табурет, проследить события до хруста в шейных позвонках, потом выйти, запереть снаружи дверь черного хода - и все, остается лишь наблюдать, как поперек доселе благополучной судьбы паленым мясом взбухает клеймо убийцы. Или киллерской татуировкой - как знак, что обратного хода нет.
  Пока нет.
  Я тебя вытащу, аватара моя, вытащу. Когда ты сделаешь то, что мне надо. Когда ты станешь именно таким безжалостным ублюдком, как я хочу.
  
  * * *
  
  - А я тебе говорю: если они душевнобольные, ты тем более это поймешь! - бушевала Майя. Мне оставалось только любоваться ее могучей статью (имя богини, воплощавшей иллюзорный мир, почему-то нередко достается крепким девчонкам с зычным голосом и кавалерственным нравом) и уверенными движениями рук, двигающих книжный шкаф. От моей помощи Майка отказалась, а сына припахала двигать диван. Тоже в одиночку. Хорошо хоть дали мне сойти с того дивана.
  Промозглый субботний вечер - идеальное время для воссоединения семьи на почве домашней работы или группового преступления. Сестрица затеяла перестановку, генеральную уборку и небольшой киднеппинг. Ну совсем небольшой. И я, в общем-то, разделяла ее намерения.
  К тому моменту я, засевая душу своей подопечной семенами зла, сама вполне созрела. Для злодейства.
  Чтобы повышать сопротивляемость ЧУЖОГО человеческого тела и души, быть злодеем необходимо. Добрые люди такими гадкими вещами брезгуют. Они лучше выслушают слезливую исповедь тряпки и неудачника, одолжат ему денег, пустят переночевать, похлопочут о работе для него, заступятся за него перед сплетниками и насмешниками... Но создавать из говна пулю? Помилуйте, зачем нужна вся эта грязная работа?
  Которая к тому же не только грязная, но и сложная.
  Если бы мне довелось снимать фильм о превращении нормального человека с уязвимым телом и душой в непрошибаемого маргинала с повадками одинокого хищника, я бы не зацикливалась на стандартных сценах: а) увеличения мышечной массы, б) фехтования ручным и древковым оружием, в) стрельбы из всего подряд.
  Самые странные изменения в этом процессе претерпевает душа.
  Душа похожа на дерево, которое еще в детские годы определилось со своей формой, решило, какую крону приобретет - пирамидальную, плакучую, зонтичную... И вот растет себе эта крона, растет, заполняя давным-давно намеченный объем, ее понемножку стригут и окультуривают, но никто, по большому счету, не пытается сделать из пальмы елку.
  Но бывают обстоятельства, когда и пальма должна сделать выбор: умереть или стать елкой. Ну, второе попросту невозможно. Значит, остается первое? Не всегда. Можно умереть ровно настолько, чтобы притвориться елкой. Меньше потреблять солнца и дождя. Не растить на себе огромных питательных плодов. Не ждать, что вот-вот придут добрые люди и перенесут тебя с холодного крыльца в теплую оранжерею...
  Пожилую страдалицу, встреченную мною в Горе, переделывать было поздно. Вот уж кто бы умер, так умер! Со всем своим удовольствием и со всеми атрибутами мученичества. Перековать мученика на бойца? Проще перековать орало на меч... Как ни старайся, а выйдет хреново.
  Так что под улыбчиво-жестоким взглядом Морехода я, словно белка, переместилась по стволу подвластной мне души туда, где Викинг еще не была Викингом. Где молодая девушка, влюбленная в неподходящий, по мнению старших, объект, отстаивала свое мнение - путем недеяния того, что было велено, и неизменения вопиющего поведения на благонравное.
  И отняла у девчонки всех, кто мог бы ее понять и провести по жизни за ручку. Их и было-то немного - мать да любимый человек. Вдобавок я подвела сиротку под кандалы, под одиночество, выедающее душу, под нестерпимое желание выжить, выжить во что бы то ни стало.
  Главное в каждом деле - баланс.
  Качаются весы, качаются. Чуть больше одиночества на одну чашу, чуть меньше надежды - на другую, - и у вас на руках аутист, который при опасности отключается, точно напуганный опоссум. Вернуть надежду, одиночество оставить - и получаете параноика, верящего в свое оружие и животные инстинкты с неистовостью фанатика. Уменьшаем дозу веры - опять нехорошо. Подопытная душа начинает кричать во сне, выть на луну - и неуклонно превращается в доходягу, ищущего забвения по опиумным притонам.
  Мореход, наблюдая за моими стараниями, хохотал зловещим смехом, распугивая чаек, и наконец прозвал меня дьяволом-хранителем.
  Через несколько то ли дней, то ли лет душевной качки я осознала: желание выжить - не цель, а инструмент. Нельзя окружить ореолом вожделения киркомотыгу или маникюрные ножницы и ждать, что душа оживет и потянется к идеалу. Идеал - за пределами выживания. Ради того, чтобы обрести нечто, недостижимое в смерти, человек готов бороться со смертью за свое опостылевшее тело.
  Мечта о комфортной жизни, пришедшей на смену каторжным мукам, - идеал, подходящий для мужчины. Мечта о мести, осуществить которую можно только на свободе, - идеал, пригодный для женщины. Особенно для женщины, которую не отвлекает от мести ни любовь, ни семья, ни хозяйство.
  Вот ради чего я стала Каменной Мордой.
  Каменная Морда была одновременно подсказчиком и мучителем. Я слилась с ненавистным голосом в голове, изводившим меня многие годы, - и впилась в мозг Викинга. С той только разницей, что бедной заключенной Каменная Морда являлась и наяву, вылезая из стен и скал у развилок жизненного пути. Морда непрерывно намекала на тайный заговор, благодаря коему девушка из приличной семьи и докатилась до жизни такой. В ее речах каждое слово разжигало жажду мести и желание вершить суд правый или неправый, но скорый и суровый - как минимум.
  Хорошо, что в верхнем мире попросту не существовало историй про Эдмона Дантеса, графа и маньяка, а то бы Викинг мигом просекла в поведении Каменной Морды приемчики аббата Фариа, просветителя и следователя...
  То лаской, то таской я подводила ожесточившуюся душу к одной мысли: простить им этого нельзя! Не уточняя, кому "им" и чего "этого". К моменту бегства Старого Викинга с кичи (я была уверена, что ей необходимо сбежать, а не отмотать срок и идти себе на свободу с чистой совестью) я надеялась довести Викингова недруга до полного душевного и телесного разложения... Такую мразь и без конкретной вины прихлопнуть не жалко!
  Словом, у меня была уйма планов на будущее. Хотя мысль о "перед смертью не надышишься" регулярно приходила в голову. И сейчас, слушая Майку, я понимала, в каком деле мне бы стоило испытать свое... пожилое детище в седых косах и маскирующих татуировках.
  А Майя Робертовна, пыхтя и нажимая на шкаф в стратегических точках, все излагала мне свои планы и излагала:
  - Они, конечно, идиоты, причем оба. Не в клиническом смысле, а в бытовом. И притом ролевики. Тоже оба. Рыцарь Ахрендир и его полуэльфийская возлюбленная Ахрениэль - или что-то в этом роде. Ездят на сборы. Оружие куют, плащи с сапогами тачают, под бздынник какой-то поют - то орочьи частушки, то рыцарские гимны, не знаю, что гаже. Дерутся стенка на стенку, у местных картошку жрут, словно колорадский жук... Пф-ф-ф-ф-фу-у-у... - шкаф, безнадежно ахнув, встал в предназначенный ему судьбой простенок. Я принялась пихать книги на полки. - Стой! Офигела? Надо их щеткой потереть! Смотри, пыль как въелась. Щас! - и великая гигиенистка по имени Майя метнулась в ванную.
  - Герк, че делать будем? - угрюмо буркнула я племяннику, глубокомысленно ставящему диван на попа. Это был единственный способ переноски дивана в одиночку из одного угла в другой. Геру этот способ не смущал.
  - А что? - искренне удивился мой могучий родич. - Я снизу подлокотник тряпочкой обмотал, не бойся. Вот занесу его в тот угол, опущу - и тряпочку размотаю...
  - Герка! Дубина ты народной войны! - застонала я. - Ты чего, не слышал, что мать предлагает? Это ж статья! Откажись, Герочка, Христом-богом прошу, давай я сама, мне-то ничего не будет, я сумасшедшая со справкой!
  - Но все-таки не ниндзя, - покачал головой Гера. - В одиночку не справишься.
  И тут я увидела, что Майя Робертовна стоит в проеме, сложив ручки на объемистой груди (из одной ручки жалобно выглядывала намыленная щетка) и постукивает носком тапка по полу. Я немедленно прекратила сопротивление.
  - Значит, сперва я должна поговорить с этой парой, гм, юных эльфов, определить, насколько они нормальны, а потом украсть их с собственной свадьбы?
  - С помолвки. И только его. Девчонка будет ждать тебя с машиной у Поклонной горы, знаешь, поближе к Давыдково и к мосту, - углубилась Майя Робертовна в ненужные детали. То ли твердо решила, что ее план гениален, а бог - в деталях, то ли все-таки испытывала некоторую неловкость.
  - А почему сама отлыниваешь? - ехидно осведомилась я. - Вот и сходила бы на дельце, развеялась! Или на стреме постояла бы, а то вдруг девчонка сдрейфит? Как нам тогда от погони уходить? На сто тридцатым автобуси? - в голосе моем неожиданно прорезались сварливо-пенсионерские нотки.
  - Да не отлыниваю я! - искренне изумилась Майка. - Я и сама там буду. На помолвке. Меня как устроителя пригласили. Вот я все и устрою! - Майка подмигнула мне с таким видом, точно предлагала лучшую развлекуху в мире.
  - Как устроителя? - я с трудом ввернула челюсть на место. - Слушай, как ты ухитрилась к ним в... - я запнулась, - ...влезть-то? На них что, амнезия коллективная напала? Они не помнят, какой ты им скандал закатила, когда они затеяли этот... династический брак?
  - Трудно сопротивляться женщине, знающей, чего хочет! - выдала Майя свою любимую поговорку. Да уж...
  Двое юных ролевиков, затравленных окружающей действительностью... С некоторых пор я по-своему оцениваю то, что люди не моргнув глазом называют сумасшествием. Наверное, побывав на палубе корабля, дрейфующем по водам подсознания, я больше не вижу четкой границы между морем и сушей. И понимаю, что суша может стать морем, а море может отступить с суши когда угодно. И если это случится, куда вы денете прилепленные вами ярлыки, люди?
  Шитье плащей из портьер бархатных, превращение в шлемы котелков походных и прочий эскапизм средневековый - чуднЫе обычаи, принятые на крохотном островке, вокруг которого кружит и кружит по волнам Мореход на своем - теперь уже нашем - судне без команды. А на соседних островах практикуют другие пути бегства от реальности. И почему-то каждый остров считает свой контингент совершенно нормальным, зато соседский - совершенно чокнутым.
  Опять соперничество между людьми, ни на йоту не отличающихся друг от друга. Как же оно мне надоело.
  Люди чаще всего соревнуются не профессионализмом и не красотой, а... способами эскапизма. Одни кичатся тем, что читают без разбора или с разбором толстые книжки в твердых обложках. Другие - высокими административными постами в компьютерной вселенной. Третьи - длительным пребыванием на пленэре без репеллентов и плееров, зато с гитарой. И всяк из них презирает недоумков, предпочитающих ДРУГОЕ. Что за кретин станет убегать от действительности тропою аркад или любовных романов? Только бардовская песня гарантированно и качественно вырвет вас из этого мира! Все прочее - чистой воды шизофрения!
  Поверьте знающему человеку, островитяне: если кто-то развлекается иначе, чем принято здесь, он не пытается ничего у вас отнять. Наоборот, он дает вам пространство и право выбора. А шизофреник... шизофреник ничего этого не имеет и вам не даст. Поверьте знающему человеку.
  Словом, хватит меряться выключенностью из окружающего мира и клеить ярлыки на таких же, как вы.
  И в самом деле ребята оказались вполне здравомыслящими. Особых надежд на то, что любовь страстная заменит им хлеб насущный, не питали, но и обращаться ради хлеба насущного в покладистую скотину не хотели.
  - Понимаете, - внушал мне юношеским баском сэр... не помню. Пусть будет Галахад. В миру - Саша. - Понимаете, мы ничего еще в этой жизни не сделали. И не видели ничего. А родителям кажется: чего тянуть-то? Двадцать лет - отличный возраст, чтоб жениться и детей завести. В их время так и делалось...
  - Ничего в их время так не делалось! - усмехнулась я. - Ты уж нашу с твоими родителями юность в эпоху царизма не задвигай. По-всякому бывало. Кто и после школы женился - по залету или от армии откосить, а кто и до сорока гулял, даром что за бездетность налог с зарплаты брали...
  - Но они-то мне втюхивают: это, мол, - традиция! - басок сорвался на фальцет. - Объясняют: ты уж такой взрослый мужик... еще немного - и вообще зажлобеешь. Женись, пока пузо не отросло и темечко не залоснилось. Ну там, хорош в бирюльки играть, стерпится-слюбится, пользу семейному бизнесу принесешь, хоть чего-то в жизни добьешься... - Саша-Галахад махнул рукой и замолчал.
  - Кстати, - вступила в разговор его полуэльфийская подруга, - мы, например, жениться не собираемся. Просто считаем, что дальше это терпеть нельзя. Сашка - добрый. Ему родителей жалко. А им его - нет. Додавят и женят. И будут потом всю жизнь с руки кормить, будто канарейку.
  - Кенаря, - поправила я. - Канарейка - особь женского пола. А мужчина - кенарь.
  - Да какой мужчина... - усмехнулся Александр, - из того, кто с рук ест. Одно название.
  - Это ты правильно говоришь! - кивнула я. - В общем, надо вам, ребята, драпать из дома. Только почему в последний момент, прям с помолвки, почему не раньше?
  И увидев, как мстительно сузились глаза грозного сэра и его дамы, лишь подумала: жестокий народ эльфы-рыцари! Если бежать, так уж по-шекспировски, чтоб родичам позор да наука. Опять же и претендентке нахальной все как есть продемонстрировать: у Саши-Галахада своя голова на плечах и своя девушка в кустах. С транспортным средством наготове. Эх, сэр ты мой, сэр неугомонный! Доведет тебя любовь к эффектным жестам до бубновой масти...
  Детали, извергнутые на мою голову Майей Робертовной, только подтвердили опасения.
  Ребенок по имени сэр Галахад (или как-то еще, но тоже на "ад") собирался отомстить. Совсем как Тайный Советник Снежной королевы - по пунктам. "Я: а) отомщу; б) скоро отомщу; и в) страшно отомщу"!
  Впрочем, я на его месте хотела бы того же. Отмщение людям, держащим тебя в клетке, - разбег перед прыжком. Ты до последнего не уверен, что прыгнешь в новую, отнюдь не прекрасную и даже не комфортабельную, но все-таки СВОЮ жизнь, поэтому и разбегаешься, чтобы уж под влиянием инерции или на волне адреналина, а вырваться из прежней судьбы, разбив ее в звон.
  Устроить скандал на пафосном торжище (не от слова "торжество", а от слова "торг"), где тебя, как в водевиле каком, без твоего участия женят на ком семья решила - это святое.
  Я понимаю: желание отомстить - и у молодых, и у немолодых - практически всегда вырастает из желания привлечь к себе внимание. Ну хоть намекнуть, что ты живой и что у тебя тоже есть планы, потребности и чувства. Которые вы, окружающие меня уклончивые люди, непрерывно оскорбляете.
  Мысль о мести приходит с пониманием того, что близкие НЕ СЛЫШАТ нас, что наградой за попытку открыть душу будет рассеянное "Да-да, конечно, дорогой!", снисходительное "Ты еще ничего не понимаешь!" или возмущенное "Что за глупостей ты напридумывал?" И - возврат к прежним планам близких насчет твоей персоны. Иногда от более прямолинейного плана А родня переходит к более извилистому плану Б. Это можно считать проявлением наивысшей деликатности.
  И чем дольше родственный аутизм атакуешь, тем крепче желание отомстить. Так себя показать, чтоб уж профиль твой незабвенный семье навек запомнился. А также фас, анфас и затылок. Пусть попомнят, как не верили в способность "нашего инфантила" мутировать из человекоподобной комнатной собачки в полноценную личность!
  Конечно, любая красивость снижала шансы на успех. Но ведь ради красивостей оно и было задумано, это леденящее душу шоу с исчезновением жениха в день помолвки!
  Мореход умирал со смеху, слушая Майкины оптимистичные прогнозы: мы, трое весьма колоритных персонажей, прекрасно смешаемся с толпой; фактически взломав дверь, выведем парня из его комнаты; пересечем нехилую жилплощадь в сталинском доме, где назначено, гм, мероприятие; спустимся вниз и пройдем мимо консьержа, у которого наверняка с родней сэра Галахада уговор - тащить и не пущать! И все - на голубом глазу. Мореходу нравилась Майя Робертовна. Он, похоже, жалел о ее занятости под завязку всякими бренными глупостями (вот уж чью душу бездомной не назовешь!), а иначе предпочел бы ее общество моему.
  Но я не ревновала. Я усиленно размышляла над тем, как осуществить план моей безбашенной сестры.
  И придумала.
  
  
  Глава 7. Смерть в Саду яшмовых бабочек
  
  
  Стояла зима. Морозистая московская зима с немалыми минусами, с ледяным воздухом, пахнущим выхлопами и хвойным освежителем, с ночным небом, как загустевшая нефть, через которую не пробиться колючим мелким звездам. Мертвенно фосфоресцировал нетронутый снег в полузнакомом лесопарке, холмистом и безлюдном.
  Кто надумает стылой зимней ночью рассекать по тропинкам московских лесопарков? Только мы с Дубиной. Да еще со скоростью метеора пробежит вдруг собачник, питомцу коего резко и неотвязно приспичило.
  И все же кто-то прятался в лощине между двумя холмами, пытался скрыться (от кого? от звезд? от собачников? от морозоустойчивых маньяков?) за кустами и одновременно курил, выдавая себя с головой вспыхивающим, как сигнал тревоги, красным огоньком.
  Геркулес, не обращая внимания на фигурку за кустами, стоял, как вкопанный, и сканировал пространство - ну прямо Терминатор. У меня даже возникло ощущение, что перед глазами моего приятеля разворачивается этакая трехмерная сетка оврагов, распадков, логов, междухолмий и прочих ландшафтных морщин и складок, как их там ни назови...
  А я занималась тем, что припоминала: кто тут прячется и зачем. Ага, вот оно. Девчонка, насмерть перепуганная и намеренная стоять на своем. Тоже насмерть. Она собирается вызволить кого-то из усадьбы на краю леса. Или как это здесь называется? "Коттедж в природоохранной зоне" - прозвучало в голове. Один хрен. Полоса препятствий, вот это что. Сейчас девица накручивала себя, изо всех сил посылая нам мысленный приказ: проникнуть в здание, найти этого кого-то и увести. Увезти. Спасти. Выхватить из пасти.
  Эх, спасительница, нам бы толику везения... Без везения нифига у нас не выйдет. А оно не придет, коли стоять на морозе столбами. Пора идти и делать свое дело.
  Успех был важен не только для девчонки, но и для меня. Я смутно помнила свои прошлые (отнюдь не героические) деяния. Но это было первое дело, на которое я шла не в качестве марионетки, а в качестве человека. Пусть и не совсем свободного.
  Проклятая Каменная Морда, мертвой хваткой держащая мою судьбу, дала понять: соверши это - и я освобожу тебя. Если мы и встретимся когда-нибудь, то только на равных. Я перестану давать тебе советы, звучащие как приказы и подлежащие исполнению как приказы, а не как советы.
  Человеку всегда кто-то приказывает, называя прессинг заботой. Мы хотим тебе добра! - ухмыляются господа начальники, попирая твою жизнь кованым сапогом. Мы знаем, как привести тебя к благополучию и безопасности. А если нет, то хотя бы к свету и праведности. И однажды ты либо отрываешь ненавистный сапог вместе с ногой, либо так и лежишь мордой в грязь, утешаясь воздаянием за послушание. А какое тут может быть воздаяние? Одобрительное похлопывание "Хорошая собачка!" и брошенная сверху кость?
  Вот почему я, пренебрегая уколами опасений, рискуя собой и напарником, шла по плану, точно ледокол по торосам.
  Вот она, усадьба. Есть здания, созданные внушать отвращение. Причем не только к себе, но и к своему архитектору, к своему владельцу, к друзьям владельца, к профессии владельца, к его образу мыслей и образу жизни. Дома-фурункулы. Они не строятся - они зарождаются органическим путем и вызревают прямо на местности, окруженные зоной воспаления.
  Сооружение выглядело так, словно монстрюозную дачу госчиновника, разжиревшего на миллионных откатах, скрестили со слащавым пряничным домиком - а порожденного ими ублюдка окружили бетонным забором и поставили в жиденьком московском лесочке, чтоб общественность позлить.
  Нас с Дубиной одновременно передернуло. Но мы побрели ко входу, утопая в сугробах.
  Если вы помните, внешность у нас с Дубиной довольно специфическая. Ну так на момент задания она ни капельки не изменилась. Я по-прежнему напоминала пожилого викинга в татуировках через всю физиономию и с седыми косами по периметру головы, а Дубина - глыбу песчаника в застарелых шрамах. И все же облик значения не имел. Я знала: нас примут за кого надо. Вот кого им там сейчас надо, за того нас и примут.
  На пороге дома стояла тетка, одетая в тренировочный костюм, вызывающий АДСКОЕ раздражение. Подобные наряды навевают образы уголовных элементов, выслушивающих приговор в зале суда - именно в таком прикиде. О дебиловатых пацанах, которые в аналогичных костюмчиках зарабатывают себе на приговор в зале суда. Словом, тетенькины треники сочились тошнотворной совковой чернухой.
  Неожиданно мне стало скучно. До отвращения, до депрессии скучно. Бог ты мой, - подумала я, - во что я ввязалась? В очередную серию приключений мадам Каменской? И вся наша судьбоносная авантюра будет изгажена лицезрением унылого быдла?
  Не извольте беспокоиться. Чичас все исправим! - усмехнулась где-то вдали Каменная Морда.
  На второй взгляд, тетенька не сильно преобразилась. Зато ее наряд превратился в стилизацию китайской куртки и штанов из дивного шелка-атласа-муара, покрытого искуснейшей вышивкой. Юдашкин, увидев такое, самолично удавил бы своих вышивальщиц, а после и сам бы удавился. И поделом.
  Заодно и дом приобрел пагодообразное благородство и таинственность. Китайский колорит меня удивил, но и освежил. Я поняла: не все еще потеряно. Я могу повлиять на этот мир. Хоть он и чужой мне. Совсем чужой. И я в нем уязвима как нигде и никогда.
  Прежде чем я воззвала непосредственно к китайским богам, тетка оглядела меня и процедила: "Ну наконец-то!" - странно знакомым и оттого еще более неприятным голосом. Но я уже устала удивляться странностям этого вечера. В чужих мирах первой отрубается способность удивляться. Надо только привыкнуть к мысли, что самое удивительное здесь - ты.
  Мысленно приказав себе не паниковать, я вошла.
  И буквально с порога шагнула в пиршественный зал.
  Общее ощущение крепко бюрократизированной роскоши ударило по мозгам. Много света, много мозаичных панно, много дорогих тканей и много изысканных яств. Выделить что-нибудь одно и рассмотреть как следует - никакой возможности. Тем более, что для меня нашлись дела и поважнее.
  Навстречу мне шел опасный сумасшедший. Человек, в глазах которого плескалась лава застарелого безумия. Глядя в эти раскаленные дыры на заурядном человеческом лице, я сказала себе: вот она, смерть. Медленная, мучительная, беспричинная. Этот псих не остановится, пока не вымотает мне всю душу, а что останется, бросит... Ну куда-нибудь бросит. Собакам. В темницу. В безымянную могилу. В замковый ров. Все равно. Тому, что останется, будет уже все равно.
  И тут существо с глазами, как жерла вулкана, вдруг... улыбнулось. Счастливой детской улыбкой. И раскрыло объятья. И заявило: наконец-то. Наконец-то ты здесь, мой дорогой названый братец.
  Это я. Братец. Дорогой. Названый. Ага. Угу. Ясно. Наша с Дубиной магическая мимикрия приносила плоды. Меня это чудовище приняло за долгожданного названного братца. А Дубину за кого? За его любимую жену?
  Пока я лихорадочно соображала, как мне выпутаться из смертельно опасной - и заодно смертельно дурацкой - ситуации, жуткий тип меня со всеми перезнакомил. Естественно, кругом ходили всё послы да принцы. Небось, это Каменная Морда спешно перенесла место действия из совково-криминальной обстановки в придворно-криминальную.
  Я, мельком глянув в черное ночное окно, сообразила: выгляжу как парень лет двадцати с небольшим, глуповатый, доверчивый, благодушно настроенный и обреченный. Мне не дожить до утра. Хорошо, что это я, а не реальный обладатель мальчишеского облика - дурачок и жертва по жизни. Ведь это его собирались спасать мы и девица из лесопарка. Теперь у него будет возможность слинять незамеченным. И искать его не будут, пока в пределах видимости есть я. Слава мне!
  Выбросив из головы раздражающие картины воссоединения влюбленных в заснеженном овраге с последующим удачным бегством из-под крыла психованного повелителя местной преисподней, я принялась отрабатывать план Б. Никого не требовалось отбивать мечами и кинжалами, нужно было тянуть время. Стать живым прикрытием для наших заек-побегаек.
  И я сделала все, что от живого прикрытия требуется. Ну, и Дубина тоже постарался. Его, как выяснилось, приняли за моего шифу* (В китайской традиции - наставник и духовный отец. Прим. авт.). И мы с моим мнимым шифу знатно повеселились.
  Я демонстрировала весь набор моделей поведения, типичных для молодого, стеснительного, но избалованного отпрыска знатного рода. Соблюдала церемониалы. Принимала ухаживания дам. Вела дозволенные речи. Смотрела на своего будущего палача глазами молодой лабораторной собаки, которая ничегошеньки не понимает, сколько ни толкуй про животное предчувствие.
  А уж как мой названный братец на меня смотрел - это отдельное хокку! Вернее, юэфу* (Жанр традиционной китайской лирической поэзии, возникший в эпоху Хань (206-220) - прим. авт.). Он был так доволен тем, что все сходится один к одному! Что он, добряк этакий, подарит мне перед смертью возможность оттянуться и оторваться! Что убьет он меня не больно, каких бы лишений ему это ни стоило!
  Геркулес мой извелся от желания надрать нашему высокородному киллеру его породистые уши. И наконец, надумал ужасное. Духовный отец называется. Наставник знатной молодежи. До утра потерпеть не мог!
  Ведь это именно Дубина, мой косноязычный скуднолексиконный мал-малаговорящий друг, помавая руками, затянул речугу о чуде Поднебесной - о Саде яшмовых баб...очек. Бабочек. Но яшмовых. А что, есть такое чудо? Все-таки воображение Каменной Морды неистощимо.
  Венценосный безумец сиял. Мало того, что он всю ночь промурыжил приговоренного на великосветской тусовке, он его - то есть меня - еще и одарит неземным наслаждением лицезрения этих самых бабочек. Вот прямо сейчас и одарит. Мы уже на пути в Сад. И никого с собой не возьмем, так и отправимся - налегке.
  Самоуверенные люди эти китайские деспоты! Я бы хоть какого-никакого телохранителя, а прихватила. Не самому же в родственной крови пальчики холеные марать.
  Да и Геркулес опять же. Каким бы сушеным хреном - из-за волшебных наваждений - он ни выглядел, а вдруг у него ушу* (Общее название для всех боевых искусств, существующих в Китае - прим. авт.) из ушей лезет? При таком шифу попробуй убей какого-нибудь... братца названного, малахольного. "Он как крикнет, меч как жикнет - голова летит долой. С ней подмышку он вприпрыжку возвращается домой". Сцена из поэмы "Бармаглот" в Саду яшмовых бабочек.
  Кстати, Сад оказался... ничего себе.
  Я уж было представила ужасающую череду изделий из поделочного камня - и всё бабочки, кузнечики, шмели всякие. Ужас полосатый в полтора человеческих роста. Глюк Медной горы. Моровое поветрие художественных салонов. Нет уж, с возмущением ответила Каменная Морда в моем сознании. Такую безвкусицу мы с гневом отметаем. До сих пор все было шинуаз шинуазом, без всяких там каменных цветов. И не ждите, что я проколюсь. Лучше занимайтесь своим делом.
  Словом, бабочки были живые. Всех оттенков яшмы. Очень изысканный подбор цветов. Ни одной настолько тропической, чтоб резала глаз кислотностью раскраски. С яшмовым великолепием дивно сочетались и цветы, и травка, и деревца - всё этак гармонично, трудоемко, энергозатратно, утонченно. Прям даже неловко пачкать кровью тщательно подогнанных друг к другу флору и фауну.
  Но, как говорила О'Рен Иши* (Героиня фильма "Убить Билла" - прим. авт.): "Зачем медлить со смертью в таком красивом саду?" Усладив взор свой "яшмовым устремлением", мы с Дубиной нехорошо переглянулись. Разомлевший тиран глянул в нашу сторону - и аж застыл в облаке бабочек.
  Потому что увидел нас во всей красе. Жилистую седую тетку со сломанным носом, татуированным лицом и восемью косами. Рыжую скалу в кривых рубцах, с кроткими голубыми глазами и с граблями до колен. А вы тут беспомощного мальчишку с беспомощным же старцем не видели?
  Не-а. Не видели. Как-то не довелось, ваше величество, или как там тебя.
  Мы, конечно, дали ему возможность нас расспросить - со свойственным ему маниакальным тщанием. Чего он только не пожелал узнать: да кто мы, да откуда, да как сюда проникли, да куда дели намеченную жертву... Ну и что мы могли ему ответить? Престидижитаторы* (Устаревшее название фокусников, использующих силу, ловкость, гибкость пальцев и особенно запястий рук - прим. авт.) холодного оружия, проездом из Измайлово в Фили, на огонек заглянули?
  В общем, Дубина еще что-то мямлил, когда я ткнула его величество в основание черепа ножиком, до того натиравшим мне лодыжку. Ножик скользнул под свод черепа сам собой и сломал деспоту шею. Задание было выполнено. Я освободилась и исчезла из этого мира.
  
  * * *
  
  "Дуйбуци, цзайцзян* (Извините, до свидания (кит.) - прим. авт.), дорогие мальчики и девочки!" - мысленно охнула я, глядя на осевшего на пол отца сэра Галахада. Вбежавшие гости замерли на пороге. Я беспомощно поглядела на Майку. Она исподтишка показала мне большой палец. Yes, we did it!
  Весь вечер я разрывалась между восприятием Старого Викинга и своим собственным. Верхний и нижний миры накладывались друг на друга, как при комбинированной съемке. Реальность двоилась, истекая глюками, порожденными навалившимся психозом. Различать, где истинные объекты, а где воображаемые, становилось все труднее.
  Положение усугублялось честолюбием отца Саши-Галахада.
  Он и вполовину не был так ужасен, как его аналог из верхнего мира. Просто чиновник средней руки, забогатевший в шальные 90-е, но не настолько, чтобы богатство удовлетворило его амбиции. Пузастый мужичонка с комплексом Наполеона, дозревший до модели поведения "домашний тиран". Сашина помолвка была всего лишь данью его жажде власти.
  А я была символом этой самой власти. Майка сделала из меня женский вариант Хлестакова.
  Не знаю уж, чего она ему наплела, пользуясь тотальной малограмотностью советского чиновника, ударившегося в бизнес и редко смотрящего телевизор. Наверняка он решил, что на мероприятие к нему затянуло нобелевскую лауреатку. Или пулитцеровскую. Что было для него одно и то же.
  Вот он и ходил за мной, как пришитый, оберегая от приставаний родни и гостей. Свое общество Галахадов папаша почитал наилучшим из всех возможных. Я не возражала: должна ж я была развязать руки Майке и Гере, чтобы те вскрыли папашин кабинет, достали из стола Сашин паспорт, неделю как предусмотрительно отобранный у своенравного владельца, вывели нашего подопечного в зимнюю ночь и с рук на руки передали подруге жизни?
  Слава богу, семейство сэра Галахада не было настолько богато и осторожно, чтобы обрасти всякими профессиональными секьюрити. И замок в столе был совсем простой. В том смысле, что Гере было пофигу, какой там замок. Он просто сломал панель стола и вырвал ящик, на который Саша указал пальцем.
  А тем временем я, путаясь во вселенных, вовсю давала гастроль, подогревая самомнение хозяина и хозяйки. Которая ходила за мужем хвостиком. Видать, боялась, что уведу. Еще бы, такая добыча - лысенький дядечка с рецидивом кризиса среднего возраста и с проскальзывающим в речи фрикативным "г"! Не устоять.
  Но когда "добыча" вздумала показать мне коллекцию оружия, хранившуюся не где-нибудь, а именно в кабинете, я поняла: амба. Я больше не контролирую ситуацию. Все, что можно было сделать - войти первой. Увидев на фоне окна шкафоподобный силуэт Герки, я с перепугу схватилась за стену. Под пальцами у меня что-то звякнуло и отвалилось. Что-то длинное, тяжелое, с тупыми ребрами. Хозяин врубил свет, а я врубила ему этим чем-то по шее. От удара кавалерийской саблей тати* (Длинный японский изогнутый меч (длина клинка от 61 см) - прим. авт.), даже в ножнах, отключился бы и мой племянник дорогой, качок и олух.
  Впрочем, Герка-то меня и спас от неминуемого уголовного преследования с последующим принудительным лечением. Оглядев поле битвы, Гера одним махом оторвал от стены стенд с декоративными японскими железяками. Подделки для туристов. Фу.
  Грохот раздался такой, словно на голову нам с пролетающего истребителя упала авиабомба. Упала, но не взорвалась. Через пять секунд в помещении было полно народу. Но к их приходу все было готово.
  Гости, застыв на пороге, еще добрую минуту наблюдали, как Герка, пыхтя "Щас-щас!", поднимал рассыпавшийся на детали стояк, а я так и окаменела с тати в руках, будто принцесса всея Поднебесной над поверженным врагом. И началась суматоха.
  Жена любителя металлолома, ругая на чем свет стоит мастеров, сооружавших стенд, приняла на колени пострадавшую головушку мужа. Муж стонал и картинно закатывал глазки. Я мямлила, что я сама виновата, потому что темноты очень боюсь, мы зашли, тут темно, я за стенку схватилась, оно упало, мне так жаль, так жаль... Выходило правдоподобно. Особенно водопад слез и небольшая истерика - театральный прием "я в предлагаемых обстоятельствах". После чего от меня еще дня три воняло валерьянкой.
  А Сашу так и не нашли, как ни искали. Решили, что засранец смылся, воспользовавшись суматохой.
  И все это время в моей голове, перекрывая шум снаружи, стоялым жеребцом ржал Мореход.
  
  
  Глава 8. Фальшивая магия
  
  
  Затеянная Майкой авантюра размазала меня по двум мирам так основательно, что я слегла. Пока у меня получается осознанно выпасть из верхнего мира в реальный. Я еще вижу границу между ними. Я даже не помещаю себя в центр вселенной и не замыкаю на себе ее причинно-следственные связи.
  Я держу круговую оборону против собственного мозга.
  В моменты озарения - наука психиатрия издевательски обозвала их aha feeling* (Буквально "чувство "ага!" - прим. авт.) - живешь со скоростью колибри, сердце которой отсчитывает 500 ударов в минуту. И мысли твои движутся со скоростью колибри, и яркость ощущений у тебя как перышки у колибри, и чувствуешь ты себя таким же быстрым, сияющим комочком материи, летящим сквозь временной водоворот в точку гибели. Быстро-быстро летящим.
  В этот миг вся вселенная перед тобой - пусть всего-навсего иллюзорная. От края до края. Так ясно, так четко, так стройно, что хочется удержать ее в памяти, раскрыть ее тайны людям, превратить их в единомышленников и повести за собой в другую, лучшую жизнь.
  Хорошо, если сил хватит отвернуться и закрыть сознание от разрушительных амбиций. Не то как раз попадешь в компанию безумных наполеонов и похоронишь свою жизнь под обломками мнимых открытий.
  Главные мои лекари - логика и осторожность. Я еще держусь, я еще цепляюсь, я еще не сорвалась в ослепительную бездну.
  Ну, и Гере спасибо, конечно. После его расспросов о верхнем мире и сама осознаешь: фантастика это, детка, просто фантастика. Хочешь о ней поведать миру? Поведай. Но не живи в ней. Этот мир не пригоден для жизни. Он способен только разрушать.
  Зато он красивый.
  Притягательность красивых смертельных миров - глобальна. Вот и сэр Галахад с его полуэльфийкой подпали под их обаяние. И регулярно убегают из скучной повседневности во вселенную фэнтези, где самые задрипанные делишки и людишки расцветают дизайнерскими клумбами. Я их понимаю. Гера тоже понимает, хотя поначалу морщился.
  От ролевиков все морщатся. Не могут удержаться, натыкаясь на нелепые имена, с четырьмя гласными-согласными подряд - "иаиэль"! "ррск"!, на доспехи травленого алюминия, на попытки фехтовать самодельным оружием в самодельном стиле... И главное - упорство раздражает. Упорство, с которым каждый эскапист восстанавливает свой игрушечный мир, потоптанный железным сапогом здравомыслия.
  Наверное, потому Галахад с подругой и навещают меня, что в моей голове здравомыслия немного. То есть ровно столько, сколько требуется мне. И я не делюсь его запасами ни с кем. Пусть живут безмятежно.
  Я не говорю им, что все это - фальшивая магия. Механический божок, весь на тросиках-пружинках, демонстрирует нам фокусы-покусы, подпрыгивая на ниточках. А мы, дети у будочки кукольника, смотрим, раскрыв рты. И воспринимаем, как настоящую, - до тех пор, пока не придет время положиться на эту магию. Вверить ей что-нибудь действительно дорогое. Жизнь. Любовь. Здоровье.
  Может быть, вера в магию нас и спасет. А может, и нет. Вера, как на нее ни налегай, не всесильна. Хоть и прибавляет сил, когда их почти не осталось. Но все-таки не делает нас ни могущественными, ни даже просто могучими.
  Фальшивой магии в мире пропасть. И каждая ее частица зазывно переливается, шепчет: доверься мне! Положись на меня! Задействуй меня! Отдайся мне! И будет тебе счастье...
  Но единственное место, где магия действует - это подсознание. Только здесь слова, жесты и биохимия - пассы, заклинания и снадобья - преображают реальность, изменяя суть вещей, делая их новыми, неожиданными, пугающими или прекрасными. Подсознание и есть страна настоящих богов, демонов, колдунов и монстров. В окружающей действительности наши внутренние суры и асуры* (В индийской мифологии солярные божества и полубоги-полудемоны - прим. авт.) бессильны.
  Убей я в своем верхнем мире хоть того же папашу сэра Галахада, в нашем мироздании он и ломоту в шее не заработает. Я уж у Майки поинтересовалась - жив-здоров, что ему сделается.
  Но как же хочется обрести тайную власть над людьми, вещами и событиями! Пошептать, покружиться, воткнуть иглу в восковую куколку - и противник у тебя в руках, поверженный и недужный. И хорошо, что так не выходит. Магия - палка о двух концах. Если ты кого-то уделал - значит, кто-то и тебя уделает, когда доберется. Для сознающего, где проживает истинная магия, главное не впускать врага в свое подсознание. Чтоб не покуражился, не скрутил тебя в бараний рог и в морской узел. И будешь принадлежать себе - насколько это вообще возможно.
  Зато ничто не мешает раскрыть сокровищницы своего подсознания слушателю, словно страницы старинной книги с драгоценными миниатюрами и витиеватой каллиграфией.
  Потому я и рассказываю о верхнем мире, как рассказывают о замысле будущей книги, излагаю его законы, видимые мне одной, иногда даже беседую со слушателями от лица Морехода, которого сэр Саша и полуэльфийка Ира очень уважают за здоровый цинизм и умение ориентироваться в потемках человеческой души.
  Если бы на месте Герки на наших сборищах присутствовала его матушка, она бы мигом решила: эти дети плохо на тебя влияют, Ася! Они потакают твоей болезни! Они принимают твой бред всерьез! Они доведут тебя до ручки, а это моя привилегия. Так что все вон!
  Хорошо, что Гера не похож на мать.
  - А что было... - племянник останавливается на полуфразе и задумчиво прищуривается на люстру. Он у меня тормоз.
  - Потом? - не выдерживаю я.
  - Не потом, а перед тем, - мягко поправляет Гера. - Откуда я взялся?
  - Ну, - давясь хохотом, начинаю я, - сначала Майя Робертовна решила, что не пошли бы мы нафиг со своими попытками познакомить ее с мальчиком из приличной семьи. И уехала, никого не спросясь, в археологическую экспедицию. Вернулась и заявила, что все археологи - козлы. Потом был фестиваль бардовской песни, там тоже преобладали парнокопытные...
  Гера продолжал смотреть на люстру со скучающим выражением лица. Свое по поводу отсутствия Большого Папы он давно отстрадал и забил на вопрос о биологическом отце себя. Но мне все равно стало стыдно.
  - Ладно, ладно, молчу.
  - Лучше не молчи, а ответь на МОЙ вопрос.
  - Ну, не могло же мое подсознание обойти молчанием твой светлый образ? Тебя не то что обойти - тебя и объехать не всегда получается... Мы столько лет вместе, вот и мое альтер-эго обзавелось альтер-Геркой.
  - Но у этого малого с ласковым именем Дубина есть хоть какая-то биография? - с неожиданной обидой поинтересовался Гера.
  - Ну разумеется, есть! - безапелляционно заявила я, не зная, как бы поделикатнее выпутаться из этой ловушки. - Только она... не похожа на производственную характеристику.
  - Так я преступник? - оживился Герка.
  - Хуже! - обрубила я. - Палач.
  
  * * *
  
  Его биография - как и биография Старого Викинга - до поры до времени оставалась смутной. Ну да, какие-то они маргиналы - то ли воры, то ли киллеры, то ли одичавшие фрилансеры... Куда их несет и зачем - тем более непонятно. И уж совершенно покрыто мраком тайны, откуда.
  А вот откуда. Оказавшись в шкуре, а главное, в психологическом поле Дубины, я ощутила совершенно незнакомое мне до сих пор удовольствие от подчинения. Это было настолько непривычное чувство, что я возмутилась всеми своими ипостасями: да я, да я! Да я ни одной задачи, начальством поставленной, не выполнила, не побрюзжав! Да я всю жизнь свою построила так, чтоб мне никто (ну, почти никто) не мог указать: быстро пошла и сделала то-то и се-то! Да я одиночка и строптивица, каких поискать!
  Впрочем, все мои привычки так при мне и остались. Просто "я" Геркулеса демонстрировало себя: видишь, можно жить и так...
  И тут выяснилось, что Дубина был... принц. Королевский отпрыск. Самых что ни на есть голубых кровей. И поэтому он так хорошо сжился с ролью раба. Короли и их отпрыски - существа подневольные. Своих чувств, мыслей и планов у них быть не может. По жизни и по определению. Когда тебе собственные яйца не принадлежат и ты смотришь на них, как на государственное достояние, тебя очень легко превратить в племенного производителя. Что ненамного лучше рабства. Уменьшить порцию комфорта, положенного чемпиону породы, - и ты уже раб.
  Дубине нравилось слушаться. Он любил, чтобы им руководили, чтобы ему приказывали, чтобы им распоряжались. Он даже не оценивал данные ему указания. Удовольствием было получить приказ и выполнить его с нечеловеческой четкостью, не набиваясь на хозяйские похвалы и награды.
  Если аннулировать все сексуальные красивости типа плеток-кандалов-ошейников и дурацких фраз типа "Слушаюсь, господин!", то рабство по сути своей - способность удовлетвориться чисто исполнительной деятельностью. Дубина этой способностью владел. Вернее, это она им владела.
  Он был воплощенной функцией, мой будущий друг и напарник. Он получал наслаждение от бесперебойного функционирования и уже давно не разбирал, что именно ему велели. С таким чувством на любое зверство идешь, будто на утреннюю пробежку - не дрогнув ни единой эмоцией. Дубина как раз с чего-то такого и вернулся. То есть не то с пробежки, не то со зверства - не разберешь. В душе его стояла благодать. А поскольку теперь это была МОЯ душа, то вот что было дальше...
  Колено привычно подогнулось, я ткнулся кулаками в пол, низко опустил голову и замер. Жду. Хозяин заметит меня и отдаст новое приказание. Или не заметит. Я могу так стоять сутками. Это удобная поза. Вес можно переместить на руки, когда затекут ноги. И наоборот.
  Те, кого приводят во дворец в качестве военной добычи - воины, преступники, горожане, крестьяне - очень нервный народ. Из них плохие рабы. Вся эта орава в шоке оттого, что ее интересы задвинуты на второй план, а на первом отныне и всегда будет стоять воля хозяина.
  Бедняги скучают по своей нищей, голодной, опасной и короткой жизни на свободе. Они не думают о том, какой была эта жизнь. Они мечтают вернуть ее, как влюбленный мечтает вернуть предмет своей страсти, пусть это сущий демон, вампир, каннибал. Свободные люди не видят, что им дает и что у них забирает свобода. Они любят ее безусловно и безнадежно, несмотря на ее, свободы, вечную ложь, увертки, махинации и подляны.
  Они отдают ей себя, не замечая, что она-то им не отдается. Совсем. Лишь иногда, не то из жалости, не то из любви к мучительству, подарит минуту-другую своего драгоценного общества - и снова ты подневольная скотина. Такой же раб, как и я. Просто ты не знаешь, что ты раб. Тебе кажется, что краткие свидания со свободой - платонические, ничего интимного, боги упаси - делают тебя особенным. Дают тебе право и умение распоряжаться собой. Ну-ну, брат мой в рабстве, ну-ну. Блажен кто верует.
  А я, никогда не имевший свободы - ни во дворце, ни в бараке - верую крепче любого свободного. Верую в то, что моя жизнь сложилась наилучшим образом.
  Да, я царский сын, отданный соседнему царю в заложники, - гарант мира между нашими родами. Увы, я оказался плохим гарантом. Отец начал войну едва ли не в тот же день, как моя нога переступила чужой порог. Войну он проиграл, потерял страну, корону и жизнь, а моя жизнь ни на йоту не изменилась. Меня и дома не слишком баловали - хороший принц должен быть выносливее рабочей скотины, иначе ему во дворце не выжить. И свободы таким, как я, не полагается. По праву королевского рождения не полагается.
  Так что мне оставалось лишь освоить позу покорного ожидания - стоя на одном колене, с согнутой спиной, опущенной головой и упертыми в пол костяшками пальцев. Но по сравнению с многочасовым стоянием и сидением в раздушенной толпе - всегда с прямой спиной и горделиво поднятым подбородком - это не поза, а сплошной отдых. Определенно, у судьбы раба есть преимущества перед судьбой принца.
  Словом, стою, жду, отдыхаю. Вдруг слышу голос - незнакомый, женский:
  - Ну что, дубина, долго ты будешь табурет изображать?
  Зря она так меня называет. Я послушен, но не глуп. Если со мной разговаривает женщина - значит, хозяин мертв. В этот кабинет посторонние заходят скованными по рукам и ногам, с кляпом во рту. Хозяин не любит шума и суеты. Он отшельник и ученый. Люди для него - материал. Но этот "материал" оказался опасным. Смертельно опасным. Хозяина больше нет.
  Поворачиваю голову вбок - медленно, чтобы не раздражать женщину. Вижу обрубок шеи, лужицу крови на мозаичном полу, белое ожерелье хозяина тонет в подсыхающей вишневой пленке. Снова голос:
  - Ну, взгляни же на меня, дорогой! Я так ужасна, а ты на меня даже не смотришь!
  Она наверняка вооружена и обдумывает, как меня убить. Я не очень дорожу своей жизнью, но это все, что у меня есть, - теперь, когда у меня больше нет хозяина.
  Я могу броситься на нее, лишившую мое существование смысла, и убить. Она слабее, я это чувствую - даже отсюда, из дальнего угла комнаты, где, стоя в позе покорного ожидания, привык проводить долгие часы. Но я хорошо знаю эту комнату, а она - нет.
  Здесь много мебели, много оружия на стенах, стеллажи с громоздкими приборами, шкафы с трупами людей и животных. И наконец, люки в полу, стоки для крови и воды, помост в нише, заваленный коврами. А комната большая и полутемная. Она не пройдет ее вслепую, споткнется, промахнется и умрет. Потому что я не промахнусь. И тогда меня... нет, не знаю, что со мной будет. Может быть, казнят за то, что не уберег хозяина. А может, повысят за то же самое. Я никогда не был силен в дворцовых интригах. Просчитать свою судьбу во дворце не смогу, не сумею.
  Я привык к жизни, которую веду. Теперь она изменится. И все, что мне позволено - выбрать себе нового хозяина. Между тем, кто придет в эту комнату, и той, кто уйдет из этой комнаты. Если я позволю ей уйти.
  Поднимаю голову. Она, похоже, из породы неблагодарных дряней. Есть такие плохие люди, не способные ни на признательность, ни на привязанность, ни на верность. Думающие только о себе. Идеальные хозяева. Их приручают, если удается, а потом отпускают. На свободу, как им кажется. Чтобы они исполняли планы тех, кто их приручил, но как бы по собственной воле. Хитрая неблагодарная дрянь. Сделала вид, что пригодна для этой задачи. И убила.
  Она немолода. И умна. С такими надо быть очень осторожным. Если хочешь ими управлять. Но у меня другая роль. Я не стану ее убивать. Я выберу ее. И продолжу жить, как жил.
  Я встаю, выпрямляюсь и протягиваю ей свой меч рукояткой вперед. Она не двигается с места. Не привыкла верить ни рабам, ни свободным. Это хорошо. Значит, проживет еще долго.
  - Да ты просто Геркулес! - говорит она с усмешкой. - Что, драться не будем?
  - Зачем мне драться с тобой? - отвечаю я. - За что мне тебя убивать?
  - За любовь! - смеется она. - Ты не хочешь отомстить за его смерть? - и пинает ногой голову хозяина.
  От пинка голова летит через всю комнату, закрывая свет восковым, испятнанным кровью лицом. Я бью по нему, отшвыриваю в сторону, очень хочется прыгнуть вправо - туда, где есть свободное пространство для... для чего? Для боя? Нет, я не буду биться. Пусть видит, что я не опасен для нее.
  Пока голова летит в мою сторону, женщина исчезает. Я жду. Наконец, она появляется из-за шкафа, перепрыгивает через стол и идет ко мне.
  - Так. Отомстить не хочешь, драться нехорошо, плевать на чертова ублюдка, надо уходить и начинать жизнь с чистого листа, - произносит она скороговоркой. Потом подходит еще ближе, внимательно осматривает меч в моей руке, острием уткнувшийся в мою же грудь, удовлетворенно кивает. - Пошли, Дубина. Будем искать себя вне этих стен, - самонадеянно поворачивается спиной и идет к двери.
  Итак, у меня новый хозяин, новая жизнь и старая роль.
  У идеального раба началась новая жизнь - причем началась, разумеется, боево и кроваво. Надо сказать, в нашем героическом походе на волю ничего от танца в стиле капоэйры* (Бразильское национальное боевое искусство, сочетающее в себе элементы акробатики и сопровождающееся национальной бразильской музыкой - прим. авт.) не было. Это выглядело как довольно неэстетичное месиво с запахом своего и чужого пота, через которое мы прорубались куда-то, сами не зная куда. Причем я продолжала думать и ощущать от лица Дубины. А от лица другой меня, которую Дубина про себя так и продолжал звать Хитрая Дрянь, никто не думал.
  И вот, наконец, последняя дверь. За которой нас точно ждала свобода. Мы выбрались откуда-то из-под земли - наверное, из подземного хода - аккурат в Ботанический сад при МГУ. Не иначе как бывший хозяин устроил свою пыточную-вивисекторскую прямо в здании биофака. С размахом мужик пожил, ничего не скажешь.
  Вот только исход с территории МГУ не избавил нас от преследователей. Всякая там цветущая черемуха-жасмин-акация через пару шагов сменилась иссохшими джунглями, в которых полусгнившие деревья и кусты душили друг друга в смертельных объятиях. А мы в четыре руки вырубали в этой колючей стене тропу, опасно сокращая расстояние между собой и теми, кто шел по нашей тропе с мечами наизготовку.
  И все-таки до набережной нас допустили. Я понимал, что нас собираются убивать не где попало, а именно на мосту. Почему? Да чтоб не возиться с трупами. Концы в воду - и порядок. Конечно, пару мертвых тел можно и в Ботанических джунглях закопать - еще меньше шуму, еще меньше свидетелей. Но на сей раз моим бывшим подчиненным отчего-то приспичило загнать нас в ядовитую черную воду. Не знаю почему. Я просто чувствовал, что так будет. И все-таки вел свою новую хозяйку именно к мосту.
  Нет, я не собирался прикончить ее чужими руками. Если мы и могли уйти от погони, то только по воде.
  Хозяйка оказалась понятливой и храброй женщиной. Хотя и не слишком выносливой. Сопела, как старый пес у камина, ругалась сквозь сжатые зубы, как пьяный гладиатор, и перла сквозь кусты, как антилопа гну. А я думал только об одном: пройдем ли мы эти скользкие горы, заросшие черт знает какой дрянью, раскисшие от дождей? Прелая листва - самая опасная вещь на свете, когда спешишь и ноги заплетаются.
  К счастью, там же есть канатная дорога. По ней спуститься легче легкого - накинуть поясной ремень на канат, повиснуть на руках, оттолкнуться ногами - и вжик! Увы. Тут Хитрая Дрянь и показала свои слабости. Она боялась высоты. Это был застарелый, въевшийся страх, с которым она справилась... с трудом. Но совершенно не была уверена, что удержится. И все-таки удержалась.
  Мы со свистом пролетели над лысыми пыльными склонами и на полной скорости рванули к мосту. Тут-то меня и подстрелили. Видать, у гончих псов кончилось терпение. Или дыхалка. Мы взяли слишком большой темп и чересчур оторвались.
  Стрела со змеиным шипением вошла в бок. Хозяйка даже шага не сбавила, только бросила: "Сильно зацепило?" Ответ ее явно не интересовал. Я и не ответил. Но на середине моста я схватил Хитрую Дрянь за руку, развернул к себе и кивнул на воду.
  - О нет! Опять? Мать твою!!! - в глазах у нее плескался ужас. Я кивнул. Под мост как раз заходила баржа с песком. Медлить было нельзя. С обоих сторон моста на нас уставились взведенные арбалеты. Я, зарычав от боли, подхватил женщину на руки и перевалился через перила. Вцепившись друг в друга, мы ударились об воду.
  Сам не помню, как я влез на баржу и втащил хозяйку. Она была в бешенстве. Но я был доволен. Все сработало! Баржа увезла нас из-под обстрела. По берегу нас не догнать. Мы были спасены.
  Потом я сидел на песке, словно обдолбанный пляжник. Вытащил стрелу. На мое счастье, стрела оказалась простая - с узким наконечником, заточенным в форме листа, без широких краев и зазубрин. Повезло бы меньше - и пришлось бы орудовать мясницким ножом. Моя рана была не из легких, но и не смертельная.
  Неожиданно Хитрая Дрянь уставилась мне в лицо, посмотрела-посмотрела, зашла за спину, положила руку на затылок и устроила допрос.
  - Отвечай! - велела она. - Где ты родился?
  Вопросов было много. Мне было невмоготу даже слушать, не то что отвечать, но приказы хозяев не обсуждаются и не обдумываются.
  Я что-то бормотал, уплывая в болезненный морок. Мне казалось, это длится бесконечно. Потом-то я понял, что прошло совсем немного времени.
  Когда наконец я поднял голову, то увидел ее перед собой. Вернее, только ее глаза - свинцовые, с синими и белыми бликами, точно грязный лед. Зрачки у нее все расширялись, лицо окаменело. Она вертела мою голову так и эдак, мяла мне лоб и затылок, только что не принюхивалась. И наконец выдала:
  - Так, значит, мучитель? Вот ты чем теперь занимаешься? Выжигаешь мозги соплякам? Не бойся, мальчик, мы еще посмотрим, кто сильнее - ты или он!
  Мы проплывали мимо полуразрушенной гостиницы "Россия", торчащей на фоне заката, будто гнилой зуб.
  Хитрая Дрянь ничего мне не объяснила, а спрашивать было трудно. Вообще жить было трудно. Приходилось себя заставлять. Я упорно дышал, стараясь отгородиться от боли. И решал самую насущную задачу - протянуть как можно дольше...
  Тогда-то я и поняла, что у Дубины вырвали и развеяли по ветру бОльшую часть души. Мастерски созданный зомби - живой, покорный, нерассуждающий, с личностью, превратившейся в огромный мертвый рубец.
  Мне не требовался личный зомби. Но и бросить парня, спасшего мою жизнь, я не могла. Хотя как его лечить - не представляла.
  
  
  Глава 9. Сын инеистого великана
  
  
  Как только я прекратила дозволенные речи, то бишь завершила биографическую справку, в комнате воцарилось молчание. Довольно нехорошее. Все трое - Гера, Ира и Саша-Галахад - не произносили ни звука. Герка с задумчивым лицом, Саша - со смущенным, Ира - с выжидательным. Интересно, кто первым пойдет в атаку на непонятки? Естественно, это...
  - А почему он царский сын? - требовательно спросила Ира.
  Еще раз "естественно". От расспросов о родне женщину ничем не удержишь. Нехотя углубляюсь в дебри, в которые и соваться-то не собиралась...
  - Потому что неизвестно, чей он сын. - Я неловко замолчала.
  Какого черта! И ведь живем не в XIX веке, и не ханжи ни разу, а вот поди ж ты! Такая трудная задача - сказать простыми русскими словами, что Майя Робертовна двадцать три года назад принесла в подоле и тем самым обеспечила меня самой лучшей компанией для одинокой сумасшедшей - преданным племянником... И перед Геркой неудобно. Словно обзываю его байстрюком.
  - Ну да, и что? - безостановочно перла Ира, не споткнувшись о мою откровенность, не изменившись лицом, не оглянувшись на Геру. - И про меня неизвестно! Я что, принцесса?
  Оп-паньки!
  - Нет, остроухая полукровка, ворующая мужиков со свадебного ложа! - ухмыльнулась я. - Слушай, ну это же стандартная фишка подсознания! Дети, незнакомые со своими родителями, часто придумывают себе аристократическое происхождение или объявляют себя потомками вип-персон. Над ними только ленивый не смеется, а они все стоят на своем, все доказывают... То, что доказать нельзя. Детская попытка себя обезопасить. Зная, что родителя рядом нет и не будет, ребенок надеется на имя, достаточно громкое, чтоб защитить потомка.
  Я поморщилась. Болезненная тема. Как минимум для троих из четверых присутствующих - болезненная. Как бы с нее свернуть? Нет. Если я сейчас заговорю о погоде или о достоинствах кремового торта к чаю, их это еще больше обидит. Придется и дальше гулять по ножам, будто андерсеновской русалочке.
  - Ну, я хоть и не ребенок, а запирательство его мамы и у меня аналогичную реакцию вызвало. Тем более, что мне тогда было, как вам сейчас - двадцать с хвостиком. И я нафантазировала необыкновенную историю Геркиного рождения. Ориентируясь на крохи информации, выпавшие из Майкиного рта - обычно крепко сжатого. Разумеется, до матери и Соньки, нашей старшей сестры, я полученное знание доводить не стала...
  - А почему?
  - Потому что уж очень они с мамочкой похожи. Превыше всего на свете ценят мужское общество и липнут к одиночкам, точно синтетика к ожогу: не затрахать, так сосватать норовят. Очень утомительные тетки. Жить не могут без психоанализа на дому.
  - Мне бы кто психоаналитика на дому предоставил! - невесело хмыкнул Саша. - Я б ему в ножки поклонился. Когда тебя вообще не слышат - это куда хреновей...
  - Ты, сэр Саша, говори, да не заговаривайся! - повысила голос я, заметив посмурневшую полуэльфийскую рожицу. - Тебя теперь есть, кому послушать. Прошлое мертво, настоящее прекрасно, понял, рыцарь Поклонной Горы?
  - Ага, - виновато забормотал сэр рыцарь и сгреб все еще возмущенно сопящую подругу жизни подмышку. - Так чего за историю ты тогда придумала?
  Облегченно вздохнув - не люблю говорить о... некоторых представителях своей семейки! - я завела свою собственную Малую Эдду.
  
  * * *
  
  ...Все началось с обычного тинейджерского бунта. Когда девушке еще нет восемнадцати, родня занимается тем, что подвергает планомерному геноциду всех ее потенциальных сексуальных партнеров. Тебе, дескать, рано еще.
  Как будто сексуальная жизнь может начаться вовремя! Для нее всегда либо слишком рано, либо уже поздно, либо времени нет. Поэтому первые сексуальные впечатления всегда приходится получать в антисанитарной и неромантичной обстановке. Особенно в нашей стране, где еще недавно неженатой паре снять комнату в отеле было нельзя, а потом стало можно, но дорого. Да и вообще, первый секс, в отличие от первой любви, - такое событие, которое всем хочется... поскорее забыть. И не в последнюю очередь из-за чувства вины, навязанного взрослыми.
  Зато как только девушка переваливает за восемнадцатилетний рубеж, в мозгу родителей будто бордель открывается. Совмещенный с брачной конторой, не несущей никакой ответственности за предоставленных му... кандидатов.
  Грязевым потоком в дом текут кошмарные типы, с которыми и на сайте знакомств-то общаться стремно, а тут - вживую... Сыновья подруг, чтоб их. Уроды и неудачники - самые приличные слова, приходящие на ум молоденькой девушке, донельзя обозленной и потихоньку теряющей уверенность в себе. Действительно, если изо дня в день какой угодно умнице-красавице подсовывать ухажеров из категории "Сын одной моей подруги, ему под сорок, но он такой приятный мужчина, и жениться хочет!"... Да на исходе второго квартала она ощутит себя рябой горбуньей с тремя классами образования!
  Майя и ощутила. И взбунтовалась. Она всегда взбунтовывалась* (Знаю, нет такого слова. А действие - есть! Прим. авт.), если на нее давили. Я вот замыкалась, уходила в себя, отмалчивалась и отнекивалась. Майя, наоборот, отмыкалась и выходила. Из себя. В народ. Народ бросался врассыпную, потому что Майе нравилось выражать свое неудовольствие бурно и изобретательно. Она была - и остается - виртуозным агрессором.
  Подозреваю, что именно в те... даже не годы, а месяцы Майя Робертовна поняла, в чем ее сила как личности и слабость как женщины. Она - амазонка, рожденная не в то время и не в том месте! А амазонки не заводят ни мужей, ни возлюбленных. Наслаждение и умиротворение им приносит хорошая вспышка гнева и хорошая драка, но никак не прядение кудели и не укачивание колыбели. И не потому, что амазонки - плохие, зато куделепрядильщицы - хорошие, или наоборот. В конце концов, создала же вселенная и тех, и других, значит, обеим в ней место найдется.
  Главное - вовремя определиться.
  Майя, ощутив себя амазонкой, усвистала в экспедицию. И не сказала куда (видно, не окрепла еще, погони боялась). Вернулась решительная и мечтательная одновременно.
  И вскоре, рассказывая об экспедиционных буднях, подчеркнуто буднично упомянула имя - Гимир. При МНЕ. Незначащим тоном. Вскользь. Надеясь, что я не услышу, а жгущее язык имя будет произнесено.
  В доинтернетную эпоху прошло немало времени, пока я наткнулась на имя "Гимир".
  Инеистые великаны* (В германо-скандинавской мифологии предвечные великаны, жившие до асов - богов - прим. авт.), первые живые существа на земле, мне представлялись огромными синеглазыми блондинами, похожими на развязных шведов или прижимистых норвежцев. В любом случае - синеглазые, беловолосые, могучие и наивные. Совершенно беспомощные перед лицом хитроумных скандинавских богов, пришедших их уничтожить. Так же, как беспомощны оказались боги перед нами, людьми. И пусть мы куда мельче и слабее, зато божественной наивности в нас нет, ни на полушку. Наверное, когда-нибудь так же станут думать о себе крысы, очищая мир от нас, людей.
  Гимиром звали великана, воплощение снежной зимы, времени серебристых зверей, танцующих в лунном свете на мерцающем снегу. Зима всегда казалась мне самым красивым временем года. Я бы тоже выбрала Гимира, если бы встретилась с ним.
  А если отрешиться от мифологических деталей, то у Майки, похоже, случился кратковременный роман со скандинавом, невесть как затесавшимся в экспедицию, просеивающую песок в пустыне в паре километров от двухтысячелетней крепости, силуэт которой походил на гигантскую кучу верблюжьего дерьма.
  Гимир был совершенно чужеродным явлением и для экспедиции, и для пустыни, и для дерьмообразной крепости. На застольях с песнопениями и распитием "спирта для хозяйственных надобностей" его не было. Сквозь драчливое и жуликоватое местное население он проходил, как сквозь текучую воду. Его даже москиты не кусали, будто опасались, что вместо крови в его капиллярах течет нечто криогенное.
  Насколько я знаю свою младшую сестру, на нее должно было подействовать это чудо равнодушия к внешнему миру. Не знаю, как - завораживающе или раздражающе - но сильно. Если судить по отзывам Майи насчет козлов-археологов, долбаной жары и скуки смертной, она мгновенно включилась в охоту на Гимира, смела с пути соперниц, показала им, кто тут альфа, - и добилась своего. Порции охлажденной (если не замороженной) любви инеистого великана к негасимому огню жизни в Майкином лице.
  Любви, которая и в ней самой что-то основательно выморозила. То ли погоняв по фестивалям-тусовкам после возвращения из экспедиции, то ли уже там, в пустыне, Майя каркнула себе вороном Эдгара По: nevermore! Никаких встреч-погонь-расставаний, потому что это слишком скучно. Или слишком больно. Или слишком захватывающе. В любом случае - отвлекает от жизни для себя, которую Майя Робертовна планировала прожить. И прожила.
  Но сперва родился Гера. Георгий Гимирович.
  Которого пытались записать и Тимуровичем, и Дамировичем... Но Майя, как из брансбойда, облила паспортистку презрением, прервав поток вариантов фразой, которой мы больше никогда от нее не слышали: "У моего ребенка отчество настоящее, не то, что у некоторых!" Она произнесла это так, словно никому не известный Гимир был по крайней мере звездой. Причем не в Голливуде, а на небе. И все Тимуры и Дамиры бренного мира не стоят одного нездешнего Гимира.
  Что ж... Вот так довольно пошлая история на моих глазах превратилась в миф, да еще написанный стихами. Об аристократическом происхождении шепчутся, о божественном - молчат. И Майя заставила нас замолчать. На двадцать три года.
  Ну, а когда Гера вырос не просто большим, а большущим мальчиком...
  На этом месте Герка под смех публики согнул руку в локте и со шварценеггеровской отрешенностью на лице продемонстрировал бицепс объемом с Ирочкину талию.
  - Разве я не божественен? - улыбнулся он, глядя на меня глазами, которые только мои недальновидные родичи считали "нашими семейными".
  Да, в нашей семье полно голубоглазых. Я, Майка, бабушка со стороны отца... Мать и отец - кареглазые, а у Соньки глаза вообще желтые с оранжевым отливом, как у крупных кошачьих.
  Но для меня, прекрасно различающей оттенки, разница между цветом глаз племянника и моих собственных была такой же заметной, как и разница между цветом глаз Майи и Сони. У меня глаза серо-голубые, а у Гимирова сына - СИНИЕ. Это синева, лишь слегка разбавленная сероватым, водянистым "нашим семейным" цветом. Мои глаза цветом походят на темный слежавшийся лед с белесыми прожилками. Глаза Геры напоминают холодное горное озеро, в котором отражается холодное безоблачное небо. Так что ничего семейного в цвете глаз моего племянника не было. Только чужое.
  Естественно, вся эта куча домыслов не могла не оформиться в моем мозгу во что-нибудь эдакое... штампованное. Почему бы и не в принца, которого предали родные и заколдовал сумасшедший маг?
  - Да и путешествовать в обществе принца, пусть даже заколдованного, куда приятнее, чем в обществе обычного наемника, болтливого, нечистоплотного, придурковатого добра молодца, который только тем и хорош, что добр, но этого явно недостаточно! - уверенно заключила я общую историю происхождения Геры и Геркулеса - моих друзей и в том, и в другом мире. - Хотя в верхнем мире я этого еще не поняла.
  - Зато здесь поймешь! - спохватился Герка. - А ну все вон, ребятишки! Тебе давно пора есть и спать.
  - Да мы весь вечер ели, - защищалась я. - Гер, пожалей ты мой желудок! Или хоть фигуру мою девичью... почти девичью.
  - Плевать мне на твою фигуру и на желудок тоже! - рявкнул Гера. - Тебе надо вечером пить теплый бульон и ложиться спать под скучную книжку, а не гонять чай-кофе и засыпать под увлекательную беседу! Будешь делать, как я сказал!
  - Вот потому ты в верхнем мире не только принц, но и палач, - буркнула я и довольно хихикнула.
  За Геркиной спиной - как за каменной стеной. Жаль, от меня племяннику никакого проку. Связями за 45 лет жизни не обзавелась, финансовых империй не основала... Ладно бы содержала что-нибудь вроде светского салона, куда всегда можно притащить девицу, чтоб впечатление произвести - ах, богемная тусовка, ох, писатели, ух, критики, эх, режиссеры! Ну и продюсеры, млин, как же без них?
  Но если бы мне предложили выбор между утоплением в теплом бульоне и содержанием литературного салона, я бы выбрала первое. Потому что боюсь людей. Их жадного желания развлечься, отвлечься, увлечься - неважно за чей счет, лишь бы не за свой! Они оплетут тебя плющом, не сбрасывающим листья в холода, они высосут тебя до последней капли, они сожрут твое мясо, а на костях покатаются. Причем не со зла - просто их стремление к удовольствиям выше и добра, и зла. То есть им так кажется. А тебя они и спрашивать не станут.
  Нелюдимость не всегда рождается от паранойи. У нее могут быть и вполне здоровые "родственники".
  И в частности, нежелание становиться рабочей силой, донором идей, дойной коровой и опорой в жизни для кого-то... ненужного тебе. Навязанного обстоятельствами, замаскированными под судьбу. К одному такому "обстоятельству" я и приближалась сейчас со скоростью шестьдесят минут в час.
  
  
  Глава 10. Двадцать змей с головы Медузы Горгоны
  
  
  Сколько бы тусовок ты в жизни ни посещал, а СВОЯ, как правило, у человека одна. Трое-четверо друзей, в чьей компании ежегодно отмечается Праздник Истекшего Времени. Неважно, что под этим названием понимать - дни рождения, Новые года или Масленницы с Хэллоуинами. Всегда отмечается тот факт, что время истекло, что мы переменились, но все так же хороши внешне и перспективны профессионально.
  Ага. Как же.
  Есть люди вроде меня, к которым никакая тусовка не липнет, чтоб остаться в качестве своей. Ни школьные, ни студенческие друзья не рвутся посетить мой дом, чтоб разносолов поесть и за минувшее поговорить. Как будто и не было у нас общего минувшего.
  Наверное, взгляд у меня нехороший. Пронзительный чересчур. Словно я и кивая, отрицаю сказанное или, хуже того, насмешничаю. Если желаешь слепить себе компанию - из разнородного, качественного и не больно-то липучего материала - учись смотреть благостно и доверчиво. Или хотя бы по-доброму. Не отпугивай глазами. Или уж сразу податься в гадалки? Там моим глазкам цены не будет.
  Так я думала, подвивая и подкручивая внутри волосяного гнезда, которое ношу на голове сколько себя помню. Делая прическу, я подолгу торчу перед зеркалом. И мне поневоле становится худо. Настроение у меня портится, потому что я ненавижу зеркала. И стараюсь не попадаться в их жалящие сети - раз глянешь и начинаешь дергаться, поправлять прическу, одежду на себе теребить, губы подмазывать, башкой вертеть, точно лошадь, которую слепни одолели и жалят, жалят в кровь.
  Зеркалам свойственно превращать всех, кто в себе не уверен, в марионеток, пляшущих дурацкий танец самоулучшения: прическа-ворот-подол-обшага-пояс-помада-и раз-два-три-второй круг...
  Ничего нет хуже, чем пройтись в этом танце перед старыми друзьями. Особенно перед никакими друзьями. Перед змеями с головы Медузы Горгоны. Два десятка отборных змей, одержимых демоном соперничества, капающих ядом и пожирающих взглядом. Наша университетская группа, чтоб ее...
  Каждый раз даю себе зарок: все, больше никогда. Никогда больше. Но я же знаю, что будет, если не явиться. Сокурсницы начинают по одной всплывать со дна памяти, заинтересованно заглядывая в мое существование: а давай встретимся, а? Давно не виделись, как у тебя дела? В переводе это значит "Говорят, ты спятила, сидишь на таблетках, растолстела и разучилась разговаривать? Ну-ка посмотрим, посмотрим..."
  И вот она я, единым махом двадцатерых побивахом, с русой косой до пояса... кхм... с тщательно уложенной прической, в приличных шмотках, с дорогим спиртным и фирменно-недобрым взглядом. Ну что, гадины? Живы еще? Ничего, будете сильно доставать - я это исправлю!
  Шутка. Времена, когда я могла ненавидеть их, симпатизировать им, бояться их, давно растворились в подсознании, превратились в противное послевкусие и желание обрубить концы с минимальным ущербом для репутации.
  Если бы не совместная учеба, что бы я делала в разношерстной компании теток с самого женского отделения самого безмужичкового факультета нашего теперь уже далеко не единственного университета? Ладно бы коллегами стали - можно о работе потрепаться. Но мы не стали коллегами. Практически никто.
  Я родилась и выросла в те времена, когда вера в призвание была еще жива. Что-то мы такое хотели в себе отыскать и открыть, дети разных народов и разных социальных слоев, поступая в престижные вузы, диплом которых не давал никаких гарантий, кроме гарантии безработицы.
  Но нам было плевать на трудоустройство. Мы видели себя покорителями умов и вершителями судеб. Что, разумеется, никакое образование обеспечить не может, а тем более в массовом порядке.
  Вот и разбрелись дипломированные специалисты по истории искусств кто куда. В основном, конечно, замуж.
  Я - единственная старая дева среди наших. И Медузе это очень нравится. Она аж облизывается, так ей хочется меня за неустроенность уесть. Потому и приходится отказываться от имиджа Безумной Карги. Хотя мне он очень нравится. Некоторые издатели прямо бездыханными валятся, когда я в этом образе прихожу гонорары требовать. Дескать, что за черт? Принимали-то беспомощную интеллигентную цацу, на сколько ни кинь, слова поперек не скажет - и вдруг за деньгами ЭТО заявляется...
  ЭТО - сиречь Безумная Карга - действенная, но тяжелая роль. Противоположная моей собственной натуре. Она умеет то, чего не умею я. И не интересуется тем, что интересует меня. В частности, произведенным впечатлением. За выходки Безумной Карги мне всегда бывает неловко. Ее замашками я пользуюсь, придя к выводу: всё. Этих людей я вижу в последний раз. И хочу от них одного - получить по долгам. Которые, как известно, цаца, приятная во всех отношениях, не выжилит у работодателя, сколько ни ходи и ни делай жалостных глаз. Так с нами поступали в девяностые, так с нами поступают и сейчас. На многих поприщах. И особенно - на литературном.
  Но я ж не деньги взыскивать, я общаться иду! Зачем мне Безумная Карга? После посещения обряда жертвоприношения Медузе, тьфу, после теплой встречи сокурсниц надо оставить у змей-подруженек впечатление крутой, но обаятельной. И я как всегда избегаю ответа на вопрос "Зачем?" - нет у меня ответа. Вот будет, тогда и дам.
  В моем возрасте не заводят новых друзей на всю жизнь. В этом возрасте легче выйти замуж и даже родить ребенка, чем обзавестись надежным другом. Иногда мне жалко, что всякий, с кем я пыталась подружиться, оказывался еще одним отростком с головы Горгоны. Везет мне на ядоносную компанию. Жаль, что я по профессии не змеелов.
  
  * * *
  
  - И много за твои книги платят? - облизнулась подвыпившая Валюсик, уставив в меня орудийные жерла глаз. - Мне одолжить не сможешь? Тыщ двадцать баксов, а? Я отдам!
  С возрастом Валюсик подрастеряла фарфоровую нежность юности и внешне все больше напоминала злобную свинку. Хотя ни пятнадцать лет назад, ни сегодня ее не интересовало ничего, кроме денег.
  - Не дам, - покачала головой я. - Мне тогда самой на жизнь не хватит!
  Отличная отмазка. Но сокурсница не оценила.
  - Так мало платят, что даже на жизнь не хватает?! - и Валюсик скривила поросячье рыльце, изо всех сил имитируя задорную улыбку.
  Я с обреченным лицом повела глазами в противоположную сторону. Там Венерой Виллендорфской восседала Жека, такая же любительница халявы. Только в отличие от Валюсика, десятый год собиравшей со знакомых дань на новую квартиру, Жека канючила не денег, а статей.
  - Напиши-ка мне в журнал, дорогая, - загудела басом вторая "подруга дней моих суровых", - тебе, думаю, это будет интересно...
  - А сколько заплатишь? - привычно срезала я ее на подлете.
  - Ну, за деньги все пишут... - стушевалась Жека.
  Я поднялась из-за стола, чувствуя себя пару раз укушенной и уже наполовину окаменевшей. Чего и ждать от Горгоны? После общения с элементами ее хаера я всегда цепенею и проходит много-много времени, прежде чем ко мне возвращается нормальный метаболизм.
  Стол к тому времени уже разделился на зоны, в каждой из которых шла битва в разных номинациях. Как всегда, "Мисс Шпаргалка", "Мисс Карьера", "Мисс Семья" и "Мисс Роды".
  В первой номинации победа была предрешена заранее. Здесь безраздельно царила Карпуша. Переорать эту бабу с луженой глоткой, заводившую патефон с пластинкой "Как мы сдавали, а я ну ничего не знаю - и тогда-а..." не стоило и пытаться. Все равно, что лезть на горного тролля с перочинным ножичком. Оставалось ждать, пока Карпуша дорасскажет и сделает хоть маленькую паузу. Публика уныло потягивала из бокалов и скучающе разглядывала интерьер.
  Среди карьеристок у меня даже свои любимицы имелись. Я сочувствовала нечеловеческому упорству, с которым они, ломая ногти, ползли вверх по обледенелому склону, на вершине которого каждый миллиметр занят старческими задами мэтров, а впереди маячат каблуки начавших всползание раньше, гораздо раньше. Но несмотря на общую безнадегу, они не теряли надежды и каждую отвоеванную пядь воспринимали как победу. В отличие от реального скалолазания, здесь нельзя было смотреть ни вперед, ни вверх. Только вниз и только торжествующе. Иначе боевой настрой улетучивался.
  С семейными дамами я была в давних контрах. Упорно не желая запоминать, кто у кого муж, я избегала обсуждения и сравнения супружеского статуса лидерш - жены художника и жены госчиновника. Да и разговаривали они только друг с другом. Остальные налетели на меня вспугнутой вороньей стаей, наперебой предлагая осчастливить хорошим человеком с двумя детьми от первого брака и дачей в Подмосковье. Проехали.
  Мисс Роды пока не определилась. Всем им солоно пришлось, так что выяснить, к кому позже приехала скорая и кто ужаснее себя чувствовал, не сумел бы и доктор Хаус. Со стороны казалось: до последнего момента ни домашние, ни врачи не подозревали, что их вот-вот осчастливят пополнением семейства. Одна будущая роженица про то знала, но отчего-то скрывала свой округлившийся стан за безразмерным байковым халатом. И потому разрешение от бремени у каждой проходило в самых неподходящих местах - за кулисами театра, на палубе парохода, в диких джунглях и на крыле горящего самолета.
  Женские ристалища - не то что мужские. Те сразятся - и идут пиво пить, победители в обнимку с проигравшими. Женщины бьются годами, полируют латы, точат кромки мечей, проверяют сюрикэны* (Боевые метательные звездочки - прим. авт.), тренируют блоки и замахи, после поражения шипят "I'll be back!" - и уползают с окровавленной арены непобежденными.
  Ненужные люди, ненужные встречи, ненужные разговоры, ненужные попытки быть милой и отзывчивой... Когда вся эта херня закончится? Встать бы однажды, наговорить гадостей, грохнуть принесенную мною же бутыль мартини об пол - и уйти насовсем, не оправдавшись, не объяснившись, не наладив мостков и перемычек между собой и самыми любопытными из гадин...
  В раздражении я не заметила, как прошла здание насквозь. Если бы не повод, по которому я тут, гм, собралась, было бы отчего покайфовать - одна из сокурсниц устроила нашу встречу в таком чудном месте! Прелестный исторический домик, музейчик чего-то там, внутри которого сейчас бушевал целый серпентарий милейших образованных дам, ничего не достигших в жизни. Опять я вырядилась на праздник, а приперлась на битву. На битву самолюбий. Не пойду обратно. Сяду на крыльце и буду курить, пока злость в душе не утихнет. А потом - домой.
  Да помню, помню: я параноик. Но разве я безосновательный параноик? Разве люди не преследуют меня, чтобы использовать, а поняв, что не могут использовать, разве не пытаются унизить?
  Я сидела на крыльце и ощущала лопатками ВЗГЛЯД. Наверное, обострение. Когда шизофренику мерещится преследование, наблюдение, прослушка, глазкИ в стенах и жучки в бачках - это хрестоматийный случай. Нужно просто закрыть глаза и представить себе, что ты не здесь, не на крыльце единственного деревянного домика в арбатских переулках под унылой демисезонной моросью. А будто летишь ты над землей, иссушенной вечным летом, и под тобой вместо морских волн - волны песка всех оттенков золота, от изысканно-белого до убого-самоварного. Каждая жизнь тут обожжена солнцем, закалена пустынным горнилом, на хапок не возьмешь. Всякое существо в пустыне - параноик, знает о преследовании и слежке получше всех агентов всех спецслужб вместе взятых, и никто не скажет мне: ты, бешеная! Пей таблетки! Да кому ты нужна, вообще, - и как писатель, и как подруга, и как женщина?..
  - Устали? - раздается голос над моей головой. Рядом на ступеньку - мокрую, кстати! - садится какой-то мужик. Кажется, муж одной из наших. А заодно искатель приключений и быстрых на любовь теток.
  Я разворачиваюсь, чтобы сказать... ну хоть что-нибудь. Я не люблю мужчин. И прошу правильно меня понять: я не лесбиянка. Я просто не люблю мужчин. Мне не нравится намек на возможность секса, который мелькает внутри мужских глаз, словно белая акула вокруг лежбища морских котиков. И даже зная, что никакой ты не котик, нежности к ее огромному, мнимо неповоротливому силуэту не испытываешь. Да, ты не ее добыча. Но она это поймет, только отъев кусок тебя. Поэтому не нарывайся - целее будешь. Так же и в сексе.
  А еще мне не нравятся стандарты, по которым мужчина строит общение. Долго-долго. Пока не докажешь, что ты достойна более высоких стандартов. Например, чтобы с тобой разговаривали, как с человеком, а не как с цесаркой, перед которой то павлин перья распускает, то поваренок ручонки растопыривает. Даже цесарки не так глупы, как вы надеетесь, господа павлины и поварята.
  Обычно я отмалчиваюсь: чего ради мне вправлять мозги постороннему мужчине? Легче отмахнуться от подношения, выбросить всученную тебе визитку, не ответить на телефонный звонок, не вспомнить при случайной встрече...
  Мужчины неглупый народ. Им не нужны нотации, они и с пары намеков понимают, что их тут не ждут и лежанок им не греют.
  Но тот, который сидел рядом со мной на ступенях домика, даже не смотрел в мою сторону. Его глаза, устремленные на нехитрую застройку переулка, были... странными. В них не было того, что почти всегда присутствует в глазах знакомящихся со мной людей - корыстного интереса или напускного высокомерия. Людям ведь только кажется, что они прекрасно маскируют свои чувства. А этот ничего не маскировал. Я для него была такой же деталью пейзажа, как и резные филенки дверей. Ничего особенного, но посмотреть приятно.
  Пожалуй, рядом с этим типом я чувствую себя спокойнее, чем среди... старых друзей. Посижу тут и пойду себе.
  - Не получится у вас уйти, - вздохнул тип. - Я бы на вашем месте сел ко мне в машину. Что-то скверно вы выглядите.
  Тоже мне Воланд. Хорошо хоть трамваи здесь не ходят. Но лучше мне действительно сесть в машину. Губы колет, в ушах звенит, кожу на лице точно стягивает от сухости. Знаю, что это такое. Рано я вскочила, рано. Надо было никуда не ходить, не кормить Медузу с присными, а отлежаться дома еще недельку. А теперь что делать? Только принять помощь чужого мужика, ну а потом - экскаваторный ковш мерзких слухов о моей распущенности...
  До дома меня довезли быстро и без приключений. Под сквозняком из полуоткрытого окошка я почти оклемалась. Ввиду моего обморочного состояния мы не познакомились, не поговорили, не пофлиртовали, счастливо избежав тошнотворных игр вроде "У ты какая!" - "Я не такая, я эдакая!" Оптимальный вариант.
  По идее, мне стоило проститься с ним у подъезда, поблагодарив за рыцарский подвиг извоза меня, но рыцарь без всяких церемоний забрал у меня сумку, достал оттуда ключи и приложил плоскую магнитку к выемке замка.
  А вдруг меня дома ждет муж, здоровенный жлоб с поварешкой в могучей руке?
  Вообще-то, меня действительно ждал здоровенный жлоб с поварешкой. Герка, чтоб его. Когда я болею, он заявляется через два дня на третий - как часы. Сколько ему ни говори, что ничего со мною не случится, что голоса в моей голове не отдают приказов, что я не выпрыгну из окна, вообразив себя толстым сизарем вроде тех, что неприлично стонут на карнизе, - все без толку.
  Меня не требовалось нести на руках, но на плечо своего спасителя я опиралась весьма ощутимо. Выскочив из квартиры, Гера подхватил меня с другого бока и бормоча "Ничего-ничего!" фактически оторвал от земли и утащил в ванную.
  - Кыш... - вяло пробормотала я, стягивая через голову застегнутый пиджак, - кыш, воинство адское.
  - Тьфу! - сплюнул Гера и вышел... чтоб вернуться с нейролептиками. Не в пример легче тех, что мне прописывают психиатры, но все-таки... Как же я ненавижу таблетки! Я замычала и замотала головой, словно капризная корова.
  - Не надо так бояться, - раздался мягкий голос из коридора. - Это мои. Их принимают все, даже такие здоровяки, как я или ваш сын. Поспите ночку без кошмаров - чем плохо?
  - Давай... сынок! - согласилась я и лихо зашвырнула таблетки в рот.
  - Я поеду. - Мужской голос звучал уже из холла и обращался явно не ко мне. - Вот, возьмите. Позвоните, скажете, как у мамы дела.
  Ну вот. Теперь я мама. Надеюсь, он не станет клеить ни меня, ни Герку?
  "Сынуля" сунулся в ванную и с вытаращенными глазами продемонстрировал мне визитку. По бежевому фону крупными синими буквами было напечатано "ДРАКОН".
  
  
  Глава 11. Идеальный Раб и Хитрая Дрянь
  
  
  Мое общение с Медузой Горгоной не могло не отразиться на Старом Викинге. Я-то еще легко отделалась - несколько часов уныния плюс необъяснимое появление в моей жизни человека с говорящей фамилией Дракон - зато многострадальная аватара моя из верхнего мира приняла на себя всю тяжесть негатива...
  Дубина волновался. Сидел рядом и держал меня за руку. И не знал, чем помочь. Потому как без меня ему и подвиг был не в подвиг, и квест не в квест.
  А я прямо умирала, мечась в жару. Где-то в пустыне, на берегу мертвого соленого озера, под колючим скрюченным саксаулом. Аукнулось мимолетное желание вырваться из разбухшей от сырости столицы - и оказаться там, где пески кругом бескрайние, сушь, тишина и соленый такыр на километры и гектары вокруг. Здесь-то я и оказалась. И теперь, значит, собираюсь сгинуть ни за пачку "Беломора".
  Дубина переживает за меня, но я-то знаю: пора бы ему за себя переживать. Без меня он отсюда не выберется.
  Тем временем Дубина пытается меня отвлечь, а заодно выяснить подробности моей трудово-разбойничьей биографии.
  - Знакомые места? - допытывается он. - Где мы?
  - Кажется, да... - хриплю я. - Я через эту пустыню с каторги бежала. Только тогда зима была... Застряли мы тут намертво. Я и... как же его, черта, звали-то? Лонни... Да, Лонни. Мы шли и каждую ночь умирали. Воды у нас не было... Да ничего не было, кроме нас. Съели пса Лонни... Когда кончилось топливо, Лонни замерз... ночью. Его я тоже съела... Выжила. Теперь тебе придется съесть меня. Главное - выжить, Геркулес, главное - выжить. Все ерунда, когда выживаешь...
  Пока гортань выталкивает слова, достойные конкистадора, сознание аккуратно заносит в память: ага, вот чем, оказывается, эта особа до сих пор занималась. Дружественным каннибализмом и экологическим туризмом. Дубина, значит, не первый в ее яркой, многотрудной жизни.
  Именно так я о себе думаю - в третьем лице. Потому что Старый Викинг, она же Хитрая Дрянь, для меня абсолютно постороннее существо. Как и Дубина-Геркулес. И вообще все вокруг и внутри меня выглядит так, словно мир покорежила амнезия, и теперь я знакомлюсь со своей жизнью заново, по крупицам собирая досье на саму себя.
  И вижу только одно: для самой себя я слишком крута. Да, моя личность постепенно закаляется в горниле приключений, но самая первая, изначальная "я" - существо довольно мягкотелое и мягкосердечное. И ни собак, ни знакомых не ест. Даже имея в плане пунктик "выжить во что бы ни стало". Зато Дрянь - существо безжалостное, беспринципное и не брезгливое. И потому ест всё.
  - А откуда у тебя татуировки эти? - не отстает Дубина. - Кто их тебе сделал?
  - Каторжная тюрьма, - выдыхает Викинг. - Пришлось выбирать - клеймо или эта вот... защитная роспись по всей по роже. Клеймо - больно, но быстро. Раз - и все. Потому татуировки и ценятся выше... И лицо нужно было спрятать. Когда никаких отметин нет - ты голый, беззащитный... Всем твои глаза видны, все тебя читают. Надо уметь притворяться. Я не умею... Татуировка - хорошая вещь... Охраняет.
  - Как ты попала в тюрьму? - определенно Дубина собирает материал для мемуаров. "Люди, которых мне довелось сожрать".
  - Как все... Живешь себе, живешь, кто-то тебя разозлит - и ты уже убийца, - ухмыляется Дрянь. - Ты же тоже убийца, дружок... Только тебя иначе пометили... И тюрьма у тебя внутри. Крепкая тюрьма, не чета моей... Учись ломать стены, Дубина. Учись, пока я жива. Хотя времени у тебя мало, как ни посмотри...
  В мой мозг прорываются отзвуки ощущений и... жизненных принципов? - в общем, чего-то такого, скрепляющего жизнь Викинга. Да, она убийца. Но честный убийца. Из тех, кто убивает оружием, а не росчерком на бумаге и не джойстиком в руке. Ради выживания, не ради забавы. Она испытала человеческое тело на прочность. И знает, как упорно оно сопротивляется смерти.
  Наши "я" сплавляются друг с другом, преодолевая мое сопротивление и страх.
  - Я тебя вытащу, - убеждает меня - или себя? - оптимист Геркулес. - Ночь только переживи. А там что-нибудь придумаем.
  - Да брось, - вяло отмахиваюсь я. - На хрена оно надо - придумывать? Тащить... тяжело. Незачем. Ты что, один никогда не был? Скучать будешь?
  - Скучать не буду, - грубит Дубина. - А один не был никогда. И впредь не собираюсь. Что мне здесь делать одному?
  Я тоже не знаю, что ему делать. Ни одному, ни в моей компании. Поэтому молчу и болею на всю катушку.
  Почему-то ноет бок. Смутно припоминаю, что меня ранили. Или нет, это Дубину ранили. Но бок продырявлен у меня. Я злюсь на Дубину за то, что у меня болит его боль. Кажется, так оно теперь и пойдет - кого бы из нас ни достали, вся добыча тут моя. И все травмы мои. Геркулес тоже это знает. И чувствует себя виноватым. Но мне пофигу его прекрасная душа. Я злюсь, как злюсь всегда, когда мне больно. Эта злость позволяет мне приподняться, цепляясь одной рукой за могучую лапу Геркулеса и другой - за мертвое дерево надо мной.
  Я полу-стою, полу-вишу на этих двоих и озираю бесприютный пейзаж вокруг. Ни единой живой души, если не считать мух. Мухи здесь отборные, раскормленные, назойливые. И это неправильно. Кого-то же они жрут? Иначе с каких хлебов они так разъелись?
  Я замираю от мысли: где-то рядом пустыня заканчивается. И там есть то, что кормит мух. Скот. Люди. Жилье. Вода...
  Без всякой элегантности принимаю почти вертикальное положение. И попутно втолковываю Дубине, что мухи выведут нас на водопой. Значит, не придется Геркулесу разделывать мой свежий труп на бифштексы...
  Зелень оазиса режет пустынное марево, словно нож - желтую пыльную портьеру. Сейчас начнется - бедуины, бурнусы, козы, костры, шатры... А как же иначе?
  Вместо этого из одной песчаной ловушки мы сразу же попадаем в другую, каменную и сырую. На пути к вожделенному зеленому пятну на горизонте мы проваливаемся в подземный ход. Ход ведет в гигантский подвал. Знакомое место. Место, где мучают людей. Доводят до кондиции, нужной Главному Мучителю. Тому, от которого мы сбежали. Или другому. Все они одинаковы...
  Снова знакомые декорации. Мне довелось бывать в этих подземельях - по одну сторону решеток. Дубине - по другую. И вот мы здесь - вместе. Жертва и ее палач. Если, конечно, Старого Викинга можно считать жертвой.
  Но лучше все-таки не вспоминать адскую боль от судорог в умело перекрученном теле. А заодно и то, как подмастерья слушали палача, объяснявшего: колодки категории "аист" устроены так, чтобы вызывать судороги. Поэтому жертва и трех часов не выдержит, заговорит. Удобная вещь, избавляющая палача от тяжелой работы плетьми и ювелирной - крючками или щипчиками.
  Какими восхищенными глазами они смотрели на хитроумное устройство, как уважительно внимали моим проклятьям, переходящим в звериный вой... И как красиво лежали на полу в лужах крови, получив по паре ударов разломанными колодками по взыскующим премудрости головам!
  Пока мы тащимся по коридорам, разглядывая ржавые потеки на стенах и стараясь не говорить лишнего, чтобы не убить друг друга из традиционной ненависти тюремщика и преступника, я размышляю о заблуждениях. Обо всех заблуждениях касательно боли.
  Людям свойственно надеяться на чудо - на чудо, несущее прозрение. И среди чудес, дарящих знание и силу, люди почему-то числят боль. Им кажется: адскими мучениями открывается дверца, ведущая все глубже внутрь - и одновременно все дальше наружу. Именно этот ключик в пыточных подземельях и доводят до совершенства.
  Только я не знаю, что за дверцу надеялся открыть Главный Мучитель ключом боли. И кто он был, Буратино садистический, я тоже не знаю. Мне надоело ничего не знать. Мне надоело мучиться вслепую. Роль лабораторной крысы - не по мне. Между тем Геркулес - такая же крыса. И одновременно - лаборант-вивисектор.
  Но мы оба собираемся найти того, кто запер нас в этих подвалах, в этих клетках, в этой судьбе. Хотя я думаю, что клетку надо просто сломать, а Дубина думает, что ее надо внимательно изучить. Забавная все-таки мы компашка...
  - Стой! - говорю я и вырываю руку из хватки Дубины. - Не тащи меня. У меня ничего не болит. Я здорова.
  - Ты же умереть собиралась? - осведомляется Геркулес. Первое проявление иронии, надо же!
  - Не было ничего. - Мое лицо, пересеченное, будто морда енота, полосой татуировки, кривит злость. - ПОЧТИ ничего. С самого начала только одно и было. Ложь. Все он нам врет, этот козел. И про боль, и про смерть. Проверяет. Исследует. Эх, и глянула бы я ему в бело личико...
  И тут мое желание исполняется. Мучительная ложь воплощается. Материализуется. Прямо из стены на нас глядит ЛИЦО.
  Дубина совершает какой-то рывок - так, словно тело само не знает, собирается ли оно упасть на колени или схватиться за меч. А я... даю Каменной Морде пощечину. Качественную такую, вполне по-женски опытную пощечину. Мне хочется крикнуть: ты же обещала, сволочь! Ты обещала, что избавишь меня от себя! Я ради этого убивала! А ты лгала, лгала, как все они!
  Каменная Морда замирает на полувдохе. Видно, сказать чего хотела. Но обиделась и промолчала. Вместо этого стена обрушивается, открывая вид на Бесприютный Город.
  Да, знаю, знаю, это типично фэнтезийный прием: написать какое-нибудь бессмысленное словосочетание с прописной и назвать город в честь Эксцентричных Клинков или Спящих Цепей. Город Ортодоксальных Котят! Город Серафических Ниндзя! Город Куриных Эскалопов! А назови любое место по его главной особенности - и получится банальщина вроде Шварцвальда или Долины Смерти.
  Но даже если написать название строчными буквами, ничего не изменится. Бесприютный Город был именно таков - пустынен и равнодушен. Чем-то похожий на зимнюю безлюдную Венецию вдалеке от вытоптанных туристами троп: стены, разукрашенные разве что стригущим лишаем облетающей штукатурки, вытесняют тело в тупики; никуда не ведущие улицы все никак не превратятся в направления; картинный вид, стоит лишь сменить ракурс, преображается в свалку или в стройплощадку. И ни одно движение не имеет смысла. На перекрестках стоишь веками, пялясь во все стороны и ощущая, как пухнет голова от бесполезности этого занятия...
  И все-таки он был по-своему красивым и древним, этот город. В его зданиях сквозила и роскошь, и изящество, и нелепость - бич и гордость всех старинных городов. Он был стар, пропитан легендами и предрассудками, наполнен отзвуками и воспоминаниями. И... грязен. Чудовищно грязен и неухожен, как очень старые города.
  В таком месте нельзя обустроиться. В нем нельзя жить. Он годен только в качестве набора специй, этот город - как мизерная добавка к безликой, но комфортабельной современности. Чтобы современность можно было проглотить, не поморщившись.
  А теперь мы угодили сюда, словно в баночку с перцем-карри-тмином- кориандром.
  У нас в утробе першило от "одухотворенности" этого места. Здесь не было никакой возможности остаться собой, потому что Бесприютный Город проникал в тебя, а ты проникался им. И моментально начинал им вонять. До самого дна души.
  В какой-то момент я осталась совершенно и бесповоротно одна. Даже Дубины со мной не было. Да что там! Со мной не было даже мыслей о Дубине. Исчезло всякое подобие беспокойства о его судьбе. Плевать. Он большой мальчик и позаботится о себе сам. Или не позаботится. Тогда он умрет. Ничего, он довольно пожил и повидал, этот мальчик. Пусть умирает.
  Город разделил нас, закружил, запутал, заморочил. И поодиночке повел к уничтожению.
  Я хотела одного - выбраться. И заранее знала, что это будет непросто.
  Пройдя город насквозь - рынки, дворы, переулки, подворотни, мосты, каналы, тупое упорство, усталость в ногах - я уперлась в стену. В стену из непроходимого тумана. В белесую клубящуюся завесу можно было войти, но не пройти насквозь - только назад. В город.
  Видя мое упорство, город решил поговорить со мной. И я услышала голос, звучащий буквально отовсюду. И на удивление гадкий - этакий микс из всех училок-родственниц-подружек, вычеркнутых из моей жизни за гнусность материальных целей и бездарность психологических стратегий. Голос, как и все его компоненты в реальной жизни, занялся привычным делом. То есть упреками меня в бесполезности моего же существования. А также в неуспешности оного. Где-то мы уже встречались, наставничек...
  Предсказуемость упреков не столько раздражает, сколько смешит. Голосу кажется: он добрался-таки до моих болевых точек и теперь отлично со мною управляется. Я сознаю, что сама вручила манипулятору наводки, ориентиры и указатели, а возле особо мучительных воспоминаний расставила неоновые стрелочки "Не промахнись! Это здесь!"
  Да только к моим РЕАЛЬНЫМ слабостям предложенная карта личности отношения не имеет. Значит, если я ошибаюсь на свой счет, то и назойливый голос не сможет меня поправить. А будет ошибаться вместе со мной.
  С другой стороны, реальность не имеет силы в Бесприютном городе. Он затянул нас с Геркулесом внутрь нас самих. Туда, где наши слабости - именно слабости, а вовсе не скрытые ресурсы силы, как оно вживую бывает.
  Но если так, то я... могу все здесь разнести! К чертям собачьим. К собачьим чертям подсознания этот мир-ловушку! Во мне хватит ярости, чтобы взорвать его и сжечь, а пепел развеять по ветру! Если, конечно, тут останется хотя бы ветер...
  Не могу сказать, что окружающая реальность взорвалась. Скорее истлела. И превратилась из череды бутафорских красивостей в мертвую пустошь, покрытую отнюдь не тонким слоем праха. Мне даже спецэффектов не показали: ни некрозных проплешин, разъедающих живую ткань действительности, ни пламенеющих дыр в мировой материи, ни бешено несущихся червячных нор в гиперпространстве. Обошлись малобюджетной мерзостью запустения.
  Я стояла посреди мягкого, пахнущего гарью поля и обозревала хилые дымкИ, то там, то сям вырывающиеся из-под земли. Было в этом что-то неправильное. Что-то пошло не так.
  Что именно, я сообразила, когда склубившийся дым превратился в туман - такой же гибельный и непроходимый - и поглотил мои лодыжки. Я понимала: ЭТО меня задушит. Бежать мне некуда и незачем. Вот она, месть погибшего мира. Причем город, зная мою вспыльчивость, рассчитывал на такое развитие событий. Опять меня обошли и обхитрили. Что ж я за бестолочь-то такая?!
  Стою, жду смерти. Туману уже по пояс. Я вожу по нему руками и пропускаю сквозь пальцы. Из подобного вещества возникла вселенная. Пускай его нельзя собрать в пригоршню и скатать в снежок или в снеговика. Но каким-то образом можно скатать в звезду. Или в целое созвездие. Вот только времени у меня на миросоздание совсем не осталось, а то бы попробовала. И получилось бы не хуже, чем у некоторых... демиургов.
  Что и остается в последний час, кроме бесполезных философствований? Дьявольский туман набивается в глотку. Вселенская материя собирается пустить мое тело на вторичную переработку. Но неожиданно кто-то хватает меня за волосы - и выдергивает из тумана, словно уклейку. Если, конечно, на какой-нибудь безумной планете водятся уклейки с хаерами.
  Вас когда-нибудь откуда-нибудь вытаскивали за волосы? Это больно! Я уже собираюсь дать своему спасителю по шеям за такое некуртуазное вызволение, как спаситель, не говоря худого слова, впечатывает спасенную носом в скалу, на которой мы оба, собственно, и находимся. Нельзя сказать, чтобы далеко от поверхности удушающего дыма, но время у нас есть. Немножко времени.
  Я мычу, ощущая на загривке каменной крепости длань (а может, вообще ступню!) и слыша, как что-то шуршит и звенит. Звук на удивление знакомый.
  Я выворачиваюсь из мертвой хватки и ору:
  - Дубина!!!
  Это может быть только он, мой идиот-меченосец. Ну на фига в тумане меч? Даже ежики против тумана лучше помогают... Нет, этот кретин по-прежнему козыряет своей кретинской железякой римского образца. При ближнем бое Геркулеса зарубит первый же обладатель длинного двуручного меча - раньше, чем мой друг размахнется как следует. Это меч не для боя, а для убийства в спину. Ух, как я ему щас все это выскажу...
  Первое же слово застревает в горле. Потому что Дубина меня за это горло хватает. И потрясая мною в воздухе, шипит:
  - Что ты сказал, ублюдок?!!
  Амба. "Сказал", "ублюдок"... Незнание пола напарника. Незнание личности напарника. Плюс незнание собственной ласково-издевательской клички, против которой наш добрый друг Геркулес раньше не протестовал. Три доказательства амнезии. Надеюсь, что временной. И пройти эта амнезия должна не позже, чем через семь минут. Примерно столько времени оставляет нам туман на то, чтобы восстановить наши отношения на новой, конструктивной основе.
  Дубину, позабывшего про всю свою идейно-рабскую сущность, удалось усмирить не столько словом, сколько делом: я повожу безумными очами в сторону подползающих клубов и корчу страшную рожу. Геркулес (попробую звать его ТОЛЬКО так) мигом бросает меня, точно грязную пару... ну хорошо, пусть будет носков - и вперяет взор в синеющую даль. Позу принимает. Гордую. Собирается умереть с честью. Не иначе, как от погружения вглубь себя его рыцарско-принцевая суть вернулась. Вовремя, однако. Аккурат к похоронам.
  Нет уж, мальчик мой. Я не для того доламывала эту реальность, чтобы почить в бозе на ее останках. В мерзком тумане можно утонуть, но можно же и... проткнуть в нем дыру! Если, конечно, не побояться принести соответствующую жертву.
  - Банза-а-а-а-ай! - ору я и спихиваю Дубину с камня.
  Он летит до поверхности белесой пелены удивительно долго, словно падает в тучи с горного пика. Нет, с плоской вершины горы-тепуи. С Рораймы* (Гора с плоской вершиной в Венесуэле - прим. авт.), например. Красивое зрелище: я стою на краю плато на карачках, а мой друг-спаситель-телохранитель Геркулес удаляется от меня со скоростью астронавта, ударенного метеоритом и улетающего от станции "Мир". Навек. В космическую бездну. "Мы здесь, а ты туда, ты туда, а мы здесь".
  Тело Геркулеса, накануне смерти презревшего имя Дубины, рушится в клубящуюся дымку. И пробивает в ней тоннель. Я тоже прыгаю в этот тоннель, судорожно бормоча:
  - Ты тупой гад я тебе покажу как надоедать честной девушке как пугать ее до усрачки как мозгами манипулировать страшилки подсовывать да не страшно нифига ты ж не знаешь чего я боюсь потому что главная дубина тут ты а не этот несчастный малый как он там кстати а то вот так швырнешь его куда-нибудь куда не надо потом совесть замучает...
  Мой рот проговаривает эту галиматью (вот как рождаются молитвы!), а глаза следят: подтвердится теория или не подтвердится?
  Я лечу, словно Алиса у Кэрролла, на другую сторону мира - лечу и на лету превращаюсь. Во все подряд. Как будто пронизываю слои чужих, а может, своих собственных непрожитых судеб. Попутно становясь то мужчиной средних лет, то ребенком, то старушкой, то вообще зверем неотчетливой видовой принадлежности...
  Мужчина пытался устроить свою жизнь с максимальным комфортом. То есть увильнуть от ответственности за то, что он - мужчина. Трусоватый и подловатый, но востребованный.
  Почти все его мысли сводились к придумыванию отговорок: любовь - это одно, секс - это другое; секс с секретаршей не считается, потому как с секретаршами все крутят - нельзя же не реагировать на эти ноги, торчащие из-под юбки; секс анонимный не считается - разве можно относиться серьезно к перепихону с неопознанной особой, подцепленной на неопознанной вечеринке; секс с подругой жены не считается - всего-навсего гуманитарная акция в поддержку стареющей сексапилки, приунывшей от маячащего на горизонте критического дня, гм, возраста... Путаясь в собственном вранье, мужчина четко знал - очень скоро он останется один. Совсем один.
  Ребенок был занят запоминанием на всю жизнь идиотских деталей окружающего мира - в основном фраз, сказанутых старшими.
  В качестве старших выступали и прыщавые подростки во дворе, и пожилые дяди-тети лет этак от двадцати до восьмидесяти, и свой брат-обитатель песочницы, которому уже исполнилось полные пять лет... Фразы витали вокруг детского ума густым туманом глупостей и ввинчивались в мозг, словно болты - навечно. Смысла в них было не больше, чем в брачном цвиканье сверчка, а судьбоносность они обретали по мере врастания в детское сознание - судьбоносность непредсказуемую и неуправляемую.
  Старушка понемногу освобождалась от нажитого за долгую жизнь опыта, пропуская "крайне ценные" и "жизненно важные" сведения, словно песок сквозь раздвинутые пальцы.
  На ладони оставался всякий сентиментальный мусор и никому не нужные мелочи воспоминаний о каких-то платьях, надетых в ничем не примечательный день, о записках от давно забытых возлюбленных, о рецептах пирожков, которые никто больше не хочет есть, о счетах за газ-за свет, которые нипочем не получится оплатить... Потому что время старушки уходило так же, как песок ее опыта - сквозь пальцы, вон из поля зрения, быстро-быстро - не остановишь.
  Зверь был занят тем, что наблюдал за миром - зорко и нервно.
  Все вокруг было опасным и съедобным. И только соотношение этих качеств отличало один объект от другого. Причем даже неодушевленные предметы могли оказаться опасными, если начать их есть. Вот, например, бесполезные оболочки для лап. Если попытаться их съесть, Тот, Кто Их Носит, тебя выпорет. Еще сильно достается, когда метишь территорию - особенно в этом плане опасен Толстый Мягкий На Ножках. И потому вокруг совсем ничего нельзя съесть или пометить, не рискуя шкурой... Зверю было грустно. Он жил в неуютном, чуждом мире, где Великие Боги всегда против твоей самореализации.
  Все это гудело, жужжало и выло, стараясь привлечь мое внимание. А я летела целеустремленно, точно Бэтмен, выставив вперед кулак, рассекающий тугие восходящие потоки и чувствуя, как ветер лупит по щекам и пытается оторвать уши.
  А в конце полета меня ждала больничная койка.
  Нет, я не была прикована к койке наручниками и не была обездвижена гипсом. Просто находилась в больнице. В качестве пациентки.
  Это была очень красивая больница в красивом монастырском здании. Вместо окон леденцами сияли цветные витражи, пол-двора занимал грязно-зеленый пруд, укрытый ветвями роскошных, старых-престарых яблонь. Такие старые яблони дают абсолютно несъедобные плоды, поэтому ветки просто гнулись под грузом яблок. И никто к тем яблочкам руки не протянул. Даже я.
  Я сидела на замшелых ступеньках, спускающихся прямо в пруд, а рядом, положив на колени намозоливший мои глазыньки гладиус* (Короткий (до 60 см) римский меч - прим. авт.), сидел Дубина. С виноватым видом сидел. Как будто мое пребывание здесь - его заслуга. В смысле, вина.
  Сама я пялилась на воду и обдумывала свой недавний разговор с деловитым, пухленьким, отвратительно бодреньким врачом. Бодряк буквально минуту назад объяснил мне, что у меня рак позвоночника. Причем не в каких-то там наукообразных терминах, кончающихся на "-ома", а просто - рак позвоночника. И все. В связи с чем мне предстоит лежать тут до самой смерти, а он, врач, со своей стороны обязуется меня регулярно обходом обходить и анализами анализировать. Поэтому мне необходимо остаться здесь, где умирающему всегда окажут необходимую помощь, хотя страдальцам вроде меня уже никто ничем не поможет, если честно.
  Дубина вдруг раздраженно отшвырнул меч и взял меня за руку. Обеими руками, бережно, словно прощаясь. И я поняла: да, он прощается.
  Ибо через некоторое время красивые, как из диснеевской сказочки, ворота закроются, посетители покинут территорию монастыря Несъедобного Яблочного Спаса, сестры-госпитальерши загонят нас, точно овец в хлев, в наши палаты, закроют витражные окна - и мы даже не сможем полюбоваться на закат, который для некоторых станет последним.
  Представив себя одной из местных овечек, я сделала то единственное, что умею лучше всего - разъярилась и воспротивилась. Рывком подняла Геркулеса на ноги, кивнула ему на брошенное оружие, повернулась - и, естественно, наткнулась взглядом на врача. Тот стоял, ожидая моих слов и готовя взвешенное возражение по каждому пункту.
  А я не стала ничего объяснять. Просто плюнула ему на стетоскоп и прыгнула в зеленую воду. И размашистым брассом поплыла к другому берегу.
  Страннее всего при этом себя повели яблоньки. На их ветвях вместо плодов зашевелились зеленые бугрястрые существа, опасные, подвижные и хваткие. Скользкими, как перезревший плод, лапками они хватали меня за плечи, за волосы, за всё, что выныривало на поверхность. Но я упорно держалась середины пруда, куда лапы-ветви не дотягивались. И благополучно достигла дальнего берега.
  Спина у меня болела, но я твердо решила не обращать внимания на боль. Даже если станет нестерпимо больно. В конце концов, зачем нужна боевая-криминальная биография вроде моей, как не для осознания простой истины: есть на свете дела и поважней, чем своевременное утишение боли...
  И пускай добрый-бодрый доктор вселил мне в спинной мозг целую популяцию гремлинов. Ничего, я с ними разберусь. Но не здесь, а за воротами. В мире, где ни разноцветные окна с изображенными на них душеспасительными сценками, ни залы, уставленные кроватями, ни запах йодоформа пополам с ароматом подкисшего яблочного пюре не будут каждую секунду напоминать: ты обречена, потому что смертна.
  У ворот пяток медсестер-монашек попытались нам помешать. Налетели с увещеваниями и порицаниями, точно чайки на туриста с воблой в руке... Нет, не им было нас останавливать. Мы раздвинули их ряды голыми руками и слаженно протиснулись через прутья. Ворота, как видно, создавались для красы, а не для охраны. И прутья в них были широко расставленные, обильно украшенные коваными финтифлюшками и нравоучительными надписями.
  Вся эта махинища - монастырь-сад-пруд-ворота - должна была весомо-зримо разделить мир обреченных и мир несведущих.
  За воротами - по представлению контингента больницы - жили себе, поживали легкомысленные, недальновидные, но такие же обреченные людишки. С другой стороны тех же ворот - по мнению недальновидных людишек - влачили существование несчастные, которых ждала смерть. Вот прямо тут, под яблоньками сидела и ждала.
  Во власть добродушного доктора людей отдавали не посты с охраной и не кованые запоры. А одно только знание собственной обреченности. Обладателям этого знания было некуда и незачем идти.
  Словом, чтобы покинуть больницу, нужно было не верить. Не верить, что ты обречен. Не сливаться с утешительной атмосферой доживания. Не погружаться в любование прекрасным зеленым садом вокруг прекрасных средневековых корпусов. Не растворяться в беспомощно-философско-смиренных мыслях. Не идти навстречу смерти, дежурящей под старыми, узловатыми ветвями с плодами невыносимо горького знания: всё умрет и все умрут. И большинство сделает это в куда менее комфортабельной обстановке. Так что будь благодарен судьбе за последний подарок.
  Хотя на самом деле последний подарок - это не доживать, а жить, сколько бы там ни натикало на твоих самых личных часах. Жить так, словно ты бессмертен.
  Оказавшись на воле (или просто за пределами докторской вотчины), мы с Геркулесом привычным жестом натянули перевязи, закинули оружие за спину и ступили на очередную дорогу.
  Дорога тянулась через слащаво-идиллический пейзаж с кукольными домиками и разноцветными холмиками. Раньше мы бы так и перли по ней, отмеряя холм за холмом, горизонт за горизонтом. А сейчас во мне поселилось назойливое "зачем?", которое мешало встать на дорогу и идти, пока идется.
  Я чувствовала себя так, словно в спине у меня образовалась дыра, которую холодит ветер и из которой мое время утекает. В космос.
  Так что инцидент с больничкой можно было считать проходным даже не приключением, а просто информацией к размышлению. Надо было возвращаться не столько к поискам, сколько к соображениям на тему "Зачем и куда мы премся?" Причем Дубина в этом деле мне был не помощник.
  Я должна встретиться лицом к лицу с тем - или с теми, кто понимал в нашем квесте больше нашего. С Каменной Мордой. Со Старым Хреном. С Богами Игр и Дорог. Со всеми, кто самозабвенно путал нас и обманывал. И бродя где попало, мы их нипочем не найдем - уж это-то я понимала. Гремлины в моей спине не дадут мне вернуться к жизни вольного бродяги. Чтобы быть свободным, нужно быть бессмертным - хотя бы в собственном воображении. А я больше такой не была.
  Вопрос "Вы собираетесь жить вечно?" больше не являлся красивой фразой и стимулом для всяких опрометчиво-идиотических поступков. Он превратился в насущный. Я шла искать ответ.
  
  
  Глава 12. Драконья формула постоянства
  
  
  Нет, это не Лидо. И не Адриатика. Это Ёкюльсаурлоун. Ледниковая лагуна в Исландии. Если судить по открыткам, всегда тихая, серебряная, в изысканных хороводах айсбергов - прямо зеркало языческих богов, припорошенное колумбийским кокаином.
  Зато сегодня, специально для моего устрашения, Ёкюльсаурлоун взъярилась. Основательно так взъярилась. Швырялась льдом на черную прибрежную гальку. Заплескивала верхнюю палубу, с которой я, собственно, и пыталась любоваться видами. А полюбоваться было чем. Хотя пронизывающий ветер убил бы весь восторг даже в прирожденном маринисте.
  Я ежилась в зюйдвестке, уговаривая себя: это не реальность, это иллюзия, немногим прочнее сна, я должна получать удовольствие от лицезрения серых, мощных и злых, словно бойцовые псы, валов, летящих прямо на нас и обращающихся в пену на подлете... мне должно быть хорошо-о-о... я должна быть дово-о-ольна-а-а...
  Между прочим, Мореход и сам мерз. И опять что-то пил. Наверняка ром. Моряки пьют чистый ром, а дамы пьют грог*(Если кто не в курсе, то грог - это смесь рома с чаем. Прим. авт.). По такой холодине - только грог.
  - Да пожалуйста, - махнул рукой Мореход и мне в ладонь ткнулась кружка грога, остро пахнущего, красно-коричневого, будто темный топаз. Горячая кружка крепкого грога в руках - и шторм уже кажется небольшим волнением.
  - Это мы в Исландии, да? - уточнила я для порядка. Видела же, что в Исландии.
  Конечно, никакая это не Исландия, а МОЙ остров, остров моего "я", затерянный среди мириадов других, разбросанных по морю Ид. Все правильно, сходство с моим внутренним миром налицо. Вулканическое основание, огненные реки под ледяной толщей, суровая природа, дороговизна жизни, нелепые имена, устаревшие обычаи, преобладающее время года - зима. Да, так и есть. Это не Исландия - это я.
  - Мы в твоей голове, - буркнул Мореход, отставил ром и принялся разжигать трубку зажигалкой с турбонаддувом. Боже, какие сложности! Интересно, а десерты ею глазировать можно? При этой мысли я хихикнула.
  - Ты с чего вдруг закуклиться решила? - все так же хмуро поинтересовался кэп. - В себя ушла... По кошмарам путешествовать вздумала... Все застарелые страхи перебаламутила... Из-за пары нудных баб, что ли?
  Я вопросительно подняла бровь.
  - Ну хорошо, из-за пары ДЕСЯТКОВ нудных баб... - исправился Мореход. - Принципиальной разницы - никакой. Струсила?
  Я задумалась, вцепившись в стремительно остывающую кружку. Конечно, капитан прав: доверия не оправдала, струсила и впала в аутизм. В реальном мире сижу, небось, на лоджии, пялюсь с балкона вдаль на золотой шпиль МГУ и бездумно глажу кошку. Хаська, которой пофигу (и всегда было пофигу), в каком душевном и физическом состоянии хозяйка, томно урчит, свесив лапы и пузо с моего колена, точно дрыхнущий на дереве леопард. Хорошо, что Герки сегодня нет. Он бы извелся от зрелища выпавшей из действительности меня.
  Но испугалась я все-таки не баб, сколько бы их ни было, а чего-то неизмеримо большего, подлого и злого, чем даже самая подлая и злая из моих... критикесс. Я боюсь этого чего-то с детства. И не уверена, что однажды страх уйдет. Одолеть же его самостоятельно... нет, я не могу. Не. Могу.
  - Это не просто бабы. - Голос у меня срывается, дает петуха. - Это части самого страшного монстра, которого я в жизни... в жизни своей...
  - Вот только словом "видела" на заканчивай, ладно? - пожимает плечами Мореход. - У ваших людских страхов всегда глаза велики. Велики, да незрячи. Я тебя сюда за тем и притащил, чтоб ты свою Медузу как следует рассмотрела.
  - Может, не надо?! - запаниковала я. - Не надо мне ничего показывать...
  Если сию минуту остров по имени Эго разворотит вылезающая из недр земли башка Горгоны, я не уверена, что на этом месте останется хотя бы атолл! Мореход, ты меня изничтожить вздумал, гад этакий?
  - Да ты уже на нее смотришь. - Мореход бросает на меня взгляд исподлобья. - Таращишься и не замечаешь.
  Я столбенею.
  Вдалеке над волнами проступает - не то прямо в небе, не то на стене ледника - женское лицо. С выражением невыносимой скуки. Глядя в такие лица, убеждаешься: есть на свете кто-то, кому гораздо хуже приходится. И ты рядом с ним, страдальцем, зажравшийся счастливчик и обнаглевший везунок. Поэтому благослови судьбу и ступай своей дорогой, оставь несчастного скорбить и скорбеть. Может, его настигла кара за грехи в прошлой жизни.
  - Как, и это всё? - вырывается у меня.
  Я-то ожидала увидеть черный оскаленный череп, с которого потоками сползает магма, на темени, склубившись в тугой узел злобы, изготовились к нападению тысячи тысяч змей, пустые глазницы пышут одновременно жаром и холодом, парализуя тело, мозг и душу... А это просто памятник неудовлетворенной домохозяйке в масштабе примерно один к тридцати.
  - Да с чего ты решила, что эта твоя... медуза, - Мореход, пренебрегая всяческой мифологией, выплюнул имя как нарицательное, - всемогущий монстр? С чего ты ее в хозяйки преисподней записала?
  - С того же, что и все! - парировала я. - С детских кошмаров. Будто не знаешь, откуда медузы берутся...
  - Знаю, знаю, - примиряюще заворчал кэп. - Вот только с возрастом они не разрастаться, они уменьшаться должны. И даже у параноиков. Будто не знаешь! - передразнил он меня, попыхивая трубкой.
  Скучающее лицо плыло мимо нас, вперив прозрачные глаза в горизонт. Шторм утихал, тучи открыли вечернее небо. Но и в закатных лучах ледяная скульптура не стала зловещей, а только еще больше скуксилась. Да. Мало того, что это скучающая домохозяйка - это скучающая домохозяйка, жующая лимон.
  И в самом деле, разве не от скуки люди травят друг друга - словом, делом и ядом?
   Ничто их не пугает так, как череда скучных дней - до самого заката жизни на горизонте. И не сказать, чтобы уж очень далеком горизонте...
  Я проводила голову Горгоны взглядом и обернулась к Мореходу:
  - Все, не страшно уже. Я, пожалуй, вернусь домой.
  - А ты соображаешь, где он, твой дом? Вернее, твое тело? - досадливо махнул Мореход. - Кажется, душа моя, тебя ждет большо-ой сюрприз.
  
  * * *
  
  И тут глаза мои открылись. Я стояла на территории больницы Шаритэ в Берлине.
  Конечно, то была не настоящая Шаритэ, а ее бесчисленные фотографии. Каждый год я езжу в Берлин и каждый год хожу фотографировать эту тихую гавань в городе, и без того нешумном. Краснокирпичные псевдоготические дворцы, безлюдные улочки и скверы между ними, безразличная будочка охранника на входе - заходи, бери и уноси что хочешь - и ты заходишь, берешь и уносишь с собой ощущение, что никакая это не больница. А преддверие чего-то такого, о чем живым знать не положено, потому что иначе им не захочется оставаться в живых.
  Фотографии сбиваются в папки, папки - в диски... Но никогда еще я не впадала в отчаяние настолько, чтоб напечатать сотни фотографий тихого театрально-красивого городка возле Инвалиденштрассе и оклеить ими стены моего дома.
  Впрочем, "оклеить" - не то выражение.
  Фотографии покрывали стены, дверцы шкафов и даже экран телевизора в три слоя, слаженно приподнимаясь от сквозняка, точно пестрые крылья - огромная стая перелетных бабочек, опустившаяся на отдых в сумеречном лесу...
  Все ясно. Очередной всплеск тревоги, очередное яростное желание сбежать в безопасное, безлюдное, безвестное убежище. Стать невидимкой и раствориться в кущах. Желание, которое и у нормальных-то людей черт-те чем оборачивается - что уж и говорить о таких, как я... Что же мне сделать с моими страхами? Что мне сделать, чтобы они перестали выбивать меня из реальности, точно шар - ближнюю кеглю?
  - Позвони ему - и всё! - торжествующе рявкнул Мореход у меня в голове.
  - Кому? - обмирая, просипела я.
  - Дракону твоему! Это же он так тебя напугал!
  Я не стала спрашивать "Да почем ты знаешь?" и вообще изворачиваться. Действительно, я напугана. Я боюсь мужчин, коршунами падающих на твою жизнь с небес.
  Я боюсь людей, отношений, связей - всего, чему положено отдавать куски себя, не веря в ответные "отдарки". Я же знаю, как оно бывает: отрываешь и отдаешь, ничего не получая взамен. И тебя еще великомудрые тетеньки по голове наперстком: так и надо! Надо быть сильной, надо быть храброй, надо быть бескорыстной. Надо учиться любить, и уметь любить, и хотеть любить, и раскрыться навстречу любви, даже если от нее ты превратишься в половую тряпку, об которую любовь станет вытирать ноги...
  Уже бегу! - отвечаю я, осклабившись. Зачем мне спорить с тем, кто путает жизнь с конкуренцией?
  Для них любовь - это выигранный конкурс. На котором именно ты оказалась самой доброй, самой красивой, самой отзывчивой, самой бескорыстной, самой добродетельной и одновременно самой сексуальной - ну и, конечно же, самой красивой! Разве ж можно отказаться от приза, подтверждающего твою самость по всем пунктам? Не говоря уже о том, что ради победы было потрачено столько сил, столько времени - как правило, в ущерб всей остальной жизни.
  А некондиционным соперницам, до отвала вкусившим горечь отвержения, остается лишь собрать остатки себя в кулак и копить бескорыстие и открытость для следующей попытки...
  Потому-то я и не включаюсь в погоню за любовью. И даже стараюсь держаться подальше от охотничьих троп. Еще затравят ненароком.
  С другой стороны, чем ты осторожнее, тем больше превращаешься в дичь. Поскольку дичь от охотника отличается именно объемом осторожности, а отнюдь не сортом мяса. Вот я и стала дичью, пугливой донельзя. Эту круговерть разорвет только одно: не прятаться. Выйти из кустов. Вооруженной и незапуганной.
  Я снимаю трубку. Алло, дракон! Это я, гм, принцесса.
  Ничего нет скучнее (и стыднее) первого телефонного разговора потенциальных любовников - не видя лиц, не зная друг друга, смущенно блея и удерживаясь на линии исключительно силой духа. В этот момент так и хочется отговориться делами, отгородиться цейтнотом, пообещать перезвонить и скрыться с глаз. Если удается пережить этот разговор и не захотеть убрать свидетеля своего позора - значит, стоит продолжить знакомство. Собраться с духом и назначить свидание на конец недели. Выслушать причитающиеся любезности (вернее, благоглупости) и с облегчением повесить трубку.
  Вот только с драконами система не работает. Наверное, потому, что они не нуждаются ни в любезностях, ни в благоглупостях, маскирующих нечестные намерения. У драконов нет ни честных, ни нечестных намерений. У драконов все намерения - свои собственные.
  Их нельзя судить в соответствии с человеческими нормами. Поэтому, как ни странно, с драконами легче. Они небрежные игроки в знакомство, в близость, во влюбленность. То есть попросту никакие игроки. И выказывают все, как есть - равнодушие и заинтересованность, желание и отвращение, боль и радость. Драконья сила позволяет быть искренним и простодушным.
  - Кстати, меня зовут Константин. Nomen est omen* ("Имя есть сущность" (лат.) - прим. авт.)! - улыбнулся он, стоя на пороге. Буквально через час после моего звонка. Просто взял, да и пришел. Человек бы так не смог. Хотя бы потому, что я б ему не позволила.
  - Какое именно nomen? - поинтересовалась я, рассеянно обрывая фотографии со стен. Как плющ. - Имя или фамилия?
  - Оба, - невозмутимо ответил гость, проходя в комнату.
  - Значит, вы - Огнедышащий Ящер Из Сказки, Отличающийся Постоянством?
  - Ну конечно, - кивнул он. Осмотрел последствия моего маниакального состояния и как ни в чем не бывало поинтересовался: - Будем снимать?
  Сказочным персонажам позволено - и даже положено - устраивать друг другу испытания. Оттого и самые негодящие принцессы требуют от вполне приличных женихов героических подвигов и волшебных даров - а задачки задают такие, что не всякому супермену по плечу. В принципе, разумный подход: ежели на полноценного героя не тянешь, разворачивай коня и езжай восвояси. Зато в реальной жизни все испытания начинаются, когда суженый-ряженый уже и коня расседлал, и в ипотеку впрягся.
  Естественно, испытания постфактум не могут не возмущать. Как всякая ловушка. Только ведьмы и колдуны радушно привечают усталого путника, кормят-поят-в баньке парят-спать укладывают на горе перин, а потом - раз! - и делают из них карпаччо. Или сторожевого пса. Или еще какую-нибудь дрянь, пребывать в облике которой знатной особе невместно. Пусть даже и не по собственной воле. Поэтому расколдовавшись, путник не пощадит поймавшего. И сотворит с ним такое, что и на фоне подлого превращениями во что попало милосердием не покажется.
  В общем, я решила пойти по пути честных и открытых испытаний. Если Константину Дракону зачем-то понадобилась моя особа, ему следовало:
  а) не испугаться при виде наклонностей оной особы;
  б) помочь особе привести в порядок свою нору;
  в) подбодрить особу, здорово перетрухнувшую при виде постороннего, нарушившего ее уединенное существование.
  А чего бы вы хотели? Чтоб я, как оголтелая эротоманка Рапунцель, свесила бы ему косыньки с балкона? Я уж и так погорячилась, согласившись на его немедленный приезд. Хотя надо отдать Дракону должное: он вел себя совершенно ненормально. Нормальным можно было счесть вранье. Ну, если бы он принялся делать вид, что облепленный видами Шаритэ интерьер - это такой новомодный дизайн. И что я нахожусь в процессе творческого поиска. И что сам он тоже не чужд подобным поискам, а посему уж так мне сочувствует, так сочувствует...
  Но Дракону было все равно. Как будто я была представителем чуднОго заокеанского племени, обычаев которого он не знает и оттого ничему не удивляется. Он был равнодушен и добр, сколь ни странно такое сочетание. И он не торопил события. Как будто и сам был представителем племени, не знающего ни спешки, ни целеустремленности.
  Часа через три каторжной работы по очищению вертикальных плоскостей мы с ним дружно оттерли липкие от скотча руки и уселись на кухне.
  - Тебе надо уехать, - безапелляционно изрек Дракон. - Пока повседневность не разорвется, будешь замечать каждую перемену. И бояться. Поездка - разрыв с привычным. Она уничтожит закономерное. И после возвращения в твою жизнь поместится что угодно. Даже я.
  - А тебе хочется в нее поместиться? - неловко поинтересовалась я.
  - Ну да, - ответил он так, словно это было самое естественное дело - вдруг захотеть связаться с человеком вроде меня.
  - Слушай, давай напрямую. - Я внезапно оживилась. - Спрошу-ка я тебя о том, о чем спрашивать не принято. Вот скажи: чего тебе от меня надо? Просто список функций, если можно.
  - Развлекать. И развлекаться. - Дракон наклонил голову и заглянул в свою чашку с неподдельным интересом, словно ничем не примечательный кофе из дешевой кофеварки был невиданным коктейлем с добавлением сусального золота - да, был такой, его Генриху Восьмому готовили...
  - И всё, - скорее подтвердила, чем удивилась я.
  - Есть еще что-то?
  - Думаю, нет. Просто я не умею развлекать. Ты уверен в сделанном выборе? - сухо спросила я.
  Он не ответил на мой вопрос. Значит, не уверен. И оставил за собой право уйти из моей жизни, если ему станет скучно. То есть и я могу уйти, если скучно станет мне. Вот это правильно. Вот это и есть настоящее постоянство - быть верным себе, а не тому, что тебе навязали.
  Люди, понуждающие себя к верности чему-то, навязанному извне, проходят путь от приязни до ненависти со спринтерской скоростью. У них короткое дыхание. Они дышат тобой - так, словно кислород на планете закончился и ты их единственное подспорье. Эмоциональный акваланг. Поэтому любую головную боль они относят на твой счет - дескать, ты становишься некачественной. Ядовитой. Разреженной. У меня от тебя горная болезнь. Я ухожу дышать другими, а тебе пусть будет стыдно.
  Не люблю, когда меня стыдят. Когда мое общество проверяют на качественность. Тех, кто этого не делает, я охотно пущу в свою жизнь. Только они в моих глазах не являются змеями с головы Горгоны. И только с ними я не чувствую себя ни Персеем* (Который убил Медузу Горгону с помощью перечисленных далее щита и ножа - прим. авт.), отмахивающимся зеркальным щитом и ножом Гермеса, ни стремительно каменеющей жертвой.
  Кроме того, я ценю тех, о ком за несколько часов беседы ни разу не подумала: "Вот придурок!"
  Но уехать и вернуться - это отличная мысль. Я поеду туда, где мне довольно скоро станет скучно. Где все мне знакомо, мило и немного утомительно. В Европу. К моей старшей сестре Софии, в которой, несмотря на имя, нет ни капли мудрости. Ее пылкие глупые прихоти - то, что мне сейчас нужно.
  
  
  Глава 13. Человек создан для полета, как птица для счастья
  
  
  Ночная земля с высоты похожа на кусок черного бархата, расшитый тысячами иероглифов - рыжим золотом и голубоватым серебром. А на горизонте кучей золотистой новогодней канители лежит Москва. Так, словно с утра пораньше ею начнут обряжать вселенскую елку.
  Майка спит, довольная, как удав. Наверняка ей снится, как Шереметьево выплачивает нашей скандалистке сто миллионов долларов за бесстыдное заглядывание под одежду "при посредстве сканера". Каждый год Маечка нацеливается на обличение сканеров-вуайеров и каждый год ее что-то отвлекает.
  Когда толпы народа текут по коридорам аэропорта, точно клетки крови по сосудам, увлекая тебя то в одно ответвление, то в другое, посреди этой суматошной пульсации теряешься. Теряешься, даже будучи Майей Робертовной.
  Поэтому мы с Геркой уже не нервничаем, заметив на Майкином лице знакомое гончее выражение. Вот сейчас я спрошу ее на ушко: что в дьюти-фри покупать будем - помаду, тушь или бутылку? - и сестрицын азарт как ветром сдует. Лично ей больше импонирует бутылка. Но Сонька такая дура, такая дура, ей наверняка подавай тушь. А косметика в Германии такая дорогая, такая дорогая, а Сонька такая дура, такая дура...
  Простое решение - купить И бутылку, И помаду, И тушь - приходит в голову Гере, спасителю нашему и вообще гению. Майя растроганно целует сына между ухом и шеей - куда дотянется - и начинает предвкушать часы брожения в сказочном лесу, между сверкающих полок и стеллажей.
  До меня доносится смешное носовое посвистывание. Герка тоже спит. Основательно спит, про запас. На чужбине не до сна будет. На чужбине нас удушающе крепко обнимет Рождество, семейный праздник.
  При мысли о грядущей суете я понимаю, что тоже хочу спать. В самолете так хорошо спится...
  
  * * *
  
  Я стою и любуюсь на гигантскую паутину, распростертую прямо перед моим лицом - направо и налево, вверх и вниз, в бесконечность. И похожа эта паутина на целую вселенную, сплетенную из прочных серебристых струн, спутанных, словно законы мироздания, и усеянных мириадами прозрачных капель.
  Паутина колышется под ветром и как бы слегка позванивает. Капли на ней гигантские - и внутри каждой что-то есть. Что-то большое и стиснутое в капле, точно во льду... или в хрустале... В замкнутом пространстве, в общем. Я пытаюсь понять, на что же она похожа, эта паутина? Хотя на что может быть похожа паутина? На паутину. И еще много на что.
  А больше всего она похожа на древо. Генеалогическое. На чудовищно разросшееся генеалогическое древо. И капли на паутине красуются, будто все предки и все потомки - живые и мертвые, законные и внебрачные, прямые и побочные, прославленные, опозоренные и незаметные.
  Я пытаюсь представить себе эпически-мрачную фигуру в черном плаще, с косой или хотя бы с садовыми ножницами, время от времени безжалостно укорачивающую ветви... Пытаюсь, но у меня не очень-то получается. Мне кто-то мешает думать и чувствовать эпически, как и положено монстрам.
  Это все магия подсознания, словом и жестом превращающая чудовищ в мелкую суетливую живность.
  На задворках моего восприятия звучит ледяное хихиканье, скрипучий голос твердит там дразнилку, слов которой я не разбираю, но точно знаю: именно она когда-то приводила в неистовство меня малолетнюю. И сейчас еще приводит. Потому что никуда малолетняя я не делась и по-прежнему ведется на всякие убогие глупости, обижавшие ее - меня - в песочнице.
  Я так разозлена, что совершенно беспомощна. Даже понимая, что меня обращают во что-то смешное и слабосильное, я не могу ничего поделать - только разозлиться еще пуще.
  Словом, стою это я, готовая взорваться от могучей детской ненависти и никак не могу понять: КТО смеет насмехаться надо мною ТЕПЕРЬ?
  Теперь, когда я уже не я. Я - чудовище, которым всегда хотела быть. С тех самых пор, как поняла: чтобы не слышать дразнилок, надо уничтожить всех, кто дразнится. Физически уничтожить. Порвать на флажочки и прикопать совочком.
  Да, с возрастом я осознала ошибочность столь радикального подхода. Я научилась делать вид, что мне по фигу дразнилки дразнящих и шуточки шуткующих. Я научилась давать холодный отпор и брезгливый отлуп. Я научилась посылать в таком тоне, что даже Гаагский суд не признал бы его непозволительным. Я научилась наносить раны, которые саднят годы спустя.
  И все равно мне этого мало. Я хочу убить их всех. Мне не нужны ни их извинения, ни их комплименты, ни их подхалимаж... Я хочу, чтобы они перестали БЫТЬ.
  Правда, если меня спросить: а кто это "они"? - я и не отвечу. Потому что не знаю. Ни имен, ни адресов, ни лиц, ничего не помню. А зачем? Главное - не эти случайно подвернувшиеся шалуны и шалуньи. Главное - это оно, хтонический* (Порожденный подземным царством - прим. авт.) монстр, произраставший внутри меня, дитятко-вампир, жрущий маменьку изнутри утробы.
  Сегодня это нечто проросло меня насквозь и заняло мое место в мире снов. Эх, мне бы зеркало... Рассмотреть великолепно-ужасную тварь, проросшую из меня.
  Но я вижу себя ниже груди - весьма человеческой. У меня могучее, антрацитовое змеиное тулово и хвост, уложенный элегантными кольцами - не меньше дюжины. Руки у меня, впрочем, тоже есть. А на них - пальцы с агатовыми когтями выдающейся длины.
  Сейчас я злюсь - и мышцы хвоста слегка подергиваются, точно проверяют себя на убойность и скорость броска, буде таковой понадобится.
  А еще у меня имеется мощная, гнущаяся во всех направлениях шея, укрепленная кожистым воротником, который, когда я нападаю, распускается, словно плотоядный цветок.
  И пока это воротниковое великолепие отвлекает противника, челюсть на моем вроде бы человеческом - и даже несильно изменившемся - лице отваливается даже не на девяносто, а на все сто восемьдесят градусов и из-за верхней десны выстреливает парочка тонких, узких, адски ядовитых зубиков.
  Все понятно. Я - ламия. Злобная, бессердечная, неукротимая женщинозмея.
  Теперь, если я не сломаю жертву пополам одним ударом хвоста и не порежу ногтями в фетуччини, я его укушу ядовитыми зубами, или продырявлю ядовитой оторочкой воротника, или просто проглочу живьем. Пусть заживо растворится в моем желудочном соке. Тоже смерть не из приятных.
  Словом, я - сказочная машина для убийства. Которая во всем своем хтоническом великолепии, покачиваясь на хвосте, стоит перед Паутиной Всех Смертей Мира. Я раздражена и я в замешательстве.
  Я смотрю на инкубатор смертей всего живого.
  Единой Смерти Вообще, Приходящей Ко Всем, не существует. Не существует фигуры в черном плаще, эпически-величавой и декадентски-стильной. Смерть у каждого своя. Выросшая там, внутри капли, любая смерть, как ребенок, похожа и непохожа на других детей. И может оказаться столь же непрезентабельной и неудачной, сколь и единокровное чадо. Прямо хоть расти ее втихомолку и никому не показывай. Засмеют.
  Смерть, напророченная мне в кислом яблоневом аду, как раз из таких - мучительная, грязная, незаслуженная. И отлично замаскированная под божью кару. Смерть из тех, что заставляет душу биться в истерическом крике: ПОЧЕМУ Я???
  Пусть другие живут и умирают, считая себя слишком мелкой сошкой, чтоб получить ответ. Я не позволю использовать себя в качестве легко заменимой детали. Я стану чудовищем и приду пугать Смерть.
  Вот только проблема в том, что никакой Смерти нет. Есть куча каких-то мизерных терминаторов, вызревающих внутри своих хозяев, точно глисты. А против миллиардов глистов моя адская мощь выглядит... смешно.
  Оттого и ухохатывается невидимая дразнилка, делая меня все нелепее и нелепее в собственных глазах. И уже пофигу, зачем я здесь и какие судьбоносные задачи собираюсь решать. В душе одно желание: напиться крови насмешника, сделать так, чтобы он умолял о смерти...
  Растягивая змеиную пасть и расправляя драконий ворот, я разворачиваюсь вокруг собственной оси со сверхзвуковой скоростью. Из горла рвется угрожающее шипение и мертвецкий смрад. Сейчас я уничтожу все живое в радиусе километра, а после вернусь к своим великим делам. Нельзя совершать великие дела, когда над тобой насмехаются.
  И кого же я вижу за своей спиной с занесенным мечом? Естественно, Дубину. А рядом выпевает оскорбительный мотивчик... его бессменная напарница. То есть я сама.
  - Что ты творишшшь? Что ты творишшшшшшь? - надрываюсь я-монстр. - Зачем ты мне мешаешшшь?
  - А чтобы ты не выглядела дурой! В очередной раз, - чеканит Старый Викинг, небрежно отодвигая Геркулеса с его бесполезной железякой. - Я тебя всю жизнь предупреждаю: куда ты прешься со всем этим боеприпасом, дура? Опять засмеют! Сама себя ведь жрать будешь! Ты, бесполезная тварь!
  - Ссегодня я зассставлю Сссмерть отссступить! - свищу я.
  - Она зассстаа-а-авит! - хихикает Старый Викинг. - Всссе кругом засссрет и зассста-а-авит! Уй, как ссстрашшшно!
  - Заткнисссь! - я пытаюсь разговаривать нормально, но все эти "шшш" и "ссс" только длиннее становятся.
  - А если нет, то что? Сожрешшшь? В лучших традициях сссамоедссства? - усмехается Старый Викинг. - Вот-вот. Что и требовалось доказать. Иди-ка ты обратно в мой личный ад и сиди там тихо! Здесь мозги нужны, а у тебя их нет, тупая ты горгона!
  - И шшшто ты сссделаешшшь тут сссвоими мозгами? - скептически спрашиваю я.
  - Подумаю. И как всегда, пойму все, что мне надо понять. Уходи. Тут не твоя территория.
  - А чья-а-а-а?.. - от изумления у меня челюсть выворачивается.
  - Моя, чья ж еще. Моя и моей смерти... - устало отвечает Старый Викинг и как-то безрадостно усаживается наземь. - Думаешь, она кошмариков вроде тебя не видала? Да все вы, уроды, ее порождение. Она вас пачками в людские умы извергает. И установку на саморазрушение дает. Если тебя с поводка спустить, ты от меня кучку дерьма оставишь. Уйди, по-хорошему прошу.
  - Да как ты справишшшься одна? - недоумеваю я.
  - Ты лучше себя об этом спроси. Спроси: что я делать собираюсь, Ермунганда* (Ермундганд (другое название - змей Мидгарда) по скандинавской легенде опоясывает всю обитаемую Землю и держит в пасти собственный хвост - прим. авт.) хренова?
  - Я-а-а-а-а... - вопрос застает меня врасплох.
  Я действительно не умею думать. Я умею только разрушать. Мне незачем думать. Я разрушаю все, что оказывается в пределах моего броска, удара, укуса.
  - Ты-ы-ы-ы-ы... - без энтузиазма передразнивает Старый Викинг. - Не знаешь? Вот не знаешь, а берешься. Всюду лезешь, всюду протыриваешься. Поперед мозгов встреваешь. А я потом расхлебывай. Шла бы ты себе... в преисподнюю. Там тебе самое место. Там все ваши тусуются, только тебя и не хватает - как девушки года. Иди, иди, не морочь голову умным людям.
  И тут мне становится стыдно. Так стыдно за всю эту непомерную, тупую и бесполезную ярость. За все случаи, когда вместо разумного плана на место военных действий припиралась я и наводила своеобычный животный шухер... Я чувствую, как этот стыд разрушает меня, размалывает, растворяет. Мне дурно. Меня тошнит.
  А потом я исчезаю...
  Зато Старый Викинг остается. Ошарашенная и оглушенная. Вот, значит, как выглядит золотой запас твоей жизненной энергии: мегатонна чистой ярости, не сдерживаемой никакими правилами и страхами. В том числе и страхом смерти.
  По большому счету, это к нему ты шла, это с ним пыталась договориться, это его хотела изгнать. А диагноз, поставленный доктором-весельчаком...
  Какой рак, какой позвоночник? Где у героя фэнтези позвоночник - да и есть ли он вообще? Просто страхи набросились стаей и первым кровь тебе попортил лидер - страх смерти. Раньше ты рисковала собой, лезла на рожон, не пряталась за чужими спинами - так, словно не собиралась, а МОГЛА жить вечно. Потому что случайная смерть, смерть-не-наверняка не язвит душу так, как смерть предсказанная.
  Но вот тебе сказали: скоро. Жди. И ты перестала жить, ты начала ждать и бояться.
  Ну нет! Даже если все отведенное мне время я проведу берсерком с налитыми кровью глазами, грызущим край собственного щита от желания кого-нибудь убить - пусть будет так! Лишь бы не увязнуть в бесконечном вычитании дней из дней, часов из часов, минут из минут.
  Вот и получается, что двигаться нужно не к сроку, а к цели. Все очень просто.
  И незачем здесь торчать, незачем бродить среди паучьих сетей, которые качаются в сыром воздухе, словно колыбель, усыпляющая зародыш апокалипсиса.
  Исчезнув из опутанного смертью пространства, я без всякого перерыва возникаю в доме на Патриарших прудах. Нет, не надо припоминать нехорошую квартиру номер пятьдесят. Нехороших квартир там тьма, под самыми разными номерами. Даже сейчас, когда центр столицы - лакомый кусок и поле для бесконечных махинаций...
  И до сих пор встречаются характерные для старой Москвы Очень Страшные Помещения.
  Никаких тебе высоченных потолков и лепных карнизов, никаких арочных окон и резных балкончиков. Дешевые меблирашки для небогатых разночинцев - крохотные комнатки, дерьмовая вентиляция, окна-бойницы в полуметровой толще камня. Зимой - адский холод. Летом - адская жара. Домик-в-аду с квартирами для прижизненного наказания грешников.
  В таком вот месте я и очнулась. Словно после обморока. На узком холодном топчане у отсыревшей стены. Поеживаясь, села и прислушалась. В комнате царила полнейшая, невозможная для города темнота. Это и было страшнее всего - темнота, которую можно было набрать в ладонь, как воду.
  В городах не бывает темно. Даже если запереться в шкафу, вырубив во всем доме электричество, заткнуть уши и зажмурить глаза, все эти меры дадут лишь приблизительное представление о настоящей, плотной, наполненной темноте, за которой нужно ехать на природу. И ехать далеко. В пригороде ее не встретишь.
  Вокруг меня, собственно, уже не темнота, а тьма. Не просто отсутствие освещения, а скорее, присутствие чего-то, пожирающего любые капли света. Этим чем-то тьма настолько полна, что кажется материальной и хищной. Ее глупо не бояться. Даже если ты и в детстве не шарахался от темных углов и не спал с зажженным светом.
  Тьма уже сама по себе стресс для горожанина. Особенно такая тьма - не земная, а подгорная. Тьма, которая охотится на живое.
  Естественно, я не обрадовалась подобной "компании". Но и свет зажечь не пыталась. Мне отчего-то сразу стало ясно: не получится просто щелкнуть выключателем и вздохнуть спокойно. Свет надо было найти. Свет был там, где есть кто-то еще. И я пошла искать других.
  Вернее, другого. Я пошла искать Дубину. Я знала, что он опять попал в переплет. Нет. Мы оба попали.
  Где-то рядом раздавалось невыразимо гадкое, глумливое хихиканье и пение. Так поют и хихикают сумасшедшие, забывшие все слова на всех языках. Мычание, бормотание и нытье, периодически переходящие в тихий вой, потом снова в бормотание... Весь этот набор ужасающих звуков слышался буквально в двух шагах - и одновременно очень, очень далеко. Как минимум в конце коридора длиной в целый сердечный приступ.
  Вечность я брела, касаясь руками стены, на саундтрек из преисподней. Попутно надеясь, что проснусь окончательно, так никуда и не дойдя.
  Но я дошла.
  И в такой же комнате, как предыдущая, обнаружила их обоих. Дубину и Безумную Каргу.
  Я знаю, он называет меня Хитрая Дрянь. Я называю себя Старый Викинг. Тоже, если вдуматься, прозваньица неласковые. Хотя и с толикой самолюбования и уважения. А в этой, новой подруге, никакого самолюбования-уважения и в помине не было. Не существовало ругательного прозвища, которое описало бы ее гнусный облик и кошмарную суть. Пришлось ограничиться усеченным вариантом.
  Помните скульптуру Микеланджело "Пьета"? Откровенно говоря, на репродукции шедевр смотрится лучше. В жизни ему не хватает масштабности - маленькая женщина держит на коленях безжизненное тело маленького мужчины, совершенно потерявшись на фоне окружающей помпезности. И кажется, что у "Пьеты" какой-то бытовой вид. Бесхитростно-скромный. Среди ватиканской пышности ей не место.
  И точно так же Безумной Карге было не место ЗДЕСЬ. В нашем мире, где все же имеется какое-никакое добро. И разум. В подобном мире не место зрелищу, которое мне открылось. Этакой маниакально-злобной пародии на Микеланджело: ужасная старуха с выражением извращенной радости на елейно-подлой морде, держащая на коленях обвисшее тело убийцы. Убийцы и моего друга.
  Впервые за долгое время я подумала о нем. И поняла, что здесь не для спасения себя, а для спасения Дубины. Потому что не могу отдать его этому... существу. Не знаю, что Карге от Геркулеса надо, но я ей не позволю.
  Пока я соображала, каким оружием отбивать Дубину, Безумная Карга самозабвенно тянула свою тошнотворную песню. А может, заклинание. Я же не знаю, как звучат заклинания. Если так, то... я не хочу слышать ничего подобного. Никогда в своей жизни.
  Несмотря на бессмысленность речитатива, в голосе Безумной Карги отчетливо слышались издевательские нотки. Какие-то гнусные намеки, отвратительные подначки, мерзкие шуточки.
  Я не верю в абстрактное зло. Зло всегда конкретно. Оно направлено против ЭТОГО человека. Или ЭТОГО народа. Или ЭТОЙ цивилизации. Оно вонзается абордажными крючьями в живой человеческий мозг, выискивает слабые места - любовь, дружбу, надежду, уважение... Все те места, которые позволяют человеку быть человеком. И рвет их в клочья, превращая человека в зверя.
  Песенка Карги была как раз такой. Со стороны легко сказать: да плюнь ты на это! Забей! Не обращай внимания! Смирение паче гордости, бла-бла-бла... И почти невозможно последовать благому совету, когда орудие зла полосует тебя, а не другого.
  Не могу сказать, чтобы от бреда Карги тени сгустились или из-под мебели привидения поползли... Нет, все было куда прозаичней. Становилось все противнее и противнее, пока не затошнило. От этого ощущения я впала в бешенство и схватилась за первое, что под руку подвернулось - за спинку стула. Не то пытаясь удержаться на ногах, не то собираясь метать в Каргу предметы мебели. Одно было ясно: мое терпение на исходе.
  И тогда взгляд Карги изменился. Пропала гадостная хитреца и глумливая пронзительность. Появилось спокойная жестокость и терпеливое ожидание.
  А переменившись в лице, она обернулась ко мне и любезно кивнула:
  - Здравствуй, сестрица дорогая!
  Я аж темнотой захлебнулась:
  - К-к-к-кто-о-о?
  Карга подняла на меня глаза цвета плесени:
  - Ты в зеркало-то глянь.
  Но мне не требовалось зеркала. Я уже вспомнила, кто я есть. Ламия. Бешеная полузмея, чье сознание пронизано ненавистью, словно метастазами. Таково мое главное занятие - испытывать ненависть. И разогреваться до нужной кондиции. До кондиции разрушения.
  Все было на месте - хвостище, зубищи... Ядовитый воротник вокруг шеи тоже развернулся во всей красе и аж гудел от напора крови в сосудах. И противное чувство бессильной ярости прошло. Его сменило чувство сильной ярости. Я была в родной среде. В среде уничтожения всех и вся в пределах досягаемости.
  Щелкнув от переизбытка чувств зубами, я потянулась, растопырив пальцы. Потом принялась красивыми витками укладывать хвостик. Хвостик у меня был не коротенький - этак примерно метров двадцать... пять.
  - Ну как, ты уже вся здесь? - безмятежно поинтересовалась Безумная Карга.
  И я, приглядевшись к ней, поняла, что ни капельки она не безумна. А если сравнивать лично со мной, то она вообще может логику преподавать. В старших классах. И политологию. В вузе. Потому как прекрасно знает, что и зачем делает. В отличие от меня.
  Тем более, что она делает это не в первый раз! Она познакомила нас друг с другом - новорожденную ламию и усталого параноика, узнавшего, что скоро умрет, и пришедшего спросить у смерти: за что? А вместо унылой философской дискуссии о предначертанном параноик обрел себя. Как некоторые обретают тайное знание или магические амулеты.
  Мы с Викингом узнали друг друга, и срослись друг с другом, и станем защищать друг друга, пока не превратимся во врагов, что, откровенно говоря, очень даже может статься... Особенно если кто попало, произнеся издевательскую абракадабру, сможет не просто обратить меня в змеюку с асоциальным расстройством психики, но и подчинить змеиную мощь своей власти...
  Страннее всего было то, что Карге зачем-то приспичило превратить меня в Черную Фурию. Мне открылось истинное имя ламии! Ее зовут Черная Фурия. "Фурия", кстати, по-испански означает "ярость". Ну так она - я - и была яростью в чистом виде. Именно свистящий в черепной коробке огонь подогревал мое упрямство. Я не собиралась отступать. Я намеревалась получить свое. А мое тут было только одно. Дубина! Он был моей собственностью. И я не собиралась его отдавать.
  У Карги, кстати, тоже было другое имя. С привкусом книжной пыли и психологии - Трансакция* (От французского "transaction" - "сделка" и психологического термина "трансакция" - "общение между людьми, коммуникация" - прим. авт.).
  С таким имечком и не захочешь, а начнешь выжиливать у людей их кровные. И у нелюдей тоже. Что-то она потребует с меня и за Дубину, и за это тело, вечно балансирующее на грани змеиной неподвижности и змеиной же стремительности...
  Все это проносится у меня в голове гораздо медленнее черной молнии, перечеркнувшей комнату. Я не успеваю додумать мысль до конца, как обнаруживаю: бОльшая часть хвоста у меня скручена аккуратной пружиной, в которой, будто личинка в коконе, отдыхает Дубина. А в зубах я держу плечо Трансакции. И мои ядовитые зубы основательно воткнуты в ее тело, хотя еще и не разорвали ткань ее платья... рубахи... хитона... А, черт, неважно! Одежки, одним словом.
  Одежка-то наверняка из плотного шелка. Рубашки из него азиаты надевали в бой. Он не рвался даже под ударом стрелы. И наконечник можно было извлечь из раны, потянув за шелковую оболочку, - и остаться при своих внутренностях.
  Умная старая сука! Я брезгливо вытаскиваю зубы из ее плоти. Продолжая, впрочем, крепко держать хилое туловище ручищами с бликующими под лампой когтями. Острыми как бритва когтями.
  Освободив зубы, я аккуратно ставлю на место не по-человечески вывернутую челюсть, деликатно кхе-кхекаю и произношу сакраментальное:
  - Ты сссама-то к-к-кто-о-о?
  - Не узнаешь сестру Трансаку? - ехидно спрашивает Карга.
  - Врешшшь, - без тени юмора или раздражения заявляю я. У Черной Фурии вообще плохо с чувством юмора. - Ты мне никакая не сссессстра. И никакая не Транссака.
  - Да уж, от сестры с таким имечком грех не отказаться, - полуобиженно, полунасмешливо бормочет Карга.
  - Ты сссейчассс же ссскажешшшь мне, зачем ты вссе время притворяешшшься кем попало, - холодно отвечаю я и неожиданно растягиваю рот в змеиной ухмылочке - шире, чем это в силах человеческих. - А не то укушшшу...
  - Надо же, догадалась! - одобрительно замечает Карга. - Да если б я не притворялась, ты бы меня уже вычислила. Оно мне надо?
  Тем временем я укладываю тело Дубины на подвернувшуюся горизонтальную поверхность. Он холодный. Не как труп, но все-таки.
  - Ладно, не до тебя сссейчас, придурошшшная! - решительно отмахиваюсь я и поворачиваюсь к Геркулесу.
  Его запрокинутое лицо светится желтоватой бледностью, точно восходящая луна. Глядя на него, понимаешь значение слов "смертный сон". Он в коме. И не умирает лишь потому, что и я... не совсем жива.
  А вот теперь мне совершенно все равно, что там затевала, затевает и еще только будет затевать Карга по имени Трансакция. Мне плевать на ее игрушки. Я с яростью (а с чем же еще?) осознаю: вот он, результат моей главной сделки, заключенной, как и все главные сделки, без участия разума. Возле инкубатора смертей я пожелала, чтобы боги, демоны, высшие силы или кто-нибудь, распоряжающийся всем этим складом утильсырья, сменил бы гнев на взятку. И даровал бы мне другую смерть, без болезненной преамбулы. И другую жизнь, без привкуса богадельни.
  Это то, что я сказала - в уме, но четко и ясно. А смутно и без слов я попросила: я не хочу! возьмите другого! - и боги вняли.
  Моя жизнь - в обмен на жизнь Дубины. Хорошо, что у высших сил благодушное настроение. Случается. И они дают мне последний шанс отказаться от обмена. Или совершить его наполовину. Вот как сейчас: пока я - не совсем я, пока я втиснута в туловище безбашенной твари, Дубина будет жить. Не слишком полноценной жизнью - как, впрочем, и я.
  Ну, а если я умру - Геркулес вернется в мир живых. И мы больше не встретимся. Впрочем, оно и неважно. Я ДОЛЖНА исчезнуть. А если нет... Рано или поздно обмен состоится окончательно. И тогда умрет Дубина, самый верный и честный из нас двоих. Выбор невелик, но легче от этого не становится. Нет у меня ни требуемой подлости, ни благородной самоотверженности, чтоб выбрать одно - и отказаться от другого.
  - Зря ты от меня отмахнулась! - удовлетворенно бурчит Трансакция. - Зря! Зрязрязрязря-а-а-а-а...
  Еще немного - и она примется скакать на одной ножке. Ей весело наблюдать за моими метаниями над неразрешимой задачей полного или частичного самоубийства.
  Гнев опять взрывается во мне. Вернее, вырывается на поверхность, точно дым из фумаролы* (Место на склоне вулкана, откуда выходят газы, растворенные в магме - прим. авт.). Это безнравственное создание по имени Сделка меня бесит. И бесит намеренно. Жить ей что ли, надоело?
  Стоп! Может, ее-то как раз и следует убить? Убью ее - и все будет тип-топ! Потому что она тоже часть меня. Нас. Я не знаю этого наверняка - я чувствую... Итак, жизнь продолжается! За счет тщательно отмеренного убийства себя в четко поставленных границах...
  - Нет! - визжит Сделка-Трансакция-Карга, отшатываясь от моей распяленной пасти и выдвигающихся наружу ядовитых зубов. - Я - твоя защита! Я! Вся информация у меня! Все ответы! Только я могу тебе все объяснить! Без меня все бессмысленно!
  - Пофдно! - невнятно произношу я, продолжая держать зубы наизготовку. - Пофдно, фефтрифа! Ты фвое дефо фдефафа!
  Конечно, обидно остаться без ответов, что и как - а главное, зачем - тут устроено. Придется жить без ответов. И без защиты, которую дают сделки. Любые - с людьми, с собой, с судьбой, с реальностью... Тот самый обмен, который я могу себе позволить.
  Повезло, что я могу распорядиться Сделкой, а не она - мной. Больше я не позволю таскать нас с Геркулесом на поводке, словно кутят. И отводить нам глаза, когда в головах проясняется. Врать. Путать. Глумиться. Жертвовать нами. Делать пешками в своих играх. Сделка умрет.
  Я вонзаю зубы в противно-теплую плоть, пахнущую гнилью и блевотиной. Она не может пахнуть иначе? Наверное, не может.
  Сестрица Трансака расползается у меня в зубах. Просто протекает у меня меж пальцев и превращается в подтаявшую медузу. Кажется, она сделана из эктоплазмы, противная, невкусная старуха. Интересно, кто заменит ее на нашем пути?
  Я стряхиваю слизь с пальцев и чувствую, как укорачиваюсь, сжимаюсь, возвращаюсь к прежним границам. Прежнее, человеческое тело кажется мне слабосильным и обременительным.
  За моей спиной раздается осторожный шорох. Это Геркулес шарит рукой, пытаясь нащупать меч. Что за бестолковый тип! Думает, все на свете разрешается хорошим ударом меча.
  Наверное, я еще не раз пожалею о сделанном выборе. Трансакция была изобретательнее и опаснее всех меченосцев мира.
  Зато у меня есть верный и исполнительный защитник. Раб, убийца и королевский сын. С ним мы их всех сделаем!
  Боже, как же я устала... Ничего не объясняя, я сбрасываю какой-то хлам с древнего продавленного дивана и падаю на него ничком. И засыпаю, засыпа-а-аю сном без сновидений. Последнее, что помню - Дубина набрасывает мне на плечи пахнущее сыростью одеяло...
  
  * * *
  
  Герка поправляет на моем плече наброшенное пальто. Я чувствую, как самолет трясет и раскачивает.
  Крыло бьется так, что, кажется, самолет вот-вот начнет им помахивать, огни городов стремительно - уж очень стремительно - увеличиваются в размере и одновременно эдак непринужденно болтаются от нижнего края оконца к верхнему, фюзеляж страшно, бешено щелкает, а пассажиры встревоженно липнут к окнам.
  Когда самолет сел, все заорали и зааплодировали. Кажется, я пропустила нечто важное и опасное. И хорошо!
  
  
  Глава 14. Три сестры. Не Чехов.
  
  
  Три сестры сидели на балконе. И было им холодно. Зима в Берлине - это зима. Но другая. Не хрустально-ледяная, без морозных лесов на стекле, без инея, превращающего ветки в кружева, - и все-таки зима. Ветры, сырые, нахальные ветры с рек и озер, с невидимого за горизонтом моря, лезут, похабники, под одежду, трогают кожу холодными пальцами, бросают пряди волос на глаза, нашептывают в уши.
  Но посидеть на огромном пустом балконе с кружкой горячего кофе над старинной улочкой, вымощенной колючими камешками, подышать здешним ветром, послушать перезвон семи окрестных кирх - разве от такого откажешься?
  Тем более, что Софи столько надо нам рассказать... Такого, о чем не напишешь в письме...
  Мы с Майкой переглядываемся, иронично щурясь. Да уж, не напишешь! Круглый год электронная почта мегабайтами ссыпает Сонькины письма. Но стоит приехать самолично - и пару дней уйдет на пересказ подвядших новостей. Что поделать - femme fatale живут не столько страстями, сколько повествованиями о страстях!
  А наша дорогая Софи - всем фаталям фаталь! Когда идешь с нею по улице, чувствуешь себя фрейлиной при царственной особе - все мужские взгляды прикованы к ее лицу сердечком с яркими губами. В каждом глазу вспыхивает шальной огонек. Каждый велосипедист виляет колесом в направлении круглой, веселой фигурки.
  Как тебе это удается, Софи? Может, наша Софи разодета по-королевски и режет немецкий глаз непривычным шиком?
  Нет, все как всегда - безвкусное тряпье "под Кармен": краснознаменные юбки, алозакатные свитера, багровоогненные пончо... Софи горит, Софи пламенеет, Софи раскаляется в промозглой берлинской сырости, от нее за версту - нет, за милю - пышет жаром, согревая тихий сырой Тиргартен, весь заросший облепихой и можжевельником. Пряди волос цвета застывшей лавы взвиваются под порывами ветра, а потом не падают на плечи - так и торчат во все стороны, точно лепестки небывалой черной хризантемы.
  Интеллигентные немецкие вороны - и те при виде Софи приходят в неистовство и взмывают в небо с воплями: "Ррраспутница! Ррраспутница! Рррусская ррррраспутница!" Это Сонька-то распутница? Ну да. Распутница. И что? Так даже веселее!
  Тем более, что сестра наша Сонька большая мастерица скучать. А заскучав, тут же развеиваться.
  - Не умеют немцы развратничать... - вздыхает она. - Столько здоровых мужиков с сентиментальной жилкой в организме, столько сисястых мёдхен* (Девушка (нем.) - прим. авт.) с коровьими глазищами, столько добросовестно сделанной порнушки кругом! А со смаком гульнуть не умеют. По обществам идейно-анонимных сексоголиков шляются, вместо того, чтоб делом заняться. Кинотеатры пустые стоят. Я как на задние ряды гляну, как молодость вспомню - аж в висках стучит! А эти...
  Мы с Майкой снова переглядываемся. Кто ж Афродитам местного значения мораль читает? Богохульство это!
  Сонька тащит нас в свое любимое кафе. Она одна во всем Берлине ходит пешком, а не ездит на велосипеде. Московская привычка. Да и куда ей ходить-то? Разве что в это вот кафе Starbucks на Фридрихштрассе, сидеть тут часами, любуясь на пеструю человеческую реку из-под зеленого фирменного знака - морская дева аж с двумя хвостами...
  Когда нас тут нет, Софи берет с собой подруг - и немок, и турчанок, и абиссинок. Все они охочи поговорить с Софи о ее жизни, полной небывалых русских страстей. Вот только с соотечественницами Сонька общего языка не находит. Они ругаются на нее хуже ворон. Намного хуже. И советы дают идиотские. Ну да, на чужбине земляки - неиссякаемый источник сплетен и советов.
  Поэтому имена своих подруг Сонька перечисляет по-немецки. Сплошные Маргариты и Бригитты. А еще Карлы и Петеры. Много Петеров. В прошлый раз поменьше было.
  - И когда ты угомонишься, Сонька? - не может не ляпнуть Майя.
  Сонька вдумчиво разглаживает на коленях юбку. Подол обвивает икры языками пламени.
  - А если я тебя, Маечка, про то же спрошу?
  - А я тебе, Сонечка, отвечу то же, что и ты мне!
  - И что же?
  - А в гробу, сеструха, в гробу угомонюсь!
  И обе хохочут так, что спинки вытертых кресел вздрагивают.
  В этом кафе никто ни к кому никогда не подсаживается. Разве что с извинениями и на минуточку, когда все столики заняты. Starbucks - не паб, здесь уединение пьющего кофе свято и нерушимо.
  Но к нам уже бредет с сомнамбулической улыбкой на лице огромный дядька с белобрысым хвостом до пояса, забранным дюжиной разноцветных резинок. Кокетливый немецкий ловелас. Будет клеить Соню, а мы - прикидываться мебелью. Сонька быстро с ним разберется. То ли даст телефон, то ли отошьет - не знаем. У сестры нашей своя система отбора, с кем ей крутить романы, а с кем не связываться.
  Что-то долго разговор тянется. Софи вскрикивает, словно чайка над Шпрее. Видать, знакомый. Но смутно знакомый. Не мешай трем сестрам за жизнь разговаривать, возьми телефон и иди себе, лелея в душе надежду на новую любовь - горячую, сладкую, с исчезающей горчинкой, точно местный кофе латте...
  Здесь принято выяснять не "Кто вы по профессии?", а "Чем вы занимаетесь, чтобы жить?" И Софи так же расспрашивают. Наверное, она отвечает: влюбляюсь! А может, маскируется и рассказывает всякие глупости про очередную фирму, из которой, наверное, скоро уйдет... или уже ушла после бурного служебного романа.
  Больше всего - после романов - Соньке нравится бродить по Берлину. И пусть она знает в Митте, сердцевине города, каждый закоулок, всегда есть, что показать приезжим, обалдевшим от магазинов и кофеен.
  Сегодня она ведет нас в лавочку, где продают настоящий, взаправдашний, вишневый-превишневый шерри-бренди. В традиционной квадратной бутылке, с тягучим привкусом вишневых косточек, с бесстыдно высоким содержанием сахара. На самой окраине Митте. А потом - в сад возле ратуши с пухлой черепичной крышей, мокрый и запущенный, с лужами вдоль и поперек раскисших дорожек. Где мы и будем распивать в неположенном месте, пьяненько хихикая и потихоньку погружаясь в ощущение Самой Лучшей Себя в Самом Лучшем Городе Мира...
  Если для кого-то Германия - это пиво, то для меня Германия - это шерри-бренди в саду с видом на старую ратушу.
  Возвращаемся мы пьяные, шалые, насквозь продутые речным, озерным, морским ветром, с ледяными руками, ногами, щеками и ушами. И у каждой в желудке - по шаровой молнии с вишневым вкусом.
  Скоро, скоро Рождество. Базары по всему Берлину пахнут пряниками и тушеной капустой. Вертепы с пупсоидными Иисусами глядят из всех витрин. Волхвы грозят нам пальцами вслед. Но глаза у них веселые и понимающие. Такие же, как у Герки, который наверняка уже пришел домой и ждет своих беспутных родственниц.
  - Герррочка! - рокочет Сонька, падая племяннику на грудь. - Герррочка! Тебе нррравввятся немммецкие девввочччки?
  - Нравятся, - подмигивает Герка, стаскивая с нас пальто, перчатки, сапоги. Сами мы раздеться не в состоянии - только глупо месимся у зеркала, осматривая себя и приглаживая дыбом стоящие шевелюры. Три упитанные нетрезвые грации.
  - А кккто? - требовательно вопрошает Софи.
  - А вот не скажу! - морочит ей голову Герка.
  Мы посмеиваемся, потому что доподлинно знаем, кто. Девчонка из лавчонки. Лавчонки смешных товаров. Каждый год у Герки с нею начинается "русская любовь". Иначе зачем бы ему сюда кататься, презрев веселые новогодние гулянки? Только ради фройляйн Аделинды, чье имя переводится, как "благородная змея". Длинненькой, тоненькой, рыжей, словно осенний клен. Фройляйн Аспид. Фройляйн Интриганка. Фройляйн Не-трожь-меня-нахал. После Рождества она поедет с Геркой в Потсдам или в Мюнхен, а может, в Дрезден, откуда вернется он нескоро, дня через три, невыспавшийся и довольный, как сытый кот.
  Берлин - город влюбленных. Здесь все ходят, нежно держась за ручки, - и молодежь, и старики. И синее-синее небо в пушистых облачных косах смотрит на наши шалости снисходительно и кротко. Редкие солнечные лучи оденут золотом и Герку с Аделиндой, и Соньку с хвостатым ловеласом, и нас с Майкой, нагруженных покупками и огромными стаканами кофе to go - что значит "навынос", пей и броди себе по острым камешкам мостовых, немилосердно язвящим усталые ноги...
  Все завтра, завтра все. А сейчас - сон. Сон в беззвучной немецкой ночи, не нарушаемой ни шорохом автомобильных шин, ни песнями ночных гуляк. Только ходики педантично оттикивают "спать-спать-спать-спать". Зануды.
  
  
  Глава 15. Zu jedem seinem. Каждому свое.
  
  
  Если поставить монетку на ребро и раскрутить, ловко прищелкнув пальцами, рождается крохотная серебряная вселенная, в пределах которой монетка будет везде и нигде, телом и волной, осязаемой и недоступной
  для осязания своего создателя. Всякая попытка вмешаться в дела этой вселенной лишь сокращает ее век. Но пока она вертится, от нее невозможно оторвать глаз.
  Все короткоживущее завораживает. Все балансирующее на грани исчезновения приковывает взгляд. Все эфемерное прекрасно. И не в последнюю очередь именно потому, что эфемерно.
  Хотя это кажется само собой разумеющимся только до тех пор, пока речь не зайдет о тебе. Мысль о том, что ты, будто юная чахоточная дева в декаданс, вот-вот сойдешь со сцены, но в этом "наканунном" состоянии и заключается твое, кхм, своеобразное очарование... Лично мне эта мысль не нравится.
  - А что ты предпочитаешь? - как всегда, недоумевает Мореход. - Конечно, иллюзия бессмертия - штука приятная... в отличие от самого бессмертия. Ты глянь вокруг! - и он широким жестом обводит слепящую гладь моря Ид.
  Болтаясь между двумя безднами, точно водомерка, наше безымянное суденышко (не слишком похожее на "Летучий Голландец") меня окончательно разочаровало. Это было так скучно - не видеть ни того, что ходит под нами в глубине, ни того, что мелькает в разрывах облаков, а все время одни только волны. Волны так, волны эдак, повыше, пониже, потемнее, посветлее, с кормы, с бортов, набегающие, убегающие...
  Уже через несколько часов зрелище теряло медитативность и приобретало депрессивность. Мысль о том, чтобы провести таким образом и завтрашний день, и послезавтрашний, и много-много других дней вгоняло в зеленую тоску мою не-по моряцки суетливую душу.
  - Ну представь, - продолжает Мореход, - что ты из месяца в месяц, из года в год смотришь на эти воды, а все тайное, все самое интересное происходит выше или ниже - там, куда ты заглянуть не в силах. А и смогла бы - ничего б не поняла. Ты слишком прочна, чтоб понять, скажем, креветку или морского конька. Суть их страстей для тебя недоступна. Ты можешь восхищаться плывущей медузой - еще и потому, что она всего-навсего ком слизи. Прекрасный в своей непрочности. Если вытащить медузу из воды, она растает, так и не открыв своих секретов. А ты для них - медуз, креветок, планктона всякого - воплощение вечности. Хотя для кого-то креветка - это ты. И живешь простой, гармоничной жизнью, в которой нет места дурацким метаниям долгоживущих...
  - Поэтому долгожитель любуется на меня и восхищается зрелищем, как я целеустремленно плыву, вся такая примитивная и хрупкая, навстречу своей судьбе, пока меня не сожрал кто-нибудь столь же примитивный и гармоничный, только покрупнее и с во-от такими челюстями... - вяло замечаю я. - Ты кого имеешь в виду под долгожителем? Моего поклонника-дракона?
  - Почему бы нет?
  - А он меня, часом, не презирает? За примитивность и недолговечность?
  - Он же не дурак! - смеется Мореход. - Или дурак? Как тебе кажется?
  - Не дурак, - убежденно отвечаю я. - Мне кажется, не дурак. Но и не такой уж юннат, чтоб на креветок и букашек с сачками-баночками бросаться, а потом жить с ними - недолго, но счастливо. Ему, наверное, с существами его породы интереснее.
  - Наблюдателям, к породе которых он принадлежит, интереснее с объектами наблюдения. А другой наблюдатель ему без надобности. Разве что на часок, потусоваться. Поговорить о любимом объекте.
  - Ага. Рассказать, как тот ест, как какает и как икру мечет. А потом красиво всплывает кверху брюхом, на девяносто процентов состоя из воды, а на десять - из чувства исполненного долга, - передергиваюсь я.
  Самое страшное в наблюдателе - не то, что он знает о тебе слишком много. Самое страшное - это желание улучшить тебя сообразно наблюдательским идеалам. Влезть своими демиургическими ручищами в мою кружащуюся, сверкающую, недолговечную вселенную и улучшить. От рукастых демиургов я и бегаю всю свою сознательную жизнь. И что, выходит, недавно одного такого в нее пригласила - сама, по собственной воле? Спятила я, что ли?
  Мореход молчит. Он всегда так - доводит меня своими разглагольствованиями до ужасных предположений и значительно умолкает. Позер.
  Мир полон неукротимых, амбициозных, опасно криворуких демиургов. Среди которых демиургинь определенно больше. Тех, что возникают на горизонте Сонькиной прихожей, мы называем ПМЖ - Поразительно Мудрая Женщина. Ну, и не только за мудрость...
  Они входят в Сонькин дом, подтянутые и ясноглазые, говорящие на русско-немецком суржике, переполненные новым опытом и застарелыми обидами - на свою бывшую родину и на свою нынешнюю чужбину, на отринутое некогда окружение и на ироничное сегодняшнее... В них горит прометеев огонь - и не в факелоносных руках, на безопасном расстоянии от горючих частей души и тела, а прямо в утробе, среди этих самых частей, он мечется там, сжигая все не до конца выжженное, он просится наружу, он предлагает себя другому нутру, как пожар предлагает себя соседской крыше: вам посветить, вас согреть?
  И они выдыхают свое огнеопасное знание нам в уши, надеясь затянуть наши вселенные в черную дыру, которая является их миром, их жизнью и их судьбой...
  Одна из ПМЖ, чье нутро еще не успело свыкнуться с присутствием черной дыры и оттого донимает хозяйку депрессиями, подсела на нас с Майкой. Она нас вожделеет. Ее зрачки - пара бездн, до краев заполненных чистым, непорочным желанием наставничества. И только насильственно привитая к русскому стволу немецкая сдержанность мешает ей открыто заявить: девчонки, вы обязаны переехать сюда, дабы моя жизнь обрела смысл!
  - Вам, девчонки, надо воссоединиться с Сонечкой. Вас воссоединят за месяц, - внушительно роняет она. Мы с Майкой молчим: я - обалдело, Майка - напряженно. И обе судорожно переводим. - Тут вы найдете себе арбайт (Работу (нем.) - прим. авт.). Пару лет посидите на вэлфере (Пособии (нем.) - прим. авт.), потом можете попробовать сдать на флигера (По-русски это значит "рогулька", а по-немецки - что-то между санитаркой и нянечкой - прим. авт.). Конечно, это швериге (Трудный (нем.) - прим. авт.) экзамен. Но если вы его цурюкбринген (Сдадите (нем.) - прим. авт.), через десять лет у вас будет хорошая пенсия! И если ваши московские квартиры не продавать хотя бы первые несколько лет, а миетен (Сдать в аренду (нем.) - прим. авт.) - это же очень много денег! Такого количества ойро (Евро (нем.) - прим. авт.) вам хватит, чтоб нанять херворагенд вёнунг (Отличное жилье (нем.) - прим. авт.), где хватит места обеим. А ваш сынок может поездить по стране, посмотреть жизнь, потом сильно начать долбать себе нишу на рынке молодежной рабочей силы...
  Мы с Майкой приваливаемся друг к другу шалашиком и потихоньку скисаем. Майя Робертовна вначале была настроена на жесткое отшивание соседки от наших планов на жизнь и от Сонькиного порога вообще, но теперь лишь бессильно плачет мне в шею. Я вытираю глаза об ее макушку. А слезы все текут и текут, хотя рот намертво скривлен в жалобную загогулину и крепко держит ржание внутри.
  - Соо (Так (нем.) - прим. авт.)! - пылает добросердечием соседка, готовая сию минуту сдать наши вёнунг в аренду, сдать нас во флигеры, сдать Герку на биржу рабсилы, чтоб быстрей начинал долбать.
  Черной дыре в образе человеческом, выпроставшей в направлении тебя жадное поле притяжения, не объяснишь про бескорыстную любовь к городам, где ты никто, никогда, низачем... Где небо над головой - это просто небо, а не "Скоро зарядят дожди, пора чинить зонтик!" Где не надо хлопотать по хозяйству и делать карьеру. Где глаза нужнее пищеварения. Где и ты для города - мимолетное виденье, и он для тебя таков же. Вот вы и не стараетесь обеспечить ваше совместное будущее, полное комфорта и взаимных обязательств.
  Черной дыре этого не понять. Она все делает основательно. Навсегда. И если ПМЖ, живая черная дыра, не верит в полноценность мимолетных созданий вроде тебя, поди ей объясни: и в такой судьбе имеется своя прелесть... Похоже, одна только мысль о беспечной подёнке вызывает у нее воспаление сингулярности* (Точка в центре черной дыры, в которой происходит разрыв пространства-времени или превращение его в бесконечность - прим. авт.).
  В ее воспаленных недрах тут же зарождается мысль: надо привести эту бессмысленную тварь к общему знаменателю! Просветить ее, улучшить, познакомить с достижениями мирового духа и обтесать под что-нибудь полезное. Например, под мелкий камушек в основание Великой пирамиды. Или под высохшую косточку у ее подножия. И пускай подёнка рассыплется в прах, не увидев навершия пирамиды и не проникнувшись ее величием, ради которого рядками полег весь подёнкин род - но сама идея так хороша, что за нее ничего не жалко. Вернее, никого. Не так ли?
  Не так.
  Zu jedem seinem*("Каждому свое" (нем.) - прим. авт.).
  Поэтому я, пожалуй, соглашусь с тобой, Мореход. Наблюдателю можно довериться. Он не подведет. Он будет осторожен и добр с нами, невечными и беспечными.
  
  * * *
  
  Для горожанина природа - это целый ассортимент дискомфорта. Наше тело давно не помнит, как правильно сжиматься и дрожать под проливным дождем. Поэтому я была просто счастлива, что мы не в лесу и не в поле. А где мы, кстати?
  У меня такое чувство, что где-то в Мексике. Притом, что в Мексике я никогда не была. Но в комнате было что-то от фильма "Фрида" и что-то вудуистское.
  А именно - алтарь с мертвым белым козленком. Козленок свисал с низкой колоды, словно тряпочка, язык у него высунулся изо рта - казалось, зверушка вот-вот сблюет на пол. Сама колода и пол вокруг сплошь покрыты темно-вишневой коркой. В корке четко виднелись два отпечатка босых человеческих ног. Сухие и чистые отпечатки. Кто-то так и стоял тут в луже крови, пока она не свернулась и не перестала растекаться.
  Ни это зрелище, ни эта мысль меня не трогают. Я просто сижу на подоконнике и смотрю на улицу.
  Подоконники здесь широкие, сидишь на таком, будто на диване. А за окном хлещет дождь. Просто рычит от бессильной ярости, что не может меня достать и растворить заживо, точно злую колдунью Бастинду.
  Дубина сидит в противоположном углу комнаты в позе лотоса. Красиво сидит, картинно. Вся его рельефная мускулатура наперечет. Не мужчина, а памятник победе плоти над духом.
  Йог из Дубины никудышный. Потому что по натуре он флегматик. Зачем флегматику смиряться с действительностью и гармонии с астралом искать? Его геном - самой природой воплощенная в ДНК гармония и смирение. Воин-флегматик. Сказочный персонаж, не нуждающийся в смене тел. Не то, что я.
  Дубина отстранил меня от поиска. Говорит, что я демон. Демон разрушения. И саморазрушения в том числе. Поэтому мне следует поберечь нас и посидеть на подоконнике.
  Дождь злой. Он уже не хлещет водяными плетьми, он лупит водяными кулаками по стеклу. Молнии рисуют в небе огненных ифритов в позе приза "Тэфи".
  Дубина обещал мне прозрение. В том смысле, что его вот-вот осенит. Мне не очень-то в это верится, но я покорно терплю скуку, запах пыли и напряженную атмосферу, сгущающуюся в комнате.
  Я не помню, кто убил козленка. Кто положил его на алтарь. Кто стоял посреди комнаты, а кровь сотней липких струек лилась у него со лба, затекала в углы рта, капала с подбородка на грудь, ползла к животу, обвивала предплечья и бедра. Я не помню, зачем это было нужно. А главное - я не помню, кого мы собираемся поднимать из мертвых.
  Ведь мы уже все для этого сделали - и сделали правильно? Ни перевоплощаться, ни с миром духов разговоры разговаривать нам не требуется. Значит, будем претворять мертвое в живое.
  К тому же Дубина свой потенциал перевоплощений давно исчерпал. Он может быть или рабом, или королевичем. Нормальный разброд значений для человека.
  Дубина - человек. А я - нет. Так что мой дорогой Геркулес прав: демон разрушения во мне и все время голоден. Если дать ему волю, он будет таскать нас из одной смертельной передряги в другую, чтоб нажраться фаршем, в который я перемалываю людей, города, сады, пустыни и замки. Он и нас с Дубиной когда-нибудь сожрет - демоны не разбирают, где кормящая рука, а где съедобная.
  Что ж Геркулес так долго-то? Пора бы ему уже достигнуть ниббуты* (Духовное состояние в буддизме - прим. авт.), когда огонь страстей погашен. Огонь страстей. В Дубине. Ха. И о чем я сегодня постоянно думаю?..
  Дубина издает почтительное мычание и поднимает на меня просветленный взор. Смаргивает. Просветленность испаряется из его глаз, точно вода, пролитая на раскаленные камни. Нет, Геркулес не таков, чтобы битую секунду лупать глазами, преисполняясь страха и ужаса. За этот срок он успевает вскочить на ноги, схватить меч, перепрыгнуть через алтарь, схватить меня за волосы и приложить лезвие к моей яремной вене. Основательно так приложить, не вздохнешь.
  - Что, опять Черную Фурию увидал? - по возможности скучающим голосом произношу я. - Я же тебе объяснила, что она такое. Ты в безопасности. Она тебя не тронет. То есть я тебя не трону. Убери ножик.
  - Ты не Тварь. Кто ты такая? - с непривычной интонацией отвечает мне мой принц, защитник, раб и убийца.
  Я от изумления давлюсь воздухом. Потом, подумав, отвечаю:
  - А на что это похоже?
  - На женщину, - следует мгновенный ответ.
  Та-ак. Предыдущая сущность у него именовалась Тварь. Позапрошлая - Дрянь (ласковый у меня напарничек, однако!). Ни одна не воспринималась, как женщина. Еще бы. Фурию в женщины записал бы только зоофил. Старого Викинга - геронтофил и... ну, неважно. А Дубина - существо не столь изысканное. Значит, я...
  - Оно красивое? - осторожно выясняю я.
  - Оно вызывает желание, - снова быстрый ответ, не требующий размышлений.
  - И на фига ты столько времени достигал очищения с просветлением? Эффект обратный, - усмехаюсь, судорожно размышляя: как бы мне взглянуть на себя? В прошлый раз вместо зеркала было что-то вроде внутреннего зрения. Я видела себя во всей красе своих змееподобных двадцати с гаком метров. А если сейчас попробовать?
  Пробую. Вижу... Дубину. Он великолепен. В нем столько силы, столько тепла, столько сока - вот они текут по его сосудам, пульсируют там, словно жидкое золото, кожа его светится, как хрусталь, пропуская восхитительный жар, и запах, и вкус его жизни... ЕДА! А-а-а-а-а!
  Мои волосы скручены в поводок и намертво привязаны к какому-то крюку, свисающему с потолка. Я подвешена на собственных волосах, с руками, стянутыми за спиной в локтях. Любое неосторожное движение оскальпирует меня. Я вишу на волосах и слегка подпрыгиваю вверх-вниз, будто живое йо-йо.
  Дубина стоит рядом и рассматривает меня с профессионализмом палача. Ну да, он же и есть палач. И почему я все время об этом забываю? Наверное, потому, что палачи со стороны представляются неистовыми, вампирическими ублюдками. А они же совсем не такие... Геркулес наверняка сейчас принимает взвешенное решение: как причинить мне достаточно боли, чтобы я выдала все тайны, включая те, которых не знаю? О-о-о-ох...
  - Теперь оно до меня не доберется, - рассуждает Дубина. - Эй, хозяйка, ты там, внутри?
  - Да здесь я, здесь... - ворчу я. - Что, оно такое страшное?
  Мы и сами не заметили, как стали называть мои адские воплощения в среднем роде. Демоны не имеют пола. Они - стихия. И только человек может навязать им пол, счесть их поведение нравственным или безнравственны, попытаться использовать их в рамках поставленной задачи...
  - Я даже не понимаю, красивое ли оно! - громким голосом, точно разговаривая с глухим, орет Дубина. - Оно заставляет себя хотеть! Оно мешает мне думать! И быть осторожным тоже мешает!
  - Я. Все. Слышу. Не. Горлань. - Мне тяжело произносить слова, вися на волосах. Раскрывающийся рот натягивает кожу. Больно.
  - Чего оно хочет? - уже нормально спрашивает Геркулес.
  - Как всегда. Съесть. Поглотить. Без остатка. Тебя. Раньше хотело. Сними меня с крюка. Положи в угол. Оно слабое. - Я стараюсь выговаривать четко и делать паузы между фразами.
  И надо ж было Дубине попасться! Он действительно заходит со спины и начинает отвязывать мой скальп от крюка! Идиот!
  Естественно, мои ноги обхватывают его за талию. Одно хорошее усилие - и он уже лежит на полу с остановившимся взглядом, не делая попыток сопротивляться. А я, прогнувшись назад, стягиваю веревку с локтей. Потом сидя на парализованном теле верхом, поворачиваюсь и с аппетитом разглядываю жилы, проступившие на шее и руках Дубины.
  - Суккуб... - выдыхает он, с неимоверным усилием шевеля губами.
  - Понял теперь, что шутки с демонами до добра не доводят, мальчик? - шепчу я и кладу голову ему на плечо. Горло человека подергивается.
  Сейчас я получу то, чего мне хотелось весь день, весь этот утомительный, тяжкий день, пока я выползало из холодного, сухого, скудного мира моего в этот плодородный, теплый, сочный мир живого.
  Тут моя собственная рука хватает меня за глотку и отшвыривает назад. Отшвыривает с такой силой, что я сваливаюсь с Дубины. Тот довольно быстро приходит в себя. Но не убегает и даже с пола не встает. А бросает в меня что-то маленькое, когтистое, невероятно мощное. Теперь уже парализована я.
  - Хозяйка, что мне делать с твоим суккубом? - спрашивает Дубина, приподнявшись на локте. Ноги у него, похоже, не действуют.
  - Зачем ты его вызывал, кретин? - хриплю я из глубины жадного, похотливого, иссушенного жаждой существа, которое бьется, пытаясь хоть пальцами ноги дотянуться до беспомощных конечностей Геркулеса.
  - Мне сказали, оно ответит, если спросить... про разное, - мнется мой незадачливый напарник.
  - Про что тебе может ответить суккуб? Как людей валять и насмерть трахать?
  - Про тебя!
  - Что про меня?
  - Про твою женскую сторону!
  - Какую? - от изумления я аж суккуба перебарываю, поднимаю голову и обалдело таращусь на Дубину. - Ты хоть понял, че сказал-то?
  Когтистая дрянь, намертво прикипевшая к моей груди - к совершенно нетипичной для меня груди, гладкой и шелковистой - похоже, прожигает в моем теле дыру. Аккурат напротив сердца. Боль такая, что я бормочу сквозь зубы все известные мне ругательства пополам с молитвами. Не хватает ни тех, ни других. Но уже видны мои родные шрамы, они проступают сквозь кожу, как детали картинки при увеличении, они наливаются мертвенной белизной и свежей розоватостью, они рисуют по мне историю моей жизни, они выдают мою слабость и мою силу - умирать и воскресать столько раз, сколько понадобится... Как же, оказывается, я люблю мои шрамы!
  Вернувшись в себя, я вдыхаю столько воздуха, сколько легкие вместят, поднимаю с пола свалившийся с меня гри-гри* (Талисман вуду или амулет для защиты владельца от зла или на счастье - прим. авт.) и бросаю его Дубине. Дубина ловит амулет и прижимает к сердцу. Втягивает воздух сквозь сжатые губы и медленно сгибает ноги в коленях. Исцелился. Молодец. Я присаживаюсь рядом на корточки и пальцем оттягиваю Геркулесу веко. Он в норме.
  - Вы меня что, опоили? - интересуюсь я.
  - Н-н... Кто? - тормозит Дубина.
  - Ты и твой распрекрасный колдун вуду, - язвлю я. И со значением поднимаю бровь.
  - Мы не опаивали, - безнадежно вздыхает этот обалдуй. - Ты как увидела его, сразу рванулась, я тебя по голове...
  - Понятно. Хорош у меня защитничек. А потом?
  - Он пошел за жертвой. Принес. Убил. Сказал что-то - кровь забила фонтаном. И ты вошла и встала под кровь.
  Вот теперь я открыла дверцу в мозгу. Существо, покрытое таким количеством сала, что уже, подобно своим гостям из преисподней, утратило пол, режет зверюшку за зверюшкой в промозглом подвале. Их трупики, осклизлые от крови, смятыми плюшевыми игрушками падают вниз, исчезая из моего поля зрения. Я вижу только складчатые колени жреца, когда распахивается кокетливый атласный халат... Скоро гора тел поднимется выше его колен и придет тот, кого он зовет.
  - Тебе мало было Безумной Карги. Ты нашел Старого Хрена. Какой трудолюбивый мальчик! - Я умиленно всплескиваю руками. - Ну да, ты же всегда слушаешься старших. Она тебе в уши напела и ты побежал исполнять. Чем она тебя соблазнила, ну чем? Явлением суккуба на грешную землю через грешную меня?
  - Я подумал, ты стала демоном, потому что тебе одиноко. - Дубина смотрел в сторону с таким лицом, точно это я во всем виновата.
  - А став суккубом, я никогда больше не почувствую одиночества. И заведу себе много новых питательных друзей. Старых-то я первыми пожру.
  Конечно, стоило бы подпускать в голос поменьше яду. Парень хотел как лучше. Парни всегда хотят любви. Иной раз даже не для себя. Для небезопасных существ вроде меня.
  Дубина смотрит на меня укоряюще. Это не детская мольба: почто животину мучаешь? - но и не своеобычные уверенность и спокойствие. Что ж, мне придется удовольствоваться этим.
  - Значит, Карга наворожила и отправила тебя к нему, к этому падальщику, - я тычу пальцем в пол, в сторону подвала, наполненного трупами зверей... и не только зверей. - Такой у них уговор был. Ты пришел и попросил. Что он тебе ответил?
  - Что он все исправит. Что ты перестанешь все крушить. Что смерть перестанет тебя искать. Что мы поймем, зачем все!
  Не хватает только слова "сэр" в конце изложения. Четко объяснено. Как на смотру.
  - Потом?
  - Я обещал предоставить любые материалы, необходимые для обряда.
  - Припер сюда целый зоопарк. Ясно. Люди понадобились?
  - Нет!
  - Вольно!
  Значит, главная задача Старого Хрена - обратить меня в суккуба. Ему в его Горе суккуба не хватает. Зачем? Улучшать условия службы в армии? И заодно сокращать численность самой армии? Воспоминание о сущности суккуба красуется в мозгу, словно приторное, вожделенное лакомство. Сколько удовольствия - только отпусти поводок - сколько же удовольствия, сколько пищи...
  Люди мечтают, чтобы их нашли и употребили. В пищу. Чтобы пожирали, чавкая от удовольствия, чтобы находили желанными и восхитительными. Чтобы не воротили нос при виде них, чтобы не отодвигали брезгливо в сторонку. Чтобы их жизнь не сгнила в помойном баке просроченным товаром.
  Люди прячутся за болтовней о небывалом сексе, о сверхъестественном разврате, об адских наслаждениях... А сами всего-навсего еда, которая мечтает быть съеденной. Суккуб - мертвая женщина, инкуб - мертвый мужчина, они хотят секса с живыми, они ищут себе пару, бла-бла-бла...
  Мертвое не нуждается в половой принадлежности. Мертвое не хочет секса. Мертвое мертво. И мечтает хоть на секунду вернуть себе живость ощущений. То, что живые принимают за секс, за совращение, за страсть, за любовь - попросту еда, еда, еда! Только она действительно насыщает нашу тоску по времени, когда мы тоже были живыми! Аха-а-аххх...
  За оконным стеклом ударила молния, вырос огненный цветок в полнеба и погас. Ночь вернулась. А в стекле поверх моей татуированной кривоносой физиономии нарисовалась прозрачная как лед, как лед тоскливая и мертвая как лед морда демона...
  Значит, еще и это живет теперь в глубине меня.
  
  
  Глава 16. Луна, факел и что-то будет
  
  
  Сковырнувшись с жердочки верхнего мира, я впечатываюсь в палубу непотопляемой галоши Морехода. Хорошо хоть не лицом. И хорошо, что не в корму. Потому что корма покрыта... рыбой. И даже не столько рыбой, сколько отвратительными существами утробно-розового цвета и червеобразного вида, безглазыми, слюнявыми и верткими. Худые жадноротые чайки - и те шарахаются от черверыбок, которые, оказавшись с пойманной рыбой в одной заднице, не отвлекаются от излюбленного занятия - и лезут, лезут к бьющимся о настил рыбьим тушкам, ввинчиваются им в рот и в жабры, пенясь оптоволоконными кабелями слизи, и душат свои жертвы, и жрут их изнутри и снаружи.
  Миксины. Охотники на обреченных. На пойманных в сеть и на крючок, на больных и мертвых. Мастерицы ускользать от хищников, завязывая тело в узел и превращая воду в сопли.
  - Твоя добыча? - брезгливо интересуюсь я, вышвыривая за борт розовую пакость вместе с ее защитными механизмами. - Ты что тут, на глубине тралить вздумал?
  - Не нравится глубинная фауна? - посмеивается Мореход. - А как же разнообразие всего сущего и "каждому свое"?
  Освободив место от разнообразного сущего, хмуро усаживаюсь на банку и начинаю шарить по карманам в поисках сигарет.
  - Я, конечно, понимаю: в природе не существует облико морале и деления на красивое и некрасивое. В природе существует только деление на съедобное и несъедобное. Но какого черта ты натащил сюда всякой дряни? Из просветительских побуждений?
  - Так ведь это ты мечтала в бездну заглянуть, не я! - переводит стрелки Мореход. - А миксины - бездна в действии. Чем глубже, тем миксинам привольнее. На большой глубине вообще ничего нет, одна вечная тьма, холод и эти милые зверюшки, жрущие разлагающихся китов и дохлых дайверов.
  - Врешь. - Проведя с Мореходом немало времени, я заметила, что у него два метода слива информации: лживый и тенденциозный. - Как всегда, врешь. На глубине не только падальщики, паразиты и тьма. Есть свет, который тамошние обитатели рождают, а потом им же разговаривают, охотятся, любят и убивают. Биолюминесценция. Самый древний сотворенный свет. Так же и с подсознанием. Есть тьма, холод, небрезгливое дерьмоедство, но и свет тоже есть.
  - Который для природы то же, что и миксиновые слюни, - возможность съесть, не будучи съеденным, - парирует он.
  - Как говорится, вся природа - это бесконечное склонение глаголов "съесть" и "быть съеденным"! - огрызаюсь я. - Нашел, чем удивить. Так что если ты пытаешься напугать меня кошмарами из нижнего мира...
  - Нет. Не пытаюсь. - Мореход протягивает мне свою зажигалку.
  Руки у меня все еще дрожат и прикурить никак не удается. Волны хлещут в борт, шипят и пенятся, как молодое пиво. Ветер срывает огонек с зажигалки, а турбонаддув включать я еще не научилась. С чувством "кругом одни предатели!" рвусь в бой. С незажженной сигаретой в зубах.
  - Тогда что за тварь ты из меня выудил?
  - Которую? - изумляется Мореход. Картинно так изумляется: рот полуоткрыт, ресницы хлопают. Кларк Гейбл.
  - А новенькую! Суккубиху!
  - Не придирайся, нормальная тетка! - хохочет он. - Вот увидишь, она тебе еще пригодится!
  - Да она чуть Гер... Дубину не сожрала, - передергиваюсь я.
  - Это она от обалдения. Вылезла на свет божий и обалдела. Дубина для нее что для тебя бутерброд. Если бутерброд примется танцевать на тарелке, распевая "съешь меня, любимая"...
  - Я немедленно приглашу съемочную группу и уйду в рекламу! - рычу я. - Не виляй! Я пообещала Викингу, что больше не стану вмешиваться в их с Дубиной жизнь. И что мне теперь делать? Сидеть и смотреть, как их лопает всякая нечисть, понабежавшая из подсознания? Моего подсознания, между прочим!
  - А вот это и есть судьба истинного наблюдателя: сидеть и смотреть, как одни лопают других. И прикури уже бога ради свою сигарету, ты ее наполовину сжевала!
  - Моя сигарета! Хочу - курю, хочу - с кашей съем!
  - Вот именно! И Дубина - человек Викинга. Хочет - спасает, хочет - с кашей ест!
  Надувшись, точно повздорившие супруги, мы отворачиваемся друг от друга и прожигаем взглядом горизонт.
  Конечно, Мореход прав. Под килем его посудины, в недрах моря Ид, полным-полно отвратительных тварей вроде миксин. И полным-полно восхитительных тварей. Причем не всегда ясно, где одни, а где другие. И как спасать вторых от первых, и надо ли вообще.
  Я понимаю: это все комплекс вины. Я виновата перед Викингом, которую искалечила с цинизмом компрачикоса. Нет мне прощения в ее глазах, и никакие планы по апгрейду маменькиной дочки до неубиваемой суки не вернут ощущения правоты и чистоты намерений. Я могу лишь наблюдать за последствиями событий, запущенных с моей помощью. Это похоже на камнепад: сталкиваешь камушек со скалы, чтоб посмотреть, как он летит, сверкая на солнце и весело бумкая по склону, а потом узнаешь, что осыпью накрыло деревню со всеми жителями... Я такой же криворукий демиург, как и все.
  - И кстати, - голосом оскорбленного в лучших чувствах людоеда осведомляется Мореход, - почему ты решила, что это Я вытащил из тебя суккуба? Кажется, опять вмешался таинственный незнакомец? Или ты полагаешь: все таинственные незнакомцы в твоей жизни - мои альтер-эго?
  - Боже избави, - ворчу я. - Поучительного морского путешествия с тобой наедине для девушки вполне достаточно.
  - Время покажет, кто и зачем проделал это с тобой, - миролюбиво заключает Мореход. - Время покажет.
  
  * * *
  
  Чтобы отвлечься от неразрешимых проблем верхнего мира, стоит вернуться в мир окружающий. Тем более, что возле моего уха битый час что-то рокочет Дуби... Герка.
  - И понимаешь, Аделинда там больше не работает, там теперь эта девушка, Хелене. Соня сказала, ее имя значит "факел", "луна" и "тайно сбежать", неужели правда? Но ей подходит...
  - Стоп-стоп-стоп! - бормочу я, вынимая изо рта изжеванную сигарету. - Еще раз и внятно. Аделинда свалила, оставив достойную смену?
  Герка краснеет. Он вообще легко краснеет. Моего племянника этот факт бесит, сколько ни объясняй, что мужчина его комплекции может позволить себе и не такие проявления чистой и кроткой души. Но в моем присутствии можно краснеть невозбранно.
  - Аська, ну чем ты слушаешь, я же тебе все объяснил! Что мне, с начала пересказывать?
  - Уж перескажи старой глухой тетке, не сочти за труд! - развожу руками я.
  - Значит, так. Я пошел в тот магазин...
  - В котором продаются феечки из папье-маше, дневники в обложках с цветочками, думочки с вышитым "Их либе дих" и прочие товары, совершенно необходимые крутому пацану вроде тебя...
  - Вот именно. - Герка невозмутимо пресекает мою неуместную иронию. - А там она, Хелена. Ну... и всё.
  - Как это "всё"? Ты узнал, что ее зовут Хелена... Поподробней, подсудимый.
  - Я подошел к ней и говорю: здравствуйте, а где фройляйн Аделинда? А она мне говорит: уволилась. Я говорю: очень жаль. А вы не можете мне помочь? А она говорит: и что бы вы хотели? Я ей: у меня две тетушки и мама, им надо купить подарки, но такие, каких они сами себе не купят, хотя целый день только тем и занимаются, что набивают пакеты всякой фигней... Что может не купить себе женщина, если кроме шопинга ничем не занимается? Она смеется. Мы стали смотреть все подряд. Я рассказывал про тебя, про маму и про Соню, она все время смеялась и говорила, что я счастливый человек и что у меня очень интересные родственники. Потом я ушел. И сказал, что завтра зайду ближе к четырем, потому что она до четырех работает и можно будет погулять... по магазинам, например. Или еще куда-нибудь сгулять...
  - Под луной, с факелом и тайно сбежав ты можешь гулять по Берлину вечность, - качаю головой я. - Тем более с такой девушкой.
  - С какой "такой"? - вскидывается Герка.
  - С девушкой, которой кажутся интересными три старых плюшки, если они - твои родственницы. Я тебя умоляю, Герочка, не вздумай весь завтрашний вечер трындеть о нас. Иначе у твоей Хелене останется ощущение, что она гуляет не с тобой, а с томом Чехова под мышкой. Три сестры в вишневом саду и все такое. Ты же ей понравился, да?
  - Я не знаю пока...
  - Зато я знаю. Ты не можешь не нравиться, особенно если учесть твой волшебный немецкий, сильно обогащенный чтением лирики вслух и с возвышения, каковым ты пренебрегаешь с шестилетнего возраста...
  - Ася! - строго говорит Гера. - Во-первых, она знает русский. В Берлине многие учат русский. Во-вторых, я в ее присутствии никакой лирики не помню. Хотя ту табуретку и "Хелиген найт"* ("О святая ночь", рождественский псалом - прим. авт.) хором никогда вам не прощу. И если на Рождество вы опять заставите меня петь этот псалом...
  - Ты уйдешь из дому в сырую ночь и замерзнешь насмерть в кафе "Вальгалла", как сделал это в прошлом году. Потом твое мертвое тело придет домой и ляжет спать поперек гостиной, головой под елку, как оно любит.
  - Ася, я пригласил ее к нам на Рождество.
  - А ты времени даром не теряешь, - одобрительно подмигивает нарисовавшаяся в дверях Сонька. - Моя выучка!
  - Ну, мы выбирали тебе игрушки на елку и она сказала: когда родители были живы, она очень любила этот праздник...
  - Она еще и сирота? - изумляюсь я. - Гера, женись. Не надо дожидаться Рождества и знакомства с нами. После этого инцидента хорошая немецкая сирота, знающая русский язык, за тебя не пойдет. А до кошмарного прозрения у тебя есть крепкий шанс обрести жену, натюрлих. Все Сонькины ПМЖ будут в восторге.
  Гера смотрит на меня усталыми глазами. Иногда мне кажется, что он - мой дядюшка, а я - его непутевая племянница.
  - Да уж! - вздыхает Софи. - Если она увидит наше несуразное семейство, ей поплохеет. Мы странные люди - каждый живет на вершине собственной горы, поплевывает в долину и плохо контачит с реальностью... Мы для нее чересчур экстравагантны.
  - Вообразили себе какую-то бюргершу, - хмурится Гера, - заранее всё для себя решили...
  - Мы просто основываемся на богатом жизненном опыте! - хохочет Соня. - Мы уже стольких людей неординарностью напугали!
  - А я все-таки приведу ее, - упрямится Гера.
  - Конечно, приводи! - хором соглашаемся мы.
  - Что-то я такое слышала насчет елочных игрушек... - хитро прищуривается Сонька.
  - Жадина! - Герка выходит из комнаты и возвращается с объемистой коробкой.
  И тут начинается: "ой, какая прелесть", "ой, зачем столько", "ой, они такие дорогие"... Феечки в газовых кринолинах, крокодилы в туфлях на каблуках, котяры с бантами на упитанных шеях - нет ничего прекраснее елочной игрушки ручной работы. Не пополнять коллекцию фей и крокодилов невозможно. Если когда-нибудь елки начнут падать под их тяжестью, Сонька будет ставить две елки. Или сколько потребуется. В каждой комнате по елке, одну в сортире и еще парочку - на балконе.
  Рождественские настроения сгущаются в воздухе колдовским туманом. Вот-вот из него материализуется Санта-Клаус и подарит каждому из присутствующих пожилых детей по волшебной кукле. А Герке - целую Коппелию* (Персонаж балета "Коппелия" Л.Делиба, кукла в человеческий рост - прим. авт.). Кирхи звонят, обступив нас со всех сторон. Вдалеке торжественно распеваются органные трубы. В новом году все будет по-другому. Не знаю, как, но ха-ра-шо.
  
  * * *
  
  Какая странная судьба: всю жизнь, боясь потерь, жить не своим, а чужим, и не всегда заимствованным, чаще ворованным, - чужими семьями, чужими детьми, чужими интересами, чужим умом; и однажды обнаружить, что якобы чужое на самом деле давным-давно твое, дорогое и единственное, но по-прежнему числится чужим и в любой момент может быть отнято, вырвано из рук - и ты его больше не увидишь, и жить тебе станет незачем; но умнее ты не станешь, и только страх твой еще больше разрастется и закроет собой узкую полоску горизонта, последний отсвет последней надежды...
  Герка уходит. Он уходит в свою - отдельную от нас - жизнь. Его взросление все заметнее с каждым романом. Геркины девушки все меньше походят на персонажей комиксов - они стали человечнее и уже вполне подходят для реальной жизни, а не только для приключений, которые приятней вспоминать, чем переживать.
  Верный признак, что юноша становится мужчиной. И процесс уже близок к завершению. Желание жить, а не просто рассказывать приятелям "был у меня такой случай" - желание взрослого человека. Приходится признать: про Хелену и рассказать-то будет нечего. Она совершенно не для рассказов. Она - для души.
  Это-то меня и пугает. Радует, конечно, но и пугает. Ощущение, что вот, планировала-планировала я Геркино повзросление на отдаленные-грядущие времена, а времена раз! - и постучали в дверь, пока я своему вроде бы малолетнему племянничку пирожки пеку. Поздно, говорят, тетенька. Вашему племяннику хоть пирожки и не помешают, но для полного счастья ему нужно то, чего вам совершенно не нужно - близкий человек со стороны. Посторонний близкий. Именно ему он будет рассказывать свои мысли. Именно с ним начнет делиться планами. Именно с ним станет проводить каждую минуту свободного времени. А время, которое он проведет с вами, отныне будет числиться несвободным. Обязаловом оно будет числиться. И на расспросы ваш недавно такой откровенный племянник отвечать начнет с неохотой. И не стоит прессинговать, добиваясь былой откровенности. Себе же хуже сделаете. Смиритесь, любящая тетя. Смиритесь и отойдите на задний план, к выцветшей дальней кулисе...
  Вот и все. Отныне наши суда, ведомые все тем же Мореходом, перестали дрейфовать вместе и расходятся, расходятся неотвратимо, курс на зюйд-зюйд-вест, курс на норд-норд-ост, право руля, лево руля, до встречи в порту приписки, а может, и прощай, не вечно же нам быть вместе...
  Именно здесь и сейчас, на пароходике, разглаживающем, точно утюг, серую ленту Ванзее* (Озеро в пригороде Берлина - прим. авт.), я вижу это особенно ясно - вижу и ничего поделать не могу.
  Удивительно, до чего похожи эти двое - Герка и Хелене. Или Хелена. Неважно. Одним словом, Хеленка. Хеленка, которая явно хочет мне понравиться. Как потенциальной свекрови, что ли?..
  Потому, наверное, и пошла за мной на верхнюю палубу. Хотя здесь не просто ветрено - здесь воздух хлещет тебя по щекам и таскает за волосы, словно барыня сенную девку. Ветер как будто срывает на нас застарелую злобу. Как будто хочет нас наказать за что-то неведомое нам. За необъясненную и необъяснимую вину. Или за выдуманную вину. Что, впрочем, нередко одно и то же.
  Мы угрюмо терпим самодурство ветра. Я гляжу на заросшие берега, на далекую тучу, шагающую по небу на слоновьих ногах дождя, ежусь и вспоминаю зажигалку Морехода. Эх, мне бы она сейчас пригодилась! А за моей спиной стоит и сопит яркое свидетельство неотвратимого взросления Геры.
  Хелене - не Аделинда. Ну вот совсем. В ней все как-то... основательно. Она все делает спокойно и неспешно: двигается, говорит, думает. И надето на ней такое красивое, удобное и качественное, точно никакой одежды вообще нет, и крупное, с округлыми формами тело ничем не стеснено. Из-за долгого молчания кажется, что под золотистыми прядями в созерцательно-философской тиши созревают глубокие мысли. Впрочем, чем черт не шутит, может, и созревают...
  При ней нам как-то неудобно дурачиться. Я делаю солидный вид, хотя выходит не очень. Я себя вижу со стороны - хмурая, взъерошенная тетка с красным шмыгающим носом. Вряд ли я Хелене понравлюсь. Ну и черт с ним совсем.
  В разрывах туч сквозит солнце и по мрачным серым волнам скачут нахальные зайчики. Здоровенные такие. Зайцы это, а не зайчики. На фрикасе бы их...
  Пароход идет мимо островка, сплошь заросшего деревьями. Здесь гнездятся птицы. Много толстых, закормленных туристами птиц. Ни одна из них, небось, за всю жизнь червяка не склевала. У них тут общепит неподалеку, у пристани Кладоу. Прелестное место это Кладоу. У самого берега - куча ресторанчиков с видом на воды, на птиц, на радугу в поднебесье и на причал, весь в стройных яхтах.
  Мы идем обедать. Хорошо, если трапеза разорвет дружное молчание, затянувшееся до неприличия. Не хочу выглядеть букой. Не хочу, но выгляжу. Это потому, что я злюсь на Герку. На моем месте должна быть Майка. Она ему мать, не я. Вот и выставлял бы ее на смотрины - нет, надо было меня в оборот взять!
  Уж Майя Робертовна не смолчала бы. Поговорила бы и за экологию, и за политику, и за культуру-мультуру... Произвела бы впечатление дельной, разумной, жесткой и et cetera, et cetera. А я... я могу только переживать и отмалчиваться. Такая натура.
  В голову лезут нехорошие мысли: если у Герки с Хелене серьезно, он же может тут остаться. Приятно посмеяться над советами всяких ПМЖ, но отчего бы молодому человеку не остаться с любимой... женой в европейской столице? Что его держит в Москве? Родня? Карьера? Друзья-приятели? Ха! Все растворится в видах на европейское гражданство и европейский образ жизни. И буду я с Геркой видеться раз в год по обещанию. Ах, опять твоя мрачная русская тетя приезжает, надо будет устроить для нее семейный обед и совместное посещение филармонии. Пожилые дамы обожают филармонию.
  И постепенно даже Гера забудет, какая я на самом деле. Что я ненавижу семейные обеды и филармонические утехи для пожилых. Что я живая, шебутная и неприкаянная. Что больше всего на свете я люблю стать на крыло и посетить совершенно неподходящие для старых дев терры инкогниты. Со временем и мне станет скучно с немецкой родней, в ряды которой вольется и мой любимый племянник...
  Я чуть не плачу. Одно дело - просто признать, что Гера повзрослел. И другое - потерять его в недрах бюргера, в которого Герка превратится через пару-тройку лет счастливой европейской жизни.
  Да-да, я понимаю: это просто миксина грызет мне сердце. Выползла из глубин подсознания, ввинтилась в мою грудную клетку и жрет, жрет сердечную мышцу, как не в себя. А в реальности все может сложиться иначе. К тому же и Герка - плохое сырье для бюргера, если присмотреться. Совсем неподходящее сырье.
  Миксина отпустила мою душу на покаяние лишь через несколько часов. Когда мы, съев тот самый обед в ресторане, полюбовавшись на радугу, подвыпив и подразмякнув, шли по дорожке вглубь Кладоу. Между двух заборчиков. За правым заборчиком виднелись безлюдные виллы здешних обитателей, за левым - мини-пляжики, недоступные для нахальных приезжих. Еще намусорят, не дай бог, в подстриженную травку и в синие воды благословенного Ванзее. Проходи, проходи, не задерживай!
  И тут Хелене, хитренько подмигнув нам обоим... сиганула через забор. Пошурудила в кустах, брякнула запорами - калитка и открылась! В принципе, я и сама через тот забор перелезла бы - не то чтоб одним прыжком, но и без катастрофических последствий. Но желание Хелене потрафить родственнице любимого Геры (не слишком ли я тороплю события, а?) было таким открытым... Я, хихикая, просочилась внутрь.
  - Были бы здесь таблички "Проход воспрещен", мы б из них костерок соорудили! - одобрительно заметила я. Обращаясь скорее к Герке, чем к Хелене.
  - Как Снусмумрик! - рассмеялась она. Оказывается, есть у нас общие интересы!
  Снусмумрик с его ненавистью к запрещающим табличкам и свел нас с Хеленой. Не очень близко - ну, как смог...
  Зато мы посидели на берегу, полюбовались на сумасшедшие подснежники, проклюнувшиеся в траве не после зимы, а накануне. Поругали землевладельцев, все вокруг огородивших и опутавших колючей фигней естественного происхождения - хорошо хоть не колючей проволокой... Солнце регулярно выходило из-за туч и поджигало соседние камыши золотыми свечами, словно пыталось придать беседе интимность.
  Хелене рассказывала уморительные байки из жизни магазинчика товаров не первой необходимости. Герка тоже расхрабрился и рассказал что-то армейское, умеренно неприличное. Да и я не ударила в грязь лицом. Только не в смысле рассказов.
  Я не ударила в грязь лицом, когда нас обнаружили с той стороны дороги. Из домика Гензеля и Гретель в масштабе пять к одному вдруг вылетел подозрительно бодрый мужик и рванул к воротам. Я первая просекла, что мы загостились, подняла шухер и всех спасла. Мужик что-то кричал вслед, но мы с дробным топотом пустились наутек, пренебрегая возможностью обратить частника в социализм.
  Обеды в ресторанах, конечно, действуют расслабляюще и умиротворяюще, но совместные переделки лучше. Они сближают. А когда мы, не снижая темпа, подхватили Хелене под локотки и на скаку перенесли через лужу, в которой девушка наверняка бы увязла, Геркина пассия прониклась к нашей команде глубоким уважением.
  Еще через полчасика, не посягая на другие пляжи (от добра добра не ищут), мы расположились на гостеприимных пнях возле дороги, и я, оттаяв, поведала Хелене, как в детстве занималась экспроприацией яблок по чужим садам. В особо крупном размере. Хелене, не чуждая такого рода развлечений, тут же предложила что-нибудь спереть. На память. Из чистой любви к искусству. Когда мы запротестовали (опасно, блин, повяжут!), она презрительно наморщила носик и достала из сумки увесистую бутыль. Которой мы в ресторане не заказывали. Вот зачем она ходила в туалет мимо кухни! Дважды. Второй раз - с сумкой. С объемистым таким рюкзачком на лямках.
  С пристани Кладоу пароход нас увез на закате. Почему-то на обратном пути ни злющий ветер, ни повисший в воздухе промозглый туман не ощущались. Как же, однако, можно окосеть с одной-единственной бутылки ворованного алкоголя...
  Прощаясь, Хелене погладила меня по плечу. И растроганно сказала, что Гера - именно такой русский парень, о котором она всегда мечтала. С того самого дня, как ее брат нашел свою любовь и уехал в Россию управлять гей-клубом. Только она, Хелене, думала, что хорошие парни все голубые. И что ей не светит. Оказывается, всякое бывает...
  Унылое бюргерское будущее плеснуло хвостом и скрылось в непроглядном тумане. Я расцвела и чихнула. Будь здорова, Ася! И никаких миксин!
  
  
  Глава 17. Дубину выставляют на торги
  
  
  Мы сидели на гребне стены из посеченного временем камня. Подобные стены всегда кажутся древними, даже если они просто старые. Находясь рядом с ними, всегда хочется говорить о смысле и продолжительности человеческой жизни. Обстоятельно так говорить, с цитатами.
  Впрочем, будь со мной Дубина, мы все равно не стали бы рассуждать о высоком. Хотя бы потому, что для нас оно было повседневным и утомительным поиском. А уж с существом, которое сидело рядом и плакало навзрыд, я и подавно ни о чем таком говорить не стала бы.
  Это была девушка с приятным овечьим лицом, с глазами, как сонная вода, с прыщиком на подбородке и волосами, как шерсть мериноса. Она была до того теплой и кроткой, что хотелось завернуться в нее, точно в одеяло, а может, обидеть смертельно и потом с усмешкой наблюдать, как она проходит путь от страдания к прощению.
  Хотя, кажется, ее уже успели обидеть. Кто и чем, не знаю, но плакала она умело, фотогенично и в то же время самозабвенно. Так плачут большие мастера своего дела.
  Итак, она рыдала, я выжидала. Нам нужно было поговорить о ее чувствах к Дубине. А точнее, о чувствах Дубины к ней. И не нам, а ей. Лично я ни в чем подобном не нуждалась. Я просто не знала, как от этого разговора отвязаться.
  Но нас прервали. Вдруг подошел какой-то араб в белом бурнусе - сообщить, что вот-вот стемнеет. Сообщил и стоит, ждет немедленной реакции. Словно мы ему что-то должны. Я тупо смотрю на араба, араб - на меня, овцеподобная девушка - на нас обоих...
  Неожиданно из-за стены выворачивает Дубина и орет командным голосом:
  - Уходим! Темнеет! Здесь водится гуль!
  Конечно, восточная мифология еще сама с собой не договорилась, ест ли гуль одну только мертвечину, или он живых людей делает мертвечиной, а потом жрет это блюдо собственного приготовления. Но я, не желая знать подробностей, срываюсь с места, прыгаю со стены вниз и мчусь вдоль каменных блоков и арочных проемов со скоростью бегуньи из племени масаев. Дубина по-рыцарски помогает слезть вниз овцеподобной девице и мы в компании с арабом несемся к городу, что в долине, на расстоянии добрых двух миль от нас. Через стремительно темнеющую пустыню, по вязкому песку. То есть однозначно не успеваем.
  На востоке ночь наступает мгновенно. Как будто у тебя над головой распахнули черный зонтик в серебряных блестках - и он за пол-секунды закрыл все закатные отблески.
  Когда на нас падает темнота, я вижу боковым зрением, что гуль уже здесь. По другую сторону стены тоже кто-то бежит. В проемах мелькает развевающаяся шевелюра чернее ночной пустыни. Так что я вижу три цвета - окружающую нас тьму - черным, сухую траву и старые камни - белесым и эти волосы - черное на черном, черное темнее ночной черноты, черное из самого жерла ада.
  Что тут поделаешь? Придется драться. Как всегда.
  Стена вот-вот закончится. Гуль - это опасно, хотя деталей я не знаю. Но я опаснее. В моем арсенале целых два демона, которым не мешает временами погулять... по нарвавшимся на асимметричный ответ гулям.
  Черная Фурия подходит лучше. Вряд ли гуль настолько сексуален, чтобы его заинтересовал недавно вселившийся в меня суккуб. Или гуль - суккуба.
  Я спотыкаюсь и лечу в колючую траву лицом вниз. Дубина с коротким рычанием кидается ко мне - приятно, что он пытается меня спасать, несмотря на целую виктимную команду из девушки-овцы и нерасторопного араба...
  Человеческое тело не знает, как можно прыгать, не имея ног. По опыту Черной Фурии скажу - прекрасно. Прыжок, в котором участвуют все мышцы и даже ребра огромного тела, устроенного, словно пружина, - это похоже на аттракцион, в котором тебя, маленького и слабого, вдруг подбрасывают на высоту многоэтажного дома (а телу кажется, что вообще в стратосферу) - но все хорошо, ты в безопасности, поручни крепко-крепко сжимают плечи и живот... А если ты и есть эти поручни, если ты сам контролируешь любое движение - страх уходит, остается азарт и эйфория.
  Выпрыгиваю из-за стены уже Черной Фурией. Позади остается остолбеневший Геркулес и его команда, в ужасе повалившаяся на колени.
  Гм. Гуль не впечатляет. Вообще, мифологические монстры далеко не так ужасны, как названные в их честь монстры компьютерные. Но эта - просто женщина с длинными волосами и кошачьими ногами. Только лицо у нее... Оно как будто застряло на стадии перехода к тигриной морде. Странный разрез глаз, скошенный лоб, плоский нос с узкими, не по-человечески вырезанными ноздрями. Но в целом ничего особенного. Я рядом с нею - точно поезд рядом с легковушкой.
  Ага! Если не учитывать скорости, с которой гуль передвигается. Схлестнись я с такой же гигантской змеей, как Черная Фурия, у меня было бы куда меньше проблем. А сейчас эта тварь играет со мной, будто мангуст с коброй. Я не вижу направления ее прыжка. Я не понимаю, с какой стороны придет опасность. И она кусает меня за хвост!
  Я уже не шиплю, а свищу от злости. Думаете, так приятно, когда тебя кусают и дергают за хвост?
  Что касается попыток схватить ее и удавить на хрен, то ни одна не прошла. Ни одна! Эта мифологическая особа словно мылом намазана.
  Вскоре я начинаю выдыхаться. Мне тяжело швырять туда-сюда все эти мускулистые (и очень тяжелые) кольца, в которые свернуто много-много метров меня. Убить меня - вопрос времени. Оказывается, Фурия не рассчитана на долгий поединок. Оказывается, ее довольно легко измотать. Оказывается, змеи - даже огромные - не всесильны.
  Мое тело совершает ошибку за ошибкой, а мозг подло пророчествует: вот сейчас, сейчас...
  Змеи глухи, но я-то не змея. Я небывалое змееобразное чудовище, которое неплохо слышит. И потому голливудский, блондинковый, заполошный визг выключает меня из реальности. Ненадолго.
  Ага. Девушка Геркулеса очнулась. Ей понадобилось время, чтобы понять: вот во что превратилась тетя, казавшаяся ей такой добродушной. А это - другая тетя, норовящая перегрызть якобы добродушную тетю пополам. После чего отведать мясца всей честной компании.
  Но не я одна оказалась парализована этим высококлассным девичьим визгом.
  Гуль замирает. В ее глазах вспыхивает здоровый аппетит и здоровый (для гуля) интерес. Ей нужна доля секунды, чтобы вернуться к схватке. Но у нее нет этой доли. Мои зубы уже у нее в загривке. Я, в отличие от гуля, не ем визжащих девушек. Так что мне легче отвлечься от соблазнительных звуков, которые они в панике издают.
  Я, помня об отвратительном вкусе эктоплазмы, резко мотаю головой. Труп гуля вылетает из моего рта и с размаху бьется о торец стены.
  Я оборачиваюсь и вижу араба, скрючившегося в позе зародыша, и Геркулеса, загораживающего девушку своей мощной грудью. Ну да. Все никак не привыкнет к моим новым полезным навыкам и к моим новым симпатичным обликам. Тупица.
  Пока мое тело съеживается до человеческих параметров, воображение услужливо подсовывает мозгу анатомический атлас, раскрытый на странице "Внутренние органы змей". А что, если бы наша овечка не завизжала, вызывав у гуля желудочный спазм?
  Мне нужны новые обличья. Еще более ужасные и непобедимые монстры. Монстры на все случаи жизни. И не надо говорить: не напасешься! Напасусь. Надо только понять, чего мне не хватает. И что у меня уже есть, просто я об этом не знаю.
  Каждый может быть ужасен ровно настолько, насколько необходимо. Главное - захотеть. Это желания быть добрым недостаточно. Жизнь может не позволить тебе стать добрым. А вот осознанное желание быть ужасным - залог исполнения желаемого.
  На том бы истории с побоищем и закончиться. Ан нет! Все потихоньку пришли в себя и отправились к тому, что раньше казалось городом, а при ближайшем рассмотрении превратилось в замок.
  Издали он смотрелся, будто гигантский корабль, застрявший в песках. В которые неведомо как попал.
  Замок принадлежал девушке-овце. Она была его единоличная владелица, хозяйка и госпожа. Потому что никого там, кроме нее, не было. Даже предупредительный араб куда-то подевался. Видать, он был всего-навсего предупредительным привидением.
  Зашли мы в этот замок, подняли за собой совершенно бесполезный мост (ров-то все равно сухой, без капли воды) и побрели куда-то по бесконечным лестницам.
  Я, когда вижу такие огромные дома, всегда думаю: каково это - жить в одиночку в полусотне комнат? Вот так оставишь непонятно где книжку или вязанье - и броди полдня, разыскивай. Опять же, приспичит мусорной еды под любимый сериал сожрать - тащись на первый этаж в кухню, разыскивай там эти чипсы-попкорн-крекеры, а потом обратно, в южную гостиную, где телик больше, чем в восточной...
  И как обитатели таких дворцов ухитряются не выглядеть бодибилдерами? Если в день открыть хотя бы десяток старинных дубовых дверей да пройтись по десяти старинным витым лестницам, мышцы раздует, точно у Железного Арни в его стероидные годы.
  Ну и, разумеется, девичья спальня непременно должна быть на самом верху самой отдаленной башни. Она не может находиться в ближайшем крыле, этаже на втором-третьем. Нет. Обязательно на периферии здания и этаже на фиг-знает-каком, чтоб кажного заезжего рыцаря издаля видать было.
  Но я все-таки дошла. И отдуваясь, села на глупо убранную кроватку под балдахином. Больше в той комнате сидеть было не на чем.
  Дубина, естественно, по дороге отстал. Сделал вид, что пошел на разведку на предмет разведывания запасов съестного. А по-моему, просто струсил.
  И вот сижу я в интерьере, который взбодрила бы Белоснежка, будь она эмо и готом одновременно. Сижу и жду юнодевической исповеди.
  Девушка с овечьим личиком покружила-покружила по комнате, села на подоконник в стандартно-девическую позу, обняв руками коленки, да и начала рассказывать. Свою отнюдь не новую историю.
  Все здесь как положено, все на своем месте: и одиночество, и непонятость, и отчуждение, и ожидание.
  Ждала она, сами понимаете, венценосную ровню. А дождалась Дубину. Причем он оказался именно тем, о ком она всегда мечтала. За что ей было бы искренне стыдно перед папенькой и маменькой, кабы у нее таковые имелись. Но, будучи сиротой, она могла лишь изумляться некачественности своих грез и мечт, втихомолку надеясь, что они все-таки исполнятся...
  Принцы ей с детства представлялись довольно хилыми, жеманными парнишками, разодетыми в пух и прах, ни к чему не пригодными символами силы или слабости отцов-государей. Она сознавала необходимость выйти за символ. Но спать она мечтала с мужчиной.
  Потом что-то случилось. То ли чума, то ли война, то ли охота к перемене мест. Все ее покинули, оставили, позабыли-позабросили.
  Смирять мечты оказалось больше незачем. Она жила, как привыкла - одиноко и бесславно. Еда и слуги поступали из окрестных деревень - а обратно утекали драгоценности короны и уверенность в завтрашнем дне.
  Потом пришло известие о появившемся в окрестностях чудовище. Естественно, от него решили откупиться. Как и положено - принцессой. Беззащитная принцесса, сидящая, будто собака на сене, на грудах драгметаллов и драгкамней, показалась бы наилучшим откупом кому угодно.
  С театральными почестями и художественными плачами ее препроводили к пещере, где чудовище проживало. Кстати, оно могло бы поселиться в заброшенном доме неподалеку, но свято блюло традицию, согласно которой чудовища должны жить в пещерах.
  Страннее всего было то, что оно здесь проживало, но не ночевало. И не дневало.
  Намерзшись и проголодавшись вусмерть, принцесса пошла обратно в замок. По дороге она столкнулась с группой селян, направлявшихся грабить ее сокровищницу. Увидав живую и невредимую принцессу, селяне сперва перепугались, а потом расхрабрились. И расхрабрившись, решили, что сама судьба дает им шанс выяснить, чем принцесса отличается от простой селянки.
  Тогда-то чудовище и вышло на свет божий.
  Вышло, помахивая гладиусом.
  Благодаря этому мечу его и прозвали чудовищем несколько селян, которым довелось расхрабриться месяцем раньше. Они выжили, но к пещере больше не подходили и другим не советовали. Кто ж знал, что чудовище водится не только в пещере?
  Накостыляв не вовремя осмелевшим поселянам, Дубина (а это был он, кто же еще) проводил девушку в замок. И по пути объяснил, что нет для одиноких принцесс чудовищ опаснее, чем собственные подданные. Затем вернулся в деревню и навел там порядок, как он, Дубина, его понимает.
  После чего еда и слуги резко подешевели. Стали практически безвозмездными.
  А потом наступила эпоха говорильни. Дубина то появлялся, то исчезал, объясняя свой график ужасающей занятостью. Конечно, все прекрасные принцы ужасающе заняты! Девушке, которую звали Кордейра* (По-португальски это значит "ягненок" - прим. авт.), оставалось лишь надеяться, что он не спасает прекрасных дам пачками или хотя бы не женится на каждой спасенной красотке.
  Кордейре очень не хотелось оказаться в гареме, среди сотен обожательниц принца-эмчеэсовца.
  Когда Геркулес был рядом, они без конца гуляли по стене, коридорам и внутренним дворам замка. И говорили, говорили, выбалтывая друг другу всю свою душу и биографию.
  Кордейра узнала, что Дубина-таки принц. Но не свободный принц. Сперва она подумала, что он принц-заложник, - и оказалась права. Потом подумала, что он принц-пленник, - и снова оказалась права. Еще через некоторое время она подумала, что он ЖЕНАТЫЙ принц. И тоже не очень ошиблась.
  В конце концов, Дубина был фактически женат. На своей работе. А я выполняла роль тещи.
  И вот однажды Кордейра уговорила своего возлюбленного свести ее с главной причиной его вечных отлучек. Геркулес привел меня. И сообщил, что я - его хозяйка. Бессрочная и беспощадная.
  А теперь Кордейра жалобным голосом интересовалась, за какую сумму и в каких камнях-металлах я согласна продать ее любимого принца...
  От собственного хохота я и очнулась.
  
  * * *
  
  Кажется, я завидую Викингу. Ей-то ничего не грозит, кроме смертоносных чудовищ и передряг, после которых она в лучшем случае будет залечивать очередные криво зашитые рубцы, а в худшем - переместится еще одним миром выше... или ниже. А к нам мама на Рождество приезжает! Вот уж приключение так приключение...
  Нет, ни Соня, ни Майя, ни я мамулю не приглашали. Она сама себя к нам приглашает. И ведет себя так, словно визит ее - величайшее одолжение. Есть люди, которым не объяснишь, что одолжение - это противоположное совсем. Это когда ни свое общество, ни свою, кхм, мудрость никому не навязываешь, сидишь себе дома и треплешься с соседками о том, как твои дочки хорошо в этой жизни устроены. Или о том, как они нифига в этой жизни не устроены. Но с соседками, а не с дочками, майн готт ист Христос милосердный!
  Вот и сценарий рождества поменялся. С диснеевского на гоголевский. Сонин дом притих, будто вспоминая прошлые нашествия маман и заранее тоскуя. И даже город за окном холоднее и бесприютнее стал.
  Я не хочу видеться с матерью. Я не хочу этого уже много-много лет. Лет сорок, не меньше. Всю свою сознательную жизнь. Потому что моя мать - чудовище.
  Мы, сорока-с-лишним-летние тетки, хорошо знаем, что такое родиться у чудовища, а потом всю жизнь расхлебывать последствия. Почему-то именно нашему поколению небеса щедрой горстью отсыпали скверных матерей, приспособивших психику своих детей под выгребные ямы...
  "Рррожу разорррву, ррразззорррвууу рррожжжу!!!" - щелкает острозубая пасть у моего лица. Я коченею от страха и ненависти - слишком больших для моего маленького тела. Опять я ей чем-то не угодила. Тем, что не делаю уроков. Не мою за собой посуду. Не слушаю родителей. Не хочу быть их ребенком. За это мне разорвут рожу. Мама давно обещает. Наверное, однажды так и сделает. Может, это даже больнее, чем порка широким ремнем с пряжкой или стояние на коленях на посыпанном солью полу... Единственное спасение от мамы - расти как можно быстрей, расти день и ночь, ввысь и вширь, становиться сильнее - и вырасти, и вырвать из пухлой ручки с наманикюренными ноготками ремень, и вышвырнуть в окно, не обращая внимания на истошный сучий визг.
  Зря говорят, что совместно пережитые ужасы сближают. Это стихийные ужасы сближают - ураган, цунами, землетрясение. Но не ужасы, учиненные человеком над другими людьми. Маленькими людьми. Беззащитными и растерянными. Над теми, кто от растерянности этой равно готов на все: и на подвиг, и на подлость.
  Когда одного ребенка унижают на глазах остальных, мало кто находит в себе силы встать на защиту истязаемого. Чаще в душе рождается ощущение: лишь бы не меня! хорошо, что не меня! Это чувство дает всходы отчуждения в детской душе. Ты вдруг осознаешь свою беспомощность и беззащитность перед миром взрослых. А заодно и тот факт, что другие не в силах ни защитить тебя, ни оправдать, ни понять. Потому что они тоже всего лишь дети. Каждый сам за себя. Каждый один в поле, воин он или не воин. Каждому нет дела до других. За такое бывает стыдно всю жизнь. И сколько ни заступайся потом за обиженных, перед самой первой жертвой тебе уже не оправдаться.
  Детство заканчивается, когда отчуждение прорастает и приносит первые ядовитые плоды.
  Маменькины придирки - которые на деле оборачивались травлей - разрушили связь между мной и сестрами. Мы не могли доверять друг другу, не зная, кого она завтра возьмет в оборот, выведает все секреты - и свои, и доверенные - и куда понесет наши маленькие драгоценные тайны. Мы не ведали, в какой еще компании мать высыплет наши откровения под ноги незнакомым взрослым, будто кучу прекрасных морских ракушек, вдали от моря превратившихся в блеклый мусор... Поэтому и откровенничать предпочитали не друг с другом, а с теми, кто никогда не придет в наш дом, в наш проклятый дом. И кого мать не станет поить чаем и расспрашивать - хитро и умело, чтоб потом насмехаться над той из нас, кому - в очередной раз - не удалось скрыться от всевидящего ока и всеслышащих ушей нашей мамочки.
  Чем старательные мы прятались, тем ожесточеннее мать предавала нас. Предавала на поругание. Словно мстила нам за попытки остаться собой.
  "Я когда про вас на работе рассказываю, бабы прямо со смеху укатываются! Говорят: ой, ну какие ж у тебя дочки недотепы! А я говорю: это еще что!" - мамино востроносое ехидное лицо мечтательно запрокинуто. Она вспоминает успех. Как чужим было весело с нею, когда она выставляла на посмешище нас, своих детей. Как чужие восхищались ее оптимизмом, как хвалили ее за веселый нрав, как ждали ее шуток. Шуток на мой счет. А еще, конечно, на счет Соньки и Майки. Чтобы иметь успех и славиться своим оптимизмом, моей матери требовалось много выгребных ям.
  Наверное, небеса хотели, чтобы мы к моменту, когда сами станем женами и матерями, хорошенечко запомнили: всякая душа суть независима и священна. И превращать ее в биопсихотуалет нельзя! Даже если это единственная возможность добиться ясности взора и живости нрава, на которые охотно клюют окружающие.
  Вот только мы после такой науки не годились ни для каких семейных ролей. Разве что в семейные жертвы. В многоразовые жертвы, которые жаждущая успеха мать понемногу убивала изо дня в день, свято веря в бесконечный, самовозрождающийся источник своей силы, живости и оптимизма. И бесконечно изумилась, обнаружив вместо чистого родника зараженный могильник...
  Сколькими из нас они пожертвовали, эти женщины, страстно желающие нравиться, очаровательницы-манипуляторши, распределяющие душевные силы, точно хлебный каравай в голодный год: сперва накорми того, кто заплатит, а уж детишкам твоим - что останется?
  Сейчас-то они постарели, наши гордые салонные львицы, охотницы за чужим вниманием, но по-прежнему добирают самомнения старым добрым способом: воротят нос от всего, что нам дорого, поплевывают свысока на наши успехи и норовят стравить нас друг с другом, чтоб было о чем посудачить за спиной "гладиаторш".
  Они не помнят нас. Они помнят себя - молодыми, желанными, обаятельными и... добрыми. Им кажется, что они все делали как надо. И даже еще лучше. Что они любили нас, учили жизни и растили в поте лица своего, а мы понавыдумывали черт-те что, стараясь свалить вину за свое лузерство на них, кротких и любящих. Они не хотят знать, что научили нас только одному: искать предательство в каждой душе. Искать - и находить.
  После чего никто в целом мире не станет на твою сторону. Против тебя выйдет на битву целый мир, сплошь состоящий из твоих соперников и врагов. А как же иначе? Если даже родная мать вела себя как соперник и как враг - неужели все эти незнакомые, чужие люди окажутся добрее, понятливее, терпимее?
  Незачем им быть ко мне добрее. Они мне не мать. И, значит, вправе предавать и унижать - даже в большем праве, чем она. Мне не за что их упрекать и глупо им доверяться. Всем, включая тех, кого ОНА родила раньше и позже меня. Родство крови не помеха предательству - наоборот, пикантная приправа к нему.
  Каждая из нас, трех сестер, решала для себя это страшное уравнение. Решала и решила - получив тот же ответ, что и две другие. Доверие - слишком большая ставка. Ва-банк. Никогда не ходи ва-банк, если хочешь сохранить хоть толику себя.
  Потому-то мы и не пошли ва-банк. Ни одна. Нет у нас ни друзей, ни мужей, ни веры в людей. Только отменный нюх на ту грань в отношениях, за которой предательство уже отнимет у тебя способность дышать, двигаться, думать. До нее ты еще можешь отделаться легким ушибом души, зато перейдя эту грань, рассчитывай силы на шок и долгую болезнь.
  Из нас троих я оказалась чувствительнее всех. Я - бескожая. Живой детектор опасности. И я чую ядовитую гадину задолго до того, как она подберется на расстояние броска.
  Сейчас, когда к нам заявится ОНА, вместе с НЕЮ нагрянут и ядовитые подначки, перемежаемые неискренними восторгами. ОНА считает это светской беседой. И мои сестры вскоре заговорят ЕЕ языком - ее ядовитым, жалящим языком. И начнут манипулировать друг другом. И лгать - друг другу и сами себе. Дом наполнится "добрыми пожеланиями", от которых станет неуютно. "Найти, наконец, свою судьбу с хорошим человеком" - Соне. "Реализовать себя хоть в каком-нибудь полезном деле" - Майке. "Завести свою семью, получить нормальную работу и здоровья побольше" - мне, мне, мне.
  После материных слов невозможно отмыться от ощущения, что тебя, обрядив в грязные лохмотья, выставили толпе на потеху. И пока многоглавый монстр швыряется огрызками яблок и утробно хохочет, мать крутится поблизости, зудит голосом профессионального нищего: "Вот, наказал господь чадушком - и неразумное, и непочтительное, и неудачное, а куды денешься-то, всю жизнь мою заела-а-а-а..." Высматривает, кому бы еще понравиться, расплатившись самооценкой одной из своих дочерей. Или всех трех, разом.
  Подумаешь, скажут люди, ну, ворчит старушка. В старости все ворчат. Это единственное развлечение старичья - заполнять пространство своей воркотней. Не обращай внимания.
  Я бы и не стала. Если бы в моих венах не текла порция яда, вскипающего в ответ на "просто воркотню", словно это черное заклятье. Именно она превращает меня в зверя. Я отравлена мамиными шуточками и усмешками. Мой мозг собирал их, точно капли драгоценного знания. О том, кто же я. О том, какая я. Теперь я знаю: я - тоже чудовище. Такое, которое возят по ярмаркам в клетке, голым, запаршивевшим и истощенным. Потому что здоровое и сильное оно разорвет тюремщика в клочья. И ржущим зрительским массам наваляет будь здоров. А значит, ему нельзя позволить набраться сил и встать на защиту себя.
  - Ась, ты простудишься, - кислый Сонин голос за моей спиной не развеивает, а наоборот, еще больше нагоняет тоску. - Опять ты начинаешь...
  - Что начинаю? - голос у меня звучит сухо, неласково. Уж лучше так, чем с напускным изумлением: ой, о чем это ты? Обе мы прекрасно знаем, о чем.
  - Мать скоро приедет... - Сонька месится по балкону, бессмысленно переставляет по столику пустые чашки с присохшим к дну осадком. - А ты опять на балкон залезла. Что, отсидеться надеешься? Думаешь, она не рванет сразу сюда?
  Соня права. Каждый раз, как в доме появляется маменька, я удираю на балкон. Если нет балкона - на кухню. В сортир. В сквер. В магазин. К чертям собачьим, лишь бы подальше. Но и родительница на месте не сидит: поточив лясы со старшей и младшей дочерьми, она принимается обшаривать квартиру. Ищет меня. Поговорить. Ага, как же. Освежить яд, впущенный в мою кровь - вот зачем она меня ищет!
  - Ну Ася, ну зачем ты выдумываешь? - нудит сестра. - У мамы, конечно, язык что помело, но она тебя любит...
  Я молчу. Любое возражение заставит Соньку выйти на поиски контраргументов. Нашему спору много лет. И даже десятилетий. Дохлое дело - пересказывать свои ощущения тому, кого слова не задевают (или того, кто не замечает, как сам меняется под действием слов). В лучшем случае услышишь "тебе это кажется, ты себя накручиваешь". В худшем - еще много чего про больное самолюбие и нездоровую психику. А что тут возразишь? Я действительно сумасшедшая. Сумасшедшая со справкой, где слова "параноидного типа" удостоверяет печать и подпись специалиста.
   Я гляжу на сестру пустыми глазами. Соня закрыла дверцу в подсознание, предоставив страхам бушевать и разрастаться неопознанными.
  Сестрице легче думать, что одиночество она выбрала для себя сама, без оглядки на многолетнюю пытку отчуждением и предательством. В ответ на материны подначки насчет близящейся старости Соня знай отшучивается: Европа, мол, не Россия, где женщина под пятьдесят - старая рухлядь, а в дело годятся только двадцатилетние. Здесь и молодухи на шестом десятке не редкость. И у нее, Сони, еще как минимум десять лет в запасе, чтоб резвиться и порхать в вихре удовольствий.
  И вдруг в моей голове просыпается, вздыхает и ворочается незнакомое. Что-то могучее и хладнокровное. Что-то, напоминающее мне: ты больше не одна. Есть другие, нуждающиеся в твоей силе и защите. Гера. Хелена. Твои несмышленые, податливые сестры - старшая и младшая. Нет у тебя времени предаваться своим страхам. Сначала бой, пораженческие настроения потом.
  И я возвращаюсь, ведомая бесстрашным существом в моей душе. Возвращаюсь в комнату и жду своего самого главного врага, чтобы схватиться с ним за все, что мне дорого.
  
  
  Глава 18. Рождество со вкусом убийства
  
  
  Мертворожденные дети и мертворожденные мысли лучше дуракорожденных. Они не требуют от родителей героизма на грани суицида. Они не отнимают у них остаток жизни и остаток счастья. Они дают человеку шанс придти в себя и попытаться еще раз.
  Иногда разговоры о святости жизни сводят меня с ума. Все-таки для многих людей и идей смерть была бы наилучшим выходом. Но как войти в смерть не через убийство - включая самоубийство? Процедура отнятия жизни сама по себе ужасает, поэтому сохранение жизни кажется не лучшим, а единственно возможным выбором. Милосердным продлением адских мучений, рядом с которыми образ преисподней - просто чуть больше, чем обыденность.
  Смерть - бесстрастная уродина. Но убийство - еще гаже в своем азарте, миазмах крови и кишечных газов. Поэтому милосердие представляется таким прекрасным. Совсем как образ Мадонны Мизерикордии. Образ призрения в смерти всех сирых, убогих и недостойных милости. Хотя Мизерикордия, "милость господня", название орудия для добивания раненых, как имя самой Смерти, кажется странным соседством для имени Мадонны...
  Мы нуждаемся в лекарстве от ксенофобии. От уничтожения неправильных, неправедных и неразумных - иных.
  Мы - хищники, которых будоражит запах крови. И чтобы запереть этого хищника-позади-глаз в прочную клетку, нужен замок. Установка на святость и неприкосновенность всего живого. Но мы такие хреновые установщики... Поэтому оно не столько работает, сколько глючит.
  И когда наконец мы заменим идею святости ЛЮБОЙ жизни на идею правомочности ИНОЙ жизни - не совсем и совсем не такой, какую мы одобряем?
  Во верхнем мире была осень. Правильная, настоящая, ароматная осень. Со всеми онерами - падающим золотом и высокой синью. Мы сидели на крыльце. Вот никогда я в той жизни на крыльце не сидела. Да еще в кресле-качалке. На камнях, на траве, на земле, на бревнах, на стульях, на кроватях, на поверженном враге - но не на крылечках. У меня и крылечка-то отродясь не было.
  Оттого-то я и чувствовала себя неуверенно. Мне казалось, что я участвую в съемках вестерна: сижу себе, посиживаю, жду, пока черный ганфайтер вырулит из-за угла - и тут я ему в межбровье ррраз! - и он с копыт. "Безвременно, безвременно, мы здесь, а ты туда, ты туда, а мы здесь...".
  Но плед у меня на коленях был таким мягким, таким овечьим, что я расслабилась. Кордейра еще эта. Сидела рядом и грела взглядом.
  Когда все вокруг синее и золотое, хищник-позади-глаз дремлет. Сладким кошачьим полусном. Ему тепло и беззаботно. Даже присутствие профессиональной жертвы не раздражает.
  Это Кордейра - профессиональная жертва. И рано или поздно ее принесут, никуда не денутся. И она никуда не денется. Будет всхлипывая ждать своего Дубинушку, чтоб спас. А он опоздает. И пойдет она к жертвенному камню, свешивать белокурые косы в кровавую лужу...
  А пока мне изливается. Душой своей медовой и кроткой. Слушать ее приятно. Словно грустную птичку, поющую в клетке подневольно-радостные песни. Но мне не требовался новый пленник. Мне и Геркулеса-то многовато...
  Я прислушалась к чувствам Кордейры. Нехитрый навык для человека вроде меня, привычного выжидать, убегать, догонять и убивать.
  И вот - я уже гляжу на себя глазами Кордейры. И как всегда удивляюсь: ну я и страшилище! Лицо словно из обсидиана выточено, сплошные острые углы. От виска до виска - иссиня-черная кельтская татуировка в ладонь шириной прячет глаза, из-под волос выползает на шею, скрывается под истертым кожаным жилетом, вьется по рукам до самых ногтей, прерываясь на шрамы, свежие и застарелые. Жилистые лапищи сложены на кремово-коричнево-клетчатом пледике так мирно... точно змеи в засаде. И этот нож в руке. Узкий-узкий, с черным трехгранным лезвием. Пальцы держат его нежно и крепко, будто грудного ребенка.
  Ум у Кордейры - тихая девичья светелка. Думочки-гобеленчики. На покрывале вечно валяются дневник с сердечком на обложке и кучка конфетных фантиков. И пахнет там пачулями. Запах старорежимный, назойливый, бельевой. Аж пощипывает в голове.
  Я-Кордейра смотрю на себя-Викинга и думаю: ты тоже хочешь меня сожрать, но пока этого не знаешь. Ты не любишь приторные сладости. Я тебе неприятна. Поэтому ты мне даже симпатична. Ты еще не решила, будешь ты меня жрать или нет.
  Я красивая. Я нежная. Я такая... аппетитная. У меня есть все, что нужно хищнику, - трон, замок, земли, сокровища. Если меня заглотить, все это можно присвоить и жить припеваючи.
  Сперва ты и он, твоя правая рука, станете расхаживать по моему дому гостями и кидать оценивающие взоры. Взоры будущих хозяев. Потом тебе понравится здешний уют и тепло. Ты полюбишь тепло нового убежища. А он полюбит тепло нового тела. Моего тела в моей же постели. Потом тебе разонравится мысль о бесприютности дорог за этим крыльцом. Дороги всегда бесприютны. Только те дороги хороши, которые ведут к убежищу. Которое здесь. А тогда зачем уходить?
  Я вздрогнула и вернулась в себя. Кордейра думала о нас с такой обреченностью, с какой жертва думает о палаче. Хорош ли он? Достаточно ли хладнокровен? Умеет ли убивать быстро? Захочет ли помучить перед тем, как убить? Пусть уж будет равнодушным и профессиональным. Я хочу хорошего палача.
  - Всё не так, девочка, - сухо замечаю я. - У меня другая судьба и другая добыча. Я не ем отбившихся овечек и одиноких принцесс. Мне придется уйти, а Геркулесу придется вернуться. К тебе. Потом. Когда ты станешь ему нужнее, чем я.
  - Это ты сейчас так говоришь, - возражает она, тихо улыбаясь своим страшным мыслям. - Ты веселая и жестокая. Тебе здесь понравится. Если не я, то это, - она неопределенно машет рукой в сторону сада, деревни, песчаных холмов в седой траве. - Я ведь немногого прошу. Пусть будет не больно.
  - Ты вообще ничего не просишь. По моим меркам, просить дурной, но легкой смерти - значит не просить ничего. Я не защитник, но я отдам тебе Дубину. Он - защитник.
  - Сейчас - да. Ему будет хорошо с такой, как я. С жертвой. Он повеселится от души. Он УЖЕ веселится - крестьяне до сих пор ничего с меня не берут. Ведь теперь он - хозяин. Он забрал у меня их жизни и держит в своей руке. А потом возьмет и мою жизнь.
  Кордейра с детства ощущала себя изысканным блюдом для праздничного пира. Ее доброта, ее мягкость, ее приятное обращение заставляли звереть папашиных клевретов. Они окидывали наследницу престола теми самыми взглядами, какими Дубина сейчас греет коллекцию старинного оружия в соседнем крыле. Они мысленно примеряли ее на себя. Они решали, насколько принцесса удобна в носке и употреблении. Насколько она покладиста и незлобива. И она привыкла быть сахарной куколкой на торте, которой однажды самый важный гость со смехом скусит голову.
  - Тебе повезло. Геркулес, конечно, принц. Но он и раб. Раб своих обязательств. У него нет обязательства тебя глотать. Если - когда - я его тебе подарю, он будет лучшим из принцев. И самым исполнительным рабом. Рабом-телохранителем.
  - Тело - само собой, - рассудительно замечает эта овца. - Я и не думала, что он меня во сне зарежет. Просто растворит в себе. Меня будет все меньше и меньше, пока я совсем не исчезну - пуфф! - и она поднимает к небесам свои породистые ладошки.
  - А чего бы тебе хотелось? - изумляюсь я. - Ты же вся из сахара. Между прочим, в особо помпезных тортах есть хрустаты* (Несъедобные постаменты из риса, картофельного пюре, с добавлением яиц и крахмала, манной крупы, хлеба - прим. авт.). Каркасы, на которых держится все сочное, мягкое и податливое. В тебе есть хрустаты?
  Конечно, есть. Просто некоторые люди потихоньку заменяют хрустаты марципаном. И тогда их уж точно переварят без остатка. Кордейра зашла далеко по этому пути.
  Сейчас она спросит меня про детей. Почему-то светские беседы каннибалов и их жертв непременно предполагают попытку разжалобить каннибала, отыскать его слабое место.
  - Нет у меня детей, - говорю я прямо в распахнутые глаза цвета лежалого винограда. - У меня нет детей, у меня нет мужчины, у меня нет дома, у меня нет надежд, у меня нет жалости. Я вообще архетип одинокого героя. Или одинокого злодея. Что практически одно и то же. Я проклятая старая сука. Вон Дубина идет. Опять спер у тебя базуку и решил нас порадовать. Постреляем? - я приподнялась навстречу Терминатору-младшему, прущему свою находку с восторгом щенка, откопавшего в садике человеческую берцовую кость.
  И тут у меня в горле взорвалась петарда. Из легких прямо в глотку поползли какие-то иглы, глаза выскочили из глазниц и зависли на стебельках. Я рухнула с кресла на землю, свилась клубком, потом выгнулась дугой и стала биться об каменные плиты, прогретые осенним солнышком.
  Ноги, мои ноги! А-а-а-а-а, шлюха-мадонна, в бога душу ма-а-а-ать!
  Спустя миллион судорог и миллион минут невозможности ни вдохнуть, ни выдохнуть я лежала на мягком и екала селезенкой. Над моим лицом плавало что-то вроде серого паука размером с крону дерева. Красиво. Спа-а-ать хочу, спа-а-ать...
  Но заснуть мне опять не удается.
  Ну почему в этих снах все превращения - мои? Я уже задолбалась перекидываться в разных безумных монстров. Вон Дубина рядом - попробовали бы хоть раз его обратить, для разнообразия...
  Где-то у моего позвоночника раздается многоголосый оглушительный шепот:
  - А вдруг это опять ламия?
  - Кто?
  - Ламия! Та женщина-змея!
  - Это фурия! Она зовет ее фурия!
  - Ну и неправильно зовет! Такие змеи с женскими... э-э-э... телами называются ламиями!
  Правильно, девочка. Ламиями называются все змеи с сиськами, руками и волосами на голове. Фурия - имя собственное. А ламия - видовое. Стой на своем. Тогда тебя не съедят. Если только я не обнаружу, что из меня снова в наш мир пролез суккуб в поисках человечинки. Он-то и тебя съест, и жениха твоего съест, предварительно... Ой, не надо предварительно. Суккубу ничего такого непристойного не надо, он просто жрать хочет. Вот как я сейчас.
  - Есть хочу! - заявляю я неожиданно глубоким оперным басом. Все. Если я стала мужчиной, женюсь. На том докторе, который поставил мне диагноз и втравил в эту дурацкую игру со смертью в образе разной пакости. Пусть ему тоже станет хреново.
  - А что бы ты хотела поесть? - осторожно осведомляется голосок Кордейры.
  - Да уж не тебя! - рычу я. Из моего рта вылетает клуб дыма и сажей с огоньками осыпается на покрывало. Я с ужасом пытаюсь прихлопнуть занявшуюся постель. Моя рука... Лапа. Огромная, покрытая миллиардом алмазных чешуек четырехпалая лапа. Скашиваю глаз вбок. Прямо к моему носу свешивается какой-то ослепительно-белый парус. С диким инфразвуковым воем я выбрасываюсь в окно, одним прыжком пронизав комнату размером с холл первоклассного отеля. Сзади орут и стреляют из базуки. Мне вслед. Поздно спохватились.
  В облаке витражных осколков я взмываю в небо. Оно раскрывается мне навстречу, словно синие-синие ладони самого бога. Под грозный церковный гимн я лечу в зенит. Мои сверкающие облачным серебром крылья чуть погромыхивают в паузах.
  Я - самое прекрасное творение со времен мироздания. Самое прекрасное, самое мудрое, самое могучее, самое великое. Мне виден мир от края до края и все твари его, бессловесные и говорящие. Мне видны их тела, их мысли, их судьбы и их потомки. "Доминус деи..." - мурлычу я упоенно и небеса содрогаются.
  Я останусь драконом. Я больше ничего не хочу и ничего не боюсь. Я не вернусь никогда. Я буду вечно парить в небесах и позировать в эффектных позах на скалистых утесах. Обо мне будут слагать легенды и петь баллады. Я не обижу никого из этих крохотных, несчастных созданий, проползающих по земле и пролетающих под моим бриллиантовым брюхом. Мне не нужны ни быки на завтрак, ни принцессы на обед. Мое тело пьет воздушные потоки и пожирает грозовые разряды. Я никому не принесу вреда, я ничего не изменю в их судьбе, я только хочу вечно быть здесь и смотреть сверху на эту изменчивую, позолоченную осенью землю, на седые холмы и лезвия рек, я прошу тебя, Господи, ты же тоже дракон, мой великий дракон всего сущего, дай мне остаться здесь, дай мне остаться такой, дай мне жить, Господи, не убивай...
  Если бы кто-нибудь видел, как я лечу по небосводу и плачу безутешными драконьими слезами от сознания собственной конечности и от ощущения смертности всего сущего, которому я, при всем своем величии, могуществе и доброте, ничем не в силах помочь! Наверное, он бы ржал, как ненормальный.
  - Ты же об этом просила? - спрашивает прямо в моей голове совершенно чужой голос. Таким голосом мог бы разговаривать Джек Воробей, доживи он до возраста в пять миллиардов лет. Это голос всё на свете повидавшего авантюриста, которому только и остается, что врать напропалую и посмеиваться над легковерными слушателями. - Ты хотела монстра на все случаи жизни - так вот он! Теперь ты решишь свою маленькую проблему.
  - Какую?
  - Проблему смерти. Ты не хочешь умирать. И все, кто живет тобой и в тебе, не хотят умирать. Вы все будете жить - теперь, когда ты выйдешь на свой самый нелегкий бой.
  - Со смертью. - Это не вопрос. Это утверждение.
  - С собой, глупая! - хихикает пятимиллиардолетний дедушка-пират.
  - Что-о-о-о? - я проваливаюсь в воздушную яму и сразу вхожу в штопор. Тело мое с немыслимой скоростью ввинчивается в тучи, свежескошенное поле валится мне в лицо, как будто это не я, а оно падает с неба...
  Где-то в трех часовых поясах от оцепеневших Геркулеса с Кордейрой я сижу на стерне и ковыряю болячку на левой задней лапе. Выходя из штопора, я снесла какой-то овин. Мне ужасно неловко. От овина осталась только дымящаяся воронка. Потому что, выходя из штопора, я нечаянно икнула.
  Все-таки хорошо, что драконы так понятливы. Уж посмекалистее людей. Будь я человеком, я бы до сих пор задавала нелепые вопросы голосу в моей голове. Но в драконьей ипостаси мне уже все ясно.
  Вот он, предел желаний. Полное знание, полная свобода, полное всемогущество. У меня есть все, о чем я мечтала, когда мой мозг не занимала другая мечта - о том, чтобы выжить.
  Я могу смять все свои слабости и поджечь их, слегка дунув на неопрятный ком. Я могу превратиться в миф и остаться живой. Я могу бросить всех и всё позабыть. Я могу помнить всё - как я помню непрожитые мною жизни и не постигшие меня судьбы. Я могу предоставить мир его собственным заботам. Мне решать, кем я буду отныне. Отныне и навек, потому что я не верю больше во власть смерти.
  Самый лучший и самый бесполезный подарок из всех, которые я когда-либо получала и получу. Из всех, которые может получить человек. Даже если он и не человек вовсе.
  Рядом со мной со свистом рушится с неба что-то зеленое. Идеально зеленое. Все, что есть на свете упоительно-зеленого, смешано в этом цвете. Оно встает на лапы и идет ко мне, ничуть не переваливаясь, а словно течет в воздухе над щеткой сухой травы.
  - Ты возвращаться собираешься? - спрашивает оно голосом Дубины, передвинутым в диапазон, в котором разговаривают грозы и водопады. - Ты не ранена?
  - И ты, Брут... - вяло отмахиваюсь я. - Ну чего ты приперся-то? Я бы вернулась. Куда ж я без тебя? - я пытаюсь улыбаться, но слезы опять собираются в уголках глаз. Я задираю голову к небу и делаю вид, что меня страшно интересует воронье над полем.
  - Я так и думал. - Геркулес садится рядом, будто чешуйчатый крылатый пес.
  Мне не хочется ничего у него спрашивать. Наверное, он всегда был драконом. И потому он такой ответственный. Придется мне учиться у него. Учиться не заноситься. Учиться совмещать всемогущество со смирением, которое я так ненавижу. Пойти, что ли, в заложники к какому-нибудь царю? Пусть он научит меня исполнительности. А я в награду научу его плохому.
  Геркулес читает мои мысли и усмехается. Вот мерзавец! Смеется. И это после всего, что я для него сделала! Примерившись, я даю ему могучего драконьего поджопника. Зеленое тулово с огненным хэканьем валится наземь. Почва сотрясается, как от взрыва.
  И я с издевательским смешком поднимаюсь в темнеющее небо, в сердце заката.
  
  * * *
  
  - Герочка, конечно, мужчина, у него потребности! - трещит мать. - Ему женщина нужна. А девушки - они ведь разные бывают. У них в голове одно: замуж выйти. Ну какая там любовь, о чем вы? Немки вообще расчетливые, у них вместо сердца калькулятор. Вот и ему надо все просчитать, прежде чем с кем-то надолго связываться. Из какой она семьи? Кто ее родители?
  - Ее родители умерли пять лет назад, - холодно отвечает Гера, пытаясь усмирить разрезвившуюся бабулю. Зря надеется.
  - Ну и ладно! - отмахивается маман. - А кто они были? Герочка, помни: ты у нас непростого рода! Моя прабабушка, между прочим, столбовая дворянка была! Конечно, с твоей мамой об этом забываешь, она же себе тако-ое позволяет... А про тетушек твоих я вообще молчу! - она презрительно оглядывает нас, притихших под струями материнской критики. - Кстати, что это за негр со мной в лифте раскланялся? Не твой ухажер, часом, а, Сонечка? Я бы не удивилась, если ты и с негром... Ай! - мать встряхивает ручками. - Так вот, о чем я? Ах, да! О родителях этой, как ее, Хелены надо узнать. И вообще все выяснить. Есть у нее образование? Квартира? Счет в банке? Немки хороши, если у них все это есть. А если она безродная, безденежная и вообще непонятно кто...
  - Ты бы сперва узнала, чего они с Герой хотят, - бурчу я.
  - Мало ли, чего она хочет? Сперва надо посмотреть, на что эта девица годится! Хи-хи... Может, он переедет к ней, поживет - да и плюнет. Вдруг у нее таких Гер полна коробушка...
  - Девочки, - произношу я деревянным голосом, - и Гера. Выйдите на минуточку.
  Скривившийся, словно от удара под дых, племянник обходит бабулю по параболе и покидает комнату первым. Сестры, подталкивая друг друга, пропихиваются в дверь. Я поворачиваюсь к матери.
  - Слушай сюда, гадина. - Дракон в моей душе разворачивает гигантские белые крылья и разевает бездонную огненную пасть. - Сейчас ты закроешь ротик и прослушаешь краткую лекцию, первую и последнюю. Еще одно ядовитое словечко в адрес Хелены, Геры, меня или девочек - и я выкину твое шмотье из окна. Второе слово - и ты полетишь следом. Тоже из окна. Того, что ты УЖЕ сказала, достаточно, чтобы ты сразу после рождества (во время которого будешь вести себя тихо-тихо, тише мыши под метлой) собрала свои манатки и вымелась вон. Никаких шопингов, никаких культурных мероприятий, никакого шика за Сонин счет. Едешь в аэропорт и отправляешься к чертям собачьим. К своим любимым конфиденткам. Им будешь заливать насчет расчетливых немок и непочтительной родни. А сейчас ты поменяешь излюбленную манеру поведения на приличную.
  - Ася, что ты себе позволяешь?.. - севшим голосом шепчет мать. Жалкая попытка.
  - Я позволяю себе только то, что МОГУ себе позволить. А я могу себе позволить закрыть твой вонючий рот!!! - грохочу я. У меня даже голос незнакомый. Тяжелый бас, отражающийся от стен.
  - Как ты разговариваешь с матерью?.. - у нее по-детски обиженное лицо. Вот-вот. Пусть осознает, что такое детская обида, когда нет никакой возможности дать сдачи. Лучше поздно, чем никогда.
  - Ты мне не мать. Ты мерзостная чужая старуха. Старуха, которая говорит гадости тем, кто мне дорог. Но больше ты этого делать не будешь.
  - Это пачиму эта?! - срывается она на крысиный визг.
  - Потому. Что. Я. Не. Позволю. - Я наклоняюсь к старой ведьме и аккуратно прихватываю ее за глотку.
  И откуда столько силы? Как будто вся мощь моего тела вошла в кисть и превратила нормальную женскую руку в драконью лапу. Мать слабо ворочается, горло у нее дергается, я вижу, как проступают яремная вена и сонная артерия, представляю, как ломается подъязычная кость, как с пеной лезет изо рта синеющий язык, представляю так отчетливо, что этот образ передается женщине, замершей под моей рукой, остолбеневшей от накатившего знания: нельзя сопротивляться, нельзя кричать, нельзя даже дышать, иначе конец...
  В дверь звонят. Пришла Хелене.
  - Сейчас я тебя отпущу. И ты будешь милой и обходительной с этой девушкой. Ты будешь с ней именно такой, какой бываешь со своими сраными подруженьками. Ты постараешься ей понравиться. А завтра уедешь. И больше мы не увидимся. Никогда. Будь послушной - и я ничего тебе не сделаю. Но только если ты будешь вести себя так, как я велю. У тебя нет другого выхода, старуха. Помни: я рядом и слышу каждое твое слово. Даже непроизнесенное. А, Хелена, здравствуй! Знакомься - это наша мама, Герина бабушка!
  - А зачем ты держишь ее за шею? - растерянно улыбается Хелене. - Это какой-то русский обычай?
  - Нет, просто мама подавилась тортиком. Она очень любит тортики, откусила слишком большой кусок - вот и подавилась, - ухмыляюсь я, отпуская такое мягкое, дрожащее горло. На нем остается отпечаток не только пальцев, но и ладони. Будет синяк. На память о том, что когда-то у этой женщины была дочь.
  Остаток вечера прошел в атмосфере глубокого радушия.
  А на следующий день мне стало не до мамаши. Потому что Дракон нашел меня.
  
  
  Глава 19. "Let's forget about tomorrow"...
  
  
  Все это время мы переписываемся. Перебрасываемся ни к чему не обязывающими фразами. Чтобы не связывать друг друга ни надеждами, ни обещаниями. Вернее, чтобы не связывать СЕБЯ. Не обманывать. Не уговаривать. Не строить в воображении сказочных замков, населенных фантомами красивого ухаживания, верной любви и душевной близости. Потому что реальный мир никогда не выдерживает тяжести подобных фата-морган. Твердь действительности проламывается и красивые видения улетают в преисподнюю, по дороге эффектно рассыпаясь в прах.
  Страннее всего то, что очередная погибшая фата-моргана не в силах нас образумить. Мы продолжаем надеяться, что есть такое время и место, где окружающий мир способен выдержать все, о чем безумствует мечта, выдержать и не сломаться... Потому что изо дня в день любоваться на неказистое лицо реальности - невыносимо.
  Когда-то одним из самых страшных видений было: я, расплывшаяся в кляксу, с рыжеватой нахимиченной шерстью вместо волос, улыбаюсь покорной улыбкой лысому кривоногому мужику с тупо-оживленным лицом - "главе семьи", рядом вертится подросток, выбирающий - огрызнуться или подлизаться - семейная фотография из тех, которыми хвалятся на сайтах... И ужас даже не в том, что мы уродливы, будто зверолюди доктора Моро, а в том, что отныне мы в связке. И ни один из нас шагу не сделает отдельно от двух других.
  У нас больше нет ни собственного мнения, ни собственных желаний. Сохранить в душе заповедный уголок и лелеять там призрак девичьей мечты - предательство по отношению к лысому-кривоногому. И по отношению к его отпрыску. А значит, если сам Ланселот Озерный придет ко мне под окна с копьем, сонетом и букетом, я его попросту не замечу.
  Психическая слепота, вот как это называется. Слепота не глаз, а мозга. Когда не видишь вещей, в которые ежедневно, ежечасно тычешься носом, когда не можешь объяснить себе, почему отвергаешь самое простое решение проблемы, почему, страдая от одиночества, отталкиваешь все протянутые тебе руки...
  А потом выясняется: можно не заметить рыцаря на боевом коне и не будучи женой и матерью. Достаточно привыкнуть к мысли, что ты связана. С кем-то или с чем-то, требующим всю тебя, без остатка. Муж? Ребенок? Болезнь. Она отбирает у человека все права на него самого. Она изменяет наши глаза так, что те больше не видят выхода.
  Бывает, люди, не обремененные тактом, спасают нас от психической слепоты. Как сестра моя Сонька, когда без стеснения читает не предназначенную ей почту. И отвечает вдобавок! Не всем, конечно. Только тем, кого я, по ее мнению, недооцениваю.
  Пусть не наутро, а лишь на вторые сутки после Кровавого Рождества, принесшего немало приятных мгновений (ах, как вздрагивала и запиналась наша самоуверенная мамочка, опасливо поглядывая в мою сторону!) я вознамерилась осуществить вторую часть плана. А именно - выставить маман из дому. Пока драконье самоощущение не испарилось.
  Но Соня не дала мне даже обратить на мамулю огненный взор. На взлете перехватила.
  - Аська, собирайся! - тараторит сестрица, пихая круассан в мой изумленно открытый рот. - Кофе-кофе-кофе, на-на-на-на-на! Скорей-скорей-скорей!
  - Да фто флуфилофь-то? - взрываясь крошкам, пытаюсь узнать я, полузадушенная круассаном.
  - То, чего у тебя сто лет не было и еще сто лет не будет, кабы не я! Свидание!
  - Сви... С кем?
  - С Костиком!
  "Ужас из железа вырвал стон". Я представила себе Олега Меньшикова, Костика из "Покровских ворот", легкомысленного аспирантика, читающего Пушкина надменной девице в пышной юбке и нитяных перчатках... Что-то не то. Встряхнувшись, как пес, вылезший из воды, включилась в происходящее. Костик - это Дракон. Свидание у меня с ним. Но как? Естественно, Сонькиными молитвами, больше никто не осмелится. Ругаться поздно, придется расхлебывать.
  - От кого ты ему отвечала - от меня или от себя? - скрежещу я сквозь потоки кофе и круассановый заслон в горле.
  - Ну, не такая уж я безнравственная... - кокетничает Соня. - От себя, конечно! Написала, что я твоя старшая сестра, что могу с ним стакнуться и выгнать тебя на него, как дичь на стрелка.
  Думаю, эти двое нашли друг друга. Удивительно, что на свидание с Драконом иду я, а не Соня.
  - Чудо нравственности, что и говорить... - ворчу я, распахивая платяной шкаф и выворачивая из него потроха. - Что мне надеть, загонщица?
  - Это, это, это! - сестра пихает мне в руки какие-то яркие тряпки. Бог с ним, надену, что она скажет. Мне еще с волосами надо что-то сделать.
  - Где хоть мы встречаемся-я-а-а-а-а?! - выкрикиваю я в такт движению щетки, дергающей мои волосы.
  - Под задницей Старого Фрица* (Прозвище Фридриха II Великого, короля Пруссии, а также название памятника ему на Унтер-ден-Линден - прим. авт.).
  Хорошо хоть недалеко. Памятник Фридриху Великому, водораздел между Западным и Восточным Берлином, разминуться невозможно. Налево - темные переулки Музейного острова, колкий ледок на воде, серые громады музейных зданий. Направо - целый квартал рождественских базаров, музыка фонтанами, запахи волнами, спиртное реками, Abba вперемешку с ароматом тушеной капусты, все столы уставлены горячими кружками с глинтвейном... Мы стоим между базарами и музеями, на границе света и тьмы и смотрим друг другу в глаза проникновенно... как два последних дурака.
  Наконец, Дракон неловко хмыкает и протягивает мне цветок. Хорошо, что только один, а не целый веник.
  - Я тут подумал: может, стоит приехать к тебе в Берлин? - нерешительно начинает он. - Это не город, а настоящая сводня. Париж ему в подметки не годится.
  - Да уж заметила, - усмехаюсь я, нюхая драконов подарок - красивый, словно опаловая брошь.
  Кажется, Константин боится, что я примусь ворчать. Хотя на красивые жесты вроде этого женщине положено отвечать восторженным писком и повисанием на шее у щедрого и нежного поклонника. Женщины ведут себя иначе только в дурацких комедиях, где героине положено кочевряжиться битых полтора часа. Ведь если не выдумывать подлые мотивации, что руководят героем, то придется зажить с ним полноценно и счастливо на пятой минуте фильма. А то и на третьей.
  Почему-то ни первый, ни второй вариант не кажутся мне подходящей манерой поведения. Как всегда, мне требуется что-то третье.
  - Куда пойдем? - спрашиваю я Дракона. - Направо или налево?
  - Сейчас туда, где поговорить можно. А там посмотрим!
  И мы пошли туда, где можно поговорить. Через синие-синие ворота Иштар, в подземный зал Пергамона* (Берлинский музей - прим. авт.), к разверстому склепу древнего царя, имя которого немедленно улетучивается из моей памяти. Гробница, откровенно говоря, похожа на вентиляционную шахту метро - и эстетикой, и размерами. Но мы отчего-то все бродим и бродим вокруг нее, как привязанные.
  Впрочем, для меня спускаться в подземный мир и кружить там, пока в моей собственной голове не рассветет и не забрезжит, - неизбежность. Это примета. Или совпадение. Мне все равно. Я привыкла, что перед всяким поворотом в судьбе оказываюсь в подземелье и блуждаю там, как неприкаянная душа по Тартару. Не обязательно в каком-нибудь особенном подземелье - может быть, в метро. Или в погребе. Может, всего-навсего случайность. А может, взаимное притяжение подземных богов и моей судьбы.
  Зал крошечный, единственный источник света - слабое сияние витрин с жалкими обломками некогда могучей цивилизации. Как будто время стало штормовым морем и обрушилось на царство позабытого потомками царя, и разметало все, чем был он славен и богат, а на берега будущего вынесло лишь горсть бусин и черепков. Вот и делай после этого карьеру в политике...
  - Ну что, признаешься добром или принести тебя в жертву Эребу* (Олицетворение мрака в греческой мифологии - прим. авт.)? - звучит из-за темного куба гробницы.
  - Признаться в чем?
  - Ты боишься меня или себя?
  - Я боюсь... Ну как бы тебе объяснить? Понимаешь, я недавно подумала: люди - не персонажи чего бы то ни было. Они не воротят нос, когда на их порог вступает молодой-красивый-богатый... м-м-м... претендент. И нормальные (впрочем, это не про меня) женщины не шарахаются от таких, как ты "по идейным мотивам".
  - От таких, как я? То есть от каких? Не так уж я молод, красив и богат, согласись! - немного растерянно говорит Константин. Как будто впервые задумался над тем, по какой шкале себя оценивать, от кого отсчитывать - от олигархов, от кинозвезд?
  - Раньше существовало подходящее определение - "интересный". Жаль, что оно устарело! - смеюсь я.
  - Да, оно бы, пожалуй, подошло, - кивает он. - Итак, я интересный и тебе не полагается воротить от меня нос.
  - Вообще-то, не полагается...
  - Вообще-то?
  - Ну, если не слушать всяких злоехидных мореплавателей...
  
  * * *
  
  - Да разве ж я его критикую, дракона твоего? - Мореход смотрит на меня без тени участия. Мог бы, между прочим, не притворяться посторонним и не имитировать невмешательство.
  - Не ты! Оно! - показываю в сторону борта. Оно, море Ид, встревает между мной и кем бы то ни было. И кажется, намеревается встревать вечно. Благодаря прихотям своего Ид я и себе-то не верю, как же мне поверить другому?
  - А ты ему все-все позволяешь? - интересуется Мореход. - Может, хоть раз да вступишься... за кого-нибудь интересного тебе?
  Я молчу. Даже в ходе внутреннего диалога мне неловко признаваться в собственной трусости. Но Мореходу и не нужны признания. Он знает меня лучше меня самой. И это он рассказывает мне, какая я, а не наоборот.
  - А теперь скажи, почему трусишь. - Глаз капитана, ведущего наше общее судно через мое неповторимое подсознание, загорается глубоким синим огнем, точно подсвеченный камень.
  - Потому что мне больно. Мой разум - это зверь, попавший в капкан. Он ничего не сознает, кроме страха и боли. Но знает: если перетерпеть боль, стократ ужаснее этой, и отгрызть собственную лапу, можно освободиться. И ускакать в лес на трех ногах, оставив кусок себя в зубах капкана. И лишь потом умереть в равнодушном лесу, медленно и мучительно. Или дождаться того, кто придет, полыхнет в морду огнем - и подарит избавление. Вот и все, чего я могу ждать от жизни. Но как бы я ни устала, как бы мне ни хотелось избавления, избавителя я все-таки боюсь.
  - А если он разожмет капкан?
  - Да разве его разожмешь? И лапа давно омертвела, ее, можно сказать, у меня уже нет. Я обречена.
  - Ты просто потеряла надежду. Вот и не видишь, что есть и другой путь.
  - Другой путь... О чем это ты?
  - О том, что кроме передвижения по земле на трех лапах, - лицо Морехода приближается к моему и синий огонь светит мне в самый зрачок, - есть и другие способы. По морю, по небу... Не все живут в лесах. Так и скажи избавителю, когда он придет. Если, конечно, в него поверишь.
  - Я поверю. Я приложу все силы, чтобы поверить.
  
  * * *
  
  - Знаешь, - смеюсь я, - на гробы я, кажется, насмотрелась. На год вперед. И почему-то страшно хочу есть. Может, хватит разумный-добрый-вечный сеять? Пошли на базар - глинтвейн пить, пицца жрать, э?
  - И тут пицца, - ворчит Дракон, вылезая из музейного Тартара на свет божий... нет, скорее рукотворный, - куда ни приедешь - в Америку, во Францию, в Германию, про Италию вообще молчу - везде пицца! Может, чем национальным покормишь?
  - А то! - хвастливо заявляю я, - Чего изволите: национального немецкого шиш-кебаба или пончиков на свином сале?
  - "А ты меня решилась уморить"! - убежденно произносит Дракон. - Я понял. Вы три сестры-сирены. Одна заманивает поклонников красотой, другая - умом, третья - душевным обращением. Потом растеплившегося мужика ведут на рождественский базар, травят, то есть закармливают пончиками на свином сале, а потом...
  - На том же базаре коптят в палатке - во-он там, за каруселью, где дым столбом! Там местные гарпии и сирены доводят до кондиции свои жертвы, фаршированные пончиками. Пошли туда? И не сопротивляйся, а то ведь я тебя, пожалуй, не дотащу...
  После непривычно тихого (а кому он на Рождество сдался?) Пергамона, базары, протянувшиеся по другую сторону Унтер-ден-Линден, оглушают и ослепляют. Я не люблю оглушающе-ослепляющих мест, но в них, пожалуй, первое свидание проходит легче, чем в романтически-проникновенной обстановке. Ничто не понуждает тебя к откровенности, зато можно спокойно подурачиться. И даже додурачиться до ощущения, что вы сто лет знакомы и не нуждаетесь в свечах, Вивальди и изысканном десерте для откровенного разговора.
  Вот и я так же попалась. Сама не заметила, что рассказываю Дракону о Геркином детстве. О том, как из двух теток, совершенно непригодных на роль матери, вышла одна вполне приемлемая родительница.
  - Сперва мы все с ним сидели. Даже маман. Как же, первый внук! Она им почти гордилась. А потом выяснилось, что он не пластилиновый, а живой. И что бабушка ему... не нравится. Для бабушки это был шок! - я с хрустом откусываю от яблока в липкой алой карамели. И как это есть, чтобы не измазаться? Яблоко, насаженное на деревянную шпажку, вертится волчком - понимает, зараза, что за липкий бок его не ухватишь...
  - Потому что привыкла всем нравиться? - подмигивает Константин.
  Надо же, слушает! Это странно. Обычно разговоры про детей понижают градус интереса до нуля. Если хочешь, чтобы собеседник свернул беседу и под благовидным предлогом слинял, заведи шарманку про гениальные словечки, удивительные наблюдения и прочие великие достижения чудо-ребенка. Мужчине все эти истории - рвотное со снотворным пополам. Того, кто продержался полчаса, можешь занести в когорту идеальных отчимов и взять на заметку.
  Но Дракон и слушает как-то иначе, без кротости и обреченности во взоре. И я не сразу понимаю, что ему ИНТЕРЕСНО! Как будто он знаком с моей родней. Как будто ему хочется знать расклад сил и... слабостей в нашем семействе. Как будто у него на нашу семью далеко идущие планы!
  - Да, мама привыкла нравиться... - осторожно соглашаюсь я. - Ну, она красивая женщина... была...
  - На самом деле без разницы, красивая или некрасивая, - замечает Дракон, прихлебывая глинтвейн из нелепой кружки с надписью "Ich bin das bezaubernde Baby" ("Я прелестная малютка", а может "Я прелестный малютка"?). - Вот женщина - та досконально определит, красавица перед ней или просто миленькая. Мужчина, если влип, фиг поймет, на сколько баллов там реальной красоты, а на сколько - чистого куража. Но куража, коли в прелестницы податься решила, понадобится много.
  - Ну да! - удивленно киваю я. - А потом так оно и идет: чем больше очарованных, тем нерушимее кураж! Цепная реакция.
  - Главное, чтоб никто самооценку не снижал, - поддакивает Константин. И откуда он в этом разбирается? - Вот как Гера - вашей маме.
  - О да-а-а, он тогда старушку прилюдными вопросами прямо изводил: баба, сколько тебе лет, баба, зачем ты врешь дяденьке, баба, почему с тобой так скучно, баба, почему ты такая глупая... Баба не знала, что он, стервец, в следующую секунду брякнет. Можно сказать, сама судьба Герку у нее отобрала и мне вручила.
  - А его мать? - все с тем же неослабным интересом спрашивает Дракон.
  - Его мать делала, что могла. Вернее, что умела. Майке вся эта детская физиология, походы к врачам, разборки с воспитателями-учителями - вроде утренней зарядки. Я б, например, умерла от паники в тот первый раз, когда Герка в три года с температурой сорок свалился, а врачи сквозь него смотрели. Причем с таким видом, точно он давно умер и истлел. Зато Майка мигом нашла крайнего и вытрясла из него душу и отдельную палату. Но она терпеть не может разговаривать с сыном. Сестрица для этого слишком энергична... - вздыхаю я. Слишком энергична и слишком занята.
  Конечно, я далеко не сразу поняла, что мне НРАВИТСЯ вечная Майкина занятость, из-за которой сидеть с подрастающим Геркой всегда выпадает мне.
  Казалось, жизнь можно проводить гораздо интереснее, чем на поприще бэбиситтерства. К тому же мне не нравились молодые матери. Было в них что-то неисповедимо-животное. Как будто с рождением младенца все они резко поглупели, стремясь найти с грудничком общий язык, а потом так и не догнали активно растущего ребенка. Вот и плетутся следом, с трудом осваивая азы интеллектуальной деятельности.
  И лишь со временем Герка из обузы превратился в друга. В связующую нить между мной и окружающими. Которая не порвалась, даже когда я стала, мягко говоря, не самым удобным собеседником...
  - Словом, Гера привык: если поговорить надо, то с Асей. Тетей Асей! - хихикает Дракон.
  Обычно в ответ на шуточки по поводу персонажа рекламы, приезжающего на запах грязного белья, я обливаю презрением и знакомых, и незнакомых. Но сегодня я добра. И примитивна. А потому всего лишь бросаю Константину в лоб огрызок яблока. И попадаю.
  - А скажи мне, прелестный малютка, почему ты меня об этом спрашиваешь? - уже довольно нетрезвым голосом произношу я.
  - Потому что про себя ты мне ничего не расскажешь, даже если мы целый день проболтаем. - Улыбка у Дракона такая... широкая. Словно две улыбки разом. Человеческое лицо для подобной улыбки маловато. Невместительно.
  - Думаешь, про Герку я все-все расскажу, вот заодно себя и выдам? Хитро, геноссе! - хихикаю я, уткнувшись носом в теплую кружку, пахнущую гвоздикой.
  - Просто я однажды заметил: мы, мужчины... - Дракон делает едва заметную паузу, словно намекает мне, что он хоть и относится к этой категории, но как-то по-особому относится. Не совсем как человек. Или совсем не как человек. - ...охотнее общаемся с теми женщинами, которые не рассказывают, а выслушивают. Нас. Задают вопросы, поощряют трепотню, вызнают детали. А потом удивляемся, что попались в руки манипуляторше, которой, по большому счету, на нашу личность плевать. Она ее воспринимает в качестве бибабо. И мы трепыхаемся на чужой руке, пока нас не сбросят. Потом у нас внутри образуется пустота и мы теряем смысл жизни. Довольно надолго. Иногда - на всю жизнь.
  - Зато болтушки вроде меня безопасны, да? - Я хлопаю ресницами, изображая глупость несусветную, вселенскую.
  - Женщины, у которых есть, о чем рассказать, не подпитываются чужими душами. Не паразитируют на любви народной. Не превращают окружающих в зомби. Они живут тем, что у них есть своего. Вот так! - и мой мудрый поклонник щелчком отправляет скомканную салфетку в корзину возле столика.
  Вот уж не думала, что мужчины анализируют причины жизненных неудач. И пытаются изменить орбиты своего движения относительно женского пола, а не кружить по заданной, регулярно натыкаясь на одни и те же астероиды и переживая каждый раз мировую катастрофу. Или этот Дракон какой-то неправильный, или мое представление о мужчинах - однобокое.
  Да и зачем мужчинам меняться? Разве привычка все анализировать меняет орбиту? Мы, женщины, поверяем каждый свой промах трудами какого-нибудь специалиста - и что, совершаем меньше промахов? Нет, просто после очередного говорим себе: ну вот, так я и думала!
  - Может, вам нравятся именно манипуляторши, а не эти, которые живут своей жизнью? - пожимаю плечами я.
  - Конечно, нравятся. Они так похожи на наших мамочек! - язвит Дракон. - И нам нравится быть зомби!
  - Смеешься, да-а-а? - канючу я. - Знал бы людей, над святым бы не смеялся!
  - Да, - покаянно склоняет голову он. - Любить манипуляторов всей душой, жить гармоничной жизнью зомби - это святое.
  Мы переглядываемся и понимающе улыбаемся друг другу. Хорошо, когда не требуется топить собеседника в разъяснениях и проходить с ним по всей логической цепочке от начала до конца. Надо признать: женщины любят не плохих и не хороших мальчиков. Они любят понятливых. Ну, может, не все. Может, только я.
  Открытая эстрада рядом с нами время от времени взрывается незабвенной попсой. И классикой. И попсовой классикой. Сейчас там раздается: "The people say: when you"re in love tomorrow never comes!"* (Слова из песни Фрэнка Синатры "Forget Domani" - прим. авт.) Все правильно. Завтра не придет, если ты влюблен. А если ты осторожен, не придет сегодня. Вся твоя жизнь станет бесконечным завтра. Думать о нем, просчитывать его, бояться его, обеспечивать его - все на завтра и никакого сегодня!
  Кажется, я слишком ношусь со своим завтра. Стоит отдохнуть от него. Сбросить будущее со счетов и пожить в настоящем.
  
  
  Глава 20. Любопытство, открывающее пути
  
  
  После моего очередного превращения накал событий отчетливо снизился. Как-то стало неинтересно ходить ногами в свете того факта, то и я, и Дубина - драконы. Причем отменно летучие. И непобедимые для монстров. И практически бессмертные - что и вовсе аннулировало наш с Геркулесом интерес к жизни.
  Вот так попросишь у высшего распорядителя судеб какой-нибудь особо вожделенной вещи, попросишь - да и получишь. И все. Жизнь кончена. Когда нечего хотеть и нечего бояться, остается только камнем на перекрестке застыть: все дороги перекрыты - и направление к, и направление от.
  Единственно что у нас с напарником осталось - это любопытство.
  Самая заштатная эмоция, когда выживать приходится. Но спасительная, когда выживание оканчивается. Не прерывается на минутку, которой только на то и хватает, чтоб дыхалку восстановить, а именно заканчивается. И тебе больше ничего не грозит, кроме смерти мозга от скуки...
  Словом, вместо упоения драконьим всемогуществом, я, прямо как есть в драконьем виде, сбежала и от Геркулеса, и от его возлюбленной Кордейры. Сбежала и забилась в какую-то северную пещеру задом вперед, выставив наружу только кончик носа и один глаз - чтоб отслеживать смену дня и ночи.
  Мой благоприобретенный организм радостно демонстрировал сугубо драконьи фишки: если проходил час, я замечала одно-два мгновения, не больше. Облака проплывали по небу со скоростью гидроцикла Джеймса Бонда, солнце и луна не восходили, а вылетали из-за горизонта, деревья вспыхнули, почернели и оголились - и мир оделся в белое и многослойное, как самая помпезная из невест.
  Смотреть стало совсем не на что. И всплыли воспоминания.
  Я и раньше припоминала отдельные факты из жизни Викинга. И все больше тюрьмы-побеги, туризм-каннибализм... Но ЭТО!
  Я вдруг вспомнила себя до Викинга. Вернее, сначала я вспомнила другую женщину.
  Она вышла из бархатной темноты за смеженными веками - красивая невозможно. Облако рыжих волос окутывает плечи, глаза светятся синим полярным льдом, тонкие черты каменеют от надменности и ненависти. И во всем ее облике - ничего, кроме надменности и ненависти.
  Я гляжу на это великолепное существо с горечью и презрением, на которое, как мне казалось, давно неспособна. Это послевкусие разочарования, осадок обожания. Это обманутое обещание любви. Откуда оно у Викинга, которая не верит даже собственному другу-рабу по имени Геркулес?
  Оттуда же, откуда и у всех. Из детства. Из юности. Из семьи. Когда-то и у Викинга была семья. Была-была, не сомневайтесь. Она росла не в приюте для малолетних киллеров, не кочевала из приюта в колонию и обратно. Она была дочерью самой красивой и самой никчемной женщины на свете. Которую я никогда не понимала.
  Зато теперь я - дракон. И я могу войти в ее разум, как в болотную грязь, и раствориться в нем, и проникнуться им, и самой стать грязью.
  
  * * *
  
  Мое лицо валится на меня из зеркала - огромное и неотвратимое, как срубленная секвойя. И такое же складчато-узловатое. На нем буквально нет живого места. Живого, гладкого, ровного, упругого места, которого было так много - еще вчера. Буквально вчера.
  Похоже на съемку из космоса. Если перевернуть зеркало не увеличивающей стороной и вытянуть руку как можно дальше, пейзаж становится идиллическим. Но придвинь зеркало к лицу, вглядись в себя в масштабе пять к одному - и проступят мусорные свалки, раздолбанные дороги, отравленные реки... Вместо красивых видов - адское скопище проблем.
  Как жаль, что это не болезнь! Страдая, я бы верила, что найду лазейку - и сбегу из болезни в здоровье. Вернусь к себе прежней. Но от старости не сбежишь. Хотя мы пытаемся. И как Черные королевы Зазеркалья* (Имеется в виду персонаж Л.Кэрролла "Алиса в Зазеркалье" - прим. авт.), бешено несемся, стараясь остаться на том же месте. А старость раскручивает колесо, внутри которого мы бежим, все быстрее и быстрее.
  Я расправляю кожу, словно скомканную ткань, в надежде, что оно - мое лицо - отвисится и придет в норму. Хотя мне хочется вцепиться ногтями в собственный лоб и сорвать чужую бугристую маску с той, кем я вижу себя - до сих пор вижу. С прекрасной юной себя.
  Лучше бы мне никогда не быть красивой! Есть лица, которые старость не портит - она их превращает в манускрипт, завораживающе интересный, многозначительный и самодовольный. Запоздалый подарок природы. Зато красивое лицо старость делает руиной. Руины нравятся туристам. А вот нравятся ли руины сами себе? Да они только и делают, что грезят о временах, когда колонны стояли и пол блестел!
  Я поднимаюсь с кровати и нарочито старческой походкой, злобно шаркая, подхожу к окну. За окном меня поджидает особенно отвратительный весенний полдень - и особенно отвратительное зрелище юной девушки, сидящей на траве с молодым мужчиной. Мужчиной, которого я и сама не прочь так же обнять за смуглые плечи.
  Девушка откровенно нехороша собой: у нее резкие, мальчишеские черты лица, глубоко посаженные глаза, волосы коротко подстрижены, но все равно торчат. И тело у нее слишком грубое, ширококостное, какое-то звериное, будто творец до последнего не знал, что создает - женщину или... нет, не знаю, какое животное. В ней их много. То-то она и связалась с получеловеком.
  Мерзкая ящерица, отнявшая у меня дочь!
  
  * * *
  
  Я и есть эта девушка. А он - мой мужчина. Драконий царь, как его называют. Драконий царь - подумать только!
  У драконов нет правителей. Ни царей, ни королей, ни князей, ни ханов, ни султанов, ни даже выборных дожей. Драконы всегда одиночки. Они даже собственных родителей не знают, потому что рождаются вполне самостоятельными.
  Но они адски любопытны. И часто приходят к людям - кто-то в своем истинном облике, кто-то в человеческом. Им нравятся люди, как нам нравится все переменчивое, краткоживущее - бабочки, цветы, облака. Мы кажемся им прекрасными, потому что скоротечны.
  Вот и он пришел ко мне, чтобы полюбоваться мной. А мог бы выбрать другую. И я никогда бы не узнала, как пахнут его волосы и кожа, как меняют цвет его глаза, как быстро летит время, когда он рядом.
  Ни о каком "состариться вместе" и речи нет. Просто потому, что не существует общей старости для человека и дракона. Не существует драконье-человеческой семьи. Не бывать нам вместе, пока смерть не разлучит нас, аминь. Только сегодня - и может быть, немножко завтра. Но мне плевать.
  А для моей матери мое завтра - нож острый. Она-то завтра будет еще старее, чем сегодня. Значит, мое завтра отнимет у нее кусочек молодости - еще один.
  Вот она и беснуется. Тихо беснуется, что хорошо. Не устраивает сцен, не выставляет условий: или вы расстаетесь, или ты мне не дочь! Я так рада, что она слишком умна для дурацкого шантажа.
  И я погружаюсь в опасное, бездумное блаженство. Не зная, что судьба моя предрешена. Что лучше бы мне пережить сотни скандалов и придирок, чем пребывать в любовном забытье. Что моя мать уже отыскала средство убить меня - убить идеально, без крови, шума и вины.
  Колдун приедет завтра. Его годами разыскивали агенты, нанятые через подставных лиц, ищейки высокого класса. И нашли - машину для переработки человеческих жизней в философский камень.
  А я всё сижу под раскидистым дубом, как самая безмозглая Гризельда, и кайфую.
  Из хрупкой гармонии материнского недовольства и безмятежного счастья я рухнула прямиком в преисподнюю. Из меня потихоньку утекала жизнь. Я разучилась улыбаться и смотреть людям в лицо. Только дракону. И я смотрела ему в лицо часами, отыскивая следы тайного знания. Он ДОЛЖЕН был знать, что происходит. Он ДОЛЖЕН был меня спасти. Должен был, но не спас.
  Дракону без разницы, проживет ли человек четверть века или целый век. Для дракона и то, и другое - минута. Дракону не понять, чем счастливая судьба отличается от несчастной. Дракон не разделяет ощущения на плохие и хорошие, для него они - энергия, текущая по нервам и сосудам.
  Возлюбленный дракон продолжал любоваться моим умиранием, как красивым закатом. И то, что закат - зрелище недолгое, ничуть не умаляло его восхищения. Даже, кажется, наоборот.
  Поняв, что мой мужчина все-таки в первую очередь монстр, я сама взялась за поиски причин своего недуга. Я была молода, и я хотела жить.
  Довольно скоро выяснилось, почему подвал нашего дома оказался закрыт для посторонних. И для родственников со слугами - в первую очередь. И личность странного мужика, которого я обезглавила годы спустя где-то в тайных лабораториях биофака, лишив Дубину хозяина, тоже оказалась не такой уж тайной за семью печатями - всего за одной. Главный Мучитель, мамашин колдун!
  Бежать было бесполезно. Истечение энергии из моего тела в тело моей матери шло бы своим чередом, как цепная реакция, сбеги я хоть на полюс.
  Надо было перекрыть этот канал, эту контрабандистскую тропу. Самостоятельно. Без помощи сумасшедших ученых и влюбленных чудищ. И я начала изменяться. Используя своего любовника в качестве образца для подражания. Мне требовалось стать драконом! Эти существа умеют управлять чувствами не хуже, чем люди - конечностями.
  Я планомерно уничтожала все, связывающее нас с матерью. Я изгоняла ее из своей души, из своего мозга, из своей жизни. Я выжигала нервы, откликающиеся на звук ее голоса, я выпалывала ростки дочерней любви и преданности.
  Мне удалось. Колдовство обернулось с объекта на субъект. Гнусное заклинание впилось в тело моей мамочки, словно осы-убийцы - в пахнущего жертвой чужака.
  Моя мать теряла самое дорогое - остатки своей красоты и молодости. Тело ее поплыло, превратилось в пирамиду Хеопса, увенчанную стремительно лысеющей башкой. И превратилось... в Чертова Жирного Хрена!
  Она... нет, ОНО надеется вернуть себе красоту. Поймать меня своей магией, кое-как украденной у Главного Мучителя, плохо усвоенной, корявой магией вселенской зависти.
  Воспоминания царапали мне сердце. Мое драконье, бесстрастное сердце. Но царапали - а не рвали на куски.
  Теперь я знала, кто и зачем ищет меня взглядом в хрустальном шаре, пытается мною манипулировать, то и дело ставит на грань смерти, стараясь заменить мою сущность мертвыми суккубами и прочей нежитью. Мама.
  Что же ты сделала с собой, мама? Что же ты сделала со мной? Что же ты еще сделаешь, мама, источенная подлостью, развращенная колдовством, зацикленная на себе бывшая красавица?.. Ведь ничего уже не вернуть. Прежней тебе не бывать. И мне не бывать прежней. Забудем друг друга. Простить не сможем - так давай хоть забудем.
  Я обнаружила, что стою, распрямившись во весь драконий рост, среди каменной осыпи, на обломках скал, разрушенных в миг моего прозрения. От драконьего рывка любая скала потечет лавиной брызг. Из моего рта вырвался рев вперемешку с огненной струей. Мое дыхание мгновенно растопило лед на мелком озерце под скалой. Через несколько секунд озерце испарилось и снова наполнилось - талой водой, бегущей со склона холма. То же озеро. То же, но другое. Мертвое.
  - Я найду тебя, проклятая!!! - звенело эхо, заикаясь, точно от ужаса. Когда я взвилась в воздух с гулом реактивной турбины, оно еще катилось по долине.
  Я найду тебя. Мало было убить тебя в моей голове. Я тебя недооценила, мама. Я думала, ты смиришься с поражением, потеряв вожделенную награду - второй век молодости и любования собой в тысячах зеркал. Я думала, ты отпустишь меня на свободу. Я думала, ты умнее, мама. Я думала, ты поймешь: я - твоя смерть.
  И я уже иду. К тебе. Мы скоро встретимся. Ты наконец-то обретешь покой. Это я тебе гарантирую. Мама.
  
  * * *
  
  Собственно, еще отправляясь убивать дорогую мамочку, я намеревалась с ним переведаться. Спросить насчет Дубины: и что ж мне за везенье такое - повсюду драконов встречать? Потому что три дракона (считая меня) на одну историю - это уже перебор. Пора выяснить, чего мы тут сгрудились, словно в зоопарке.
  И вот, без лишней тягомотины я оказалась там, где заказывала. В отдельном кабинете. То ли в клубе, то ли в ресторане, декорированном под жилье эстета, подвинутого на викторианстве. Он всегда любил такие темные, захламленные места, до потолка уделанные дубовыми панелями.
  Запах кожаной мебели и старого дерева, книжной пыли и свежемолотого кофе - какой знакомый, желанный аромат... Аромат-воспоминание. Аромат-ловушка. Я растянулась на оттоманке, заложив руки за голову. А он, исчадие моего прошлого, сидел по другую сторону стола и смотрел на меня - все с тем же интересом и нежностью, что и целую вечность назад.
  Может быть, тогда, вечность назад я бы засмущалась, сидя рядом с Его Великолепием в эдаком затрапезе: седая, изрубленная, татуированная, вооруженная и безнадежно одинокая. Но сегодня я знаю: никакие усилия не поставят меня на одну ступень с рядовым драконьим имиджем. Я уж лучше побуду без всякого имиджа. Это же реальные шрамы, не косметические. Это реальное одиночество, не напускное. И седина - моя, не мелированная.
  Да, мне нечего предложить тебе, мой дорогой. Ничего из арсенала красивой женщины, которую мужчины носят на руках. Ничего из набора умелой манипуляторши сердцами. Но я и не предлагать сюда явилась. Я пришла спрашивать.
  А сначала мы выпьем свой ночной кофе. Как ты любишь. Кому-то кофе милей всего на рассвете, кому-то днем, кому-то круглосуточно. А ты любишь кофе ночью, рядом с желтой свечой, в какой-нибудь старинной библиотеке и под что-нибудь трагическое. Помнишь, как мы слушали "Призрак оперы" точно в таком же клубе? И что это, кстати, за комната? Впрочем, неважно. Все равно она выдумана тобой. Завтра на ее месте появится что-нибудь другое.
  Я гляжу в спокойное темноглазое лицо и ищу хоть какие-то перемены. Не-а. Их нет, потому что ты - не человек.
  Драконы являются к людям в разном возрасте, выбирая кому что нравится. Есть тысячелетние дети, которые никогда не вырастают и вечно переходят из одних любящих рук в другие, выбирая себе приемных родителей, истосковавшихся по детскому смеху и кокетливым гримаскам. Есть подростки, кочующие из одной дурной компашки в другую, наслаждаясь бурей эмоций и иерархией волчьей стаи. Есть молодые люди, умело романирующие с пылкими девицами всех сословий или иронично внимающие тупым человеческим гениям. Есть задумчивые зрелые мужчины, занятые тем же - но под соусом многозначительного молчания.
  Женщин-драконов я не встречала. Ни одной. Я даже не уверена, что сама остаюсь женщиной, превращаясь в дракона.
  И вот теперь мы поговорим откровенно, на равных. Я ведь теперь новичок, не так ли? Новообращенная драконница - бестолковая и могучая, словно укушенная вампиром жертва, у которой зубки режутся? И значит, нужно мне обрести наставника, выудить у него зерцало премудрости, а потом уж убивать своих ближайших родственниц.
  Так что не тяни, любимый. Давай поговорим, как дракон с драконом.
  - А что ты хочешь узнать? - спрашивает он совершенно искренне. - Разве есть еще что-то?
  Я замираю. То есть как это "еще что-то"? Я пока только одно и поняла: при словах, что я сама, своими руками отдам Геркулеса Кордейре и пойду своим кромешным путем без всяких спутников, друзей, защитников и прочая, мне неожиданно стало очень больно. И от боли я превратилась в дракона. И больше с тех пор человеком не была. Вот до этой самой минуты. Дубине, видно, тоже стало очень больно, когда он увидел, кем я оборотилась, пальнул мне в задницу из базуки и вроде бы даже попал. Потом от боли, что он меня убил (и непременно убил бы! не будь я драконом с их сверхзвуковой скоростью полета!), бедный мой Дубина упал на прекрасные тисовые полы королевской опочивальни и забился в той же страшной судороге, что и я на злосчастном крылечке.
  Так мы оба стали драконами. Очень восприимчивыми и очень понятливыми существами.
  - Итак, мы ВСЕ драконы? - я склоняю голову к правому плечу. В юности у меня этой привычки не было. Она появилась, когда я научилась целиться и стрелять.
  Он кивает. Есть существа, наполняющие любой жест такой значительностью, что кроме жестов от них больше ничего и не требуется. Но я упорнее людей, мне мало красивых жестов.
  - Я? Дубина? Ты? - по кивку на каждое имя. Положительно. - Моя мать? Кордейра? - Отрицательно. - Почему?
  - Не тот сорт боли... - он пожимает плечами. Потом заботливо подливает мне кофе и подвигает ажурную серебряную вазочку с нашими любимыми солоноватыми галетами. Запах кофе и маслянистой галетной корочки сводит меня с ума. Но я нипочем не сойду. Я знаю, чего хочу. И своего добьюсь.
  - Объясняй!
  - Ты же отдавала свою жизнь за другого? - он все возится и возится с кофейником, как будто решил стать драконом-баристой, единственным в своем роде.
  - Когда? Кхха-а! - Кофе не в то горло попал. - Не было этого, точно помню. Я жертвую другими, когда намерена выжить. Всегда.
  - А на Патриарших?
  - Что на Патриарших? Я загрызла Трансаку, она же Безумная Карга. Жаль, что не до конца. - Гадкий вкус эктоплазмы больше не преследует меня. У дракона во рту... пардон, в пасти всегда стоит вкус пепла и золы. С точки зрения дракона, этакая приятная горчинка. Почти эспрессо.
  - А кто подумал: не найду жертвы - отдам себя?
  Действительно, подумал. Подумала. Из чистой, как слеза монашки, жертвенности. Мне Геркулес не очень-то полезен. От него пока одни проблемы: то его стрелой в бок ранят - а я потом болей; то ему Карга мозги запудрит - он меня Старому Хрену тепленькой на фазенду приволочет... А отдавать жалко. Что смерти, что Кордейре. Да, Кордейра!
  - Жертвенность - это ведь не все?
  - Да. Нет. Жертвенность - не все. - Морщится. Недоволен разночтениями человечьего языка. Красивую реплику ему испортили. Позер!
  - Надо сперва побывать в убийцах, не так ли? - скорее утверждение, чем вопрос.
  - Не просто побывать. Привыкнуть. - Он проводит пальцами над свечой, рисуясь и одновременно посмеиваясь над собой. - Зачем столько спрашивать? Разве не интересно самой все узнать?
  - Не-а. Не интересно. Хочу все знать от тебя. А сама буду только делать глупости. - Как ни странно, ему всегда нравилось, когда его подкалывают.
  - Ну хорошо. - Вздох и мхатовская пауза. - Одного набора стеклышек мало. Нужно, чтобы узор сошелся с образцом.
  Теперь поняла. Можно мучить людей, слегка жертвуя собой, как все тираны, - недоедать-недосыпать, отправляя толпы народу в могилу и на галеры. Можно стать киллером и спасателем в одном флаконе, выручать одних, гробить других, потом менять их местами, чтоб гонорар округлить. Но ни крыльев, ни огнемета в глотке не приобрести. Потому как требуется особое стечение обстоятельств. Тот, кому ненароком повезло, получит божий дар в виде летучести, огнементности и яйценоскости. Но придется оказаться в нужном месте, в нужное время и в нужном состоянии.
  Можно, можно иначе. Эксперимент на человеке, результат непредсказуем. Магия тщательно отмеренной боли и освященных веками проклятий - это и есть второй путь.
  - Магия - жестока и точна. Ты получаешь не то, что хотела, а то, что должна получить. - Обворожительный голос. Голос существа, состоящего из магии. Но меня ему не обворожить. Времена легковерия прошли. Настала эпоха жестокой точности. - Твоя мать уже ошиблась, решив, что "молодое" значит "слабое". Мы часто так ошибаемся. Чем мы старее, тем пренебрежительнее. И однажды это стоит нам жизни.
  - Она дорого заплатила за ошибку.
  - А вот за новые ошибки ей платить нечем. - Темный глаз быстро и насмешливо подмигивает.
  Спасибо, любимый. Я все поняла. Я буду осторожна с тем, кто знает, что делает. Я-то пока ни черта не знаю. Все эти годы я училась одинокому выживанию, да еще претворению живого в мертвое. И прогуливала другие важные занятия. Я самоуверенная невежда, древнее ты мое. Мне нельзя соваться в логово маман. Она меня с кашей съест. Как и было задумано.
  И убранный под викторианскую библиотеку интерьер пропадает. Вместе с ним, незабвенным. Что ж... Насущное сказано, главное не затронуто, былое исчерпано, грядущее туманно. Все так, как и должно быть.
  Оказывается, я стою на стене донжона, между зубцами, и любуюсь почти бескрайним видом. А внизу, едва заметный на фоне камня, меряет шагами барбакан Дубина.
  
  
  Глава 21. "Но ангел тает, он немецкий"...
  
  
  Возвращение с удачно проведенного свидания - это как возвращение Золушки с бала, на котором она и обуви не теряла, и карета в тыкву не превратилась, и пешком ковылять не пришлось. Да, сказке еще далеко до хэппи-энда, и все-таки в душе растет и ширится ощущение: а жизнь налаживается! Хочется найти слушателя с большими ушами и в деталях описать все доставшиеся на твою долю знаки внимания.
  К сожалению, найти достойного слушателя - задача не легче, чем влюбить в себя принца. У всех вокруг - своя жизнь и они хотят говорить про свое, а не про то, что вы ели, что танцевали и что обсуждали там, на великосветском пати. И приходится быстро-быстро переключаться со своей эйфории на чужие проблемы.
  Вот и я немедленно переключаюсь, увидав во дворике смурного Герку с сигаретой в вяло опущенной руке.
  Не думаю, что его выгнали из теткиного дома, чтоб атмосферу не портил. Сестры мои не курят, но и здорового образа жизни не исповедуют. Соньке просто курить нечего - уж очень здесь, в Европе, дрянные и дорогие сигареты. Кажется, что привычную продукцию знакомых фирм кто-то в рамках антитабачной кампании вскрывает и набивает сенной трухой пополам с мышиным пометом. Майка не курит, потому что сестрицына жизнь и без того стимуляторами полна - бодрости духа в ней под завязку, а в жилах ее течет чистая никотиновая кислота* (Препарат, необходимый для преобразования питательных веществ в энергию - прим. авт.). Организм Майи Робертовны не только пищу - он что угодно в энергию преобразует. Такому организму курить - только зря время терять. Но на нашу с Геркой дурную привычку никто не реагирует.
  И все-таки он сидит здесь, в холодной вечерней мгле, а не на теплой кухне, не на обширном балконе и не у телека. Что же случилось?
  Подсаживаюсь к племяннику и ерошу ему волосы.
  - Как дела?
  - Хреново, - выдыхает Гера.
  - Совсем или относительно?
  - Не знаю. Может, и совсем.
  - Подробности будут?
  - Конечно, будут. Скажи мне, Ася, как отшить хорошую девушку, о которой всегда мечтал, чтоб жизнь ей не испортить?
  Ну ёпэрэсэтэ...
  - Сперва объясни, зачем тебе это надо?
  - Это не мне, это Хелене надо. Мы сегодня гуляли и она призналась, что хочет съездить в Россию, посмотреть... - Герка надолго замолчал.
  Будь мой племянник рядовым юзером девушек, никаких бы дальнейших пояснений не потребовалось. Не хочется парню в двадцать три года связывать себя серьезными отношениями - нормально! Девушке хочется, а парню - нет. Не готов он семью заводить. А с такими, как Хелена, каникулярный секс наездами исключен. Она не ханжа, она не липучка, но годами тянуть бодягу бесперспективной связи - не ее сценарий. Если Хелена решила, что Гера - ее мужчина, то держать его на скамейке запасных и попутно подыскивать жениха посговорчивее она не будет. Просто не сможет так жить - встречаться с одним, спать с другим, в невестах ходить у третьего. Цельная натура. Если выбирает, то выбирает близкого человека на все роли, а не на четверть ставки пошабашить, пока официальный суженый маму в каких-нибудь Дюссельдорфах навещает...
  И Герка такой же. Хелена ему дорога и нужна. В чем же дело? Молчу, жду, пока сам признается.
  - Я ей не пара. Ты же знаешь, кто я - простой ветеринар, проще не бывает. Хорошо хоть квартира своя. Ни перспектив, ни свободы, одна рутина и маета. И потом, менять Берлин на Москву...
  - ...это правильно! - смеюсь я. - И среди молодых берлинцев - очень модно. В смысле, популярно. Оглянись вокруг, Гер. Это город для туристов. Здесь можно с кайфом провести неделю-другую-третью. А жить здесь скучновато. Работы нет. Перспектив куда меньше, чем в твоей клинике. Ты представь: вот стоит она, Хелена твоя, с утра до ночи за прилавком. Вечерами ест арабские полуфабрикаты и смотрит местное ТВ. В выходные ходит в церковь. Раз в месяц - в гости или в кино. И так - из года в год.
  - Ну, это сейчас... - пожимает плечами Гера.
  - А может и через десять лет так же будет. И через двадцать. И через сорок. Ты для нее - билет в большую жизнь. Нелегкую, не сахарную, но большую и настоящую. Где Хеленка твоя покажет, на что способна. Тебе кажется, быть ветеринаром - это убожество? Что жену из Европ везти надо только если ты богат и в два слоя позолочен? Хелене наверняка так не думает.
  - Откуда ты знаешь? - бурчит Герка.
  - Просто знаю. Хочешь, я с ней по душам поговорю?
  - Хочу! - отрезает Гера.
  - Завтра. Завтра откроется ее магазин слащавых глупостей, я пойду туда, затащу девушку за кучу семейных альбомов и все-все выведаю. А потом расскажу тебе. Как есть.
  Дураки мы, русские. Не видим того, что у нас под носом. Боимся окружающего мира и выдумываем сказки пострашнее любой реальности. Сказки, в которых на любовь право имеют только гении-герои-богачи-красавцы-аристократы - сочетание, в действительности не встречающееся. Сказки, в которых у женщины не бывает сопротивляемости, так что любая заезжая ведьма элементарно берет королевскую дочурку за руку и ведет в дремучие леса, чтоб уложить в хрустальный гроб до поцелуя того самого гения-героя-богача-красавца-аристократа. Словно ценную бандероль на полку. Сказки, в которых миры рушатся из-за всякой чепухи вроде пропажи драгоценной заговоренной побрякушки из магического сейфа...
  А еще мы не видим настоящей любви и верности, сколько бы она перед глазами ни мельтешила. Просто потому, что вид у нее не сказочный, обыденный такой вид. Бывает, что и вообще непрезентабельный.
  Может, потому мы ищем волшебные острова, открытые для иммиграции, и дожидаемся реанимирующих поцелуев, пренебрегая настоящими людьми и настоящими мирами? Не знаю.
  
  * * *
  
  - Хелене, ты мне веришь?
  Хелене на меня не смотрит. Она разглядывает потолок. Глаза ее распахнуты широко-широко, чтобы удержать закипающие слезы. Она сильная, она выдержит, она не расплачется.
  - Он понимает, что не принц. И эта мысль делает его сущим засранцем.
  - Варум* (Почему (нем.) - прим. авт.)?
  - Да потому, что он готов отказаться от тебя, лишь бы не портить твою жизнь своим непринцевым присутствием. Считает, что недостоин.
  - Может, я ему просто не нравлюсь?
  - Ой, хоть ты-то ужасов не выдумывай! Мне и Геркиных придумок хватает... Ты не понимаешь дурного российского снобизма. И хорошо, что не понимаешь. Племянничек уже все за тебя решил: надо, чтоб у такой девушки был муж-продюсер, миллионщик и живая легенда. На меньшее ей соглашаться незачем. Нам надо втемяшить в его глупую башку, что он тебе подходит.
  - Втемяшь... Ты втемяшаешь ему в башку?
  - Втемяшаю... Мне только немного времени надо.
  - А знаешь, что он сказал, когда увидел это? - она вдруг показывает свечу в форме ангела. - Он сказал: "Но ангел тает, он немецкий, ему не больно и тепло"... И я... - Хелене закрывает лицо ладонями и тоненько, беспомощно всхлипывает.
  Я достаю мобильник и начинаю злобно лупить по клавишам.
  - Гера? Ты дома? Ноги в руки и сюда. В магазин! Что-что... Женить тебя буду, дубина!!!
  
  * * *
  
  В любом приключенческом опусе новичок обретает опытного, сильномогучего наставника как нефиг делать. Это закон жанра. Правда, непонятно, откуда на великое множество новичков берется великое же множество суперспециалистов. Они что, сидят в специальном накопителе для спецов и ждут своего часа? У нас с Геркулесом сюжет развивается совсем по другим, неприключенческим законам. И дорогой напарник мне мало чем помогает, хотя предан и силен сверх всякой меры. И я его ничему научить не могу, потому как и сама не джедай.
  Вместе учиться? Я что, Гарри Поттер со товарищи? Это, кажется, такое знание, которое поодиночке получают.
  Нужно поговорить. Хоть бы и тут, в барбакане. Хорошее место, защищенное.
  Я заношу ногу над пропастью - и в последнюю секунду понимаю: я НЕ ЗНАЮ, как снова стать драконом. Ни ключевого ощущения не помню, ничего. Прыгни я сейчас со стены, Дубине придется общаться с эскалопом из меня.
  Вот так и погибает большинство героев. Не от вражеской руки, а от собственной самонадеянности. Привыкаешь к мысли, что у тебя на вооружении и то есть, и се, и все. И заодно к мысли, что ты непобедим и непостижим. Ха! Лучше уж паранойя, чем эта гармония мыслей и чувств, блин.
  Избегнув смерти благодаря остаткам страха высоты, я традиционным способом преодолеваю лестницу, ворота и вдоль стены подхожу к Геркулесу. Тот сидит, скрестив ноги и уставившись перед собой невидящим взглядом.
  - Кордейра меня бросила, - произносит он невыразительным голосом. - Испугалась.
  - Вернется. - Мне хочется пренебрежительно махнуть рукой, но я воздерживаюсь. На его месте мне бы захотелось оторвать эту руку, позволяющую себе лишнее, когда у меня такое горе.
  - Я для нее чудовище.
  - Потому что она видела в тебе принца. А я для нее чудовище с самого начала. Пойду, поговорю с нашей овечкой.
  - Ты ее презираешь? - Он поднимает на меня глаза, в которых нет ни грана веры. Зато тоски - целый океан.
  - Я ее не понимаю. Я ее опасаюсь. - Перед Дубиной в таком состоянии надо быть очень осторожной и очень честной. Он, когда расстроен, бывает до ужаса энергичным.
  - Боишься, сделает из тебя королеву-мать? - усмехается мой опасный собрат по оружию.
  - Нет, просто королеву. - Плохо же он меня знает, если думает, что беглая каторжница боится роли королевы на пенсии. Вот правящей королевы - это да! А не правящей... Тьфу!
  Дубина поднимает брови, как будто эта мысль кажется ему непривычной. А я иду искать Кордейру, пока он там мимику разрабатывает.
  Думала, Кордейра отыщется в спальне, среди конфеток-думочек, в слезах и размышлениях о том, как ей жить дальше, без веры в людей. В нелюдей. В прекрасных принцев, короче.
  А она, оказывается, во внутреннем дворике лютует. Нашла где-то двуручный меч (где-то! в своей оружейной!) и рубит в капусту свой собственный скульптурный портрет. Мраморный и ОЧЕНЬ крепкий. Бело-розовые брызги в изящных прожилочках так и летят, так и летят.
  - Кордейра! - решительно выступаю я на передний план. - Корди! Послушай меня!
  Она опирается мечом на исколотую балюстраду и дышит, дышит, хватая воздух широко открытым ртом. Неудивительно. Эфес меча достает ей до лица. Принцесса кладет нежно-округлый подбородок на планку рукояти и вглядывается в меня, как пойманная мышь в разыгравшуюся кошку.
  - Он не дракон. Он им стал, испугавшись, что пристрелил меня. И я не дракон. Мы не едим членов знатных семей, ни девственных, ни развращенных. Мы не спим на сокровищах. Мы не жжем деревень и не облагаем царства оброком. Мы здесь потому, что Геркулес тебя любит.
  Ай да я! Все объяснила четко и внушительно, как в милицейском протоколе. Совершив пандат в окно, у пострадавшего слетела шляпа. Сейчас она меня этим мечом, сейчас...
  - Он уже ушел? - хрипит Кордейра. Осипла с натуги, на дракона собираючись. В одиночку и с папиным ножиком не по росту. Ошиблась я в девочке.
  - Мы сейчас уйдем. Если ты хочешь. - Отделяю первое от второго даже не точкой, а ТОЧКОЙ. Может, она еще вздумает поговорить? Поговорить она любит...
  - Если я захочу?! - Кордейра роняет меч и кидается ко мне, вытянув руки. Я тупо стою и жду, когда мне начнут вырывать глаза и волосы.
  Кордейра по-детски обнимает меня за шею и горько плачет мне куда-то в сонную артерию. Ты идиотка, драконова задница. Это вина, а не страх.
  - Ты думаешь, он разочаровался - оттого, что ты испугалась? - спрашиваю я, гладя длинные шелковые косы - такие мягкие, такие девчачьи.
  - Я знаю, знаю, ммввуу, - мычит она, и мой колет существенно намокает. Стоп! На мне не колет, а бархатный халат, пурпурный, лилиями вышитый. Поганец чешуйчатый. Обрядил меня черт-те во что для полной гармонии кофейной церемонии...
  - Ничего ты не знаешь. Быстро утерлась и вон из дворца. А то он уже извелся, за воротами бегая. Этак с вами обоими что-нибудь плохое исделается. Иди, мирись.
  Она не убегает, она просто растворяется в воздухе. Вот только что была - и уже нет ее. Я неожиданно для себя с дробным топотом пробегаю через караулку и по пояс высовываюсь в окно. Мне интересно. Я старая сплетница.
  Кордейра запрыгивает на Дубину, как обезьянка на пальму. Косы ее взлетают в воздух и радостными змеями обвивают его шею. Все. Теперь поцелуй. Свершилось.
  Замок наш, принцесса наша, эта земля будет нашей, пока мы не увязли в борьбе, пойду пить местные вина и строить ужасные козни. У меня еще есть время.
  
  
  Глава 22. Большой совет в Берлине
  
  
  С одной стороны, женщин часто винят в том, что им никаких секретов доверить нельзя. И называют сплетницами. Причем заслуженно. Если не поговорить о чьей-нибудь тщательно охраняемой (а значит, всему свету известной) тайне, то и встречаться не стоит. Разговор про последние модные коллекции и про ближайший конец света хорош только между незнакомыми женщинами. И только до той минуты, пока они не назовут первое обеим знакомое имя. После чего общение начинает набирать обороты на костях упомянутого обоюдознакомого лица. Кости моются, атмосфера теплеет, новые подруги прощупывают уровень осведомленности друг друга... Тренировочный бой называется.
  С другой стороны, женщина, свято хранящая секреты друзей и родни, может оказаться шантажисткой и манипуляторшей. А это куда страшнее сплетницы, простой, будто ершик для посуды. Скромная молчунья - не ершик, а ядерный реактор, в котором что-то засбоило и ничем себя не выдаст до самого Чернобыля. Поэтому пусть уж, коли характеристика "сплетница" скребет ей душу, схитрит по-женски. Пусть назовет Маню Аней, Олю - Галей, Зиту - Гитой и расскажет подругам все как есть. Может, вместе они Зито-Гитину проблему и решат. Сообща, всем ведьминским анклавом.
  А не решат, так хоть развлекутся.
  Но есть и третий вариант. Большой совет, проходящий не обязательно в Филях. Разработка тактики и стратегии минимизации потерь и максимизации приобретений. Во имя которой мы и идем туда, где можно курить курево и пить спиртное. В разнузданный немецкий бар с видом на кирху святого Сиона.
  Зионкирхе - суровая, черная, вертикальная громада, всем своим видом осуждающая все, что мы, грешники, тут делали, делаем и собираемся делать. Видимо, ее осуждающая аура придает грешному времяпрепровождению пикантность. Оттого Зионкирхе и окружена пабами, барами, ресторанами и прочими злачными местами. По местным меркам злачными. А по московским - невиннейшими едальнями и выпивальнями, где гуляет освеженный рождественским отпуском миддл-класс.
  Нам надо всерьез поговорить о наших предках и потомках. В лице маменьки (которую мне так и не дали выгнать в зимнюю стужу ценой в плюс четырнадцать градусов) и Герки (который так и ходит по Берлину с лицом воздухоплавателя, пересекающего Атлантику на голом шаре без корзины, балласта и средств связи).
  - Итак, сестренки, пора вам наконец повзрослеть! - хлопаю я ладонью по столешнице после третьей порции спиртного. - Вам, может, и непонятно, откуда у парня испанская грусть... тьфу, завиральные идеи относительно своей непригодности к браку с Хеленой. А мне понятно, откуда.
  - Поделишься? - мурлычет Сонька, облизывая соленые после текилы пальцы и по-хозяйски оглядывая мужское население паба.
  - Соня! Не отвлекайтесь. Вы здесь не для этого, а для редкой возможности исполнить обязанность сестры и тети, - иронизирует Майка.
  - Девки, если вы немедленно не сконцентрируетесь, я лично повыгоняю отсюда всех мужиков моложе семидесяти! - рявкаю я. - Я не шучу! Сонька, сядь прямо! Твои ляжки в этом освещении похожи на лунную поверхность после метеоритного дождя. Майка, прекрати гоготать, передний мост потеряешь! Вы хоть понимаете, чего мать добивается?
  - Чего? - хором спрашивают они. Заинтересованно, но с ленцой. Плавали, мол, знаем. Но вдруг чего интересного скажешь?
  - Сделать Гере те же комплексы, что и нам!
  - Угу. Ага. Это какие же? - интересуется Софи.
  - Интимофобию, трудоголизм и комплекс вины! И мамахен много преуспела в сем похвальном деле. Герка-то у нас, оказывается, неудачник! Нищий неудачник!
  - Это еще почему? - закипает Майка. - Он прекрасный специалист, его на работе очень ценят! Он недавно ездил кабаргу лечить! Его в зоопарк консультировать приглашали, когда кайман болел! Он, между прочим...
  - Не заводись! - останавливаю я выброс материнского тщеславия. - Я и сама знаю, что кабарга его ценит, а кайман вообще от себя отпускать не хотел, десять швов наложили. Сонь, вот скажи, по местным меркам он завидный жених или как?
  - Или как! - фыркает Соня. Майкино лицо напрягается. - Он не просто завидный, он золотой. Лучше парня я не знаю. Умница, красавец, солнышко. Герочка у нас молодец. Все, что парню в его возрасте можно иметь, он уже имеет. Работа, квартира, машина. И тетки у него такие обалденные... прям не знаю, чего еще пожелать.
  - Бабушку другую пожелай! - морщусь я. - Она когда про Хелену гадости говорила, я ему в лицо посмотрела и сразу поняла: племянничек все на себя примеряет. Счет в банке есть? Нету. Хоромы двухэтажные с бассейном и садом есть? Нету. Начальником того-сего является? Не является. Богатая родня при последнем издыхании имеется?
  - Имеется, - шипит Майка. - Бабуля! Вернусь домой - и ее последнее издыхание станет вопросом техники!
  - Не больно-то вы торопились с вопросом ее издыхания... до сих пор, - замечаю я. - Почему она еще здесь?
  - Ну нельзя ж ее было вот так... идите вон, мама, праздники окончены, - нервничает Соня. - Я не такая монстра, как... как некоторые.
  - А я - такая, - заключаю я. - И раз я монстра, то и отправлю дорогую мамочку восвояси, пока она не наделала дел.
  - Каких дел? - Сонины глаза жалобно округляются.
  - Тех, о которых речь. У этой бабы под языком змеиный камень. Она вся истекает ядом. Но, поскольку нас она уже уделала, а Хелену я ей трогать запретила, маманя планомерно травит Герку. Одно на мозги капнет, другое... Пацан и задумывается: и кому я такой нужен? Вот приглядится ко мне девушка, вот поймет, что я лузер, да поздно будет. Лучше я уж сам Хелену отошью, чтоб жизнь ей не портить...
  - Это когда такое было? - изумляется Майка.
  - Yesterdays, что означает "вчерась"! Едва его в полете перехватила. Перехватила, образумила, с Хеленой сама поговорила, пообещала их прямо в магазине поженить, если дурить вздумают... Но это ж ненадолго!
  - Почему?
  - Потому что я - не антидот! Антидота против мамашиного яда не существует. Завтра у нее родится новая идея, как еще Гере мозги промыть. Ляпнет про то, как страшно в России жить, как тяжело там придется немецкой сиротке - и, глядишь, пошла писать губерния.
  - И что нам делать? - вздыхает Сонька.
  - Что? - кривлю я рот в недоброй усмешке. - Ну как что? Блокпост возле Герки устроить. Дежурить посменно.
  - А ты уверена, что Хелена... - Майка замялась.
  - Во-от, Майя Робертовна, во-от. Уже и вы засомневались. Как тут парню не засомневаться? Хелена, между прочим, надежный человек и далеко не дурочка. И не предполагает, что уже в Шереметьево ее будет ждать скатерть-самобранка на две тыщи персон и лимузин цвета бедра испуганной нимфы... Соня, сядь прямо! Никуда этот фраер и через полчаса не денется, успеет наглядеться на красы твои старушечьи...
  - Это у кого ста... - заводит шарманку Софи, но на полуслове машет рукой и убирает свои потрясающие ноги под столешницу. Фраер печально опускает глаза. Клеиться к трем сразу ему стремно.
  - Словом, Хелене правильная девушка. Настроена на серьезные перемены в судьбе. Надо учиться - будет учиться. Надо работу искать - будет искать. На муже медалькой висеть не станет. Поумнее многих, кого я лично знаю. Но дело не в этом. Дело в том, что они друг друга любят. Уж поверьте мне, бабы, упускать НАСТОЯЩУЮ любовь - судьбу гневить.
  - Да-а-а, это так... - вздыхают "бабы".
  Бабьего в моих сестрах немного. Но обе знают не понаслышке: любовь не кариес, ушла - не вернешь. Есть такие подарки судьбы, после которых не всегда тебя ждет счастье, как правило, просто наступает другая жизнь. К ней еще привыкнуть надо, приноровиться, но если откажешься... Тогда и старая жизнь к тебе не вернется, и новой не будет. Проживешь все отмеренные тебе десятилетия, будто и не жил вовсе. А на смертном одре станешь вспоминать не то, что сделал, а то, чего НЕ сделал. Испугался. Отказался. Удрал.
  Глаза моих сестер на мгновение пустеют. Обе они уходят в свои внутренние миры, в свои непрожитые судьбы, в свои непройденные дороги. Нелегко им. Ну, пусть подумают, каково Гере придется, если и его возьмет за руку "умудренная жизнью" бабуля и уведет с его собственного пути. В никуда. Потому что все они, умудренные, только туда нас и уводят. В пустоту. Где нет ничего, кроме сожалений о несбывшемся.
  - Значит, придется отказать маме от дома. Причем немедленно, - размеренно произносит Софи. - Как бы оно потом ни обернулось...
  - Будет скандал, - обреченно кивает Майя. Обреченно? Да нет, скорее сосредоточенно. Скандал - родная Майкина стихия. Точный расчет в эпицентре бури, подпитка от бушующих вокруг страстей, гармония, обретенная в хаосе, - любимые ее забавы. Удивительно, что она так долго от них отказывалась.
  - Да ведь в России маменька Геру снова доставать начнет? - не то утверждает, не то спрашивает Соня.
  - А это уж наша с Майкой забота, - усмехаюсь я. - Пора бы его научить азам психологической самообороны...
  Сестры смотрят на меня с сомнением. И с жалостью. Уж кто бы говорил...
  Действительно, свою-то психику я не уберегла. Так молодая ж была, доверчивая, восприимчивая. Совсем как Герка. И слушала в оба уха, слушала все, что бы мне дорогая мамочка ни натрындела, паря в эмпиреях нарциссизма. Сейчас, даже пребывая в нездравом уме и нетвердой памяти, я нарциссов обоего пола просекаю и осекаю на второй минуте разговора. А то и на первой. Мои бы нынешние умения да на тридцать, а лучше на сорок лет пораньше... Что поделать! Всякое знание приходит после испытаний. Испытаний, из которых не всегда выходишь невредимым.
  Только сказка дарит Иванушкам и Емелюшкам многомудрых наставников, владеющих всеми знаниями и всеми амулетами волшебных миров. Реальность разве что любящей тетушкой наградить может. Или сразу несколькими.
  
  * * *
  
  В тот вечер дома было шумно. Геру я от греха подальше сплавила в подвал. В немецких домах не принято держать совершенно необходимые в хозяйстве сдохшие мониторы, разрозненные лыжи и прохудившиеся кастрюли на балконах-лоджиях-антресолях. Нет в немецком жильце истинного вкуса к захламлению жилого пространства ржавыми банками с засохшей краской, останками прошедшего ремонта, растопыренными коробками с пенопластом из-под прошлогодних покупок и драными шторами. Он всю эту прелесть в келер сносит. В подсобное помещение в подвале. У каждого оно свое, с запирающейся дверью под номером.
  А у Соньки замок на двери в подвальную сокровищницу помер. Естественной смертью. И на замену ему был куплен новый. Года два назад, не меньше. А до лучших времен дверь была заперта на сложенную втрое картонку и резинку от лифчика. Очень эстетично. Хаус-мастер, очевидно, решил, что это сугубо русское декоративное решение - лифчиками двери подпирать. И не торопился красоту такую менять на скучный стандартный замок.
  Можно было, конечно, Майку отрядить на приведение хаус-мастера к присяге и хаус-мастеровским обязанностям, но я воспользовалась ситуацией. И Гера ушел ввинчивать замок, отделив себя от наших женских споров четырьмя этажами и длинным подземным коридором.
  Мать, разумеется, знала: ее жизнь в Германии - это жизнь взаймы. Взаймы у Сониной нерешительности. У Майкиной непонятливости. У Гериной терпимости. Что у порога уже маячу я с огненным мечом наперевес. И маминому беспределу неотвратимо приходит... именно. Он самый.
  Но поныть-то надо! Позудеть на тему "злые вы, недобрые". Не уважаете старушку, а я всю жизнь вам отдала. Не по-человечески поступаете, разлучаете с магазинами накануне распродаж. Дайте хоть с KaDeWe напоследок облобзаться!
  Мой обличающий перст утыкается в кучу пакетов из дорогущего KaDeWe, сваленных в углу. Нет, мама, этот номер у вас не пройдет. Среднестатистической немке такого количества пакетов хватило бы на десять лет счастливых воспоминаний. Прощайтесь с видом из окна, вам уже хватит.
  И тут мать взрывается.
  - Как ты смеешь мне указывать! - орет она, плюясь мне в грудь (уж куда достала). - Как ТЫ смеешь! Дрянь психическая! Я на тебя управу найду! Я опеку над тобой оформлю! Я тебя в клинику сдам!
  - Для опытов? - холодно интересуюсь я. - Уже было. И клиника. И опыты. На человеке. Захлопотались, мамулечка, доктор Менгеле* (Немецкий врач, ставивший опыты на узниках Освенцима - прим. авт.) ты наш? - я наклоняюсь и смотрю в остекленевшие от ненависти глаза. - А теперь подумай: если ты ради недели распродаж готова собственную дочь дееспособности лишить, можно тебя к Герке подпускать?
  - Да нужен мне ваш паршивый Герка... - сопит мать. - Учтите... - она обводит бешеным взглядом нас, стоящих плечом к плечу, - после моей смерти ни одна из вас ни копейки не получит. Ни. Копейки. Дом и все имущество соседским детям завещаю!
  Мы, не сговариваясь, начинаем ржать.
  Ну почему, почему они все пытаются припугнуть нас лишением наследства? Папочка - тот хоть шантажировал дочек недолго. Завел по-тихому любовницу, всё собирался от мамаши уйти, пожить напоследок на широкую ногу, а имущество свое новой жене оставить. Доказав, что надоели мы папаше за его век хуже осени. Вот только до желанного расставания не дотянул, помер на шестом десятке. К вящему мамочкиному торжеству.
  Зато рассказы о прелестной соседской дочери преследуют каждую из нас с раннего детства. Где-то рядом вечно маячил призрак идеальной девочки, ласковой и благодарной, внимающей речам нашей маменьки, точно Моисей - слову господню. Призрачные наушницы во всем превосходили любую из нас. И вполне могли нас заменить. В сердце, в жизни, в завещании мамочки. "О сколько их упало в эту бездну"...
  Когда мы были школьницами, в рассказах фигурировали наши однолетки, отличницы-спортсменки-аккуратистки. Повзрослели мы - и наперсницы повзрослели. Стали студентками-отличницами-спортсменками. А теперь мамулиным протеже, по идее, должно за сорок перевалить. Ан нет. Сорокалетние - бабы себе на уме, соперницы с форой в два десятилетия. Зато их детки, одного возраста с Геркой - то, что надо. Почтительны, скромны, прилежны. С во-от такими чуткими ушами. Куда наша маман складирует свой драгоценный жизненный опыт.
  И ведь знает, знает цену этому прилежному почтению и скромному прилежанию. Знает, что сварливиц вроде нее окучивают не из любви, а из корысти. Нас продавить надеется. Продавить до услужающего состояния, когда родных сестер за лишний пунктик в завещании предаешь, когда за ласковый кивок дурной бабы всей душой подличаешь, когда себя от жадности не помнишь...
  Эх, мама, мама! Как же ты за столько лет не поняла: мы хоть и не святые нищеброды, а за твое "варенье на завтра" на задних лапках ходить не станем. И друг друга подставлять не станем. Потому что если встретилась тебе в жизни дружба, то с нею как с любовью надо обращаться - бережно и благодарно. А мы не просто сестры. Мы очень дружные сестры. Несмотря на то (или благодаря тому?), что мы такие разные.
  
  * * *
  
  В приключенческой литературе моменты интеллектуальных находок вечно за кадром остаются. Герои бесперечь блуждают в таинственных местах и без устали рубят таинственных монстров. Не дав себе труда выяснить, из кого они мясцо чоу мейн по-китайски нарезают. Иной раз так и крикнула бы: да стой ты, трансформер картонный! Поговори с чудищем по-человечески - и сразу на следующий уровень выйдешь!
  Ради оживляжа своего вояжа мне следовало бы кинуться на непутевую маменьку с крестом, мечом, осиновым колом и прочим инструментарием чудоюдоборца. И опробовать эти убогие антимагические средства перед тем, как она меня прикончит. Если прикончить меня входит в задачу. А то ведь подвесит на ржавых кандалах в темнице сырой, и виси себе, покачивайся - день за днем, год за годом...
  Но я решила действовать разумно.
  Уничтожить противника - дело второе. Первое - выжить в ходе уничтожения. И самой выжить, и Дубину мамашиному хитроумию не скормить. Он дурак, его уже однажды на человеколюбии поймали.
  Геркулес в тот знаменательный день меня к маменьке за шкирдон притащил. Думал, здесь напарницу дорогую от всех хворей вылечат. Включая душевную. И в результате синьора мамуля, закосив под колдуна вуду, вытащила из меня суккуба. Так до сих пор и не знаю, с какой целью.
  Хотя узнать пора бы. Расспросить пора и ламию, и суккуба: а вы, собственно, кто такие? И зачем вошли в мою жизнь, в мой разум, в мою плоть? Причем не поодиночке опрашивать, а всей компанией. Поодиночке эти монстрилы будут водить тебя за нос, как Талибан американцев.
  Долго ли девушкам собраться вчетвером в кафе? У Кэрри Брэдшоу узнайте! И вот, я уже сижу со всеми своими альтер-эго, будто обаяшка Кэрри с Мирандой-Самантой-Шарлоттой за вечерним десертом. Причем не где-нибудь, а в кафе Starbucks на Ку-дамм в Берлине, любимой Мекке шопинга для крупных дам и крупных мужчин.
  Никого из нас, удобно устроившихся в креслах у окна и глядящих сверху на Курфюрстендамм, мелкой не назовешь. Дракон, ламия, суккуб и киллер в женском облике - отнюдь не субтильные созданья. Берлинцы с привычным хладнокровием не обращают на нас, фриков, никакого внимания. Думают, мы тут лав-парада ждем. Или с прошлого гостим, никак костюмы на цивильные не поменяем.
  Единственная, кто привлекает взоры - это суккуб. И не тем, что кожа у нее приятного мебельно-краснодеревянного цвета, а всей одежды - мизерное количество проклепанных ремешков. Тут и не такие наряды видали. Берлинцы, как говорится в путеводителе, открыты для новых веяний. Но даже для них веяния (я бы сказала "миазмы"), исходящие от суккуба, СЛИШКОМ новы. От суккуба пахнет развратом. Нет, не сексом, не спермой, не феромонами и не дешевой кожей садомазо-прикидов. Именно развратом.
  Наконец-то я могу рассмотреть этого непрошенного гостя своей психики в деталях. Ее главный козырь - совсем не красота, которой она, откровенно говоря, не обладает. Ее козырь - да нет, просто джокер - это обещание преступления. Преступления табу и запретов. Тех самых, неприкосновенных. Снести которые значит превратиться в отщепенца, в маньяка, в урода, коему воды перед смертью не подают и грехов не отпускают. Суккуб отыскивает маленькое грязненькое чудовище в каждом мозгу и беззаботно предлагает: повеселимся? Без последствий. Соглашайся - и я все устрою!
  И откуда во МНЕ могла завестись натуральная бордельная мамка? Загадки сферы сексуальности. Отринутой и задавленной в ходе освоения сферы особо тяжких преступлений. Что поделать: лишь в кино женщины-киллеры щеголяют чисто женскими выпуклостями и чисто женским обаянием. Реальный киллер - существо бесполое. Как, впрочем, и суккуб.
  Но пока эта бесполая врушка изображает суперсекси, мы вряд ли сможем поговорить нормально. Я загривком чувствую: напряжение в зале растет. Впрочем, суетиться не стоит. Поглядим, как дело обернется.
  Итак, сидим себе, любуемся на реку огней, текущую в обе стороны магазинами, ресторанами и отелями.
  Дракон жрет морковно-ореховые carrot cake - уже пятую штуку жрет, если мне память не изменяет. Берет весь торт целиком (нет, никаких "to go", голубчик, мы его здесь съедим, резать тоже не надо, давай сюда подносик), вызывая нервный тик у парня за стойкой, подходит к столу, обводит нас приглашающим взором, потом втыкает коготь в центр кондитерского сооружения в полметра диаметром и тащит в ротик с укоризненной миной. Дескать, если никто не готов присоединиться к моей скромной трапезе, придется самой...
  Не, никто не готов. Ламия по имени Фурия лопает креветок, которых в Starbucks отродясь не подавали. Чистит их прямо на стол и ест сырыми. С пивом. Сочетание для меня немыслимое. Суккуб пьет эспрессо. Литрами. В жизни не видела, чтоб человек пил эспрессо из самых больших старбаксовских кружек. У нормального существа и после небольшой чашечки местного эспрессо в животе бабочки порхают. Но суккубу нужно много энергии, не то она станет жрать посетителей и лампочки.
  Хуже всех веду себя я. Я делаю то, чего отродясь в этом кафе не делала. Я курю сигару. Настоящую кубинскую кохибу ручной скрутки из тех, что любимы Фиделем Кастро и мной. В верхнем мире все еще живо и возможно - и стоит рядом пахнущий невероятной крутостью хьюмидор* (Специальная коробка для сигар - прим. авт.) и удобная старинная гильотинка для сигар, которая одним своим видом заставляет губы курильщика восторженно округляться.
  Дождалась-таки неприятностей наша компания, в которой только бешеный мизогинист способен увидеть милых дам из "Секса в большом городе"! К нам направляется развеселый мужичок с сакраментальным: "Не меня ли вы ждете, девочки?" Суккуб поднимает вспыхнувшие янтарем глаза. Фурия чуть шире приоткрывает рот, ее ядовитые зубы начинают выдвигаться. Я чуть заметно качаю головой. Без убийств, дорогие мои, без убийств.
  Мужик продолжает пороть непристойную чушь. Конечно. Теперь мы либо должны покинуть любимое кафе, либо придется терпеть его выходки. Нет, дружок, ты плохо просекаешь ситуацию.
  - Лежать! - приказывает суккуб, проводя ладонью где-то в области ширинки нежданного ухажера. Подумав, добавляет: - До следующего года лежать.
  Мужик усмехается и запускает руки в карманы. Глаза его дико округляются. Недосчитался, видать, заданных объемов.
  - Иди, милок, иди, - напутствует ламия, посверкивая зубами и невозможно шепелявя, - не то она фрок еффе уфелифит.
  Несчастный убегает, путаясь в ногах.
  - Позабавились? - осведомляюсь я. - Пожрали, позабавились, поглазели? Будем о деле говорить?
  - А ты начни, - причмокивает дракон, облизывая перемазанные кремом когти.
  - Ладно. У кого из вас - самая свежая информация об объекте?
  Опа! Сама не заметила, как заговорила на языке киллера. Когда речь идет об убийстве, и родная мама обозначается как "объект". Решение принято, но мысль саднит.
  Догадливые стервы понимающе переглядываются. Первой тяжкое молчание нарушает суккуб:
  - У тебя. ВСЕ данные у тебя.
  - А тогда зачем мне вы?
  - На всякий случай, - уже нормальным голосом отзывается Черная Фурия. - Вдруг у тебя злости не хватит...
  - Или прозорливости! - басит дракон. - Такое дело на много ходов вперед просчитать надо. А ты, как все люди, существо недалекое...
  Вот не хватало только от части собственного "я" грубости выслушивать. Критиканка чешуйчатая.
  - Ты вообще молчи. Кто меня догола раздел?
  Это из прошлого приключения история. Мое-то шмотье в прах развалилось, когда я драконом обернулась. И пришлось давнему любовнику (тоже дракону) одолжить мне собственный халат. Бархатный. В лилиях. Поз-зорище. Хорошо хоть у Кордейры нашелся приличный кожаный плащ, словно позаимствованный у плохого парня из классического вестерна.
  Опять они переглядываются и хихикают. Они-то помнят, как я в чем мать родила свалилась другу милому на оттоманку. А я вот не помню. И хорошо. Во многом знании - много позора.
  - К делу вернемся или так и будем в смешки играть?
  - Ай, не хипеши! - отмахивается ламия. - Я вон всю жизнь голой хожу, никто ни разу не заметил.
  Действительно. Никто не замечает, что рядом находится голый антрацитово-черный женский торс, сверху продолженный кожистым воротником вокруг шеи, а снизу - двумя с половиной десятками метров змеиного хвоста.
  - А мой наряд тебе не подойдет? - нежно осведомляется суккуб. - Могу поделиться! - Она поддевает лямку бикини пальцем и звонко щелкает ею по багровой коже. Посетители мужского пола передергиваются - все, как один.
  Стараясь не замечать подначек, деловито продолжаю:
  - Не отвлекайся. Расскажи-ка мне, как маменьке удалось ТЕБЯ вызвать. Против моей воли - и против твоей, кстати!
  - Ну, это долгая история... - начинает суккуб, возведя янтарные очи к потолку. Я пытаюсь настроиться на ее память, будто на слабый спутниковый сигнал.
  И вижу мир, в котором пребывает все отвергнутое - мир жестокий, голодный, замкнутый. Здесь нет ничего, что бы насытило страшный голод его обитателей. Здесь можно только ждать. Ждать верующего в тебя.
  Потому что только вера способна исторгнуть демона из мира отвержения в мир действия. Туда, где есть шанс нажраться до отвала, проглотить столько жизни, сколько успеешь, набрать ее полное пузо, до горла, до отрыжки - и снова сюда, в ледяную пустыню.
  Теперь я знаю, что есть суккуб. Это воплощение голода. Тоски по тому, чего у меня никогда не было и никогда не будет - уж я-то знаю. Энергия голода способна гнать меня вперед, не зная пощады. Не даст мне ни отдыху, ни сроку. Вот только КУДА она меня приведет?
  - А куда захочешь! - отвечает суккуб на невысказанный вопрос. - Сама решай. Я могу придать тебе сил на самом краю смерти. Только помни: я у тебя есть.
  Помню. Буду знать. Спасибо.
  - Ты! - показываю я сигарой на Фурию.
  - Я - жажда. - Четкий, давно заготовленный ответ. - Жажда мести. Реванша. Извинений. Признания. Уважения. Всего, чего тебя лишили, когда ты была слишком слабой и доверчивой, чтобы возражать. И чтобы добиваться своего. Ты просто закрылась. Ушла. Спряталась. Но я уже тогда родилась и росла, пока не выросла большой и красивой. Я в восторге от себя. И я заставлю всех склониться передо мной, дай только срок.
  И ты тоже мне пригодишься.
  - А я - конец им обеим, - улыбается дракон. - Когда они сделают свое дело, тебе будет так хреново, что ты полезешь в петлю. Цели-то больше не будет! Жизнь твоя окончится на самом пороге счастья. Ты ведь не умеешь быть счастливой. Тебя не научили. Вернее, не позволили научиться. Ты умеешь украдкой наслаждаться передышками, но жить счастливой не сможешь. И полезешь либо в новую задницу, либо...
  - В петлю. - Я представляю, как это бывает: драка окончена, объект уничтожен, победа за нами, можно умирать на развалинах вражеского логова.
  Полезная тварь этот дракон! Избавит меня от депрессии после выполнения сверхзадачи. Иди возьми себе еще тортик.
  Теперь, когда личности и функции присутствующих окончательно определены, мне волей-неволей приходится вернуться к тому, с чего начала. К объекту. К жертве. К моей, черти бы ее драли, незабвенной мамочке.
  Хоть мне и было сказано, что все данные на мамашку - в моей памяти, ни хрена-то я не помню. Только офигенно красивую женщину с неприязненным выражением лица. И жирное нечто в атласных одеяниях, запятнанных кровью убитых животных. Эти двое и есть она. Неудачливая колдунья. Умелая манипуляторша. Исподлившаяся пустышка. Мама.
  Да, при таком обширном досье моя затея просто обречена на успех. Всякие там "где она?", "какая она?", "есть ли у нее слабые стороны?", "и что теперь, мортиру мне в зубы, вообще делать?" - неуместны. Вот иди и победи, раз уж иначе нельзя.
  Что, действительно нельзя? У кого бы спросить? Кошмарная троица молчит. Видать, все уже сказала. А я посасываю сигару и... тоже молчу. Тупик.
  Над моей головой раздается громогласное покашливание. Словно Минотавр девственницей подавился. Это у Дубины сходит за деликатное приветствие.
  - Здравствуйсадисьзнакомься, - обреченно произношу я. Никуда от него не денешься. Считает себя моим напарником, рабом, телохранителем и другом. Именно в такой последовательности. Упорный малый.
  - Я с Кордейрой. - Голос-то, голос какой невинный! Извините, дорогая тетушка, я с барышней. Вы же не будете против? Да кто меня спрашивал?
  - Не впутывай девочку! - взревываем мы в унисон с драконом. - Ей в нашем аду не место!
  Разумеется. Если мы обе - одно, то и думаем, и говорим одинаково.
  - Ее выбор, - твердо отвечает Геркулес. - Она так решила.
  Положеньице, однако. Знакомься, милочка, это четыре твоих... э-э-э... как бы свекрови. Словно одной такой родственницы недостаточно для полного счастья. Длиной в целую жизнь.
  - Я здесь, - шелестит девичий голос. - Я пришла. Я хочу помочь.
  - А почему? - раздраженно оборачиваюсь и вижу, как из последних душевных сил Кордейра цепляется за локоть возлюбленного принца. Поганца, каких мало.
  - Почему ты хочешь нам помочь, девочка? - мягко вопрошает суккуб. - Я еще понимаю этого, гм, славного мальчика, но ты...
  - Вы для него столько значите... Вы его освободили...
  - Я освободила? Да он в сто раз свободней был, когда ходил в заложниках, в рабах, в палачах у Мучителя!
  Стоп! Именно Дубина имел прочный деловой контакт с моей маман. Он работал на Главного Мучителя, которого я угробила, сама не зная, кого убиваю. Мне казалось: прихвостень дурной смерти, трусливый червяк в золотом нагруднике, ползавший перед гибелью у меня в ногах, пытавший беспомощных, боящийся собственной тени, не может быть Главным Мучителем. Уж очень слава у того была... инфернальная. Его власть над людскими мозгами создала из ничтожества темного властелина, безумного гения, непобедимого и неустрашимого. А он всего-то навсего электроды куда надо подключал. Павлов намба ту.
  Зато помешанный на вивисекции урод был связан с объектом. Который мне все меньше хочется называть словами на букву "м". Ну не годится она для этих слов. Не тянет. Такое прозвание еще заслужить надо.
  А Дубина долгие годы служил у Мучителя. То есть... и у моей... у объекта!
  - Я все расскажу, - говорит он, глядя мне в глаза прямым, честным взором. - Я постараюсь быть полезным.
  Э-э-э, нет. Я не дам себя сбить.
  - Расскажешь-расскажешь... - бурчу я. - Но сначала объяснишь, каким образом ты собираешься в этой кровавой каше сохранить жизнь ей! - моя рука рывком вытягивается в сторону Кордейры. Нежная принцесса отшатывается. - Ей страшно! Даже здесь, где она в полной безопасности!
  - В том-то все и дело, что не в безопасности... - шепчет Геркулес, наклонившись ко мне. - ОНА здесь.
  Объект. Мама. Сука, гнусная колдовская сука здесь. Я давлю сигару в белом старбакcовском блюдечке и обвожу взглядом зал. Вся моя команда аккуратно поднимается с кресел, деликатно расшвыривая мебель.
  И тут посетители разворачиваются в нашу сторону. Поголовно. Единым движением. И я вижу мертвые лица - десятки слепых мертвых лиц.
  - Зомби! - радостно выдыхает суккуб. - Надо же! А как здорово притворялись-то! Прямо живчики!
  - Опять всякую гадость жрать, - Черная Фурия с отвращением высовывает иссиня-черный раздвоенный язык. Голова ее, обрамленная воротником с ядовитыми шипами, колышется уже где-то под потолком.
  - Вы бы вышли, ребятня. - Голос у дракона снисходительный-снисходительный. - Я тут подышу немножко...
  - Всем хватит! - неожиданно выкрикивает Кордейра и откуда-то из-за спины вытягивает меч. Поменьше и поострей того, двуручного, разбитого в хлам в ходе изничтожения мраморных изваяний. Ишь, натренировалась. После первого занятия вы поверите в себя! Ха!
  - Откуда столько? - спешу я выяснить у Дубины.
  - Она их сотнями творит. Людей ненавидит. Сопротивление реальности - штука опасная! - что-то несуразное Дубина бормочет.
  Все ясно и ничего не понятно. Мать обожала людей! Только с ними она чувствовала себя комфортно. Только на публике, только в толпе, только среди вздохов-комплиментов-серенад в ней что-то просыпалось. Нельзя быть королевой сердец наедине с собой. Если она закрывала дверь в свою комнату, то неплотно. И всегда рядом с нею кто-то был, иначе ее самой в комнате не было!
  Ладно. Для удивления еще будет время. Когда мы порубим этот сброд...
  Драка была короткой, но грязной. Выжигать любимое кафе на корню было жаль. Да и стосковалась я по реальному действию. Все разговоры да разговоры... Так и заплесневеть недолго.
  К тому же пришлось оттеснить разрезвившуюся Кордейру в угол, где она могла махать мечом сколько угодно, отрезая дотянувшиеся до нее истлевшие лапы. А тем временем я, не имея опыта боев с зомби, обнаружила их неубиваемость. Отрубленные руки приходилось превращать в крошево, чтобы не пытались вцепиться в ахиллесово сухожилие. Ухватится, порвет, упадешь на пол - и ау, пишите письма в преисподнюю. Так что начался зажигательный гибрид фехтования с чечеткой. Худо приходится Черной Фурии. Ее наверняка до синяков исщипали, охальники.
  Пока мы упражнялись в боевом фламенко, где-то у выхода маячила застывшая грузная фигура в жемчужно-белом. Ох, как же ОНА любила жемчуг и всякие переливчато-белые тряпки. Зато теперь это точно не ее цвет! Пора переходить на черный, маскирующий объем, и немаркие темные тона. Меньше будешь походить на диванный матрас, поставленный вертикально, мамуля!
  Все эти соображения я каким-то образом ухитрилась проорать вслух, адресуясь к белесому призраку вдалеке.
  Обычно крик мешает сосредоточиться на работе. Перед началом рукопашной неплохо, а по ходу дела - сбивает дыхание. Но мне было плевать на дыхание. Победить нас ВСЕХ, когда каждый и в одиночку бы справился, - это была жалкая попытка. Запугивает? Проверяет? Выделывается? Да какая разница!
  Все равно ничего у тебя не получится, гребаная жиртресина, хилая вудуистка, бездарная геймерша, неудавшаяся повелительница мира, так и разэтак твою маман и мою бабушку!
  - Ты-плохо-меня-связала-мама! Я-все-порвала! Между-нами-больше-ничего-нет! Я-и-тебя-порву-когда-встретимся! Тебе-не-хватит-сил-справиться-со-мной-мама! Я-сильнее-потому-что-живая! А-ты-такой-же-мертвяк-как-и-ОН!!! - и я с хрустом и чвакньем сношу голову очередному маменькиному изделию.
  Фигура у лестницы в бешенстве. Это видно по тому, с какой резкостью она поворачивается и скатывается вниз по ступеням.
  Я и разогреться толком не успела, как в зале с порушенной мебелью, с побитой посудой, с осклизлыми от трупного яда полами остались... мы трое. Я, Дубина и Кордейра. Вероятно, остальные "девачки" в ходе битвы слились со мной. Нельзя действовать сразу в нескольких ипостасях. Выбери я одно из воплощений - в нем бы и лютовала. Но не в четырех своих видах разом. Надо запомнить эту особенность боевого искусства имени меня.
  Воткнув мечи кто во что, мы втроем сгорбились, вдыхая и выдыхая. Сейчас - никаких разговоров. Дышим - и все. Потом надо отыскать надежное место, где за нами не будет следить ее голубенький глазик. Или не голубенький. Я не помню цвет глаз своей матери. Мне не требуются детали. Мне хватит и того, что я еще помню.
  - Куда пойдем? - деловито спрашивает Геркулес, вытирая свой дурацкий гладиус пачкой фирменных салфеток.
  - Домой! - бодро вступает Кордейра. - Конечно, домой! Куда ж еще?
  Ах ты, господи. Вот у меня уже и дом появился. А как же? Сперва родня, потом дом, потом своя жизнь, новехонькая, с иголочки. Ужас. Я роняю оружие на кресло вместе с перевязью, сажусь на перемазанную кровью и кремом обивку и хохочу, хохочу до слез.
  
  
  
  КНИГА ВТОРАЯ
  
  
  
  Глава 1. "Мы сделаны из вещества того же, что наши сны"...
  
  
  - Тебе не надоело? - осведомляется Мореход, подставив лицо серым нитям дождя. На моем море Ид опять плохая погода.
  - О чем ты?
  - Ты изо всех сил стараешься убедить всех - и себя в первую очередь, - что никаких верхних миров не существует, что живем мы только здесь и только один раз. Выступаешь в роли сочинительницы и... тюремщицы для Викинга и для Геркулеса. Плетешь из своей жизни кокон вокруг их судеб. Таскаешь их за собой, не даешь размахнуться, решить вопрос не оралом, а мечом, как им привычнее... Скучный ты человек.
  - Разве я их держу? И вообще - разве таких удержишь?
  - Ты - удерживаешь. Викинга в домашнюю клушу превратила. Такую же, как ты сама. Не видишь, что ли, разницы между вами?
  Я задумываюсь. Мореход, конечно, грубиян. И врун. То есть напрямую не соврет, ему даже на это прямоты не хватает, но самую ценную информацию тщательно замаскирует. И подаст в зашифрованном-перешифрованном виде. Поэтому над каждым его высказыванием я размышляю, как немцы над "Энигмой".
  Конечно, разница очевидна.
  Я - профессионально добрый человек. Не сказать, чтобы искренне добрый, но что профессионально добрый - это как минимум. Мои книги дают читателям развлечься и отвлечься от проблем. Хотя большинству по шее дать надо - тем и развлечь, и отвлечь. Чтоб не зацикливались на проблемах своих ненаглядных.
  Викинг - убийца. Ей параметры человеческого тела важнее бездн человеческой души. Она отделяет одно от другого и заинтересована только в крепости уз тела и души. Ее равнодушие к людям так же профессионально, как и моя доброта. То есть если его не оплачивать, оно, может, и вовсе не всплывет.
  В любом случае обе мы толком не знаем, каково это - быть собой. Слишком многого требуют от нас наши профессии.
  У меня обширная семья. В принципе, у меня никого нет, кроме семьи. Мне в каждую минуту жизни хватало семейных радостей и проблем - настолько, что я даже не пыталась искать их на стороне. Так и не научилась жить вне семьи. Я всегда либо среди своей родни, либо в пустоте. Посторонние, пришлые люди меня пугают. Удивительно, что я сумела довериться Дракону...
  У Викинга семьи нет и не было никогда. И, вероятно, не будет, даже если она своего Дубину усыновит. Для нее Геркулес с Кордейрой - обуза, от которой Викинг избавится, едва лишь представится случай. Может, скучать по ним станет, волноваться, как у них там дела, в тридевятом королевстве, но порог предназначенных ей апартаментов вряд ли переступит. Маетно ей в любящем окружении родных (или почти родных) людей. Она такой же внесемейный человек, как я - внутрисемейный.
  Но и я, и она висим сейчас на ниточке над бездной нового и усиленно делаем вид, что нам ничего так, вполне тут, на ниточке, комфортно...
  Единственное, что у нас общего - это Дракон. Вот только у Викинга все с ним в прошлом, а у меня - все в будущем! Но это значит... это значит, что Дракон попросту не может быть настоящим! Он сделан из "вещества того же, что наши сны" - из материи верхних миров. Из моего воображения. Я его придумала. Поэтому мне с ним так хорошо.
  Я оборачиваюсь к Мореходу. Он стоит рядом и равнодушно глядит на плывущие за пеленой дождя острова. Мы не на его корабле. Мы на плавучем такси. Оно везет нас из аэропорта Марко Поло в палаццо Гварди. Всё совершенно настоящее - серая ледяная вода с едва заметным гниловатым душком, гигантские цапли подъемных кранов, пронзительная венецианская зима - и только мы не от мира сего. Сумасшедшая, погруженная в общение со своими глюками и двое ее собеседников.
  - Этого просто не может быть, Мореход! - говорю я срывающимся голосом. - Его вижу не только я. Его Гера видел! С ним Соня переписывалась!
  - А-а-а, додумалась! - благодушно посмеивается Мореход. Глаза у него при этом ледяные, холоднее водицы за бортом. - Если вспомнить встречу с Герой, то, кажется, никто ни с кем чаи не гонял, Гера тебя сразу в ванну повел, увидав, что тетенька того-с, накушамшись, аж на ногах не стоит...
  - Дракон дал ему для меня визитку и таблетки!
  - Визитку Гера мог взять со столика в прихожей. А кто ее туда положил? Да ты же и положила.
  - А откуда Я ее взяла? Заказала в типографии в состоянии лунатизма?
  Мореход лениво пожимает плечами:
  - Мало ли откуда... Из почтового ящика. Со стойки в Гериной качалке. Мало ли народу под "азияцкими" псевдонимами открывает кружки обучения всему подряд, от айкидо до нинджитсу? Шлет рассылки, визитки, рекламки, прочий спам. Ну могла среди сотен уродливых бумажек затесаться одна стильная? Ты ж у нас эстетка! Зацепилась глазом, стала выдумывать, каков он - дракон в образе человеческом... И досочинялась до мнимого идеального любовника, до мужчины твоей жизни. О котором мечтает любая женщина, будь она хоть сто раз эротофобка* (Эротофобия - навязчивый страх, боязнь полового акта - прим. авт.). - Мореход насмешливо кривит рот. - А визитка так и осталась валяться на видном месте. Гера ее и нашел.
  - Таблетки, надо понимать, он нашел рядом?
  - Таблетки? Ах, да! Те самые, которые вроде как были нейролептиками. И ты, несмотря на категорический отказ пить эту гадость, - раз! - и заглотила чуть ли не горсть. Будучи пьяной! И точно зная, чем грозит сочетание алкоголя с седативами. Ах, ты в тот момент про такие мелочи не помнила! В тебе зарождалось большое чувство! - Мореход всплескивает руками. В его голосе слышится неприкрытая злость. Он что, ревнует? - Не помнила, потому что не было никаких седативов. Таблетки были от другого. Может, от простуды. Племянничек твой анальгетики какие откопал и тетке принес, чтоб наутро не рассопливилась. Да, ты увидела настоящее название лекарства. Увидела, но разумом не восприняла. Просто сожрала что дали и спатеньки пошла. А почему? А потому, что знала: никакой опасности для тебя в тех колесах нету. Опасность совсем в другом месте. В твоем неуемном воображении.
  - Хочешь сказать, я после гнусного впечатления, полученного на встрече сокурсников, страстно захотела релаксанта? Настолько, что выпала из реальности, приняла какого-то случайного бомбилу за мужчину своей мечты, доехала до дому, разыграла перед Геркой спектакль, после чего впала в беспамятство, а когда проснулась, у меня родилась крепкая уверенность: я встретила судьбоносного прынца? И с тех пор я планомерно подсовываю родным доказательства существования Дракона: пишу от его имени электронные послания на собственный e-mail, навожу Соньку на мысль назначить автору писем свидание от моего имени, полдня шляюсь по Берлину в одиночестве, разговаривая сама с собой...
  Гневный монолог прерывается простым вопросом: почему нет? В наши дни встретить на улице человека, разговаривающего с собой, - обычное дело. Наушники реабилитировали психов-обладателей слуховых галлюцинаций - всех, поголовно. И даже обладатели визуальных глюков, если не распускают рук, имитируя объятья, рукопожатия или драку, могут сойти за любителей потрепаться по телефону...
  Я могла болтать с пустотой часами, создавая перед глазами воображаемого мужика по фамилии Дракон. Того самого повзрослевшего принца девичьей мечты, которого отчаялась встретить в реальности. Много-много лет назад. А еще запретила сознанию повторять: душка Дракон есть. Он где-то неподалеку, в окружающей действительности. Но мы никогда - никогда - не столкнемся лицом к лицу. И даже столкнувшись, скорее всего чертыхнемся и разминемся. Может быть, не первый раз уже разминемся.
  - Я. Ничего. Не. Хочу. Ты. Должна. Разобраться. Сама. - Мореход стоит, демонстративно отвернувшись. Я не могу даже заглянуть ему в лицо. А и смогла бы - вряд ли выражение Мореходова лица подскажет мне, что он врет или, не дай бог, говорит правду.
  О. Боже. Мой. Обожемойбожемойбожемой, с кем же тогда я еду в палаццо Гварди, забронированное на две недели для романтического путешествия? А если быть откровенной, то для беспробудного сексуального разгула?..
  
  * * *
  
  Ну, и у Викинга, когда я перестала за ней следить и погрузилась в пучину собственных проблем, началась совсем другая жизнь. Своя. Киллерская. Активная.
  - Почему не пойдешь? - в сотый раз выясняет Дубина, намертво укрепившись на скальном выступе - единственном "предмете мебели", способном выдержать его перегруженную мускулатурой тушу.
  - Потому что я - ходячая смерть. Для вас обоих. У меня в башке - навигатор для маман. Где я - там и она. Пришлет своих мертвяков - и Кордейра завершит ее славные начинания.
  - А при чем...
  - А при том, что твоя принцесса - смерть для нас обоих! Помнишь, как мы ее задницами в кафе загораживали? Чудненько пофехтовали! Я в первый раз за много лет едва на колбасу не пошла. И от кого? От рук каких-то тухлецов, передвигающихся в темпе вальса! Стыдоба.
  - Но она...
  - Знаю я. Помочь хочет. Любит тебя, меня уважает, себя ищет. Все прелестно, кабы не был каждый из нас - каждый! - дураком под колпаком. Под колпаком моей маман, которая, сам знаешь, та еще шкатулочка Пандоры с сюрпризами. Вот завтра пришлет големов из обожженного кирпича - что делать станем? Тут уж не до блаародства! Придется выбирать - погибать всем троим или отдать им Кордейру. А и отдадим - не спасемся. Куда ни кинь - всюду данс макабр* (Данс макабр (фр.) - танец смерти, средневековое изображение танцующих вместе со скелетами, призванное ежедневно напоминать живущим о неизбежности смерти - прим. авт.) выходит.
  - Ну, здесь-то ты тоже...
  - Не в безопасности? Не знаю. Почему-то мне кажется, - я глажу сырую стену в известковых потеках, - под горой она меня не сыщет. Камень так просто не прощупаешь. И перестань сюда таскаться. Я не брошенная Белоснежка, чтобы в шахте без горячего питания сидеть. Вчера вон, целого быка добыла. Хочешь кусочек? - я показываю на тушу в углу.
  Геркулес вяло протягивает руку, отрывает шмат мяса, бросает в рот. Каким я чудищем ни обернись, подобной манеры жрать, не откусывая куски, а забрасывая их в пасть, точно уголь в топку, у меня не будет. Видимо, это и есть черта, отличающая монстров женского пола от монстров - и от людей - мужского пола. Дубина жует и морщится. Не понимаю! Превосходная телятина, диетичная... Вареная в гейзере без соли и специй. Ни залежей соли, ни солончаков в округе не нашлось. Зато имеются горячие источники с хорошей питьевой водой. Вода нужнее.
  В последние дни я только тем и занимаюсь, что шныряю по хозяйству.
  - Драконом полетала? - прожевав, вдохновляется Дубина. Мы же с ним так больше и не превращались в этих чудных всесильных монстров. Вот как отрезало.
  - Фурией поползала. Ей быка задушить, как мне кролика.
  - А-а-а... - гаснет Геркулес. - У меня тоже... не получается пока.
  - Тренируйся. Палец порежь.
  - Резал, - показывает он мне царапину на ладони.
  Качественная царапина, глубокая. У меня и у самой такая есть. Болезненная, но бесперспективная. Видать, для обдраконивания что-то покруче нужно. Правильный сорт боли, как ОН мне сказал. И страха за то, что тебе дорого. Может, если на нас големы нападут, мы мигом драконами станем. А пока в безопасности жируем - никаких чудес.
  Трудно стать высококачественным чудовищем, трудно. Первосортным. Драконом. Ламия и суккуб, надо понимать, монстры второго сорта. Еще бы! Голод и жажду в себе взрастить дело нехитрое, пара дней диеты - и ты уже в нужной кондиции. Зато всеведенье и всемогущество получаешь только при выгодном стечении обстоятельств. Чертовы магические непонятки!
  Не удивительно, что и у маменьки нифига с омолаживанием не вышло. Видать, не такое это простое дело. Злобу или похоть в мир выплескивать не в пример проще. Чтобы стать молодой, надо... надо... вернуться к себе прежней. Чтобы чувства свежей стали, чтобы жизнь бесконечной казалась, чтобы не бояться ничего по-глупому, по-молодечески, по-девичьи... Чтобы верить: мир у тебя в руках, будущее у твоих ног, все царства тут твои, все букеты роз, все коробки конфет, все серенады и вся любовь, сколько ее в мире ни на есть, - тебе, тебе, прекрасной, пленительной и несравненной!
  А она боится. Все время боится. Как в зеркало глянет - тут ее узлом от страха и завязывает. От страха старости и уродства. Ну, и от близости самой хреновой из смертей, какую только выдумать можно. Смерти от руки собственного дитяти.
  Дитятя встает с колченогого табурета и меряет пещеру шагами, десять в одну сторону, семнадцать в другую. Это маленькая пещера. Здесь имеются залы гораздо, гораздо шикарнее. С колоннами и бассейнами, как в хорошем отеле. Вот только согреть их невозможно. А тем более осветить. Главная проблема убежищ - они ВСЕГДА холодные, темные и грязные. И за любой мелочью, от соли до сапожного крема, приходится тащиться за много километров. Проще уж сидеть на бессолевой диете и ходить в нечищеной обуви.
  - А ты поняла, как она тебя находит? - безнадежным голосом спрашивает Геркулес. Это - вопрос номер один на повестке дня. Сегодняшнего. Вчерашнего. Позавчерашнего. И, вероятнее всего, завтрашнего.
  Пороть чушь про кровные узы, действующие как GPS, ни мне, ни Дубине не пристало. Тем более, что оба мы понимаем: соглядатай абсолютно материален. Как тот хрустальный шар, которым мамаша пользовалась, еще когда мы с Геркулесом ее как Старого Хрена знали. Я помню наше бегство из Горы, помню ощущение слежки, помню вспышками возникавшие картины "обратной связи" - бесформенная, бесполая тварь с хихиканьем вертит в наманикюренных пальцах бликующий шар...
  Вот только во всевиденье этого шара я не верю.
  Потому что не Саурон-Багровое око мамуля моя, сколь ни лестно для нашего семейства такое сравнение. Она - не Саурон с палантиром, а я - не Арагорн с Андурилом. Колебания надвигающегося возмездия фиг поколеблют эту черную душу.
  Да и на хрена ей по излучениям нас искать, когда живых агентов предостаточно? Маман всегда неплохо умела управляться с разумной и неразумной живностью...
  А в этом стане вообще слишком много подозреваемых. Шпионить за нами может кто угодно: летучие и нелетучие мыши, бродячие псы, подданные Кордейры, баристы в кафешках, даже мой давний любовник-дракон... Здесь, под километровой толщей камня, живое - редкий гость. Даже летучие мыши. Нигде нет такого мертвого покоя, как здесь. Такой тишины. Такой возможности сосредоточиться. И такого медленного времени.
  От секунды до секунды проходит час. От часа до часа - год. За эти несколько дней я ощутила, как утекает жизнь. Моя жизнь. Но я не могу поддаться искушению и переселиться в замок Кордейры с его системой "все включено". Ходить по коврам, есть серебряными приборами, глядеться в зеркала, а не расчесываться пятерней наощупь... А-а-а-а-а-а-а-а!!!
  Я совершаю акробатический прыжок спиной вперед от здоровенного куска черного обсидиана, в котором благодаря праздничной иллюминации - всем пяти свечам из моего запаса, зажженным одновременно, - смутно колышется мой силуэт.
  - Дубина, кончай жрать, за мной! - кричу я и бросаюсь к выходу, на ходу прихватывая пожитки. Почему человек всегда так разбрасывается? Знала ведь: однажды отсюда придется убегать, сломя голову. Котомку приготовила, в стратегически важном месте на камушек положила. И что? Плащ в одном углу, сапоги в другом, перевязь в третьем... А времени-то нет! Через сколько часов ОНА будет здесь? Через два? Через три? Сколько времени прошло с момента, когда я поправила все восемь кос, поглядевшись в темное стекло Starbucks'а, до заполнения кафе отрядом зомби? Сколько часов назад я смотрелась в этот шмат обсидиана?
  Зеркала! Они, они сделали мою мать чудовищем, когда та еще человеком выглядела. Предатели, наветчики, извратители. На лице ее не было никаких признаков старости, но маман уже часами сидела, в серебряную амальгаму уткнувшись, щеки возле рта разглаживая. Она отдала зеркалам свою душу, свой разум, свою судьбу - и они все сожрали, не икнув! А взамен поселили в пустом мозгу сущность... сущность, противоположную человеческой... После, после, после!!!
  В лавовых трубах уже шуршит чужое эхо. Мы не можем принимать бой в каменном мешке. Мы уходим лабиринтом ходов, заблаговременно изученным и помеченным. Под пальцами бегут знакомые ребристые поверхности. Эхо исправно врет, путая наши следы.
  Кого она пустила по нашим следам? Хорошо, если зомби. Плохо, если вампиров. Вампиры видят в темноте, слышат все как есть, найдут нас в два счета. Мы не отобьемся от миллиона мелких кровососов, запрограммированных на убийство. Хлопанье крыльев! Сотен тысяч крыльев! Летучая мышь выгрызает ранку размером с ноготь мизинца, выпускает обезболивающее и антикоагулянт, кровь перестает сворачиваться, но жертва не чувствует боли, а-а-а-а, блядь!!! Они нас растворят в коагулянте этом, мать мою растак!!!
  Снова танцуем, размахивая мечами, в облаке сотен кожистых партнеров, норовящих отщипнуть по кусочку жизни. Передовой отряд. Рубить в темноте увертливых летучих врагов размером с воробья - последнее, чем я хотела заниматься в жизни. Вот, кажется, оно и станет последним моим занятием. В жизни.
  Ну нет, мамуля, я не дам себя заесть дурацким летающим крысам! Я тебя саму на корм пущу, да не крысам, а найду кого помедленнее и поотвратительнее...
  Где же сифон? Мы должны быть рядом с сифонным озером* (Подземное озеро, заполняющее U-образный канал - прим. авт.). Скала вдается в воду, перекрывая возможность вдохнуть, пока плывешь. Но и ни одна мышь не пролезет следом за нами по скальной полке* (Длинный уступ в скале - прим. авт.). Плыть минуты три, дыши, Дубина, оружие на живот, не на спину, если что, сбрасывай, сбрасывай на хрен, прыгаем!
  Вот так же мы с тобой плыли в самом первом моем воспоминании, Дубина. То озеро эпически называлось Кишка. И мы тоже убегали. Только тогда мы не знали, кто такой Старый Хрен, и нам даже казалось, что этот Хрен не против нам помочь... Ну, теперь я знаю, чего стоит твоя помощь, мамуля!
  Стоп! То есть бульк! Рот, а главное, ноздри наполняются ненароком втянутой водой. Уй-й-й, как больно... Точно раскаленную спицу в нос воткнули... Плыви, Дубина, плыви, не оборачивайся, нет у тебя времени тормозить...
  Да уж, с нашим оружием не больно-то поплаваешь, скорее походишь по дну, хорошо хоть сифон мелкий, по нему и пешком пройти не проблема... На грани аноксии* (Отсутствие кислорода в организме или в отдельных органах - прим. авт.), мы вылезли из воды по другую сторону скалы. Радоваться избавлению от погони не стали - нефиг заранее радоваться. Все злодеи на этом прокалываются - на преждевременном оргазме в момент удачно сложившегося злодеяния. И их всегда убивают на пике гнусного торжества. Нетушки. Сперва полное завершение деяния (зло- оно или не зло-, неважно), а потом все эти ужимки и прыжки с криками "yesss!" и "I did it!"...
  Одно в пещерах неизменно - это грязь. В любой пещере, будь она хоть сто раз туристским маршрутом, невозможно грязно. Когда мы вылезли на поверхность, иссеченные каменной крошкой, искусанные летучими мышами, исцарапанные зарослями не то ежевики, не то ожившей колючей проволоки, маскировавшей второй вход в пещеру, мы были страшнее подземных богов. Кровь и глина превратила нас в ацтекских идолов, оголодавших до невозможности. Я даже оглянулась - не летает ли где вокруг нас Ицпапалотль, безжалостная бабочка судьбы с крыльями, утыканными обсидиановыми ножами, один взмах - сотня ран?
  В конце концов, и для нас обсидиан едва не стал судьбой. Или даже судьбиной. О-ох, Геркулес, давай сядем... Пока солнце высоко, посидим хоть минуту... И я тебе заодно все объясню, ты же как всегда ни черта не понял.
  Мы падаем на землю, цепляясь за жесткие пучки горных трав, и лежим, словно два великомученика, переброшенных на райские луга прямиком с места казни и принятия венца. Ничего нам сейчас не нужно, только дышать, только глазеть в небеса и всеми порами ощущать бескрайность вселенной и свою тоже бескрайность и связь неразрывную со всем сущим...
  - Ну вот... - гремит у меня над ухом. - И чего теперь?
  Я даже не оглядываюсь. Я просто закрываю от солнца морду. Красивую такую морду, от которой солнце отражается мириадами мелких веселых зайчиков. Второй комплект шмотья за неделю, черти бы меня побрали во всех моих ипостасях...
  Кажется, я начинаю понимать механизм превращения в дракона, а заодно и еще один. Механизм превращения в зеркального эльфа.
  Каких только историй про фэйри не рассказывают, каких только прозвищ им не дарят... Неохота вливаться в полноводный поток в качестве еще одного знатока-новатора. Я уж лучше по старинке припомню описания самых древних страхов.
  Когда-то люди думали, что эльфы полые изнутри. Что эти прекрасные лица и тела - не больше, чем маски, висящие в воздухе. Некоторые храбрецы рассказывали, как распознали эльфа, ловко заглянув чересчур красивому юноше или девушке за спину. И увидев пустоту, прикрыть которую эльфы, по смешливости своей, даже не стараются. Так и ходят недоделанными, наслаждаясь ужасом забавных людишек.
  Не знаю, велик ли процент правды в таких россказнях... Но в том, что моей матери больше нет, что на ее месте со мной, будто кошка с мышью, играет зеркальный эльф - в этом я уверена.
  По всему выходит, что я сирота. Зеркальный эльф - вот кого я помню с самого детства. Пустое, безжалостное, прекрасное существо, чужое всему миру - и в первую очередь нам, якобы родным и якобы близким. Я не знаю, когда оно подменило собой мою настоящую мать: сразу после того, как я родилась, или через год-другой? В любом случае, у меня нет и не было матери. А это... существо не только в матери не годится. Оно не годится в обитатели нашего мира.
  Поэтому оно болеет. Или умирает.
  Ему постоянно требуется подкормка. Чтобы защитить себя от депрессии, а может, и от разложения на элементы. Кто его знает, что чуждая реальность с эльфами творит?
  Демон-неудачник. Вылез, думал, тут ему лафа, житница-сокровищница, полный пансион - и стол, и дом. А вместо этого новое тело болезнью заболело. Теперь жрет и болеет, болеет и жрет. Демон-булимик.
  Первым оно проглотило моего отца. Я плохо помню отца. Просто потому, что не хочу его помнить. Какой-то он был... противный. Суетливый. Трусоватый. Подловатый. Из тех, кто всегда уговаривает: "Потерпи, может быть, все обойдется!", глядя, как тебя убивают. Да, не только шварцевский дракон видел ничтожеств, озаренных светом надежды. Я с моим драконом тоже их видела.
  Не спасли папашу надежды на благополучный исход, на "потерпи" и на "обойдется". Его жизнь первой под замес пошла. Но не последней.
  У меня же было множество родни! Тетушки-дядюшки-племянники-сватья-кузены-кузины... Кто внезапно заболел - именно внезапно, без всяких там "это у нас семейное", кто в несчастном случае сгинул, кто сбежал, оборвав все связи и не отвечая ни на приглашения, ни на поздравления, ни на прочие ритуалы родственной любви. Теперь-то я знаю, почему.
  А вот почему она за мной охотится - не вем. Сомневаюсь, что псевдомаменьке стало некого есть. Наверняка еще какие-нибудь несчастные, недоеденные, истерзанные, но живые, вращаются по орбите ее могущества. И терять столько сил в погоне за едой - тоже как-то непрактично.
  Может, ей генетический материал нужен? Чтоб вытащить мою мать из своего родного зазеркалья, а самой туда вернуться? Тогда отчего по-хорошему не попросить? Правую руку, конечно, не отдам, но фунт мяса внарезку - уж как-нибудь вытерплю... Наверное, фунта ей мало. Нужна жертва. Вся, целиком. Как там у вудуистов человеческая жертва называется? "Белый козленок"?
  Не, не отдамся. Да еще в такие бестолковые, неумелые... лапы.
  Жаль, что я сгоряча зарезала Главного Мучителя. Сейчас бы он мне пригодился. Как информатор.
  И что мне при нынешнем раскладе остается? Отправляться на ту сторону зеркала, не иначе. Поднимайся, Дубина, полетели домой, зеркала бить. Мы еще не нагулялись вволю, по-драконьи. Бедная Кордейра, вечно мы у нее в доме безобразничаем, словно эскадрон гусар летучих...
  День погас. На беззвездное небо выползла зеленая фосфорическая луна. Летучие мыши нашли-таки выход из пещеры, но ничего не могли с нами, двумя бронированными рептилиями, поделать. Впустую кружили над драконьими головами, потом долго провожали в полете, раскинув над горами-над долами кружевную сеть из миллиона мохнатых телец.
  А мы, не обращая внимания на своих неудавшихся убийц, плыли в похолодавших воздушных потоках над уснувшей землей.
  Головоломка сходится и одновременно расползается. Все шире, все многоцветней, все странней. И чем больше я знаю, тем больше я НЕ знаю. Все правильно. Все так, как и должно быть.
  Под хлопанье драконьих крыл спроси себя: хочешь вернуться в прежнюю жизнь? Забыть все разгадки, закрыть все двери в зазеркалье, идти напролом, убивать не разобравшись, бегать от врагов, не доверять друзьям, на все упреки отвечать: я так живу и отвалите от меня? Не знаю. Может, и хочу. Но понимаю: уже не получится. Все дороги ведут только в одну сторону. И ни одно заклятье нельзя отменить. Даже самое пустяковое. А уж тем более такое, которое только кажется пустяковым...
  Под нами, по гладкой поверхности озера, скользят две тени. Одна темная, почти невидимая на фоне затянутого облаками неба. Вторая - яркая-яркая, словно луна, спустившаяся ниже туч, чтобы полюбоваться на себя в озерную гладь.
  Я всегда хотела сделать это! Резко снижаюсь и на бреющем полете прохожу над озером, окунув переднюю лапу в воду и взрезая свое отражение призрачно мерцающим когтем...
  
  
  Глава 2. Зазеркалье оказалось до чертиков неуютным...
  
  
  Совсем не сложно выяснить, КТО перед вами - или ЧТО. Человек или призрак. Или, в более широком смысле, реальность или глюк.
  Я, уставившись на пустое пластиковое кресло на корме, надавила на правый глаз через нижнее веко. Глазное яблоко заныло, из-под уныло-голубого сиденья послушно вылезла прозрачная и мутноватая вторая кромка со второй парой ножек. Я перевела взор на Морехода и второй раз поднесла палец к лицу.
  А он стоял передо мной с насмешливой миной, просоленный и выдубленный всеми ветрами своего моря - моря размером с галактику. Пряди волос, выбившиеся из хвоста на затылке, танцевали над головой Морехода, словно живые змеи. Почти совсем седые змеи. А колючая борода - почти черная. Зрачки его глаз были светлее радужки и отливали морской синевой. Хотела бы я, чтоб ты был настоящим, Мореход. Мне бы не помешал настоящий друг. Даже такой паршивый врун, как ты.
  Я замерла с пальцем у самого века - со стороны могло показаться, что я, восхищенная видами Венеции, открывшимися по правому борту, внезапно решила выколоть себе правый глаз. Дабы не осквернять его менее прекрасными видами. Ну уж дудки, Венеция.
  Теперь я знаю, зачем приехала сюда. Искать того, чего у меня никогда не было. А вернее, того, чего давно закаялась искать.
  Есть женщины, прекрасно обходящиеся любовью без признака дружбы. И даже любовью-ненавистью. Говорят, что впечатления от нее ярче. Но меня-то именно яркость впечатлений и отпугивала. Ввязавшись в любовь-ненависть, я не знала, на каком свете нахожусь. Только что были вместе, делились всеми тайнами души и тела - и вдруг раз! - мы уже порознь, торгуем вразнос тайнами, которые удалось заполучить. Наслаждаемся пикантным вкусом предательства.
  Поэтому в самое любвеобильное время жизни человеческой, лет в двадцать с хвостиком, я неожиданно (хотя для меня-то оно было вполне ожиданно!) утратила интерес к хороводу мужского внимания, лиц, тел, рук и надежд. Мне были не по вкусу специи под названием "ненависть" и "предательство", под которыми подавалось блюдо под названием "любовь". Причем повар ничего и слышать не хотел о том, чтобы сделать вкус блюда менее... ярким.
  И еще я поняла, что для обретения такой любви, которая не драла бы огнем грудную клетку и не застывала бы свинцовым грузом на сердце, придется отыскать человека о двух душах. Нет, не двоедушного лгуна, а человека, в котором бы совмещалось несовместимое. Нежность - и сила. Мужество - и великодушие. Внимание - и терпимость. Эти качества, на один писательский чих соединявшиеся в персонаже, никак не желали встречаться в реальном человеке. Нежные обязательно оказывались слабаками. Мужественные - альфа-дебилами. Внимательные - занудами. А равнодушие к моим слабостям оборачивалось равнодушием ко всей к моей личности, целиком и без изъятья.
  Природа, в отличие от искусства, никак не соглашалась упихать в одну мужскую натуру взаимоисключающие подходы к жизни. Трубадур и воин соединялись в одно целое, только если и тот, и другой - картонные, ненастоящие. Природа не хотела подыгрывать глупому женскому перфекционизму.
  Я смирилась с тем, что я идеалистка. И с отсутствием идеала тоже смирилась. По-своему. Просто прекратила поиск Большой Любви. Но и обрести покой в гавани любви-ненависти не захотела.
  Почему же мысль о человеке-драконе так взбаламутила мои чувства? Надежда на то, что двойственная сущность позволит вобрать в себя все лучшее, что дают нам слабость и сила? Желание попробовать еще раз - самый-самый последний - обрести друга-любовника? Конечно, да. А еще мне хотелось побыть собой один на один с мужчиной.
  Не подстраиваться под мужской идеал женщины, но верить: он примет и полюбит тебя, сколь ни противоречь его древним мужским лекалам. В силе твоей и в слабости, в здоровье и в болезни, в гордости и в неуверенности, в красоте и в затрапезе - во всем многообразии обычной женской души и тела.
  Когда Дракон предложил мне поехать в Венецию, я испугалась. Испугалась предложенной свободе от утомительной семьи, от поднадоевшего Берлина, от привычного сценария рождественского отпуска. Испугалась собственного желания оторваться от корней, держащих меня в окружающей действительности, и улететь по воле ветра туда, куда надежда занесет. Не доверяю я ей, надежде. Вот уж кто предательница так предательница.
  И что же? Мореход дарит мне возможность неверия в открывшиеся перспективы. Ничего не изменилось, ты снова одна, с тобой только игры твоего разума, очередной персонаж, которому нет места в реальности, персонаж долгожданный и прекрасный, но такой же недолговечный, как и все твои сумасшедшие сны. Наслаждаясь его правильными действиями, не забудь: это ты, а не он, действуешь как надо, раскрашивая серый мир красками небывалой близости и теплоты.
  Либо моя бездомная душа создала дракона, устав от одиночества, либо мой скептический разум отказывается верить в драконов, убоявшись разочарования. И проверить это легко. Просто нажми на глаз.
  Вот только проверять я не хочу. И не буду. Вместо этого сделаю то, за чем приехала: побуду собой рядом с мужчиной, который мне нравится. Не притворяясь, не подыгрывая, не "строя отношения" - что, собственно, и означает поддавки и притворяшки... Без страха за последствия и без стыда за несоответствие. Если Дракон - галлюцинация, мне нечего стыдиться и выделываться перед порождением моего безумного ума. А если живой, то получит меня - всю целиком, без умолчаний и скрытых файлов.
  Спасибо, Мореход. Ты подарил мне право не бояться. Теперь я знаю: как оно ни обернись, я буду в выигрыше.
  Мой страх перед спонтанным романтическим путешествием развеяло по ветру. Ветра здесь было навалом. Зимняя Венеция пронизана ветрами, силу и злобу которых невозможно представить, находясь в Москве или в Берлине.
  Внезапно я поняла, что мне уже не так холодно. Дракон подошел, и обнял меня, и прижал к своему телу, горячему даже сквозь все твидово-джинсовые слои одежды. Если ты и глюк, то очень своевременный.
  - Не жалеешь?! - прокричал он. Слова срывало с губ и уносило в серую даль над лагуной.
  - О чем?!
  - Что мы всех бросили и сбежали?!
  - Пусть научатся жить без меня!
  - А вот это - правильный подход! - и он, смеясь, прикоснулся губами к моей щеке. Первый поцелуй. Надо бы вздрогнуть и зардеться, нежно заалеть щеками. Увы. Я и так красная, словно обветренный помидор. Алеть мне некуда.
  Венеция надвигалась на нас, вся в обшарпанных, почерневших от сырости дворцах, в строительных лесах, в чехлах, укутывающих недореставрированные шедевры архитектуры. Безлюдная зимняя Венеция. Относительно безлюдная. Грета Гарбо в ванне* (С Гретой Гарбо в ванне зимнюю Венецию сравнивал Иосиф Бродский - прим. авт.), ага, как же. Никакого сходства.
  Палаццо Гварди, выбранное нами за то, что я когда-то это самое палаццо сдавала на экзамене, оказалось, как и всякое итальянское палаццо, прямоугольным бараком с разными декоративными глупостями на фасаде. А Венеция оказалась каменным мешком, прихотливо пошитым из множества каменных кармашков и рукавчиков. Изрисованным вездесущими граффити и пованивающим вездессущими туристами. Весь венецианский пафос конденсировался вдоль каналов, дома обращали к водным артериям богато украшенные лица со слепыми глазами намертво задраенных окон. Вот интересно, люди здесь так и живут - в вечном сумраке, за непроницаемыми ставнями?
  Палаццо встретило нас темным промозглым колодцем лестничного пролета с узкими крутыми ступенями и стеклянной кишкой грузового лифта. По кишке вверх-вниз ездила платформа без стенок, всем своим видом демонстрируя: ходить пешком - полезно. Но мы не послушались. Набились со своими чемоданами внутрь, как сельди в банку, и шкодливо хихикали всю дорогу до последнего этажа.
  Это было подходящее место. Правильное место. Двухзвездочное, отнюдь не шикарное, bed & breakfast"ное* ("Постель и завтрак", категория недорогих отелей - прим. авт) - и не надейтесь провести здесь лишние часы, разомлев в любовной истоме, поев с утра самолетно-пакетированной еды, сразу выметайтесь на познавательную экскурсию по достопримечательностям, у нас и без вас забот хватает, извините, спасибо, до свидания. Я выбрала это пристанище, ничем не напоминающее романтическое гнездышко влюбленной пары. Мы еще не составили пару. А значит, B&B - в самый раз.
  Но Дракон казался разочарованным. Уныло похлопав по мягким, обитым узорчатым шелком стенам (липкий холод каменных стен просачивался даже сквозь обивку), он жалобно посмотрел на меня.
  - Ася, ты уверена, что нам стоило...
  - ...не ухнуть все деньги на Ритцы-Метрополи? Уверена.
  - Да ты жадина! - с изумлением воззрился он на меня. - Жадина-говядина, турецкий барабан!
  - Не-а, я не жадина. Я трусиха. Не хочу шиковать на пять с плюсом. Потому что каждую минуту буду чувствовать себя не в своей тарелке.
  - Да ну! За сутки бы освоилась!
  - А здесь и осваиваться не надо. Здесь надо кинуть шмотки и пойти радоваться жизни во все злачные места разом.
  - Понял! - Дракон скосил глаза к носу и глубокомысленно поднял палец. - Ты МЕНЯ боишься. Боишься моих сугубо мужских притязаний на...
  - На то, чтобы потребовать в номер обед из пяти блюд, а потом завалиться дрыхнуть на семиспальное ложе под балдахином. Знаю я ваши мужские притязания. Быстро отжался, поднялся, побрился и пошел развлекаться!
  - И с кем я связался, - заворчал мой многострадальный глюк... или не глюк. - Так рассчитывал на сексуальную оргию по приезду, а вместо оргии получаю марш-бросок по магазинам... Шоппингоманка!
  - Ты же еще не знаешь, куда я тебя поволоку!
  - Да знаю, знаю. На Риальто. Будешь шарить по лавкам, пока не купишь себе бусики муранского стекла и поллитра дорогих духов. Для того, небось, и экономию развела, - откликнулся Дракон из ванной.
  - А ты, я вижу, досконально в теме! Многих ты сюда уже возил, развратная рептилия?
  - Щас, автографы у зеркала посчитаю... Катя из Омска, Света из Томска, Люда из Иркутска, Эрменгарда Потаповна...
  - И Зина из резины!
  Дракон захихикал. Хмурый каменный город тоже улыбнулся сумрачной усталой улыбкой.
  
  * * *
  
  Мы опоздали. Опоздали, опоздали, опоздали. И никакое предчувствие не намекнуло нам: не время полоскать когти в озерах и закладывать виражи в тучах, наслаждаясь воздушной акробатикой под зеленой луной. Черт, ну хоть бы у Дубины сердце екнуло - так нет же! Мы вальяжно махали крылами, точно у нас целая вечность впереди.
  Вообще драконам свойственно считать: впереди - вечность. Если не у дракона лично, то у вселенной - наверняка. А любое живое существо вмещает в себя вселенную - так же, как и вселенная - любое живое существо. Наверняка организм дракона производит ЛСД. В качестве гормона. Отсюда и открытое сознание, и могучее чувство единства с мирозданием. Ладно, особенности драконьего метаболизма оставим на потом.
  В момент приземления нам было не до рассуждений о метаболизме. И вообще не до рассуждений.
  Сверзившись на смотровую площадку башни - оба голые, без клочка одежды, изорванной гигантскими драконьими телами в момент превращения - мы кое-как похватали свое драгоценное оружие (зря, что ли, возле пещеры его не бросили, с собой поперли?) и, не тратя времени на прочие деликатности, кинулись вниз по лестнице. Потому что человек не в пример чувствительнее дракона. И оба мы, став людьми, сообразили: нельзя нам было задерживаться. Нельзя.
  Дракон - существо одновременно благородное и эгоцентричное. И ко всему живому (включая друзей и любимых из рода человеческого) дракон относится с фатализмом: все равно жизни тебе, дорогой друг, отведено немногим больше, чем поденке-однодневке. Так лучше я и заморачиваться не буду со всей этой скорбью, трауром, верностью памяти. Буду радоваться, пока ты еще есть, а как тебя не станет, смирюсь. Причем немедленно.
  Лишь человек всей душой ощущает протест при мысли, что тот, кого он любит - обречен.
  Пока мы были драконами, нам и в голову не приходила мысль, естественная для шантажиста: если жертва слишком хорошо защищена, бей в то, что жертве дорого! И я впервые за долгий срок обнаружила, что переживаю не только за Дубину (навязался на мою голову!), но и за его пассию.
  Словом, мы, топоча, будто пара кентавров (вот только в ЭТО не превращайте меня, пожалуйста!) ворвались в спальню Кордейры, кожей чуя неладное.
  Если бы Корди была в порядке, уж и не знаю, что бы она подумала. Вдруг посреди ночи в спальню врываются ее принц-монстр и его напарница-почти-что-родственница, оба голые, оба с оружием... Я бы в таких посетителей сперва прицелилась - и лишь потом, через прицел, разговаривала бы.
  Но Кордейра в спальне... не совсем была. Можно сказать, ее там было процентов десять, не больше. Перед зеркалом сидела статуя принцессы. Из чего-то вроде воды. Прозрачная субстанция, принявшая форму живого девичьего тела, струилась и вращалась, ни на миллиметр не выходя из пределов невидимого сосуда. Сосуда жизни, которым наша овечка была совсем недавно. До того, как решила причесаться. Перед зеркалом.
  Конечно, проклятый Старый Хрен вытащил из девочки душу и большую часть материальности, понимая, что на двух драконов возбухать бесполезно. Что мы защищены так, как ему (ей? а, черт, какая разница!) и не снилось. Значит, прогнуть нас под свои требования можно только одним способом - забрав Кордейру. И шантажируя Дубину, а через него - и меня.
  Наверняка все это безобразие совершилось, пока мы, презрительно отмахнувшись от крылатых кровососов, изображали авиашоу над окрестными холмами. Два самовлюбленных идиота.
  - Я иду за ней! - непререкаемым тоном заявил Геркулес и протянул руку к зеркалу. Поверхность совершенно обычного трюмо вспучилась, потянулась ему навстречу, раскрываясь серебристым плотоядным цветком, играя лепестками, завораживая. Я пулей метнулась к Дубине, но лепестки уже схватили его, облепили, затянули внутрь и выровнялись, превратившись в спокойную зеркальную гладь.
  Рыча от нетерпения, я кинулась в гардеробную, кружась вихрем, натягивала на себя вещи, обувь, срывала с вешалок одежду для Дубины и для себя. Из шкафа я выпрыгнула экипированной, злой и сосредоточенной. Я уже представляла, каким окажется зазеркалье, вылепленное сознанием Геркулеса.
  Запрыгнув в трюмо, я первым делом увидела Дубину, переступающего с ноги на ногу с выражением крайнего раздражения на лице.
  Еще бы! Под нашими ногами простиралось базальтовое поле. Не вполне остывшее. Всучив Геркулесу ботинки и прочую экипировку, я огляделась. Ну, так я и думала. Эта территория зазеркалья оставляла желать много, много лучшего.
  - Бежим! - только и успела проорать я, заметив, как вдалеке порода начинает расходиться алыми горячими трещинами.
  Ох, как же мы бежали тогда! Хорошо, что здесь ты почти так же неуязвим, как и во сне. Можно в два прыжка преодолеть гору. И оказаться там, где красный язык лавы не слизнет тебя, словно каплю со щеки.
  На склонах простиралась выжженная пустошь. Куда ни глянь, всюду пепел, черные остовы деревьев и смерть, одна только смерть.
  - Почему здесь так... хреново? - угрюмо поинтересовался Дубина.
  - Потому что это ТВОЕ Зазеркалье.
  - Это я в душе такой злобный мудак? - моего другу и впрямь обидна мысль, что он кому-то или чему-то (типа высшего разума) кажется злобным мудаком. Нет! Он не такой! Ох, как же мне хотелось взять и сказать: "Такой, такой!" - просто в отместку за идиотский шаг внутрь зеркала. В чем мать родила. Без меня. И даже не посоветовавшись со мной. Мудак!!!
  - Сказала бы я тебе... Ну да ладно. Это - ТВОЯ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ. Думаю, попади мы в твою башку, там бы был порядок, тишь и гладь, как в морге. И никаких неконтролируемых выбросов. А тут - преисподняя, которую ты в себе давно изжил. Как, доволен?
  - А что же теперь делать? - повернулся и глядит на меня голубыми-преголубыми глазами. Дубина.
  - Вниз пойдем. Искать самое безопасное место.
  - Почему самое безопасное? - Нет, ну послал же господь напарничка! Я понимаю, женская логика - это для мужчины нечто непостижимое, но тут и не требуется никакой женской логики, только самая элементарная!
  - Дубина, ну посуди сам: Кордейра всегда была в опасности. И без тебя, и с тобой, а уж тем более когда я заявилась. Ее в любой момент могли отдать замуж за высокородного хама, отдать в монастырь, отдать чудовищу, отдать, отдать, отдать... Кордейра - профессиональная жертва! Значит, как только начнутся всякие там цветочки, ручеечки, подушечки под каждым деревом - мы окажемся на территории Кордейры.
  В ответ Геркулес посмотрел на меня с нехорошим сомнением, потом пожал плечами, поправил плащ - и мы пошли. Туда, где не приносят жертв, туда, где круглый год цветут сады, туда, где каждая жизнь в безопасности.
  А пока требовалось быть очень внимательным. То и дело под ногами разверзались провалы, твердая на вид почва превращалась в зыбучие пески, над головами свистели раскаленные камни, выброшенные вулканом. И предвидеть, что за пакость приключится с нами в следующую минуту, было совершенно невозможно. Я только успевала изумляться, до какой степени наш Геркулес, оказывается, добрый, порядочный, спокойный и аккуратный, невзирая на свою профессию и на всю свою жизнь, по большому счету. И это было очень плохо. По крайней мере здесь. Каждый метр жуткой Геркулесовой земли будет снится мне в кошмарах. Если я, конечно, выберусь. И смогу заснуть - после того, как выберусь.
  Постепенно выжженные пустоши сменились лугами. Мы вздохнули свободнее.
  Звуки тоже стали другими. Никто больше не жрал свою добычу среди иссохших кустов, не взрыкивал в нашу сторону на всем понятном языке: проходи, а то плохо будет! Не трещала, разламываясь, земная твердь, не врезались в почву вулканические бомбы - в общем, рай это был. Тихий зеленый рай. Правда, без подушечек под сенью древ. Но я и не настаивала. Я была готова принять безопасное Зазеркалье Кордейры и без мягкой мебели.
  И почему мы так уверены, что знаем наших близких? Знаем их до донышка, до последней заветной мечты, до последней фобии, до последней прихоти? Разве не говорили вам: герои погибают, когда становятся чересчур самонадеянными...
  
  
  Глава 3. Госпожа, не нужен ли вам палач?
  
  
  Венеция - самый двуликий город на свете. Город с двумя лицами, ни одному из которых нельзя доверять. Весь он выглядит так, словно великолепную театральную декорацию, будто карточную колоду, перетасовали с унылыми заводскими цехами и сдали на руки туристам. Полученное впечатление зависит от расклада. А ты играешь вслепую и даже нужную масть вытянуть не в силах.
  Многогранник дворцовых фасадов, посередине белым сахарным лебедем красуется кьеза* (Церковь (итал.) - прим. авт.), люди, несмотря на холод, болтают за столиками открытых кафе, попрошайки-воробьи клянчат крошки и нахально лезут клювами в услужливо подставленные розетки с печеньем и взбитыми сливками... Останься на площади, куда тебя несет! Но, ведомый неведомым, уже сворачиваешь в таинственное сотопортего* (Арка, а в буквальном смысле - подворотня - прим. авт.) - а за ним лишь безглазые стены из выщербленного кирпича, да мусорный бак в тупике маячит. Game over. Возвращайся на предыдущий уровень и попробуй сыграть по-другому.
  Сначала это забавляет. Потом начинает злить. Еще через какое-то время приходит упрямство. Следом - усталое отупение. И все равно "венецианская колода" странным образом вселяет надежду. Надежду на то, что не только города могут обладать двумя душами сразу...
  Отказавшись от игр с местной топографией, мы с Драконом идем туда же, куда и все - на Сан-Марко. Уж там-то мы точно не заблудимся, все увидим, что туристы любят. А именно - виды, знакомые каждому. По рекламе, путеводителям, альбомам. Может, это обряд такой современный - приехать в незнакомый город и сразу бежать на поиски знакомых мест и надоевших видов?
  Дворец дожей, зажатый, словно сэндвич, между Старыми тюрьмами Пьомби и Поцци* (Пьомби ("Свинцы") - камеры со свинцовой крышей под кровлей Дворца дожей; Поцци ("Колодцы") - камеры в подвалах Дворца дожей, опущенные ниже уровня воды в лагуне - прим. авт.), причудливо и страшно отражался в Новой тюрьме Карчери* (Здание Новой тюрьмы расположено по другую сторону канала и соединено с Дворцом дожей знаменитым Мостом вздохов - прим. авт.). Настенные портреты знатных и породистых, а также просто богатых и щекастых приближенных к власти всей компанией равнодушно отворачивались от боженьки и святых его, пылко благословлявших гильдии перчаточников, ювелиров, сапожников. Зато глазами жалобно косили - кто в потолок, он же пол для каменных людоедов - камер Пьомби; кто в пол, где вровень с Большим каналом сомами-некрофагами* (Пожирателями трупов - прим. авт.) залегли Поцци; а то и вовсе в сторону понте деи Соспири* (Мост вздохов, ведущий в тюрьму Карчери - прим. авт.), разинувшего жадный вход прямо из зала дворца.
  Просто как у них все, в средневековье... Палаццо Дукале* (Дворец дожей (итал.) - прим. авт.) не пыталось притвориться образом рая на земле, к идее воздаяния относилось по-торговому, по-воровски, по-пиратски: попался - получай. Оттого роскошь и пытки чередовало без стеснения, с полной уверенностью в верности целей и средств.
  В зале делла Буссола* ("Зал с потайной дверью", где дожидались своей очереди приведенные на суд трибунала. Крышу этого зала пытался пробить Джакомо Казанова, готовя побег из Пьомби - прим. авт.) мы увязли в экскурсии. Русскоязычной, что неспроста.
  Громкая речь разрушает обаяние практически любой прогулки. Прилюдную оглушительную трепотню, звуковой вариант эксгибиционизма, следует запретить отдельным законом. Пусть любители публично драть глотку ограничатся специально отведенными местами - звуковыми нудистскими пляжами. Или пусть себе орут - и платят штраф после ночевки в обезьяннике.
  Вдвойне ужасна РОДНАЯ речь (с характерным для экскурсоводов местечковым прононсом и местечковым же изложением фактов), трещащая над ухом, пока ты безрезультатно пытаешься проникнуться атмосферой средневекового правосудия.
  Но Дракон не дал мне погрузиться в раздраженное состояние - обнял за плечи и вывел из зала под неизбежное "Джакомо Казанова был посажен в тюрьму за свое безнравственное поведение..."
  - Ага, за свое безнравственное поведение с низшими духами - и вызывал, и вызывал... Что они ему, девочки? - пробурчала я, бросив напоследок неприязненный взгляд на пожилую толстенькую экскурсоводшу, странно похожую на своих русских товарок. Та же цветастая шаль, накрученная вокруг тела подобием тоги, те же безделушки в ушах и на шее - гигантские, даром что безделушки... Вот только шаль из кашемира, а камни на пухлых пальцах - настоящие. Экскурсоводша смерила меня огненным взором образца "Ходят тут всякие..." - и я не сдержалась, захихикала гадко.
  - И почему все всегда вспоминают Казанову? - неловко щебетала я, двигаясь сквозь человеческие водовороты в промозглых, роскошных и неуютных залах дворца.
  Я никак не могла решить, говорить ли мне с Драконом на людях - или делать вид, что я говорю по телефону, по диктофону, по любому другому "фону", только не с живым человеком. С тем, что Я считаю живым человеком. А еще я не могла решить, говорить ли мне о Казанове. Слишком уж близко личность выдающегося беглеца из Свинцов подходила к теме дня. К теме секса.
  Венеция и секс и сегодня - двойники. Есть города влюбленных - хоть тот же Берлин, где любовный сценарий не так жаждет секса. Где можно гулять, держась за руки, периодически застывая в голубином поцелуе на фоне цветущих лип и достопримечательностей. Но ни шагу дальше! В Берлине взрослые, половозрелые люди ведут себя, точно подростки, пьяные от недозволенных желаний...
  Венеция - место, где эти желания воплощаются. И даже более того. Венеция - место, где временами воплощается такое... какое врагу не пожелаешь. Желания, которые, исполнившись, что-то убивают в пожелавшем.
  Многие мечты умирают после осуществления - ведь они перестают быть мечтами. Но речь не о них. Есть мечты, которые лишь прикрывают трясину разочарования. Ковер, сплетенный из стеблей и листьев над пропастью, полной зловонной грязи. Сексуальные фантазии - как раз из этой серии.
  Сколько же, оказывается, я нафантазировала за сто лет воздержания! Напредставляла себе разных мужчин... И все они годились для секса без любви, для мгновенной вспышки телесного жара, после которой темнота и холод становятся еще темнее, еще холоднее. Для любви бы мне понадобились совсем другие мужчины. Но я никогда не знала, какие. Просто избегала об этом думать. Фантазии о любви куда сложнее и опаснее фантазий о сексе. Выдумав идеального мужчину, отказываешься от остальных - и все-таки не получаешь того, единственного. Безбожное монашество, вот что это такое, мечта об идеальной любви. Безбожное монашество.
  А сейчас то ли он передо мною, то ли похож невероятно. Но я не знаю, как с ним переспать. Хотя переспать с ним нужно. И даже больше мне, чем ему.
  Есть перерывы, после которых ничего нельзя продолжить. Можно лишь начать заново. К сексу это относится больше, чем к чему бы то ни было. Я не знаю, как мне вернуться на стезю полноценной женщины, как выйти из комфортного состояния старой девы. Жить в нем так удобно... Словно в старом, вытертом халате и подбитых овчиной чунях. И вот, меня тянут вон из халата и чуней, норовят обрядить во что-то, что я и позабыла-то, как носят...
  Мне страшно. Страшно вспоминать свой прошлый опыт, целиком состоящий из отвращения. Мужчины, прилагавшиеся к собственным гениталиям. Мужчины, которые ухаживали, разговаривали, шутили от имени своего члена. Мужчины, которые думали о сексе как о чем-то, пачкающем женщину, но возвышающем мужчину. Были и те, которым секс представлялся тотально грязным. Сами валялись в нем самозабвенно и партнерш валяли. После чего норовили покаяться перед всеми, кого - до поры до времени - считали чистыми. Незапятнанными. Достойными.
  А книги и фильмы все сыпали и сыпали ложью: истинная страсть очищает, сближает, воссоединяет. Хороший секс может стать причиной любви - когда это ОЧЕНЬ хороший секс. Причем качество секса зависит от женщины. Ее раскованность, тренированность, сексапильность и фиг знает что еще обернутся вожделенным призом - мужчиной, который... что "который"? Который будет юзать ее, умелицу, пока не найдет кого пораскованней и посексапильней? И дело не столько в грядущем предательстве любовника, сколько в страшном влиянии его на женщину. За время "пользования" он выжмет, высосет, вытравит из своей Прис* (Репликантка-андроид, "базовая модель для удовольствия" - персонаж одноименных книги Филипа Дика и фильма Ридли Скотта "Бегущий по лезвию бритвы" - прим. авт.) всякую способность чувствовать, желать и делать секс. Техобслуживание женщиной мужских потребностей.
  Но я видела, как волшебницы в постели за ее пределами превращались в ведьм - может, этого требовал достигнутый уровень магии?
  Я не Прис. Я не собираюсь служить базовой моделью для удовольствий. Но и не стану искать предлог для бегства - обратно, в воздержание. Да и какой, скажите на милость, тут может быть предлог? Искать мужчину получше, чем идеал, созданный воображением? Искать обстановку романтичней, чем в Венеции? Искать других случаев попробовать снова стать женщиной? Пожалуй, на такое даже моего упрямства не хватит.
  А значит, сегодня вечером мы окажемся перед задачей, которая вполне может разрешиться к обоюдному неудовольствию. Я не принесу удовлетворения ему, а он не избавит от страхов меня. И это - не самый скверный исход. Гораздо хуже будет, если мы оба почувствуем стойкое отвращение друг к другу. Отвращение, которое помешает нам попробовать еще раз.
  
  
  * * *
  
  
  Я так надеялась, что мы вот-вот встретим Корди, собирающую цветочки, возьмем ее под белы ручки и поведем домой. Не знаю, каким путем (возвращаться к жерлу вулкана что-то не хотелось), но поведем. И уж больше к зеркалу не подпустим. Ни к одному. Пусть ходит чумазой и нечесаной. Дубина ее и лохматую любить будет.
  Вокруг все казалось именно таким, как я предсказывала - процветающим. Настолько процветающим, что так и хотелось спросить: не маркизу ли Карабасу принадлежит все это замечательно устроенное хозяйство? Луга, рощи и сады - миля за милей идиллического сельского пейзажа. Поистине сказочные места.
  Слишком сказочные.
  Сказки - опасное пространство. Чем прекраснее оно, тем чернее злодейства, творящиеся под благополучной маской. С каждым шагом нам с Дубиной становилось все неуютнее. Нам здесь было не место.
  Живя в замке под крылышком Кордейры, мы здорово расслабились. И забыли, кто мы и что мы. А здесь - вспомнили. Вспомнили, что мы - маргиналы, да еще какие. Ни в одну категорию честного люда нас не впишешь. Двое отщепенцев - бывшая каторжница и бывший палач. Двое странных бродяг с боевым оружием за спиной, в шрамах-татуировках, с недобрыми рожами. Самый нехороший контингент. И наши добрые сердца и намерения вряд ли видны за разбойничьим обликом. Так что, выйдя на проезжую дорогу, мы никого своим видом не обрадовали.
  И я, и Геркулес контрастировали с благолепием окружающего нас мира. Мы его нарушали. Мы выглядели опасными и незаконопослушными. Поэтому в любой момент нас могли взять за ушко и вывесить на солнышко. Для профилактики преступлений, так сказать.
  Чуть раньше, гуляя по садам, я едва не захотела остаться здесь насовсем. Жить, словно птичка божия, не зная ни заботы, ни труда, хлопотливо не свивая долговечного гнезда. Но сейчас я понимала: самые благополучные птички здесь вороны, жирующие у виселиц.
  Чтобы сохранять свой край в покое и процветании, хозяин должен быть жестоким человеком. Жестоким к проходимцам, коими мы, собственно, и являемся.
  Средневековая идиллия не похожа на рыцарский роман. Она похожа на кровавый гиньоль* (Пьесы, спектакли, сценические приемы, основанные на изображении злодейств, избиений, пыток и др. - прим. авт.). В котором отрицательный персонаж подвергается пыткам и унижениям под детский смех и аплодисменты публики. Чужаки - угроза счастью местных жителей. И жители непременно будут веселиться, глядя на наши тела, подвешенные в паре метров над землей - хорошо, если за шею. Но скорее всего - за ноги. А палач с подручными поделит наши пожитки и пойдет домой с чувством исполненного долга. Такова она, средневековая справедливость.
  Дубина, хорошо понимая, что залогом нашего выживания в эпицентре средневековой законности является подкуп, достал из кармана медальон, усыпанный бриллиантами. С портретом Кордейры внутри. С локоном ее волос и памятной надписью, которую он никогда мне не показывал. Наверняка что-нибудь вроде "Люби меня, как я тебя". Хорошо, что он, стесняясь, носит его не на шее, а в кармашке на перевязи. А то бы мы потеряли эту штучку в пещере и теперь не имели бы даже слабой надежды напомнить Кордейре... напомнить...
  - Спрячь и никому не отдавай! - прошипела я, накрыв рукой ладонь Дубины. - Если у Корди и мозги изменились, она тебя не узнает, разве что по этой безделушке! И не вздумай никого подкупать. Лучше убей!
  - Думаешь, она меня не помнит? - Геркулес болезненно поморщился.
  - Она и себя не помнит, а ты хочешь, чтобы она помнила тебя?
  - Почему это место такое... такое... - у Дубины явно не хватало грубых слов, чтобы охарактеризовать этот тоталитарный рай.
  - Гнусное? Да потому, что в жизни Корди современная, добрая и бестолковая! Ты хоть вспомни, как она управлялась со своей землей. Крестьяне у нее только что не последнее колечко отбирали, когда явился прекрасный принц по имени Дубина-с-гладиусом* (Гладиус - короткий (до 60 см) римский меч - прим. авт.). И с того момента ими правил ты! Набегал невесть откуда и бил в непочтительные хари, как в бубен, - вот она, вся система правления Кордейры. А все почему? От слабости ее, от доброты. Здесь - иначе.
  - Думаешь, она...
  - Наверняка.
  Хорошо хоть деталей ему не требуется. В опасной ситуации Геркулес понимает меня с полуслова. Нельзя нам сейчас трепаться. Мы в самой гуще опасливо оглядывающегося народа.
  Будь мы с Дубиной разодеты в шелка и в кружева, нам и тогда за знатных господ не сойти. А мы - не в шелку. Когда-то Корди пыталась переодеть своего возлюбленного и его, гм, приятельницу согласно придворной моде. Встретив жесточайшее сопротивление, покладистая принцесса заказала портному все, что мы с Геркулесом так любим - кожаные штаны, жилеты и плащи. Вот и стоим перед здешними обитателями с ног до головы в черной коже и оружейных перевязях. Под кого бы нам закосить при таком-то имидже?..
  У самых стен замка (копия того, в котором душенька Кордейра жила в реальности, только не в пример выше, неприступней, в каждой амбразуре по внимательной роже) - виселицы. И не пустые. Естественно. Нехитрый намек на твердую руку и строгий нрав госпожи. Как же я не люблю такие намеки, кто бы знал...
  И тут я вижу внимательный, профессиональный взгляд Дубины. Недовольный взгляд палача, уверенного: эту работу он сделал бы не в пример лучше, дешевле и вообще...
  Одновременно меня осеняет тень стражника:
  - По какому делу?!
  Дубина незаметно подвигает кисть в сторону рукояти меча. Рубиться? Здесь? В воротах? Да нас снимут с ближайшей стены одним выстрелом - обоих!
  - Новый палач по вызову ее высочества, господин! - я расплываюсь в улыбке.
  - А ты... кто? - ох, как я не люблю этот мизогинистский подход! Для любовницы ты слишком стара и уродлива, а на что еще годится женщина?
  - Я его няня, господин!
  - Няня? - стражник аж заикается от изумления.
  - Да, господин. В наших землях палачей воспитывают с колыбели. Женщины, обученные всем тонкостям пытки. Чтобы мальчик рос безжалостным. Тебе угодно не верить мне, господин? - я легонько тыкаю его ногтем в солнечное сплетение. Стражник, задохнувшись собственным криком, машет рукой - проходи, мол, проходи, не задерживай... Жаль, что нельзя в реальном мире так же с таможенником поступить. Право, жаль.
  Все это время Дубина молчит с надменным видом. Молодец. Он изысканный палач из заморских краев, его учили сыздетства, как вытряхивать из человека информацию, он не жалкий коновал, тупо вешающий за крепостной стеной рядком мать, дочь и внучку по подозрению в ведовстве, как можно пользоваться услугами такого недотепы, сколько можно разговаривать с этим ничтожеством, пойдем уже, старуха, ты слишком много болтаешь...
  Умница. Моя выучка. С годами из него получится бесподобный мошенник. Если только не король - правитель королевства Кордейры. Бедная девочка, что из нее сделали!
  Улицы города прекрасны и кошмарны одновременно. Это как воспоминание о Бесприютном Городе, который мне показала Каменная Морда: здания восхитительны, сама улица отвратительна. Каждый фасад - сага о богатстве и тонкости вкуса хозяина дома. Каждая улица - донос о его наплевательском отношении к идее регулярного градостроительства. Между дивными фасадами двум ослам не разойтись.
  - Куда пойдем? - спрашиваю я Геркулеса. Денег у нас нет. Совсем. Да и не знаю я, что у них тут за деньги ходят. И кто знает? Может, дырявые раковины или американские банкноты 1930 года? Это же страна снов. Точнее, кошмаров.
  - К Кордейре. - Как он, однако, безапелляционен!
  - Вот так, прямо?
  - А ты здесь поселиться решила? И надолго?
  - Ну, сплетни-то узнать надо? Осмотреться...
  - Приглядеться к объекту, да? Ты это... привычки киллерские оставь. На минуточку. Ты ее не убивать собираешься. Тебе надо просто оказаться рядом.
  - И как мы рядом окажемся? Попросим аудиенции под предлогом замены ее палача нами?
  - Да!
  Все, я его сейчас убью. Но в буре возмущения неожиданно возникает нехитрый вопрос: а почему нет? Почему бы нам не предложить Дубину в качестве нового, заморского, квалифицированного палача?
  Господи, каких только глупостей не творит с людьми Зазеркалье...
  Палач в Средние века - весьма востребованная профессия!
  Так что собеседование на эту должность Дубина прошел в мгновение ока. И не только он - я тоже.
  Сначала мне ОЧЕНЬ не понравилась идея Геркулеса взять и отправиться в замок. Я не желала оседать в этом месте на целую жизнь. И уж тем более в качестве второго палача, подручного палача, няни палача и вообще кого угодно при палаче.
  С одной стороны, мое собственное каторжное прошлое противилось новой роли. С другой, мне не хотелось отдавать Дубину обратно.
  Я понимаю: за время наших, гм, совместных приключений Геркулес не перестал быть убийцей. Зато перестал быть мучителем. Мне кажется, то была немалая победа: заставить опытного палача забыть, насколько прост и удобен путь к цели, когда в твоих руках испанский сапог, железная дева, трон ведьмы, охрана колыбели* (Орудия и способы пытки - прим. авт.) и чертова уйма других способов вынуть из человека душу. Он перестал относиться к человеку как к материалу. Материалу, который надо обработать плетьми, кислотой, жаром и холодом, прежде чем его фактура станет такой, как надо, - мягкой, податливой, удобной для заказчика.
  И вот, мы на пороге возвращения в проклятое вчера. Он опять примется угождать хозяину. Вернее, хозяйке. Своей любимой Кордейре в ее новой ипостаси. Еще, чего доброго, захочет тут остаться. В атмосфере полного рабско-деспотического взаимопонимания.
  Скрипя зубами, я дотащилась до замка, а там и до замкового "отдела кадров". Ну какая правительница станет самолично выбирать палача? Не царское это дело.
  Ноздри мне забивал специфический запах бойни, которым тянуло из подвалов. Реальный замок Кордейры никогда так не пах. А здесь, видать, социальные системы только на трудолюбии команды палачей и держались. Еще немного, и я переключусь со спасения Корди на революционную пропаганду.
  Пока я передергивалась от отвращения, припоминая самые болезненные факты собственной авантюрной биографии, Дубина уже нашел общий язык с местным костоломом. Кто бы сомневался?
  - Так вы палач с мечом? - восхищенно вопрошает этот, местный.
  - Именно. Показать? - отрывисто и почти брезгливо интересуется Геркулес.
  - О! Сделайте одолжение! - ехидно-подобострастная ухмылка: "Ах, так вы крутой, господин! Не изволите ли продемонстрировать свою крутость? А то что-то не верится..."
  Дубина, вынув меч из ножен, подходит к чучелу в углу и совершает вращательное движение кистью. Голова чучела отлетает к противоположной стене. По срезу видно: башка была насажена на деревянный шест, окованный металлом. И шест, и металл располовинены ровно, точно спелый ананас. В реальном мире у Геркулеса так не получилось бы. Он же не сказочный Роланд-Ланселот. Но, попадая сюда, в зазеркалье, во всей своей плоти и энергичности, человек может бегать со скоростью гепарда, рубить с силой дисковой пилы и не думать о том, что пора бы отлить. Здесь мы с Дубиной - сверхчеловеки. Просто потому, что мы люди, а не отражения. Люди, лишенные нормальных человеческих слабостей.
  Местные мастера пускать кровь замирают. В моей душе оживает надежда, что Дубину, как суперспециалиста, не отправят в пыточную, замывать шипастые валки и емкости от крови подозреваемых. Это работа для подмастерья. А он - мастер. Мастер, каких здесь и не видали никогда.
  - Вы пришли в подходящее время, - шелестит "кадровик". - У нас намечается много работы - именно мечом. Раскрыт заговор, в коем принимали участие высокородные лица. А казнить благородных господ положено именно мечом и по возможности без боли, если иных высочайших распоряжений не поступало. Коли вы не против, вам отведут помещение во дворце, выплатят аванс, а по совершении казни будут выдавать оплату в размере...
  - Стой. А он умеет рубить ублюдком? - раздается низкий голос из глубины помещения. В здоровенной конюшне со столами и лавками можно спрятать сколько угодно таких фигур - приземистая, неопределенного пола, в темно-сером плаще, сливающемся с камнем стен и деревом мебели.
  Вокруг этой личности воздух аж пульсирует от почтения окружающих. Небось, местный серый кардинал. С ним надо быть очень осторожным и очень убедительным.
  - Давайте ублюдка. - Дубина протягивает руку за полутораручным мечом - bastard sword* (Буквально "меч-ублюдок", рукоять которого можно было держать и одной, и двумя руками, был легче двуручного и тяжелее одноручного меча - прим. авт.), легкий, изящный, ничем не заслуживший свое обидное прозвище. Геркулесу незачем брать его обеими руками, он и бастардом действует так же, как гладиусом. На сей раз кандидат в палачи для благородных перерубает чучело посередине, демонстрируя его искусственные потроха, разъятые, как на картинке в анатомическом атласе. Капец учебному пособию.
  - Хорошо. А она, - палец упирается в меня, - тебе кто?
  Что ж, отсидеться в тени Геркулеса, играя роль няньки-мамки, не получится. Если я тут не нужна, меня выкинут вон, посторонним во дворце не место. А Дубина один не справится. Все-таки он очень хороший... исполнитель.
  И я делаю единственное, что остается: перепрыгиваю через головы "сопровождающих лиц", словно ангел мщения в костюме байкера. Оказавшись за спиной фигуры в плаще, аккуратно прихватываю высокую особу за шею и подношу к ее глазу острие мизерикордии* (Узкий стилет для добивания раненых с трехгранным или четырехгранным лезвием - прим. авт.). Конечно, можно и к шее поднести, но к глазу - эффектнее. Мысль о человеке, который стоит ПОЗАДИ тебя и может ненароком вздрогнуть... Эта мысль заставляет быть чрезвычайно покладистым. Чрезвычайно.
  - А я, госпожа, его няня. И твоя новая охранница. Потому что хреновая у тебя охрана, госпожа. С такой охраной никаких палачей не хватит - покушения были и будут... - Я аккуратно отодвигаю стилет и отпускаю шею заложницы. Оказавшись рядом, легко понять, что это - женщина. Небось, приближенное лицо правительницы. Нашей Корди, нашей овечки Корди.
  - Однако! - произносит таинственная личность и поворачивается ко мне. - Будешь начальницей моей стражи. И обучишь их всему, что умеешь.
  - Не получится. - Нет уж, возиться с какими-то слабосильными тупицами, время терять...
  - Посмотрим. - Хорошо, что не давит. Понимает: прессингом делу не поможешь. - А сейчас пойдешь со мной.
  С тобой так с тобой. Чем дальше от темниц, тем воздух чище.
  Вот так мы и внедрились в самое сердце замка. Легкомысленный народ эти зазеркальцы. Ни документов не проверяют, ни рекомендаций не требуют, ни про опыт работы не спрашивают. То-то и заговорщики у них расплодились. При такой беспечности и не захочешь, а на трон полезешь. Уж очень достижимая цель.
  В верхних покоях, среди пыльных гобеленов, прикрывающих склизкие от сырости стены, моя новая хозяйка сбрасывает плащ. Низенькая плотная женщина. Волосы - охра, перемешанная с известью. Некогда тетка была очаровательной рыжей пышечкой. Что поделать, никто из нас не молодеет. Даже здесь. А впрочем, кто знает?
  В центре залы стоит... трон? Я помню это сооружение по замку Кордейры. Только там оно было древним, ветхим и тщательно охраняемым. Престол предков. Здесь оно новехонькое, уродливое и помпезное. Как все-таки время облагораживает плохо сделанную мебель! Главное, чтобы прочности хватило.
  И тут "серая кардинальша" бестрепетно восходит по ступеням и... садится? Я не верю своим глазам. Но пока мозг протестует, нога подгибается - и вот, я уже стою на одном колене, склонив голову и произношу:
  - Ваше величество!
  - Высочество, - поправляет меня правительница. - Наш царственный отец еще здравствует. Давно уже здравствует.
  Так. Повод к размышлению. То ли мы не туда зашли (исключено - город и замок слишком похожи на владения Кордейры), то ли здесь правит ее зеркальный двойник, слишком на Кордейру непохожий, чтобы... чтобы... Нет, не могу сообразить. Одно мне ясно: в залах дворца Корди быть не может. Если ее сюда затянуло, она наверняка принялась истериковать, искать выход, распоряжаться первыми встречными. А куда при таком поведении может попасть сумасшедшая незнакомка? Правильно, в допросную. Господи, хоть бы она была еще жива...
  - Ты уже знаешь: в моих землях смута. - Принцесса (до смешного непохожая на сказочную - старая, некрасивая, жестокая) смотрит на меня оценивающе.
  - Не знаю, ваше высочество. Но догадываюсь.
  - Догадываешься?
  - Ваш человек упоминал о заговоре. На виселицах много казненных. Стражники очень внимательны. Но фермы хорошо устроены и крестьяне выглядят довольными.
  - Еще бы им не выглядеть довольными! - рявкает ее высочество. - Приходится снижать налоги! Раздавать деньги из казны! Каждый месяц устраивать празднества за МОЙ счет! И все для того, чтобы этот скот в образе человеческом не вздумал поддерживать заговорщиков... Они разжирели, как... как... - не найдя подходящего ругательства, добрая правительница хватается за брюхо и кривит царственную рожу. Язва желудка.
  - Госпожа, ты нездорова. - Я не спрашиваю. Я констатирую.
  - Ты еще и в ЭТОМ разбираешься? - Искаженное, налитое кровью лицо не требует других подтверждений.
  - Прими это, госпожа. И запей молоком. - Я протягиваю ей пару желтеньких таблеток, которые в моем мире знают все.
  - Одну тебе!
  - Обе тебе. Иначе не подействует. Я могла убить тебя полчаса назад.
  - Прямо веревки из меня вьешь, - ворчит ее высочество, берет таблетки и кричит в пространство: - Молока мне!
  - Теплого! - уточняю я.
  Из боковой дверцы вбегает запыхавшаяся горничная с молоком на подносе. Делает глоток из стакана (ого! выходит, мне было оказано высшее доверие - здесь ничего не едят и не пьют, не опробовав на прислуге!) и передает стакан госпоже. Та глядит на горничную. Долго глядит, не меньше минуты. Наконец, не выдержав, опрокидывает в рот стакан, забрасывает туда же таблетки и замирает.
  - Подействует через несколько минут, - предупреждаю я и сажусь на ступеньки тронного возвышения. - Давай поговорим. Это отвлечет тебя.
  - Грубиянка ты, однако, - бурчит принцесса.
  - Я - начальник твоей стражи. Я должна знать больше, чтобы исполнять...
  - Да поняла, поняла! Что ты хочешь знать?
  - Давно было последнее покушение?
  - Месяц назад. Еще не всех заказчиков установили.
  Переходим на язык протокола.
  - А позже?
  - Что позже?
  - Были странные случаи, чужаки во внутренних покоях, сумасшедшие, ясновидящие, предсказатели и прочая хрень?
  - Х-ха! - выдавливает правительница. Ей явно полегчало. Она довольна мной и моим хамски-доверительным тоном. Когда вокруг сплошной политес, хамство кажется признаком искренности. Наивная высшая знать! - Было. Какая-то девка. Буквально вчера.
  Вчера! Это точно Корди.
  - И представляешь, - принцесса закидывает ноги на подлокотник трона. Неизысканная, расслабленная поза. Я вхожу в доверие, как нож в масло. - Прямо у меня в спальне. У МЕНЯ! В СПАЛЬНЕ! Так бы сама этих говнюков и порубила. Какого черта они торчат у дверей, когда ко мне в постель с потолка валятся какие-то юродивые?
  - Что она говорила?
  - А я помню? Ее сразу вон вытащили.
  - Госпожа, у тебя ОЧЕНЬ хреновая стража. И может быть, не только стража. Ты уверена, что ее сумеют допросить как надо?
  - Ни в чем я не уверена... - вздыхает страдалица. - А ты не возьмешься? Я тебе пытальщиков пришлю...
  - Нужны мне здешние пытальщики, - отмахиваюсь я. - У меня любой заговорит. Правду пыткой не вызнают.
  - Это откуда ж такие идеи? - усмехается разманежившаяся тиранка.
  - Суди сама, госпожа: ты знаешь, что такое боль. Когда тебе больно, ты скажешь и сделаешь все, чего твой мучитель захочет. Будешь, моля об избавлении, колени в церкви протирать. Будешь принимать непроверенные снадобья. Если скажут: ты страдаешь из-за своей... ну... любимой гончей - разве не прикажешь убить зверушку?
  - Да я сама ее убью! - охает принцесса. - А что такое гончая? Старшая горничная?
  - Почти. Не отвлекайся. Вот и подумай: скажет человек правду, если ему больно?
  - Нет. Врать будет все подряд. - Категоричный тон и задумчивый взгляд. Она неглупая женщина. Надо будет подсказать ей пару прогрессивных идей в области дедуктивного метода и психологических тестов. Попозже.
  - Я сейчас пойду, сниму эту девку с крюка или на чем она там висит, и, как оклемается, поговорю по душам. - Ох, сколько же сил мне стоит это спокойствие...
  - Да нет, ее еще не допрашивали! Дело-то вчера было. Сидит в одиночке, плачет. Может, колдовство на ней какое опробовали. Кругом одни ведьмы. А она - самое то, что ведьме нужно, - девственная, молоденькая... Может, и невиноватая. Но казнить придется.
  - Зачем? - нехорошо, ох как нехорошо все складывается!
  - Для острастки! - на лице моей хозяйки такое недоумение, словно я спрашиваю, какого лешего она не отречется от трона.
  У нас с Дубиной много, невозможно много дел. Вытащить Кордейру не только из темницы, но и из замка, переломить намерение принцессы ее казнить и искать, искать выход из этой дьявольской ловушки размером с целую страну.
  
  
  Глава 4. Сказка - опасная страна
  
  
  "Я Одиссей", - думала я, болтая ногами в теплой воде, - "Одиссей, плывущий через моря чудес привязанным к мачте. Зато глаза и уши у меня открыты. Моя команда, отгородившись от мира шорами и берушами, орудует у весел, и я не в силах на них повлиять. Ни единым словом. Они действуют вслепую, а я беспомощна. И все, что вижу и слышу, кажется мне ужасающим из-за этой беспомощности. Моя команда слепа и глуха, она везет меня к чертям собачьим, но я вынуждена это созерцать и стараться не сойти с ума. То есть не сойти с ума окончательно".
  - Хватит ныть уже, а? - миролюбиво предлагает Мореход. Он сидит на полу возле ванны, протянув длинные ноги чуть ли не до самой двери в противоположной стене.
  Я всегда мечтала иметь просторную ванную. С окном, выходящим на безлюдный, скажем, морской берег. Чтоб созерцать красивые виды, лежа в соленой и зеленой от добавок хлорированной воде.
  Здесь окно как раз выходит на море. На море черепичных крыш. И можно лежать в ванне, созерцая черепицу и коченея под ветрами, дующими со стороны Гвидекки* (Остров Гвидекка и канал Гвидекка расположены в месте слияния венецианской акватории с морем - прим. авт.). А еще слушать, как вдали наперебой орут чайки и итальянцы, соревнуясь, чьи вопли противней. Так что вожделенное окно закрыто, мечта забыта. Я просто принимаю ванну и беседую со своим внутренним цензором. Который сидит тут же, на полу и греет спину о теплый керамический бок.
  - А ты не подслушивай! - брюзгливо отвечаю я. - Мало того, что ты припираешься в любое место и в любой момент моей разъединственной жизни, ты любую красивую метафору обосрать способен. Я, как представитель творческой профессии, имею право на образное мышление.
  - Никакое это не образное мышление, а чистой воды трусость. Ну чего ты трясешься-то, а?
  - Того и трясусь, что не слепая! - фыркаю я. - И вижу все свое несовершенство, как облупленное! Меня, например, раздражает вид моего голого тела и...
  Мореход, приподнявшись, заглядывает в ванну с видом глубоко научного интереса. Ну уж дудки, не буду я ладошками прикрываться. Уж Мореход-то точно мой глюк, а никакой не мужик средних лет в хорошей физической форме и с нахальной искрой в глазах.
  - Не, нормальное тело, нормальное, - бормочет глюк-вуайерист. - Ляжки, конечно, рыхловаты и грудь, конечно, не девичья, опять же животик... Но в целом впечатление благоприятное. Нам, порождениям больного разума, привередничать не приходится.
  Я набираю полные ладони воды и выплескиваю ему прямо в наглую рожу. Мореход невозмутимо обтекает. Капли блестят у него в бороде и расплываются пятнами по одежде. Я, отклячив челюсть, созерцаю это зрелище. В принципе, струям воды следовало бы пролететь сквозь Морехода и расплескаться по плиткам пола, но... Хотя...
  - Что ж ты так изводишься-то, а? - тихо спрашивает, так тихо, вкрадчиво спрашивает, как будто знает, что я вот-вот закричу, завою от ужаса, от воткнувшейся в солнечное сплетение костяной лапы, она тискает мне душу холодными твердыми пальцами, мне нечем дышать, мне нечем жить дальше, я давно знаю, как и куда мне умирать, но я не знаю, как и куда мне жить, ты же все равно не скажешь, будешь врать, путать, пугать меня, намекать на то, чего я все равно не пойму, потому что боюсь, что там, за намеками твоими, нет ничего, одна только пропасть, полная обжигающего, густого стыда, как же я это ненавижу, ненавижу быть женщиной, ненавижу быть человеком, ненавижу быть живой.
  Так. Вдоххххх-выыыыыдоххххх... Вдоххххх-выыыыыдоххххх... Вдоххххх-выыыыыдоххххх... Истерик колоть не будем. Ни перед собой, ни перед сомнительным любовником своим, ни перед вполне материальным портье, не будем орать и захлебываться венецианской изысканной атмосферой, утонченной пыткой романтизмом, дурацкой бабьей верой в безупречную любовь захлебываться. Споласкиваю залитое соленой влагой лицо, вода в ванне тоже соленая, солонее воды в лагуне, солонее моря, солонее соли, неужели я целую ванну наплакала, ну я даю...
  Поднимаю глаза. Морехода нет. А Дракон сидит рядом на корточках и тянет руку к моему лицу. Осторожно тянет, словно я могу раствориться в слезах, и протечь сквозь пальцы, и превратиться в подводные течения в здешних каналах, хотя какие нафиг каналы, не в каналах, а в канализации я окажусь, в венецианской канализации, вот это был бы номер, достойное окончание романтического путешествия сквозь воды, слезы, сомнения, ложь и страх.
  - Все слишком быстро, - говорит он понимающе. - Все слишком быстро. Даже для людей - слишком. Мы и знакомы-то три дня, три несуразных дня, ты меня боишься, а я не стою того, чтоб ты меня боялась. Ты устала. Идем спать. Спать. Просто усни, а завтрашний день будет четвертый. Четвертый день - это не третий, на четвертый день, ты, может, поверишь, что впереди у нас - вечность.
  Я шмыгаю носом и кутаюсь в полотенце. У меня нормальное тело. И душа у меня нормальная. Нервная, запуганная, но вполне терпимая. С такой можно жить.
  
  
  * * *
  
  
  Востребованная, но чудовищная профессия Дубины закрыла для нас все кабаки в городе.
  Конечно, нас обслуживали, да с каким подобострастием! Ах, господин палач, проходите, господин палач, садитесь за ваш столик, господин палач, ах, госпожа начальница стражи, какая честь, вам как всегда или желаете чего-нибудь особенного? И эти согнутые спины, этот затаенный ужас в каждой мышце, этот столик, за которым никто никогда не сидит, - то ли брезгуют, то ли боятся занять не ко времени - вдруг господин палач и госпожа палачева нянька припожалуют?
  Мы уже неделю торчим в этом городе - и ни разу не напились в хлам, хотя только об этом и мечтаем...
  Дубина до сих пор методично обследует королевские темницы, хотя я уже давно забросила это упоительное занятие. Не было там Корди нашей, не было. Девица, которая подходила по всем параметрам, оказалась безумной проповедницей. Решила обратить "принцессу-жабу" (меткое прозвище, что и говорить) в какую-то новоизобретенную веру. Ради душевной гармонии и этического баланса, а также мира во всем мире всем людям доброй воли. Хипушка средневековая. Дали ей по шее и вывели вон. Уговорила я таки принцессу не казнить ее, поиграть в милосердие.
  Зазеркалье оказалось запутанным, будто картинка Мориса Эшера. Нас укачивало от одного взгляда на эту реальность, поворачивающуюся то одним, то другим боком.
  Как же мы были самонадеянны, решив просто поменять плюсы на минусы - и выйти прямиком в точку приземления Кордейры!
  Да, это была ее земля. Земля, которой отнюдь не в Кордейриной манере правила полная противоположность нашей овечке - чуждая жалости, чуждая желанию нравиться, чуждая самопожертвованию, чуждая вообще всему человеческому принцесса... Принцесса-жаба. Ей не было дела до мнения подданных, она не искала их любви. И потому распоряжалась людскими жизнями с легкостью, которая даже меня ужасала.
  А мы - оба - были ее орудиями.
  Я ходила, побрякивая мечами, словно обалдевший от зазнайства самурай, глядела гоголем и разговаривала через губу. В свободное от бесед с принцессой время вела что-то вроде семинара для дворцовой стражи. Учила долбаков собирать улики на месте преступления и распознавать злоумышленника по взгляду исподлобья и городской грязи на башмаках. Шерлок Холмс хренов.
  Дубина уже успел срубить головы паре высокородных господ. Эффектно все проделал - с фонтаном крови из шеи и воплем "Хайя!" Артист. Авось больше не полезут, карьеристы. Пусть поднимаются по иерархической лестнице как положено, своими ногами, а не на загривках наемных убийц, подосланных к пожилой женщине в час молитвы.
  С тех пор, как за расследования и казни отвечали мы, покушений больше не было. Город притих, точно пес, выпоротый хозяином за сожранную пару сапог.
  Будь у меня или у Дубины мечта осесть где-нибудь на приличной должности с хорошим жалованьем, в холе и почете... мы бы и тогда здесь не остались. Неуютное это было место. Богатое, обустроенное и неуютное.
  А самое главное, чего на этой территории не было - так это безопасности. В городе, придавленном могучей приземистой тенью правительницы, был слишком спертый воздух. Спертый и наэлектризованный.
  Сегодня мы в кои-то веки получили день свободы от трудов своих... нет, не праведных. Кровавых. Получили и пошли себе. Подальше от городских стен. Возле которых спешно сооружали новую плаху. Старую Дубина изругал так, что в верхних покоях слышно было. Каменщики-плотники радостно набросились на строительство лобного места. А городской архитектор с нежностью в голосе поведал нам, что давно мечтал возвести вокруг плахи... амфитеатр. Задним рядам, понимаете ли, не видно, как казнят. Все удовольствие от зрелища пропадает.
  Мы выматерились и ушли. На реку.
  Река словно не ведала, по какой земле течет. Игривая, чистая, нахальная речка. Болтливая до невозможности. Она почти примирила нас с жизнью. Вот так бы скинуть с себя все эти знаки отличия, все это начищенное железо, да и пойти вниз по течению, питаясь подножным кормом и свежей рыбой...
  - А ты не знаешь, Кордейра любила сказки? - спросила я Дубину.
  - Как ребенок! - усмехнулся он.
  - Значит, мы ее все-таки найдем.
  - С чего ты решила?
  - Вот с чего! - я протянула руку и указала Геркулесу на плес у реки. Перед нашим обалделым взором из воды на песок вышла... зеленая лошадь. Довольно упитанная лошадка цвета водорослей, с холеной гривой и серебряными копытцами. Агиски* (Они же эквиски - в ирландском фольклоре водяные лошадки, которых ни в коем случае нельзя подпускать к воде, иначе агиски утащит своего седока на дно и там разорвет на кусочки - прим. авт.)!
  Агиски кокетливо прохаживался перед нами, демонстрируя лоснящиеся округлые бока и спину, широкую, будто диван. Замирал на несколько секунд, потом поворачивал голову и словно кивал: ну что же вы? Ну когда же вы? Ну как же можно быть такими непонятливыми?
  - Садимся? - шепотом выкрикнул Дубина, приняв позу для низкого старта.
  - Стой, дуррак! Утопиться решил? - я схватила его за ремень и потянула назад.
  - Я умею плавать... - обиженно протянул он.
  - Знаю я, что ты умеешь. Агиски топят ВСЕХ. Не подходи к этой твари. Нам не надо на нее садиться. Нам надо... в лес.
  - А я думал, он нас к Кордейре отвезет...
  - Довольно уже и того, что он к нам вылез. Тебе все сразу нужно. Ножками походишь.
  - Опять ты меня путаешь, - пожаловался Дубина и поднялся, поправляя ножны.
  - Я не путаю. Я надеюсь, что ты начнешь не только смотреть глазами, но и думать головой. А пока ты головой только ешь, господин палач. Впрочем, можешь считать себя уволенным с городской службы ввиду гибели от рук... лап... копыт нечистой силы.
  - Э-э-э, нет, им меня не взять!
  - Взять, взять. Бросай свои бебехи на песок. И плащ тоже. - Я судорожно стягивала с себя форменный вышитый колет.
  Когда все это добро найдут на изрытом копытами песке, а следы будут вести в воду... Ох, и взгрустнется же ее высочеству! Лишиться таких квалифицированных извергов - причем сразу обоих!
  - Что, и штаны снимать?
  - Штаны можешь оставить. Пойдешь налегке, в рубахе.
  - А ты что, тоже... увольняешься?
  - Нет, до пенсии останусь! Долго будешь глупости спрашивать?
  В общем, как я ни старалась показать Геркулесу, что в один миг просекла все запутанные обстоятельства дела, просекла я только одно: лес вокруг города был ВОЛШЕБНЫМ. Но если Кордейра где и прячется от своего адски практичного двойника, то именно здесь. В волшебном лесу, нашпигованном нечистью и нежитью. Это по мнению горожан и крестьян они и нечисть, и нежить. А по мнению Кордейры - "матушкино благословение", бендит-и-мамай* (В британской мифологии представители волшебной расы фейри, крадущие детей и лошадей - прим. авт.), дивные созданья, живущие в гармонии с природой. Самое место для нашей Корди.
  Надо углубляться в лес. Оставить при себе минимум железа и идти туда, где нас встретят тучи фей, орды эльфов, полки баньши и табуны агиски... Веселая перспективка.
  Наконец-то мне стало страшно. Я уж и забыла, каково это - испытывать чистый, первобытный страх, без всяких полезных примесей типа надежды на свое хитроумие и выносливость.
  Перед нечеловеческой логикой все наши увертки бессильны. Мы идем в этот лес голые, несмотря на штаны-рубахи и на некоторое количество оружия, прихваченного просто по привычке всюду ходить вооруженными. Даже во дворце принцессы-жабы мы не были в такой опасности - да что там, во дворце вообще никого опаснее нас не было, включая саму принцессу. Зато здесь мы можем найти смерть под любым кустом. Волшебный лес ждал, раскинув обманчиво ласковые объятья.
  Мы с Дубиной переглянулись - и пошли. Через речку, через брод, по тропинке - и вперед. Где-то там, в самой пасти леса, нас ждала Кордейра.
  
  
  Глава 5. Обиды настоящего времени
  
  
  Мореходу, видать, мало того, что я чуть в ванне не утонула. Он пришел ко мне в сон. И с порога сна начал ругаться.
  - Вот, так и знал, - ворчал он. - Опять мысли о будущем. Когда тебе в башку ни заглянешь, там всегда одно и то же - будущее! Будущее! Настоянное на прошлом и такое же неприглядное. Как будто настоящего нет. Ты не живешь, нет - ты из одной ловчей ямы в другую перебираешься. Естественно, все мысли у тебя об одном - о побеге! Что ж, будет тебе побег. Ты у меня побегаешь так, что запросишься обратно, вот в эту Венецию, вот в эту постель, вот в это сегодня и больше не станешь пренебрегать сегодня, потому что завтра для тебя важнее, а вчера - страшнее...
  Он еще какое-то время доругивается, но я уже не слушаю. Просто сижу на выщербленных ступенях, спускающихся из монастырских ворот прямо в воду. Все здесь изъедено, изгрызено водой - доски причалов, бревна, подпирающие фонари... Как будто вода и время - два хищника, а Венеция - добыча, которую они рвут на части, а добыча и не сопротивляется, потому что давным-давно мертва. Когда-то она была другой, и преследователей своих в погоне изматывала, и в жилах у нее текла живая горячая кровь, а не сонная забродившая водица, но все кончилось, кончилось безвозвратно - и для Венеции, умершей и превратившейся в падаль, в добычу времени и вод, и для многих других, чья посмертная судьба ничуть не более завидна.
  - Зачем ты меня сюда притащил? - обрываю я показушное ворчание Морехода. Хватит изображать заботливую мамочку (тем более, что я не знаю, что такое ЗАБОТЛИВАЯ мамочка), пусть переходит прямо к цели. Прямо. Насколько он вообще способен на прямоту.
  - Сегодня или вообще? - интересуется Мореход, оборвав свои нотации на полуслове.
  - Зачем ты притащил меня в Венецию? - медленно повторяю я. - И не вздумай взвалить выбор на Дракона - он орудие. Может, твое и мое, может, только твое, но орудие. ЗАЧЕМ тебе нужна Венеция? ЧТО ты хочешь ею сказать? Отвечай! И постарайся в кои веки не путать следы. Даже если для тебя это противоестественно.
  - Я никогда ничего и никого не путаю! - пышно возмущается Мореход. - Я ж не виноват, что люди не понимают и четверти - нет, и десятой части! - того, что я говорю. Вы же ничему не учитесь, а только ищете применения своим страхам, подозрениям и надеждам! Сперва реальность обнулите, чтоб чудить не мешала, страхом башку засеете, а уж потом, посередь этого сорняка, у вас и вырастает всякое ГМО - то ли надежда со вкусом подозрений, то ли подозрение с ароматом надежд...
  Я представила себе этот психически модифицированный плод и пожала плечами. Действительно, растет такой в башке. Весьма питательная культура. Только ею одною, можно сказать, и живы. Потому что психическое ГМО - яблочко от яблоньки познания добра и зла. Так что нечего на божественный фрукт напраслину возводить. Все равно ж вернуться к теме придется. К теме "Роль Венеции в моей интимной жизни".
  - Если б ты, - завожу шарманку я, - Мореход, вздумал мою сексуальную сферу налаживать, мы б так с Драконом по Берлинам и гуляли. И через некоторое, совсем небольшое время взялись бы за руки, как все эти пожилые подростки на берлинских променадах. А там и поцеловались бы, умиленные кормлением толстых многодетных лебедей на Шпрее, да и пошли бы себе дальше, в парк Бельвю, преисполненные любовью ко всему сущему и друг к другу в первую очередь. И все бы получилось само собой, без надрыва и напряга, без отмеченных границ, за которыми для нас обоих наступит Совсем Другая Жизнь - специально ведь отмечено, чтоб при одной мысли об этой Совсем Другой захотелось вернуться в жизнь прежнюю и никуда ничем не заступать.
  Мореход только глазами сверкнул. И, насколько я разбираюсь в этих его посверкиваниях, данное посверкивание было скорее торжествующим, чем возмущенным. Я - о радость! - в очередной раз просекла, что дело нечисто. ПОСЛЕ того, как дело сделано. Поэтому у нас и овцы сыты, и волки целы - как-то так, дорогая, как-то так.
  - Между тем, - нехорошо распаляясь, продолжаю я. - Ты выдергиваешь нас из нежнейшего Берлина, где влюбленность получаешь одновременно с ревматизмом, целуясь на городских скамейках при любых погодных условиях - и тащишь сюда. В город, где из-под каждого моста сквозит духом провинциального театра, садомазохизмом на продажу и услугами по прейскуранту. В город, где берлинские сантименты выглядят такими же глупыми и скоротечными, как девственница на балу вампиров. В город, который, точно сирена, заманивает обещаниями показать, что есть любовь, а при непосредственном контакте показывает, что есть смерть. Ну что ж, клиент пришел, увидел, нифига не понял. Объясняй.
  - Ну вот, что я говорил! - радостно вскидывается Мореход. - Все пропускаешь мимо ушей, а потом требуешь, чтобы информация повернулась к тебе передом, к дебрям задом. А то, мол, воспринимать отказываюсь. Ну ты хоть помнишь, что я сказал?
  Как ни странно, помню. Ругал мою привычку жить будущим. И в очередной раз намекал на глубокие, глубокие корни моей неприкаянности.
  - Ну давай уже свои пояснения, кэп, не томи. С какой еще бездной я не тем взглядом обменялась? Мимо какой еще вещи-в-себе прошла, не повернув головы кочан?
  - Время, - неожиданно серьезно, без шутовского пафоса отвечает Мореход. - Самая обиженная человеком бездна, она же вещь-в-себе - это время. Тебе еще не надоело с ним воевать, а?! Я понимаю, ты не по своей воле, ты в составе всего человечества, несомая единым, так сказать, порывом... И направлен ваш единый порыв на бесконечную, но оттого не менее глупую войну. Со временем.
  Пожимаю плечами. Ну да. Мы, люди, поголовно воины. Мы сражаемся со временем, мечтаем жить назад во времени и двигаться не в ту сторону, а в обратную. Из резонерства в наивность, из холодности в пылкость, из старости в детство, из конца в начало. Нам мало хэппи-энда, мы хотим, чтобы история закончилась хэппи-бегинингом. Счастливым началом новой, желательно прекрасной истории.
  Сколько людей мечтают научиться делать из времени коллажи! Как было бы хорошо вырвать молодого, жадного до удовольствий себя из одного времени и поместить туда, где удовольствия уже неощутимы сухим, бесчувственным и опустошенным собой - тем же юнцом, но двадцать, тридцать, сто лет спустя. Спустя двадцать лет труда на износ, тридцать лет веры в себя, сто лет одиночества...
  Есть и такие, как я - низальщики бус: сидят и день за днем строгают бусины из воспоминаний. В их руках прошлое превращается в сырье для бижутерии разной степени уродливости. Время от времени низальщик берет нить судьбы - основу будущего - и нанизывает, нанизывает, вслепую шаря рукой в ярких грудах и от души надеясь: уж теперь-то у него выйдет стильненько!
  Так же и мое прошлое перекочевывает в мое будущее, дробя и распыляя настоящее. На неважные, незначащие трудодни среди блескучего хлама.
  - Иногда мне кажется, - иронизирует Мореход, попыхивая трубкой, - что господь бог, если таковой во вселенной имеется, изобрел смерть исключительно для одной цели. Чтобы привлечь внимание человека к настоящему! Всем вам на свое сегодня насрать, как бы оно к вам ни подлизывалось...
  Он прав. А нам - мне - должно быть стыдно. Действительно, настоящее, обделенное вниманием, мою личную рождественскую елку до самой звезды подарками завалило - и что? Ни намека на благодарность. Мне же некогда! Некогда жить! Я занята тем, что сканирую прошлое и будущее в поисках подстав и непоняток!
  Не удивительно, что однажды настоящее собирает манатки и уходит. Как надоевший супруг, испивший полную чашу унижений и безразличия. И вместе с ним обесценивается все - и прошлое, и будущее, и сослагательное.
  Человеку стоит учитывать такую важную вещь, как обидчивость времени...
  - Ладно, при встрече я непременно попрошу у времени прощения! - усмехаюсь я невесело. Да уж как получается, так и усмехаюсь.
  А у самой в душе тоненько позванивает дингл-белл надежды: вот сейчас я вернусь в свой номер, к своему Дракону, в свою жизнь, наберу полные легкие куража, излечу свою зависимость, почти наркотическую, от будущего и прошлого, и погружусь в сегодня, как в первую любовь, бестолковую, отчаянную и безоглядную...
  - Ну вот и славненько! - радостно подытоживает Мореход. Я жду, когда он вернет меня обратно в палаццо Гварди с его бледно-золотистыми мягкими стенами и теплым мужским телом в не измятой еще постели... - Значит, пришла пора тебе встретиться с временем. Лично.
  Что ж ты делаешь, гад? ЧТО Ж ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!!
  
  
  * * *
  
  
  Засиделись мы с Дубиной в замках. Хватку потеряли. Когда в тепле, холе и сытости находишься, выживаемость падает даже не до нуля, а до отрицательных величин. Начинаешь ставить перед собой невыполнимые задачи. И свято веришь, что можешь все. Надо только выйти из ворот и пойти навстречу своей судьбе.
  Которая, разумеется, самая героическая. Судьба победителя трудностей.
  Зато поспишь пару ночей на земле, не имея плаща, чтоб роса на тебе не оседала, будто на лютике-цветочке - и спросишь себя: что я здесь делаю?! Под крышей замка своего (или не своего, но гостеприимного) подобных вопросов не задают. Как что? Подругу любимую напарника дорогого спасаю от... не знаю, от чего. От опасности. Не знаю, какой. Но спасти обязана. Такая уж моя судьба - спасать тех, кто мне не важен и не интересен. Из чистого, как зазеркальный магарыч, благородства.
  Хорошо, что людям из реального мира спать в здешних краях не очень-то хочется. Скорее заставляешь себя заснуть, чем падаешь после трудового дня и вырубаешься. Во время службы принцессе это была дань маскировке. Не то нас мигом бы заподозрили в демоническом происхождении: неделя, как они здесь, а храпа их прислуга ни разу не слышала!
  Меня высокородная госпожа однажды вообще попросила: не сиди ты у меня под дверью по ночам, страшно! Пойди, поспи, остальная охрана тоже поспит на рабочем месте, а то пока ты посты дозором обходишь, люди измучились! Знала бы она, на фига мне те дозоры сдались... Я же все дворцовые помещения проверила на предмет нечаянно завалявшейся Кордейры - или хоть вещичек ее, хоть клочка одежды, хоть пряди волос, хоть чего-нибудь.
  Впрочем, информировать хозяина, откуда истинное рвение берется - глупость и расточительность. Пусть верят в беззаветную преданность слуги.
  Мы с Дубиной все шли и шли, ежась от ночного холодка. Подозреваю, что нарезали круги по лесу этому зловещему. Может, зловещим он только нам двоим и кажется, но... какого еще ощущения можно ждать от всех этих буков, тисов и дубов? Не знаю, какие там еще деревья были, по мне, пускай хоть хвощи с папоротниками. Главным было то, что ни волшебного народца, ни избушки на курьих ножках, ни эльфийских поселений нам не встретилось.
  Сказка начинала сворачиваться в поисковую экспедицию. Весьма скучную.
  Дубина уже давно поглядывал на меня с иронической миной: может, зря мы проигнорировали приглашение копытного фэйри с удобной толстой спиной? Может, сейчас бы у королевы Маб чаи гоняли? Или что они тут пьют... из предрассветной росы и лунных зайчиков перегнанное?
  А что я могла ему ответить? Каюсь, неправа была? Но я была уверена: лес нас неспроста путает. Все-таки мы в лесу не первый раз. И прошли бы его насквозь, кабы не хитрая тактика местных обитателей. Кто-то нас определенно водил. Водил за нос. И хихикал. Да так, чтоб мы слышали.
  Наконец, меня осенила идея. Как раз в очередной рассвет и осенила. Когда землю под нашими ногами затянуло разведенным молоком тумана, я поняла: хватит кикимор развлекать. Вот сяду прямо в туман и буду сидеть, пока они меня не найдут и с поклонами не отведут куда следует. Выпроваживать нас не собирались - иначе бы мы не по лесу телепались, а на проезжую дорогу вышли. И не один раз. Значит, в нашем обществе заинтересованы. Узнать бы только, кто именно.
  Дубина тоже осторожно присел на соседнюю кочку, пристроил меч между колен и уставился на кроны деревьев. В лесу светает позже, чем на равнине. Листья медленно заливает розовым, потом золотым, а внизу еще долго-долго - а иной раз и весь день - стоит сумрак.
  И прямо из сумрака перед нами соткалась высокая темная фигура. Даже не высокая, а длинная. Словно под плащом ничего нет, никаких выпуклостей, присущих любому телу, включая и тело дистрофика.
  - Задавайте ваш вопрос! - безапелляционным тоном потребовала фигура.
  - Где Кордейра? - выпалил Дубина. Правильно. Нефиг тратить право на вопрос на всякие идиотские "А вы кто?" и "Это вы мне?"!
  - Твоя женщина?
  - А это не ответ, - вступила я. - Это другой вопрос.
  - Нам интересно. - Фигура вроде бы рассмеялась, хотя судить по колыханию плаща было трудно.
  - Она - его женщина, он - мой человек, я - не из вашего мира, нам нечего делить.
  Ай да я! Все сведения в одну фразу уложила. Пусть дают ответ и валят... к королеве Маб.
  - Ты неправильно спрашиваешь... - Фигура мягким, каким-то балетным движением отвела край капюшона. Внутри оказалось неуловимое лицо. Сказать, старое оно или молодое, красивое или уродливое - и даже человеческое оно или нет - не удавалось. А уж я-то глядела во все глаза, охотясь за малейшей деталью.
  - Ты - броллахан! - радостно ляпнул Дубина. И откуда слова такие знает?
  - Это что еще за?.. - не удержалась я.
  - Невоплощенный дух, - пополнил мою копилку знаний Геркулес.
  - Я думала, это называется привидением, - пробормотала я, поднимаясь. Дух не сделал даже попытки отшатнуться. Видно, он и вправду невоплощенный, раз не боится ни за себя, ни за одежку свою магическую.
  - Что в нашем вопросе неправильного?
  - Надо спрашивать не "где", а "когда", огнеед, - любезно объяснил броллахан (будем считать его таковым, коли он сам не отказывается).
  Огнеед? Я, конечно, курю, но в своем мире. И даже там углей не ем. Что он имеет в виду? Может, мою драконью составляющую?
  Главное - не его мнение о моей сущности. Главное - вот это вот "когда". Если Кордейра не сидит где-нибудь в дупле, зачарованная, словно Мерлин, на сто веков вперед, то... ее перенесли в другое время? Выходит, они тут со временем балуются? И потому в зазеркалье время течет как им угодно? А может, еще и останавливается по их указке?
  Вот почему здесь такое глубокое средневековье. Чтобы власть волшебного народца была неоспоримой. Чем дальше в прогресс, тем меньше у фэйри пространства. Лесорубы, пильщики, застройщики - глазом моргнуть не успеешь, как ты сидишь на верхушке последнего дуба в Центральном парке и с тоской глядишь на джоггеров и собачников с плеерами.
  - Верни ее - и мы уйдем. Нам ничего здесь не нужно.
  - Ты еще не знаешь, как много тебе всего нужно, огненная глотка.
  Теперь еще и огненная глотка. Двусмысленность какая. Определенно, я ему нравлюсь. Через полчаса милой беседы, полной намеков, он спросит, какие у меня планы на вечер.
  - Вот ты мне и расскажи.
  - А ты расскажешь мне о себе.
  Ну, что я говорила? Грядет вечер встреч "Кому за триста".
  - Рассказ обо всем - за его женщину! - я ткнула пальцев в Дубину. Тот прижал кулак к груди и кивнул. Убийственно серьезный малый.
  - Идет. За мной! - Броллахан повернулся, плащ его взлетел, открывая... да ничего, если быть точным, не открывая. Под плащом было такое же текучее, неопределенное нечто. Я и заморачиваться не стала. Просто подобрала ножны и пошла следом.
  Нет, нас не привели ни в какие покои в стиле ар деко, как можно было вообразить, исходя из эстетики "Властелина колец". Просто это была первая лужайка, увиденная нами в лесу. Отменная лужайка. Трава под ногами пружинила, между листьями виднелась вода. Там и сям поднимали головы... кувшинки?
  Чаруса! Мы стоим там, где стоять нельзя - на травяном покрове над слоем болотной водицы. Будь мы в реальном мире, мы бы уже захлебывались жидкой грязью, беспомощно хватаясь за упитанные ломкие стебли.
  Броллахан шел вперед, не отвлекаясь на наши метания. Ну, мы тоже не очень-то метались. Сообразили, что сплетенные болотные растения нас держат - и пошли себе дальше. В конце концов мы наверняка не нуждаемся в воздухе, которым дышим здесь по привычке. И, следовательно, утонуть тоже не сможем. Нечего и отвлекаться от нашей героической - да что там, попросту идиотской - задачи.
  Во мне нехорошей мутью поднималось раздражение и беспокойство. Конечно, нас могут заманить в какой-нибудь заколдованный холм и запереть там на века в качестве сказителей. Несмотря на то, что ни я, ни Дубина в Томы Рифмачи не годимся, баллад не поем, загадок не разгадываем и вообще талантами небогаты. Наш предел - это резка по живому вражескому телу. На хрена мы им сдались, этим эйнштейнам с крылышками?
  Разумеется, от пришельца из иных миров особых литературных способностей не требуется - пусть расскажет как умеет обо всем, что существует в его вселенной. Она для здешних - зазеркалье. Хотя описывать содержимое нашего измерения придется долго, ой долго...
  Разумеется, мы пришли на остров. Могла бы и раньше догадаться, что в сердце трясины, замаскированной под прелестнейшую лужайку - да нет, под целую долину - лежит остров. Человек, если и попытается пройти по таким болотам, утопнет, сопровождай его хоть свора Горлумов. А летательных аппаратов тут еще не изобрели. Да, может, и никогда не изобретут. Все зависит от степени извращенности чувства юмора у здешних эльфов.
  Хотя здесь не одни эльфы водятся. Этот, невоплощенный - он же не эльф? И вообще, что такое эльф? То расплывчатое чудище, что заменило мне мамочку? Крошечное дитя со стрекозиными крылышками? Остроухая супермодель в бикини из лепестков?
  Каждый волен придумать свой вариант и пользоваться. Разрешаю. Вряд ли нам позволят окончательно и бесповоротно сорвать покров с этой тайны.
  Путешествия по зазеркалью имеют свой плюс, но он, волею здешних законов природы, легко превращается в минус: человеческое тело не устает. Не выдыхается, не хочет есть, не чувствует времени, не подает никаких сигналов, по которым можно было бы понять, на какое расстояние мы отошли от точки А, стремясь в точку Б... В результате ты словно подвешен на ниточке над этой землей, которая вращается с одной ей известной скоростью в одну ей известную сторону. А ты ни в чем не участвуешь, лишь наблюдаешь смену дня и ночи. Я, кстати, так и не поняла, сколько часов в зазеркальных сутках.
  Размышляя таким образом, мы вышли на твердую (хотя вначале довольно вязкую) почву заколдованного острова. Интересно, как он называется? Надеюсь, не Аваллон. Впрочем, никакой сказитель не стал бы размещать Аваллон посреди болот. Как-то это... неэлегантно.
  Обычно заколдованные острова принято подробно описывать. Изображать в деталях ландшафт, общую атмосферу, визуальную перспективу и топографию местности. Так вот: нечего тут было описывать. Тут было симпатично. Приятная такая, слегка холмистая, живописная местность. Не отличающаяся от той, что лежала вокруг замка принцессы-жабы. Разницы никакой.
  Оно и не удивительно: волшебный народец ВСЕ эти края обустроил на свой вкус. Больные растения, истощенный скот и запаршивевшие люди ранят их эстетическое чувство. Поэтому все выглядит идиллически - травы колышутся, зверье жирует, народы радуют взор румянцем щек - всех щек, включая старческие. И зачарованный остров весь состоит из обычных нив и пажитей. Разве что ни яровых, ни озимых вокруг не видать, одни луга. Луга и сады. Прямо хочется сесть и написать "Руководство по закатыванию банок".
  Мы бодрым шагом двигались куда-то вглубь острова. Это не было утомительно, но это было... скучно. Вот уж не думала, что примусь скучать, ступив на земли эльфов!
  Чтобы развлечься, я принялась перебирать в воображении варианты интерьеров, которыми встретит нас правитель этого острова. Я даже не сомневалась, что нас встретит именно правитель, а не хрен моржовый. Мы же нечто вроде инопланетян? Естественно, будет карантин, допрос первой степени с применением полиграфа, мы делаем оскорбленный вид, гордо отвечаем "нет" на вопрос "наркотики, валюта, запрещенные заклинания?" - и нас допускают пред светлые очи его - или ее - величества.
  Гм. А есть у них тут величества? Хоть какие-нибудь? Людям всегда казалось, что у волшебного народа система правления такая же, как и у неволшебного. Может, это фигня? Может, никаких Благих и Неблагих дворов, царствующих особ - а также никаких дум, парламентов и прочих курултаев? Мне, откровенно говоря, кажется, что за многие века - а то и тысячелетия, которые якобы проживает всякая волшебная особь, уж можно бы додуматься до идеи анархии. Нет, не охлократии* (Власть, правление толпы, черни - прим. авт.), а нормальной такой анархии, при которой всякий гражданин без давления сверху делает то, что должно, потому что иначе и ему, и всей системе капец, и гражданин это понимает даже в подростковые годы трудные, когда хочется ломать и крушить все созданное предшественниками, просто потому, что оно уже создано, а тебя-то не спросили - согласен ты с тем, КАК оно устроено или нет...
  В политических размышлениях мы поднялись на довольно высокую гору. Даже не заметила, что холм на деле оказался горой. С нее открывался отменный вид. Но разглядывать его, а тем более описывать - увольте. Все желающие могут подождать экранизации. Все равно снимать будут в Новой Зеландии, что я ни опиши.
  Наш бессменный провожатый указал нам на пару крепко вкопанных скамей - дескать, располагайтесь, разговор будет долгим.
  - Придется подождать ту, что держит нити. Она не может сразу оставить свои дела.
  - Ту, Что Держит Нити? - осведомился Дубина, произнося каждое слово с прописной, как и положено магическим титулам. В исполнении броллахана все это звучало гораздо прозаичнее.
  - Да. Она всегда приходит, чтобы послушать гостей - ей это помогает. К тому же у нас никогда не бывало столько гостей сразу.
  Сколько "столько"? Ах да, если считать меня за четверых - человек-суккуб-ламия-дракон, а Дубину - за двоих... как минимум. Тогда нас действительно толпа.
  - Тебе видны все наши... э-э-э... обличия? - вежливо поинтересовалась я.
  - А тебе?
  - Я только тебя одного и вижу.
  - Я говорю не о себе.
  Понятно. Ему интересно, в курсе ли я, сколько альтер эго во мне проживают. Не-а, не в курсе.
  - Я знакома... со многими. Но всех наверняка не знаю. Ты хочешь нас перезнакомить?
  - Я не уверен, что ты нуждаешься в этом.
  Отчего же? Я не прочь. Но не сейчас. И не здесь. Как бы они мне не понизили самооценку, вытаскивая на свет божий всяких нежелательных личностей, о которых я, при всей своей самокритичности, предпочла бы не слышать. Меньше психоанализа - крепче сон.
  Гора вздрогнула. Это очень неприятное ощущение, когда у тебя под ногами вздрагивает почва. Даже на равнине. А уж в горах-то...
  Я почувствовала, как поневоле сжимаюсь, готовясь не то для прыжка, не то для перевоплощения. Щас, кажется, я сама их с собой познакомлю. И процедура будет не из приятных...
  - Это она! - радостным голосом произнес броллахан. Так объявляют о приходе хозяйки дома.
  На тропинку, по которой мы поднимались, вышла, вернее, выкатилась девица лет двадцати. Банально-красивое личико, какое бывает у начинающих моделей, чей истинный имидж еще не найден, вот и приходится довольствоваться стандартным. И рекламировать всякую фигню вроде щипчиков для подкручивания ресниц, шампуней, придающих шелковистость, и притирок от прыщей. Шелковисто-подкрученно-гладкое личико. Без следа мысли. Без следа личности. Без следа жизненного опыта. Ничего, дорастет до рекламы духов и раскроется.
  Вот только рук и ног у нее было многовато. С таким количеством конечностей путь на подиум закрыт.
  Пришелица бухнулась на свободную скамейку, положила три правые руки на три ближайших колена и обратилась в слух. Вот так, без всяких там "здрасьте, приятно познакомиться!" - села и приготовилась слушать.
  И мы оба поняли, что ни приврать, ни умолчать не получится. Я вздохнула и вступила первой:
  - Когда я была еще маленькой...
  Это был очень, очень долгий рассказ. Точнее, исповедь. Длиной в несколько суток. А может, в несколько недель. Мне пришлось рассказать свою жизнь, жизнь Дубины, жизнь многих людей, с которыми довелось пообщаться накоротке и вскользь, историю своих преступлений, побегов, поражений и побед, как я дошла до жизни такой и вообще все. Дубина периодически сменял мою персону и продолжал повествовательный марафон, который, казалось, не закончится ни в этой жизни, ни в следующей.
  Но он закончился. Мы уложились в рекордные сроки - ни у Геркулеса, ни у броллахана, ни у меня не выросли длинные седые бороды к моменту окончания. Миссия была выполнена. Наполовину.
  Девица-паучиха наконец-то отвела взор от нас с Дубиной и подняла на броллахана не замутненные мыслью глазки.
  - Они нам нравятся, - сообщила она таким голосом, словно мы были два певчих дрозда в цветущем кусте. Хорошо, что все-таки не в клетке. - Они полезны нам.
  Как же мне хотелось, чтобы она добавила: "Дай им все, что они просят!"
  - Они пришли за той, что убежала, - пожал плечами броллахан.
  Убежала? Какого черта? Мы тут им всю ЖЗЛ в лицах пересказали, а они нам ТОЛЬКО СЕЙЧАС сообщают, что Кордейра, оказывается, убежала!
  Я поняла, что невольно ищу рукой меч. Наверняка против бессмертных фэйри он бессилен, но количество ручек-ножек я ей сейчас поуменьшу. Пусть поищет себя в модельном бизнесе!
  - Они ее найдут, - с уверенностью в голосе заявила паучиха.
  Опять искать? Да сколько ж можно-то!
  - Они захотят и другую.
  Какую другую? Это кого еще? У Дубины была только одна подружка! Ну, если этот гад ухитрился гульнуть от Кордейры налево и тут еще кто-то в заколдованных лесах прохлаждается... Я уставилась на Геркулеса. Тот осторожно покачал головой - не виновен, мол!
  Остается одно. Вторая - МОЯ МАТЬ!!!
  Что ж, деваться нам некуда, как и всем героям. И идем мы, бедовые головушки, следом за броллаханом, туда, где находится истинное лицо - нет, скорее уж истинная утроба - магического мира. Внутрь поросшей редколесьем горы, не скалистой, не неприступной и даже недостаточно высокой, чтобы у ее вершины вечно клубились облака. Неприметная гора, что и говорить. Такую в фэнтези и вставлять-то неловко.
  Мир волшебных созданий вообще на первый взгляд казался пресноватым. Не было в нем космического размаха и трагической глубины. Удобный и хорошо сбалансированный, словно механизм швейцарских часов, - в самый раз для беспроблемного проживания в течение многих-многих-многих веков.
  Притом, что это был не сам механизм, а лишь обертка механизма. Яркая упаковка, на которой все имело привычно-понятный вид - склоны, долины, коровы, бидоны с молоком и корзины с плодами. Как и положено картинкам на упаковке, от которых зависит приятное ощущение удачной покупки. И заодно ощущение того, что мир у тебя в руках. Что мир прост и предсказуем.
  Но вера в упаковку - не для таких, как мы с Дубиной. И я перестала скучать, как только увидела паучиху с ясным девичьим личиком. Теперь-то я знала: все окружающее нас - фантик, завеса, морок. Что впереди нас ждут зрелища, по сравнению с которыми замковые темницы недоброй принцессы покажутся отелем класса B&B - дешевеньким, но терпимым.
  Хотя еще не поздно просто сбежать. Сделать вид, что мы поверили в здешние фантики-мультики. Откланяться и попросить отпустить нас по-хорошему, поелику мы осознали: нашей протеже никто не причинит вреда, отныне и впредь, а мы сами не местные, случайные, проездом, простите великодушно... Как ни унизительно звучали эти фразы, а отступление манило. Оно ведь было для нас НАИЛУЧШИМ выходом. Но мы же герои!
  Вернее, это Дубина оказался герой. А я оказалась дурой. Но не настолько дурой, чтобы пытаться переубедить истинного принца, халтурно, спустя рукава превращенного в раба. Уж я-то знала, какова суть Геркулеса. Значит, будем спасать бедную его девочку. Будь она трижды неладна.
  - Что ж, искать, так искать, - бормочу я. - Ведите.
  - Ты правильно выбрала. Тебе понравится, - ухмыляется броллахан. - Тебе вообще нравится жить наяву. Хотя ты постоянно уговариваешь себя, что сон приятнее. А вот как она решит - не знаю... Может быть, иначе...
  - Ты что там бормочешь, пустотелый?! - Как-то трудно сдерживать бешенство, когда тебя принимаются раздевать без твоего согласия, да еще и такими... непривлекательными лапами.
  - Я не пустотелый, - без малейшего раздражения отзывается броллахан, - я невоплощенный. Это гораздо, гораздо утомительнее. Пустотелость - такая удобная вещь, что я бы, право, не отказался. Но... сохранять невоплощенность - это как постоянно пересчитывать, все ли пальцы у тебя на месте и хватает ли тебе рук и ног.
  - А ты у девушки одолжи! У нее-то их вдосталь! - продолжаю я балансировать над пропастью. Почему-то мне кажется важным вывести из себя чертов призрак...
  - Ах! - машет он тем, что у него вместо руки. Рукавом машет. С перчаткой на конце. - У нее их столько, что она постоянно забывает, сколько их должно быть - у человека. Мы уж ей и не напоминаем - пусть будет, как будет! А потом всякие смешные истории про нее слушаем: тысячерукая убийца, разрушительница времени, мать тьма...
  - Кали* (Богиня-мать, символ разрушения, темная и яростная ипостась Парвати, темная Шакти и разрушительный аспект Шивы, "освободительница, защищающая тех, кто ее знает... ужасная Разрушительница времени" - прим. авт.)!!! - Вопль вырывается у меня из груди, будто электрический разряд. Эхо услужливо повторяет, отражаясь от холмов: "Кали-Кали-Кали, кто ж еще?" - Так вот ты куда нас ведешь, болтун проклятый?
  - А кого, если не вас? Вы ей самая компания! - радостно вскидывается броллахан. - Ну сама посуди: ты - разрушение, он - порядок, кому, как не вам, побывать у нашей держащей нити? У нее редко бывают такие понятливые гости, можно, сказать, коллеги...
  Вот это "коллеги" меня убило. Если бы мы шли просто как двое людишек, пришедших увести своего собрата оттуда, где нам, приматам, вообще не место! Можно было бы рассчитывать на божественное равнодушие - не обращайте внимания, это горничная, а это грузчик, им надо кое-что забрать... Но с коллегами они же церемониться станут. И постараются потрясти наше воображение. А им есть чем потрясать. Они могут нас так потрясти, что до конца своих дней мы будем вздрагивать и облизываться в унисон каждые полторы секунды.
  Ладно. Нервный тик надо приобретать от реальных испытаний, а не от воображаемых. Оружие наше родное, может, хоть ты нас спасешь, когда запахнет жареным? Все-таки магические твари ой как не любят железа...
  Гора раскрылась нам навстречу, словно гнилой персик: прямо по пушистой-золотистой шкурке змеилась черная расселина, оттуда несло гнилью, тонкой, настоявшейся, тысячевековой гнилью, в которую здесь обращались народы, леса, горы, реки, долины, а может быть, и сами боги. Мы с Дубиной поморщились и ступили внутрь.
  Конечно, колония летучих мышей в пещерах, в которых я пряталась от зеркального эльфа, смердела не в пример острее. Так смердела, что мне пришлось долго-долго искать пристанища на другой стороне горы и отгораживаться от мышек всеми известными мне способами. И все равно аммиачная вонь то и дело доползала до меня через заваленные ходы подгорного лабиринта.
  Здесь смрада не было. Был аромат затхлости, показавшийся странно знакомым. Я переглянулась с Дубиной и поймала его изумленный взгляд. Мы знали это место! Мы были здесь! Тогда я в первый раз вызвала ламию. Причем даже не из себя, а, как мне тогда показалось, откуда-то из тьмы. Из тьмы подземного сада. Из тьмы ушедшего под землю, высохшего и сгнившего на корню Эдема, который и сегодня самые наивные из нас ищут там, на поверхности. На поверхности ярко разрисованного фантика. Потому что человечество всегда будет скучать по Эдему. По Эдему, из которого ушло, когда выросло из животных в людей.
  А он здесь, вокруг нас. И по-прежнему поражает воображение масштабностью замысла. Как здесь привольно охотилось и валялось под деревьями! Как здесь елось, и пилось, и спаривалось, и оралось, и дралось! При одной мысли об этом у меня прямо рога отрастают. Да уж, только рогов мне сейчас и не хватало...
  И самая гуща этого мертвого, безнадежно мертвого райского сада оплетена паутиной, которую мы уже видели. Паутиной в мириадах капель, в каждой из которых зреет смерть. Смерть для всякого из живущих. Время от времени капли срываются и падают. Иногда по паутине проходит волна и словно дождь выпадает в мертвую пыль, в бывшую райскую ниву. Война. Голод. Эпидемия. Нерест.
  Кали, в своем более ли менее привычном облике (интересно, это дань моим познаниям в мифологии или она действительно так выглядит?) - могучая черная туша с несметным количеством рук, кивает нам, ни на секунду не переставая что-то поправлять, придерживать, стряхивать... Стряхивать у нее очень хорошо получается.
  Я жду: сейчас, сейчас она начнет требовать, угрожать, высмеивать в духе самой что ни на есть божественной дипломатии. То есть особенно жестоко и особенно хитро. Но Кали проста, будто сельская учительница:
  - Мы очень, очень ею гордимся, хоть и понимаем, что вы правы, придя за ней.
  - Кем гордитесь? - я, конечно, знаю, о ком речь, но уж очень реакция... нестандартная.
  - У вас ее зовут Кордейра.
  - А у вас?
  - А у нас никого никак не зовут. Мы не очень сильны в человеческой речи. Мы еще очень плохо ее знаем и не привыкли к ней.
  Плохо они знают... Не привыкли... Скромные такие полиглоты.
  - Но почему вы гордитесь нашей Кордейрой?
  - Она убежала. Сперва от своей судьбы. Потом от своего тела. Потом от своей половины. Потом от своей смерти. А потом и от нас. Это очень, очень бегучая личность.
  - Да уж, бегучая. Прямо заяц, а не женщина, - бурчит Дубина.
  Первые ростки критики. Понадобилось завести его в зазеркальную преисподнюю, чтобы он выразил недовольство поведением Корди. Да, они образуют идеальную семью, когда воссоединятся. Уж я постараюсь, чтобы воссоединились. Грех такому образчику мужского терпения вхолостую пропадать.
  - И вы не знаете, где она?
  - Мы не знаем, - мелькая руками, вздыхает Кали-паучиха. То есть не вздыхает, а лишь намекает: вздохнула бы, кабы не эти живые капсулы со смертью, дрожащие на миллиардах струн.
  - Я знаю, - раздается голос броллахана. - Я помогал ей бежать.
  - Почему? - Резвости моего ума хватает понять: "мы" Кали означает ее самое и никого больше. В принципе, кроме нее, божества упорядоченного разрушения, в мире и нет ничего. Но я не понимаю другого: как этот шут безликий может кому-то помогать, мешая планам Кали?
  - Мне было интересно, ступит она во время или нет. Я и держащая нити спорили, готов ли человек войти во время. Сейчас понимаем - готов. И не только она. - Броллахан смотрит на нас искательно-умильным взглядом. Ему явно хочется еще раз выиграть у Кали, которая не верит в безбашенность мутировавших приматов. Интересно, на что они спорят? На окаменевшие яблочки с древа познания?
  Эта двоица раздражает меня несказанно. Почти так же, как меня раздражает и наша двоица. Ведь не вздумай мы в ту ночь порезвиться в лунном свете... Теперь нам придется заплатить за все легкомыслие разом - и за наше собственное легкомыслие, и за легкомыслие богов, держащих наши судьбы в своих многочисленных пальцах.
  Мы подошли к истоку. К истоку рек времени, пробившемуся, когда в мир пришла смерть, и время осуществилось и начало бег свой. В самой сердцевине умершего и окаменевшего Эдема в каменном русле текло время. И уносило свои бесценные потоки вдаль, под своды. Гулкие и осклизлые, как и положено.
  Подошли мы с Геркулесом и встали по обе стороны от истока, будто двое мифических стражей. Стоим. Созерцаем. И думаем хором: куда нас занесет? У кого б спросить: куда она течет, эта река, к каким берегам?
  Первой додумалась я. А Дубина первым сделал шаг. Он всегда так - не поймет, а делает. Удержать невозможно. Дубина.
  Вот и я не смогла. Успела только крикнуть: "Не на..." - "до!" прозвучало уже когда Геркулес исчез. Просто растворился в плевом родничке размером с мою ладонь. Истек туда, где всегда мечтал быть. И куда мне нипочем не попасть. Потому что я не знаю, где обитают его мечты.
  Кали, не отрываясь от техобслуживания судьбоносной паутины, протянула руку броллахану. Ладонью вверх. И он по ней хлопнул. Своей невоплощенной ладонью. Даром, что невоплощенной, - а хлопок вышел звонкий, торжествующий. Видать, и на этот раз он выиграл: мы, герои - народ глупый. И непосредственный.
  Что мне оставалось? Только покачать головой, плюнуть под ноги божественной парочке и шагнуть следом. Даже не произнеся какого-нибудь героического: "I'll be back!" Потому что ясно - не be. Никогда.
  
  
  Глава 6. Молодость, которую мы отвергаем
  
  
  Принимаю взгляд, которым она меня прожигает - напоследок, перед тем, как ступить живой ногой в кислоту, растворяющую все и вся, - с привычным чувством вины.
  Эх, Мэри Сью ты моя, Мэри Сью* (Принятое в англоязычной среде название главного персонажа, с которым автор, как правило, ассоциирует себя и которого наделяет сверхспособностями и супердостоинствами, как внешними, так и внутренними. Поэтому разрешение главной проблемы описываемого мира - чаще всего, спасение оного - лежит именно на плечах Мэри Сью. Или ее мужского аналога - Марти Стью. Прим. авт.), смертельно неугомонная и насквозь противоречивая... Нормальный человек на твоем месте уже плюнул бы на проблемы ближнего и с наслаждением предался пустым сожалениям: ах, бедный Геркулес, ах, бедная Кордейра, не судьба им, видать, жить долго и счастливо, выпью-ка я по этому поводу и пойду решать собственные проблемы, "а живы будем - будут и другие", как классик и обещал...
  Но ты, мое безбашенное альтер эго, не для того создано, чтоб решать собственные проблемы. Вся твоя дорога - след в след за навязанным мною напарником. И сколько ни тверди ты заклинание: "Куда я опять лезу? Оно мне надо? Мне же плевать на них обоих!" - снова идешь за ним, машинальным жестом проверяя, все ли твое оружие при тебе. Одиночка, обремененная приемышами, влипшая в преданность и заботу. Не по своей воле. По моей.
  Это же я зациклила тебя на всех, кто у меня ЕСТЬ. На сестрах моих. На племяннике. На его возлюбленной. А сейчас - и на Мореходе с Драконом. Решай их проблемы, решай. И мои проблемы заодно.
  Хотя... если приглядеться, разве у меня проблемы? Скорее, у меня страх проблем. Но с ним я и без Викинга управлюсь. Вот прямо сейчас отцеплюсь от паутины этой смертоносной - и управлюсь.
  Потому что я больше не боюсь настоящего. И не пытаюсь жить только будущим. Страшноватый фокус с путешествием по рекам времени от самого истока - он кого хочешь научит настоящее уважать. А не то - фьюить! - и однажды обнаружится, что настоящее исчезло. Закуклилось. Окаменело, словно покинутый рай. А без него ни прошлое, ни будущее не имеет смысла.
  Словом, я умываю руки. Пусть Викинг увидит то, что должна. И прозреет. Как я прозрела - поздновато, конечно...
  - Ну наконец-то ты перестанешь гадить своей аватаре! - встревает Мореход, сбросив личину броллахана, волшебного духа, тем и знаменитого, что нет у него постоянной личины. - Бедняжка Викинг, как же она старается поверить в идеальное одиночество! Как же она старается обрести в нем покой и волю! И как же ты планомерно ей мешаешь! Потому что сама в одиночество не веришь и жить в нем так и не научилась. За столько-то лет...
  - А за сколько лет? - ухмыляюсь я, избавляясь от неприглядного имиджа тысячерукой Кали, ударницы мортидного* производства (Мортидо - все психологические побуждения, связанные с разрушением и смертью. Прим. авт.) - Ты меня с кем-то путаешь. Я никогда не была одна. С самого детства меня окружают близкие. Аж в три ряда окружают. Оттого я и не умею быть одна. Оттого и не смогла представить себе существо, которое умеет. И которое хочет - искренне, без рисовки - пребывать в одиночестве. В общем, никуда мне от семьи не деться, да и Викингу тоже. Будет у нее и родня, и ее собственный дракон. Нам, Мэри Сью и их создательницам, без личного дракона никуда. А знаешь, какой из этого всего вывод?
  - Какой? - усмехается Мореход. Зараза. Ведь не нуждается в моих ответах - а все равно спрашивает.
  - Я отправлю свою Мэри Сью в райское место, в настоящий Эдем, не то что это пыльное убожище - в эпицентр личной гармонии. Туда, где ей будет сказочно хорошо. Пусть поучится быть счастливой. Благо, ей это легче, чем мне. У нее для счастья все есть, только она об этом не знает...
  - Ну а тебе? Тебе-то чего для счастья не хватает? - мой проводник по морю Ид подкидывает очередной вопрос на засыпку.
  - Уж ты-то знаешь, чего. Любви к спорту.
  - Что? - в кои веки мне удается выжать из Морехода изумленный возглас и недоумевающий взгляд. Или недоумевающий возглас и изумленный взгляд. Бинго!
  - Ну, или любви к театру. Вот как-то не сложились у меня отношения ни со спортом, ни с театром. А секс (если выползти из-под груды штампов) - он либо одно, либо другое. Значит, мы с Драконом с утреца пораньше должны: а) продемонстрировать друг другу чудеса физподготовки; б) наладить эмоциональный контакт с залом... со зрителем... с партнером, вот! - я удрученно вздыхаю.
  Мореход пожимает плечами.
  - И что? Тебя ЭТО пугает? Да ты всю жизнь только тем и занимаешься. Перед кем попало и с кем попало. Спину держишь, живот втягиваешь, глядишь проникновенным взором... Тебе не привыкать.
  - Вот-вот! Отсюда и страхи мои. Для меня секс - еще одна трудовая повинность. Еще одна роль, в которой придется спину держать и взором проникать. В прошлом тысячелетии, когда я была молодой и глупой перфекционисткой, мне казалось: в любви и в сексе все само сложится, без усилий с моей стороны. Я и сейчас глупая перфекционистка, только уже не такая молодая. И понимаю: само ничего не сложится. Я буду думать о том, что он видит, а что - чувствует. И он будет думать о том, что я чувствую, а что - изображаю. А в результате...
  - А в результате за неделю приноровитесь друг к другу. Одна неделя - невелика плата за избавление от страха перед жизнью. Перед настоящим. Перед собой. - Лицо Морехода, скучающее и снисходительное, обращено к острову Сан-Джорджо, который торчит на краю серой воды, словно больной палец.
  Мы снова в Венеции. На исчезнувшей с современных карт набережной дельи Инкурабили, набережной Неисцелимых, в двух шагах от палаццо Гварди, где, обняв меня во сне, похрапывает мой личный гарант полного женского счастья. Снег идет. Наверняка все это Мореход устроил. Из одного тоскливого места - окаменевшего, вмурованного в подгорный камень Эдема - мы сразу же попали в другое тоскливое место - в венецианский квартал не то чумных сифилитиков, не то сифилитичных зачумленных...
  Опять намеки, опять аллюзии! Нет уж, не буду вникать, не желаю. Хватит с меня серо-бурой готической романтики.
  - Так вот зачем ты нас сюда припер! - осеняет меня. - Берлин - город инфантильных страстей! В нем ничего по-взрослому не происходит - и любовь в том числе. Там бы я снова погрузилась в перфекционизм. Утонула бы в нем. Если любовь неидеальна - значит, это не любовь! А тут все иначе. Тут я могу быть взрослой. И даже старой.
  - Ну, не старее Викинга! - замечает Мореход. - У нее молодость украли. Ограбили тетку, можно сказать. Магическим образом ампутировали все девичье и женское. Так что нечего ходить ее путями. У тебя своих, нехоженых, невпроворот.
  Он прав. Викинг следует своей судьбе, я - своей. В данный момент судьба (хотелось бы так думать) сонно тычется носом мне в плечо. А я лежу, боясь пошевелиться и рассматриваю люстру, усеянную цветами из муранского стекла. Лютики-мутанты, каждый с мою ладонь диаметром. И все бесстыдно пялятся на меня стеклянными зрачками. Как я под этой многоглазой люстрой стану разврату предаваться - не представляю...
  Меня внезапно пробивает на хихиканье. Голова Дракона, пару раз подпрыгнув на моем трясущемся плече, падает на подушку. Он открывает глаза и смотрит на меня с внимательным идиотизмом не до конца проснувшегося человека. Потом с усилием моргает и хрипло произносит:
  - Я сейчас, - и убредает в ванную.
  Если я еще хотя бы пять минут буду лежать и ждать часа Ч, меня попросту смоет волной паники. И я, наскоро одевшись, выбегу в зал, где на столе вдоль боковой стены уже сервирован неказистый гостинично-самолетный завтрак. А может, еще и не сервирован. Я сяду за столик у окна и буду пристыженно пялиться на церковный фасад, на лодочный сарай, из которого без всякой элегантности, селедкой торчит корма прохудившейся гондолы - пейзаж под стать кормежке. Но я сделаю вид, что меня страшно интересует и то, и другое...
  - У тебя усталый вид, - слышу я голос возле моей щеки. Близко, так близко, что некуда бежать и прятаться некуда. Потому что этот город УЖЕ привел меня в постель к этому мужчине, он УЖЕ соединил нас, он УЖЕ поставил нас перед фактом - вы вместе. Вы - вдвоем.
  Я вслепую тянусь навстречу тому, кого - кто знает? - может вообще не быть, нигде, кроме моего собственного воображения, но я не думаю, чтобы оно, воображение, смогло бы так - нарисовать другое, совершенно другое тело, проницательно и подробно, подробней самого великого из скульпторов, потому что никакой скульптор не изваяет запаха человеческого тела и ощущения человеческой кожи, то горячей, то прохладной, то обветренной, то мягкой, скользящей по моей коже, вдоль моих бедер, моих ног, бесконечно длинных, перекинутых над всеми каналами, крышами, балконами и площадями Венеции, точно небесный мост...
  На завтрак мы так и не пошли. Вместо этого отправились в кафе и там еще долго обсуждали, хорошая ли в палаццо Гварди звукоизоляция.
  
  
  * * *
  
  
  Вода в источнике пахла кровью. Так пахла, что мне почудилось: я не по реке плыву, а лежу на поле битвы и только на одно надеюсь - что похоронные дроги не сгребут меня вместе с павшими и не свалят в общую могилу. Но я не удивилась: чем еще может пахнуть порождение смерти? Только убийством.
  Река времени только с виду казалась хилым родничком. Сопротивляться ей было бесполезно. Поток швырял меня и переворачивал, словно дохлую рыбину. Я лишь старалась не нахлебаться... времени. И все-таки чувствовала, что продержусь недолго.
  Очнулась я... в постели. В постели с мужчиной. С тем самым, единственным, с которым хотела и не смогла остаться. В гнезде его рук, в нашей комнате, озаренной восходящим солнцем. Золотые от лучей занавески колыхал ветер - и вообще все было как всегда. Как всегда в лучших моих снах.
  Я села на постели, осторожно сняв с себя тяжелую руку моего любовника, моего дракона. Первая мысль: пора вставать, поздно уже. Не помню, что я собиралась делать сегодня, но уже пора.
  Сонно шаркая ногами, подошла к зеркалу. Посмотрела на чистое свежее личико, на встрепанные гнездом русые волосы, потерла заспанные глаза. Какая хорошая штука жизнь! Может, когда я постарею, я буду думать иначе, - но сейчас-то я имею право надеяться, что никогда не постарею?
  За моей спиной слышится истинно драконий храп. Он, когда на спину перекатывается, храпит ужасно - и все остальные звуки пропадают. Заодно и сон мой пропадает бесследно. Приходится лежать, глядя в потолок и размышлять: не пойти ли мне спать в другую комнату? Или просто попытаться повернуть это большое сонное тело набок? Ну, если не получится, то хотя бы крикнуть в ухо: ляг на бок, чудовище!!!
  Я хихикнула, представив, как он спросонья вытаращит глаза - мутные, точно у котенка. По-моему, он нарочно строит мне рожи, просыпаясь. Знает, как меня насмешить. Он вообще смешной. Даром, что дракон. Ничего в нем нет мудрого-потустороннего. И за это я его тоже люблю.
  Надев длинную льняную рубаху, иду по дому, по-прежнему шаркая ногами в дурацких пушистых тапках. Зеваю, потягиваюсь, почесываюсь. Кофе хочу. Хочу много, много кофе. И пусть этот напиток лучше на запах, чем на вкус, все равно я его люблю. Потому что мой дракон его любит.
  В кухне возится какая-то женщина. Такая уютная, домашняя, заботливая женщина.
  - Проснулись, лежебоки? - спрашивает она, не оборачиваясь. - Пирожок будешь? - и машет рукой куда-то в сторону большой, одуряюще пахнущей миски.
  Я сажусь возле миски, обнимаю ее, теплую, грею об нее ладони и спрашиваю:
  - Мама, ты счастлива?
  - Конечно! - отвечает мне она, эта женщина. Убежденно отвечает, из глубины души.
  - И я. Очень.
  Так мы и сидим: я обнюхиваю пирожки, пытаясь по запаху угадать, с чем они. А мама, сдерживая смех, смотрит на меня: что, Ватсон, элементарно - или все-таки спросите у специалиста?
  Это маленький мир. Но в нем есть все, о чем можно мечтать. И я не хочу никуда отсюда уходить. Мне, наоборот, хочется застыть здесь, в этом утре, словно в янтаре. Ну почему, почему мне нельзя остаться?
  - Мама, я не хочу... - пытаюсь я объяснить то, чего и сама не понимаю.
  - Да знаю я! - качает головой мама. - Все равно ведь убежишь! Непоседливый ты ребенок...
  - А куда мне нужно, мама? - беспомощно выпытываю я.
  - К реке. Тебе нужно к реке.
  - Может, не сегодня?
  - Вчера ты тоже так говорила.
  - Вчера? - я открываю рот, но голоса у меня нет. Пропал.
  - И вчера, и позавчера, и месяц назад... - Она отворачивается. Ей грустно. Из-за меня.
  Дверь отворяется. На пороге стоит он. Обводит нас взглядом и спрашивает:
  - Ну что, опять?
  - Опять, - вздыхает мать.
  Эти двое знают что-то, чего не знаю я. Мне от этого неуютно. И я, прячась от нахлынувшего уныния, надкусываю пирожок. Мне в рот брызжет горький, будто воспоминания, сок. Я захлебываюсь этой отравой, этой концентрированной болью, этим опытом прожитых лет. Мне больше не двадцать лет. Я больше не девчонка, влюбившаяся первый и последний раз в жизни, счастливо и навсегда, я даже не человек. Я отражение в воде. В черной воде, пахнущей кровью.
  Зато у меня есть память о нескольких неделях возвращенного счастья. Счастья, какое возможно только в памяти. Потому что в действительности все было совсем иначе. Все было отравлено и опоганено куда раньше. И я не могла унести это воспоминание с собой, словно драгоценность. Настоящее воспоминание - оружие, нанесшее мне первую рану. Убившее мои надежды. Убившее и меня - вот эту безмятежную, наполненную тихим счастьем меня.
  Я смотрю на свои руки: по ним ползут вены, точно червяки под кожей, татуировки, точно струи черной воды, руки юной девушки исчезают, превращаются в руки Старого Викинга, в руки Хитрой Дряни, в руки, которые все помнят не хуже мозгов, которые сами знают, как управляться с оружием, вон оно висит у двери на крючке, невинно так висит, не бросаясь в глаза, поджидая своего часа, уверенное, что его срок настанет, да уже настал, мне пора, я не могу остаться, прости меня, мама, и ты прости, я не могу остаться, никогда не могла, ты же знаешь, это не потому, что я не любила тебя...
  Когда тебе снится сон об идеальной жизни, которая могла бы случиться с тобой, если бы краеугольные камни судьбы оказались другой формы, жизнь не всегда воспринимается как пытка. Да, она - не продолжение чудесной грезы, но она еще способна на подарки. И я не буду ее укорять. Я просто приму все, что она мне дает, - приму и пойду дальше.
  Потому что если тебе есть, ради чего просыпаться даже после самых лучших снов, - значит, жизнь стоит того, чтобы к ней вернуться.
  Меня ждет река.
  У берега, подпирая спиной ствол плакучей ивы, стоит броллахан. Стоит и смотрит на меня с изумлением. Неужто, мол, выбралась? А нам уже и не верилось!
  Что-то я не чувствую к нему благодарности. Более того, понимаю: ему НУЖНО сделать меня уязвимой. Моя жесткая, иссушенная выживанием душа для него - словно кокосовый орех. Который, если умеючи взяться, можно расколоть и добраться до съедобной мякоти. Сожрать он меня хочет, броллахан этот, вот что. На кокосовое молоко и кокосовую стружку пустить.
  Ну уж нет. Не дам я с себя стружку снять. У меня еще много дел, чтобы всякой нечисти поддаваться.
  Броллахан, читая мои мысли, поднимает руки вверх.
  - Нет-нет, не убивай меня! - И его неуловимое лицо принимает откровенно издевательское выражение. Специально для меня надел - чтоб лишний раз напомнить про мою смертность, ничтожность и бессилие.
  - Знаешь, - размеренно произношу я, взвешивая каждое слово, - когда-нибудь и я стану такой же, как ты, сволочной нежитью. Я достаточно нагрешила для подобной участи. И ты уверен, что я не найду на тебя управы, когда окажусь с тобой в одном измерении?
  Мы меряем друг друга оценивающим взглядом. Надо признать, мои шансы на победу невелики. Впрочем, как и всегда. Я обычно побеждаю тем, что не погибаю. Удается мне при этом убить врага или не удается - дело второе. Целая шкура дороже чести и мести. С нею у тебя всегда есть вторая попытка.
  - Ты никогда не оставляешь своей бравады? - приятно-брюзгливым голосом интересуется броллахан. - Могла бы уже понять: нас твой имидж грубой, бесчувственной амазонки нисколько не впечатляет!
  Первый выпад и первый промах! Зажились они здесь, купаясь в родовом сознании зазеркальцев. Настолько, что уж и не воспринимают вкуса современности.
  Я не амазонка, я маргинал. Попросту говоря, подонок. Существо, которому плевать на родоплеменные ценности, на богов и тотемов, на предков и потомков, на все, что дорого рожденному в клане и в племени. У меня нет ничего, что требовалось бы защищать - от посягательств темных сил или от загребущих лап соседей. Если, конечно, не считать парочки моих друзей. Хотя признаю: у меня с ними проблем не меньше, чем с парочкой родовых замков, битком набитых фамильными ценностями и отеческими гробами...
  И все равно я свободнее амазонки. Свободнее и подлее. Броллахан об этом не знает. Пока. Ничего, пусть это станет для него сюрпризом.
  Я сажусь на берегу и смотрю на ивовые ветви, романтически развешанные над черной, бликующей, будто уголь, водой.
  - И кого здесь надо убить, чтобы попасть туда, где Дубина? - спрашиваю я деланно безразличным тоном.
  - Там, откуда ты пришла, - мягко замечает броллахан, - женщины говорят иначе. С кем, говорят они, здесь надо ПЕРЕСПАТЬ, чтобы получить то, чего я хочу?
  - У вас тут что, клуб бестелесных зоогеронтофилов имеется? Всякий желающий со мной переспать, может напороться на дракона или на Черную Фурию - как ему такое понравится?
  - А почему ты решила, что уже старуха? - искренне изумляется броллахан.
  - Конечно, по сравнению с тобой я даже не дитя. Я эмбрион, - парирую я.
  - Нет, не о моем бессмертии речь. Тем более, что никто не бессмертен - ни я, ни держащая нити.
  - Вот как? Это надо обдумать на досуге.
  - Думай, сколько хочешь. Но мысли о нас тебе ничем не помогут. Ты додумаешься до того, что и прежде нас были... первые. Те, кто лепил этот мир из раскаленного камня и вод, пресных и соленых. И после нас придут они же. Когда не станет ни таких, как я, ни таких, как ты. Но это все... - броллахан делает неопределенный жест, - фитюльки. Игрушки разума. Ты бы лучше к себе обратилась. Вот спроси себя: сколько мне лет?
  - Тебе?
  - Тебе! Сколько тебе лет, смертная женщина?
  - Не помню. Недосуг мне было их считать. Другое на кону стояло.
  - Знаю, знаю, как же! Ты берегла свою жизнь, словно свечу на ветру. И потому укорачивала другие фитили - служила в телохранителях, в киллерах, в ландскнехтах, грабила, убивала, воевала... Сколько это длилось?
  - Говорю же тебе - не помню!
  - А как скоро ты постарела, сбежав от той, кого считала матерью?
  - Наверное, довольно скоро... - я задумываюсь. Вспоминаю: чуть ли не через неделю после расставания с "мамочкой" волосы мои были седыми, точно зола в остывшем камине.
  - И тогда же у тебя появились морщины, руки-ноги стали худыми и жилистыми, тело высохло, но не скрючилось и не заболело, как у нормальных стариков. Ты не просыпаешься по утрам от ломоты в костях. Ты не боишься сжимать кулаки, тебе не мешают артритные суставы. Зубы у тебя не гниют и не шатаются. И даже волосы твои - это волосы молодой женщины, густые и крепкие. Только седые. Ведь ты сама так решила?
  - Что решила-то? - Я действительно не понимаю, к чему он клонит.
  - Стать старой. Изгнать из себя молодость. Оставаться молодой было опасно. Твоя мать охотилась за молодостью - и в первую очередь за твоей. Мужчины тоже охотились - на молодых беззащитных девиц. Тебя бы скорее сделали наложницей или шлюхой, чем телохранителем или киллером. У старости есть свои преимущества. Старость - это опыт, это знание, это расчет, это умелая злоба. Юность - это наивность, это доверие, это любовь. И то, и другое, и третье тебе было без надобности.
  - Ну и как я, по-твоему, это проделала? Сказала себе: амба, с завтрашнего дня усиленно старею? И обязуюсь в течение месяца превратиться в чертову перечницу с повадками закоренелого убийцы?
  - Именно так. Люди не всегда сталкиваются с магией, которая забирает то, от чего они готовы отказаться. Но то, что они отвергают, все равно гибнет. Утекает из ваших тел и ваших умов. Молодость кончается, когда становится не нужна своему обладателю. И неважно, каким путем он идет к цели - плюет на тело или обтесывает разум под старческий идеал. Люди всегда добиваются своего. Правда, они никогда не знают, ЧЕГО хотят.
  - Значит, я захотела стать старой - и постарела?
  - Ты отдала магии ту часть молодости, которая показалась тебе опасной. Свою красоту...
  - Ну, это положим! - я расхохоталась. Смех вышел невеселый. - Красоты там было кот наплакал.
  - Если ты не нравилась своей мнимой матушке и смотрела на себя ее глазами... - Броллахан закатывает очи с выражением "Какие дураки эти смертные!"
  - Из этого я должна извлечь комплимент: ты была поистине прелестна?
  - А ты не заметила? Сегодня, в зеркале?
  Действительно. Не далее, как утром в зеркале отразилась вполне привлекательная я. Было жалко потерять этакую пре... пре... премиленькую внешность. Но что поделать. Отданного магии не вернешь.
  - Чего теперь об этом говорить! - отмахиваюсь и встаю с земли. - Не вернешь. Ничего. Не. Вернешь.
  - Ну это положим! - отвечает броллахан, копируя мой голос.
  Теперь мы оба смеемся.
  Кажется, он пытается донести до меня, что моя жизнь еще может вернуться в точку разрыва и продолжиться заново. Но я слишком упряма, чтобы купиться на обещания. Сперва надо найти моих подопечных, потом разобраться с псевдомамулей, а там посмотрим.
  - Ты быстро соображаешь! - одобрительно кивает броллахан. - Последнее, что скажу: ты ведь СТАЛА драконом? А дракон приходит в мир в том теле, которое ему удобно...
  Я замираю. Да. Все так. Моему любовнику всегда на вид было не больше сорока. Или даже меньше. Другие его собратья выбирали кто что - детство, юность, старость. Значит, я... могу...
  - Пока ты не вернулась в юные годы и не поглупела на целую жизнь, - усмехается мой бестелесный просветитель, - ты готова подумать о своей главной цели?
  Я еще пару минут стою, впивая всем телом запахи теплой земли, сохнущей под солнцем травы и... крови? Речная вода опять пахнет кровью? Знак того, что мне пора опомниться.
  - Река времени вернулась... - шепчу я.
  - Она всегда была здесь. И она говорит: ты должна вспомнить, о чем думала, когда твой человек ступил в источник.
  - Я поняла: время, если дать ему волю, возвращает нас туда, где мы хотим или боимся быть. Если тебя трудно испугать, ты вернешься туда, где был счастлив. Если ты не пережил свои страхи, они утянут тебя в самый ад, - без голоса, одними губами произношу я.
  - Правильно. Время - это сны человечества. Его не было и нет для тех, кто ничего не помнит. А вы постоянно дрейфуете по водам времени, тонете в них, захлебываетесь ими. Тебе придется оседлать реку. Иначе ты никогда не найдешь то, чего ищешь. - Броллахан подходит к реке и... идет по воде. Как по черной, сверкающей дороге.
  Вот, значит, что делают со временем бессмертные (или почти бессмертные) - скользят по его поверхности. Интересно, а я смогла бы? И если да, то с чего начинать?
  
  
  Глава 7. "Мою смертную роль не сыграет никто за меня..."
  
  
  - Я думаю, ты настоящий! - призналась я Дракону, озирая спину уходящего официанта. Никогда не видела такой возмущенной спины. Все сорок (или сколько там?) веков итальянской истории глядели на меня с этой спины. С негодованием глядели, со склочным итальянским негодованием.
  - О чем это ты? - хмыкнул Константин. Он, в отличие от меня, на официантов не оглядывался и вообще не интересовался, на что способен язык тела обслуживающего персонала, оскорбленного в лучших чувствах.
  - Для меня это высший пилотаж - то, что ты с ним проделал. Объяснить, что принесенное блюдо невозможно жрать, отправить на кухню, потребовать заменить... Я бы скорее отравилась насмерть или есть бы не стала, но заплатить заплатила бы. Покорно. Ну, а потом бы как минимум сутки изнывала от желания придти сюда еще раз, но уже с огнеметом. А ты защитил меня и от бессильной ярости, и от безвкусной кормежки.
  - Все равно не понимаю, как это связано с тем, что я настоящий, - пожал плечами мой герой.
  - Я еще когда сюда ехала, запретила себе думать: а вдруг ты плод моего больного воображения? Вдруг я тебя придумала, изнывая от безнадеги? Сама себя убедила, что мне ИЗВНЕ предложили встретиться, предложили поехать в Венецию, предложили быть вместе... Сам понимаешь, такие финты в моем состоянии удивительны, но не невозможны, - я сокрушенно вздохнула. - И до сих пор никаких доказательств, что ты есть...
  Дракон поперхнулся и покраснел. Потом отвел глаза, усиленно разглядывая вид на Канале Гранде* (Большой канал - прим. авт.), открывавшийся из окна. Собственно, за вид из окна мы этот ресторан и выбрали. Точнее, я. Константину ресторан сразу не понравился.
  - Давай я не буду читать тебе лекцию про сексуальные фантазии у шизофреников, а? - я накрыла его руку своей ладонью. - Ты же понимаешь: если мозг создает выдуманного любовника, он создает и все остальное. Причем именно такое, какое ему, мозгу, нравится. Если б ты оказался злым уродом, я бы получила доказательство твоей реальности еще утром, - жизнь идет вразрез с мечтами. А ты... - тут уже я покраснела.
  - Ну, а сейчас? - встревожился Дракон. - Что, я наконец повел себя, как злой урод?
  - Нет. Как человек, который умеет то, чего я не умею. В частности, ставить на место говорливых лаццарони, втюхивающих туристам черт-те что по утроенной цене.
  - Уфф! - Дракон откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с нежностью. И чуть-чуть - с иронией. - А я-то гадал: почему ты мне в лицо не смотришь? И говоришь словно сама с собой. Думал, может, я тебя раздражаю?
  - Это я периодически представляла, как со стороны выглядит тетка, оживленно беседующая с пустым местом возле себя. Сама с собой - это еще ничего, наушник, телефон, трудоголизм, акции падают, акции поднимаются, ни дня без прибыли...
  - Можно было проверить! - назидательно произнес Константин. - Знаешь, так вот...
  - ...надавить на глаз, спросить у портье, еще как-нибудь опозориться - знаю, знаю. Просто я решила ПРИНЦИПИАЛЬНО ничего не выяснять. - И я рассказала Дракону про нашу с Мореходом беседу на борту такси, везущего нас к причалу Академия, что возле палаццо Гварди. И о самом Мореходе рассказала. И о нашем с ним вынужденном, выморочном путешествии, откуда нет мне возврата, покуда не обретет моя душа свой кров, дом и причал. Мой спутник слушал и мрачнел.
  Мне стало страшно. В конце концов, обычному человеку такие истории служат сигналом: ой, ходу отседова! Что я здесь делаю, рядом с этой ненормальной? А может, у нее ножик под подушкой? Вот решит она, что я не на вапоретто* (Венецианском речном трамвае - прим. авт.) сюда приехал, а в ночи в окошко забрался - да ка-а-ак прирежет меня сонного! Но если Дракон - не плод моего воображения, приходится быть честной. Пусть сам решает, нужна я ему такая или нет. Или даже - опасна я или нет...
  - Он гнусный тип! - неожиданно выпаливает Константин. - Этот твой Мореход! Просто скотина. Зачем он тебя так мучает? Ему мало того, что ты пережила?
  На глаза мои наворачиваются слезы. Хрустальная вазочка с пыльной псевдоикебаной в центре стола расплывается бело-красно-коричневым пятном. Кажется, это действительно мой герой. Даже от воображаемого экзаменатора, от внутреннего голоса защищать готов.
  - Он грубый, но полезный, - вступаюсь я за Морехода. - Грубый, потому что я сама с собой груба. Полезный - потому что все-таки не хочу терять связь с миром... Это же часть меня, а я отнюдь не... ромашка полевая.
  - Ладно. - Дракон фыркает, словно я прошу потерпеть нахального родственника, давно напрашивающегося на хорошую взбучку. - Я его все равно изведу. Но постепенно. Ты мне целиком нужна, а не фифти-фифти с этим... мореплавателем.
  - Заметано. - Я бросаю опасливый взгляд в сторону кухни. Как будто оттуда в любой момент может выскочить взбешенный повар с тесаком в руке и, капая на нас кровью жертв, затеять скандал.
  - Нервничаешь? - Дракон замечает мой страх и трепет.
  - Ага. Всю жизнь разборок боюсь. Не ущерба, не драки, а разборок вообще. С воплями, с оскорблениями, с игрой на понижение. В детстве переела.
  - Не посмеют, - убежденно говорит Константин. - Как цыпочки, изжарят другую рыбку до положенной кондиции и принесут с поклонами.
  - Я, конечно, не знаток... - осторожно замечаю я.
  - Зато я знаток! - смеется он. - Ты еще не поняла? Позволь представиться: повар. Шеф, критик и эксперт. Страшно?
  Откровенно говоря, со словом "повар" у меня только две ассоциации - бабенция в крахмальной трубе на голове и грязно-белом фартуке и Ричард Гир в фильме "Осень в Нью-Йорке". Второе мне подходит.
  А ведь совсем недавно объясняла Герке, что делить профессии на престижные и непрестижные - наша отечественная традиция, и традиция порочная. Что хороший профи и умный человек - вне дурацких установок на престижность-непрестижность. Ай-яй-яй, тетя Ася, ай-яй-яй. Что ж вы врете, как в рекламе стирального порошка какого?
  Да не вру я, не вру. Просто не в силах изгнать из своего сознания глубоко советскую девушку, считающую: рыцарь-слесарь Гоша из фильма "Москва слезам не верит" - сказка, а пьяница-слесарь из соседнего подъезда - самая что ни на есть правда. Правда жизни. И приличные мальчики учатся в вузах, а неприличные - в ПТУ и техникумах. Потом все как-то спуталось, оказалось, что жизнь сложнее, мальчики - проще... Но дурацкая формула так в мозгу и осела. Так что прости меня, милый, за сверкнувшую над твоей головой огненную надпись: "Выпускник кулинарного техникума!" - это всего лишь дань безвозвратно ушедшей мне, девчонке из средней школы, которая точно знала, где искать свое девичье счастье, а где не стоит...
  Впрочем, Ричарда Гира уже теснил широким плечом Жан Рено, красуясь в белом фартуке в "Истории любви", - и огненная надпись зашипела и растаяла, будто льдинка на сковороде.
  - И ты с высоты своей квалификации поставил их на уши? Чтоб не мухлевали? - расхохоталась я.
  - Сама понимаешь, - развел руками эксперт и критик, - нет у них другой мотивации хорошо готовить, кроме моих придирок. Конкуренции здесь отродясь не нюхали, ордам приезжих жрать негде. А уж заведениям, которые с видом на Большой канал, - тем вообще лафа. Каждый день наивные, романтически настроенные красивые девушки тащат сюда своих кавалеров. А кавалеры, очарованные своими красивыми девушками, едят все, что на столе окажется, с костями и плавниками. Спасибо, хоть бамбук не трогают, - и он задумчиво поправил ветку в букете посреди стола.
  Я представила себе "кавалера", методично перемалывающего челюстями иссохшее филе, обтянутое пупырчатой кожей, украшенное по периметру серыми растопыренными плавниками с вязальными спицами костей - и содрогнулась. Дракон с усмешкой на губах наблюдал. Потом продолжил:
  - И где-то раз-другой на тыщу туристов заявляется синьор Фигура де ля Стронцо* (Буквально "статуя из дерьма" (итал.) - итальянское ругательство - прим. авт.), которому и то не так, и это не эдак. Ему подавай не разогретое, а свеженькое. И чтоб не заветренное, и на зубах не скрипело, и не горчило, и не расползалось... Одно слово - говнюк. Естественно, мое появление никого здесь не радует...
  - А ты хорошо знаешь итальянский? - перебила я нахмурившегося сеньора, гм, Стронцо.
  - Ну, чтоб дать им понять, чего их стряпня стоит, - на это меня хватит. Но экскурсий водить не проси - не потяну!
  - А! Так ты только скандалить по-итальянски мастак! - догадливо закивала я.
  - А что, разве этого недостаточно?
  Наконец-то. Нам несли заказанную - уже дважды - чертовщину. Ну, то есть морского черта. Или может, не черта, а лешего. Кикимору адриатическую. Я, доверившись Константину, позволила сделать заказ и на мою персону. Все равно меню было на итальянском. Дракон по-хозяйски оглядел блюдо, вальяжно кивнул - и обед был сервирован с поразительной быстротой. Кажется, нас все-таки зауважали. Не только на Канале Гранде зенки лупать горазды, но и в морских чертях толк знают. Или как она там называлась, нечисть местная, жареная.
  Восхищенная драконьей непреклонностью, я в тот день не отказала себе в удовольствии - затащила своего спутника еще в пару кафе... ну хорошо, хорошо, баров. Надо ж было проверить его познания в искусстве смешивания коктейлей, его способности сомелье и вообще... убедиться, что он есть. В результате я обнаружила себя под куполом синей-синей венецианской ночи в дымину пьяной. Собственно, никакая то была не ночь - зимой вечереет рано, город был полон туристов, а гондольеры еще заводили при виде прохожих свою шарманку "Прего, гондоля, синьоре, гондоля!" Но вела я себя, как распоследний ночной гуляка. И кажется, даже порывалась петь.
  Хотя Венеция совершенно не располагает к гульбе. То есть сегодняшняя Венеция не располагает. Были, конечно, времена, когда все эти окна светились, словно драгоценные камни, когда за каждым оконным переплетом, по мозаичным полам под резными потолками дефилировали дамы и кавалеры, хитро улыбаясь друг другу одними глазами, когда болтливые служанки чайками летали по улицам, разнося недозволенную любовную почту, а прачки полоскали белье и образ жизни хозяев вот в этих (довольно грязненьких - но не грязнее венецианского образа жизни!) каналах.
  Как же это было прекрасно, когда, выбегая из шелушащегося, точно от кирпичной экземы, переулка на пьяццу-не пьяццу, а так, пьяццетту, которая и ведет-то в две подворотни и к одному причалу с кофейный столик размером, можно было поднять глаза - и увидеть: в высоченном стрельчатом окне стоит, печально свесив парчовые рукава и светлые косы, белотелая дева, давно созревшая для внимания кавалеров в баутах и для помощи востроглазых горничных-сводней...
  И пускай время от времени в темном, тесном, отнюдь не благоуханном переулке поутру обнаруживалась карминная лужа, уже темно-бордовая по краям, несмываемая и страшная... А тела нет, как и не было. Видно, еще один упокоился на дне канала, под свинцово-зеленоватой водицей. Был ли он всем задолжавший игрок, нахальный болтун, бессовестный развратник - или и первое, и второе, и третье, все вместе? Или просто был он франт, увешанный драгоценностями, в узорном камзоле и в туфлях с серебряными пряжками - да и попался лихому человеку под вострую скьявону* (Узкий меч с витой гардой, бытовавший у долматских славян, а позже ставший популярным среди наемников в венецианской пехоте - прим. авт.)? Неизвестно. Упокой, господи, его душу под венецианскою волною...
  А теперь город плывет под равнодушными небесами, тихий и обескураженный, словно бумажный кораблик, брошенный малышней в холодной серой луже на произвол ветров и водостоков. И нет у него надежды дотянуть до завтрашнего утра и снова обрести капризного, бестолкового, жестокого - да хоть какого-нибудь - хозяина. Мне стало так жалко Венецию, что я едва не расплакалась. И только мысль о том, как глупо выглядит моя сентиментальность, удержала меня от излияний. Или, если быть откровенной, от хлюпанья носом в плечо Дракону. От высокопарных рассуждений на исторические темы. От всего, что выглядит вполне уместным, когда ты словно паришь в воздухе, а мир вращается вокруг тебя, вслушиваясь в каждое твое слово, - и оказывается полной ахинеей наутро, когда земное притяжение возвращается, а вселенная отворачивается, занятая своими делами и безразличная к пьяным откровениям одинокой человеческой души.
  Так мы и бродили в тот вечер, и на следующий вечер, и в другие наши венецианские вечера, упиваясь чувством бесконечного одиночества и покинутости города, оставленного хозяевами, веселыми мошенниками, добычливыми пиратами, вороватыми торговцами, лукавыми куртизанками и мечтательными авантюристами, нарушавшими законы божеские и человеческие - лишь бы не прозябать в нищете и безвестности.
  А где-то далеко по рекам времени, будто по венецианским каналам, путешествовала моя заблудшая ипостась, Викинг. Ей приходилось заново учиться любить, чувствовать себя молодой, строить планы, верить в будущее, грезить и надеяться. И когда я решилась отвлечься от своих дел, чтобы помочь моей неприкаянной аватаре, зимние каникулы в Венеции уже подходили к концу.
  
  
  * * *
  
  
  Вечер настал, а я все ходила, стояла, сидела и валялась у воды. Озарения приходят мгновенно, да вот по пути тормозят страшно. Не знаю, что задержало именно это озарение, а только я по его милости вдосталь налюбовалась дивными видами из набора "Золотая осень у реки". Думаю, мне еще долго не захочется ни опадающих листочков, ни ярко-синих небес, ни холодка с реки, ни первых туманов, наползающих ввечеру. Туманов - особенно.
  Как же, однако, романтичен туман! В паре с ним никакая вещь не выглядит серьезной или хотя бы настоящей. Туман все превращает в призраки.
  Туманные призраки, призрачные туманы - месть огня, огонь мести - кровавый меч, меченая кровь... Напыщенная фигня!!! Вот они - месть, огонь, холод, мечи, кровь, своя и чужая - отпечатанные на моей коже и глубже, вписанные в мою жизнь рубцами, корявыми и болезненными, вот они - призраки зазеркалья, жрущие мою душу, каждый день, каждый час жрущие, без перерыва на то, чтобы вытереть липкие пальчики и почистить заостренные зубки... Ничего в них нет романтического и красивого.
  "Твоя вечная бравада" - сказал броллахан. А как же без нее? Только она и отделяет меня от тихого поскуливающего воя, в который проваливается тело, когда мозгу уже нечем бравировать...
  Он думает, мне нравится жить так, как я сейчас живу. Считает, что это для меня - реальная жизнь. А то, как я расслаблялась в гостях у Корди, - сон. Причем не самый приятный. Козел недовоплощенный.
  Да моя реальность - там, в доме на пригорке! Остановленная, закуклившаяся реальность, где я, мой любовник и мама едят пирожки без всяких отравных воспоминаний и запивают кофе без всяких мистических примесей! Где мы сидим, болтаем, смеемся - и никаких ножен, примостившихся у входа, никаких зажатых рукой воплей, никаких потайных воспоминаний и понимающе шмыгающих носов. Потому что ничье колдовство не прервет наш завтрак и не разрушит нашу жизнь. Реальный мир без захватывающих приключений и магических подстав.
  Я вернусь в него. Вот в эту самую минуту. Может, я и не сумею соскрести с души накипь... боевого опыта, но я приду в себя. И не позволю никаким туманам, кровавым или мистическим, запутать меня и снова пустить по водам.
  Довольно я торчу на берегу, весь вечер пытаясь понять: каким он был, мой напарник, мой друг, мой охранник, принц Геркулес-Дубина? Чего он боялся, чего хотел? Вспоминаю - и не могу вспомнить. Я его не знаю совсем. Одно знаю: Дубину искалечили, отобрав у молодого гордеца все нормальные для его возраста и сословия мечты. А вместе с мечтами исчез и принц. Ушел в небытие. От него остались палач и раб. Тот, кто умело убивает, и тот, кто делает, что положено.
  Может, Главному Мучителю и не нужен был раб. Может, у него имелись другие планы на новую личность Геркулеса. Например, создать заговорщика, который бы принес королевство своего отца Мучителю на блюдечке. Или великосветского бретера, который ввел бы это провонявшее запрещенными препаратами чмо в высшее общество. А вышло то, что вышло: Дубина из принца превратился в машину для убийства. Такого на бал не пошлешь. Либо весь вечер простоит, подпирая стену, либо зарежет кого-нибудь. По излишнему усердию.
  Вот Мучитель и спрятал свой промах среди челяди - от греха подальше.
  Но я отделила безумную башку Мучителя от тела, а Дубину - от уготованной ему судьбы живого табурета. И теперь должна отыскать ходы в заповедный уголок геркулесовой души, не затронутый в ходе эксперимента.
  И мне нужен проводник. Броллахан отказался. А мне нужен кто-то, кто возьмет меня за руку и... Трансакция, Безумная Карга, выходи из тумана, гадина! Я слышу твое хихиканье!
  Естественно, она была здесь. И отнюдь не в хихикающе-ведьминском обличье. Здесь, где мои страхи не уродовали ее облик, то была просто пожилая женщина, вменяемая и добродушная.
  - Хорошо, что позвала, - улыбнулась она, разгоняя зябкую дымку ладонью, - ух, холодно-то как! Я пока пряталась, замерзла вся. Осень... - и она снова улыбнулась. Хотела бы я так беспечно улыбаться в ее годы, говоря о предзимье, предсмертье, начале конца.
  - Зачем же ты пряталась?
  - Нельзя мне приходить, пока не позовут. Человек должен сам выбрать: будет он мечом дело решать или разумом. Ты - выбрала.
  - Я пока не умею пользоваться разумом. Я еще очень... - я запнулась на этом слове, - молодая. Мне привычнее мечом.
  - Если действовать мечом, не поможет нипочем. Стихи! - и тут она хихикнула. Искренне и заразительно. - Давай руку.
  Я протянула ей ладонь. И даже не удивилась тому, что ни один нерв во мне не пискнул: не позволяй ей к тебе прикасаться! Ну хоть за меч возьмись! Я уже не так верила своим инстинктам, как до реки времени. Время учит доверяться не только инстинктам.
  Трансакция, она же Сделка, она же Безумная Карга (неверное прозвище!) шагнула с берега, да так уверенно, что я прямо устыдилась. Сама-то я и кончиком пальца побоялась прикоснуться к этой, гм, воде. Мне осталось только вдохнуть поглубже и последовать за ней.
  Сапоги мои, конечно, намокли, но никуда меня не уволокло. Трансакция занимала меня расспросами о Дубине: где мы с ним бывали, что делали, чем развлекались в моменты отдыха и кто чью спину прикрывал в бою. Я разболталась. И в какой-то момент с изумлением обнаружила, что иду, треплюсь, жестикулирую... обеими руками. И никто меня не ведет, я сама иду, подо мной слегка раскисшая черная дорога, вдали виднеется замок, похожий на Кордейрин, и на замок принцессы-жабы, и на все средневековые замки-цитадели, построенные не для красы, а из расчета на долгую осаду.
  Трансакция шла рядом и слушала, как завороженная.
  - Что же ты со мной сделала? - изумляюсь я, затормозив на полном ходу. - Я не утонула!
  - Потому что рассказывала. Когда рассказываешь, все становится на свои места. Ты же никогда не была мастером историй, а? - и Трансака подмигивает.
  - Нет. Мне и вспоминать-то ничего не хотелось. Нечего было вспоминать. Все одинаковое - кровь, рукопашные, боль, кошмарные сны, кошмарные тренировки, кошмарные друзья, кошмарные враги... О чем тут говорить?
  - О себе. О людях. О жизни, которой ты живешь. Когда ты стала про себя рассказывать - еще тогда, на горе - кошмары стали бледнеть. Потеряли над тобой власть. Еще немного - и ты бы поняла, где вам искать принцессу. Ты и поняла - но поздновато. Теперь придется искать их обоих - принца и принцессу. А где искать высоких особ? Только в их родовых замках.
  - Ага. Сейчас приду, а их высочество на охоту уехали. Или путешествовать отправились. Или - о ужас! - жениться изволят. Подождите до рождения первого наследника и уж тогда, на народных гуляньях, узрите народного любимца. И не надейтесь получить аудиенцию. Наше высочество с такими особами не якшается! - передразнивая чванливую речь дворецкого, сообщаю я.
  - Ну уж! Сразу и на охоте, и в путешествии, и на свадьбе... Разбрасывается их высочество. Прямо непозволительно разбрасывается, - недовольно отвечает Трансака. - Кроме того, им сейчас на ристалище быть надлежит. В гуще, так сказать, излюбленного развлечения.
  - То есть Дубина сейчас, как последний дурак, рискует башкой за какой-нибудь надушенный платочек? - изумляюсь я.
  - Именно. И вчера, и позавчера, и давно уже рискует. Дерется как бешеный. Всех рыцарей на корню косит.
  - Неужто это предел его мечтаний?
  - Да не осталось у бедолаги мечтаний. Драться - все, что он умеет. Вот и делает единственное оставшееся ему дело.
  - А почему на турнире? Почему не на войне?
  - Войны ему без надобности. Не желает он своим землям войны. А турнир - дело веселое и благородное. Не то, что война или заговор.
  - Заговор?! - с ужасом переспрашиваю я. - Бедный Геркулес! Да любой замок - это ж гадюшник! Его там сожрут в момент! При его-то прямолинейности и наивности...
  - Вот он и турнирит день за днем. Не хочет в дворцовые дрязги ввязываться. Надеется всех противников в честном бою порешить.
  - Бестолочь. Пропадет ведь без меня. - Поправляю ножны и шлепаю по дороге с максимальной скоростью. Пока этот крепкий, но все-таки смертный малый не получил травм, несовместимых с жизнью даже здесь, в зазеркалье.
  Турнир... это все видели: флаги, штандарты, щиты, шатры, кони, оруженосцы, воняющая пивом и мусорной жрачкой толпа, истоптанная копытами земля, трибуны со знатью, король и королева, одуревшие от скуки, на задах - лазарет для раненых, попы для усопших, коновал для легкораненых коней и горы покореженных лат. Знатно Дубинушка потрудился. Кузнецы и медикусы статую ему поставят. В два человеческих роста, на заработанные деньги.
  К шатру Геркулеса мы с Трансакой прошли беспрепятственно. Слуги и фанаты расступались перед нами со стеклянным взглядом. Видно, подруга моя новая наворожила. Я-то готовилась с боем прорываться.
  - Дубина! - гаркнула я первым делом. - Ты тут вечность провожжаться решил?
  - Ты кто? - Надменно-брезгливое лицо, кубок в руке, окровавленный нагрудник валяется на полу. Хорош, балбес.
  - Я КТО??? Это ТЫ кто?! Нет, не морщи носик, твое высочество, а отвечай!
  - Мы - младший принц этого... - величавый жест рукой, обводящей палатку, землю и небо над и под ней. Властитель хренов!
  - Вы не столько принц, сколько идиот, заложник и баран на следующем дворцовом пиру! Быстро отвечай: Кордейру помнишь?
  - Кордейру? Кто такой Кордейру?
  Покалечу сукина сына. Я даю Дубине пощечину. То есть не пощечину, а хук слева. Он валится, как подрубленный... дуб.
  - Я. Тебя. Убью, - произносит он незнакомым голосом, полным истинно королевской ярости. - Стра-а-а...
  - ...жа, - договариваю я, садясь на него верхом и зажимая их высоческую пасть. - Щас. Уже бегут, уже спешат. Не дергайся. Все равно без помощи оруженосца не встанешь, черепах металлический. Будешь лежать, я сказала! Пока не вспомнишь... Кордейру.
  И тут Трансака села рядом на корточки и завела одну из своих песенок. Жалобную такую. Из тех, что девушки за шитьем поют, на возвращение своего принца уже и не надеясь.
  
  "Приходи, смерть, приходи, смерть.
  Пусть меня кипарис осенит,
  Отлетай, душа, отлетай скорей,
  Я красавицей злою убит.
  Пусть мой белый саван усыплет тис -
  Вот просьба последнего дня,
  Потому что мою смертную роль
  Не сыграет никто за меня..."* (Вильям Шекспир. Двенадцатая ночь, или как пожелаете (пер.Д.Самойлов) - прим. авт.)
  
  
  Может, там и было что-то другое, но мне послышалось именно это.
  Геркулес сперва дергался, потом затих. Заслушался. И на лице его появилось обескураженное выражение, которое я видела, когда они с Корди ссорились: как же так, люди добрые? За что она так со мной? Неужели мир может быть так несправедлив?
  - Ну что? - яростно просипела я в это изменившееся лицо. Уже почти знакомое, уже почти Дубинино.
  - Слезь с меня, Др... Слушай, а как тебя зовут? - Геркулес вдруг оживился.
  - А смеяться не будешь?
  - Буду! - убежденно заявляет он и выжидающе глядит на меня.
  - Хасса. Полностью - Хасинта.
  - А что это значит?
  - Это ничего не значит! Это имя! Меня так назвали родители!
  - Тогда почему я должен смеяться? - недоумевает Дубина.
  Действительно. Почему кто-то должен смеяться над моим именем? Над чем тут смеяться? Над тем, что у меня ЕСТЬ имя, а не только клички, одна другой злее?
  Полог шатра откидывает рука в перчатке из дорогой - издалека видать, насколько дорогой - кожи. За рукой следует толстое лицо с вялым ртом и дряблыми щеками.
  - Ваше высочество, поединок вот-вот начнется... - вошедший замирает, увидев небывалую картину принцева посрамления - их высочество лежит на полу, а верхом на нем сидит - и явно не с добрыми намерениями - какое-то жуткое существо. Женщину во мне, ориентируясь по здешней моде, не признать.
  Царедворец в пафосных перчатках не знает: звать ли ему на помощь или тихонько улизнуть - вдруг совершающееся здесь совершается с соизволения его высочества? Или, господи упаси, с соизволения его величества? В первом случае принц предается противоестественному разврату, что есть его личное дело. Во втором - уничтожается путем естественного дворцового отбора, что есть личное дело короля. Дилемма! Сейчас у перчатконосца материнская плата сгорит. От перегрузки.
  - Иди, дружок, иди, - машет рукой Геркулес. - Объяви там, что я больше сегодня не сражаюсь. Друга встретил, хочу с ним... побеседовать.
  И в тот день мы больше не сражались.
  
  
  Глава 8. Оц-тоц, первертоц...
  
  
  Отсыревшая земля вокруг аэропорта Марко Поло превратилась в бурый ковер, вышитый тусклым серебром проток, потом завернулась в облачный полог - и исчезла. Берлин встречал нас бледно-розовым закатом, подцветившим колотый лед на реках и озерах. Земля под моими ногами отчего-то покачивалась, точно палуба вапоретто, точно корабль Морехода - то ли Венеция не хотела отпускать, то ли море Ид звало вернуться...
  Не хочу встречаться с Мореходом. Дни, проведенные с Драконом, освободили меня от магии слов. А это дорогого стоит.
  Всю жизнь я хожу под рукой бога слов. "В началѣ бѣ слово и слово бѣ къ Богу и Бог бѣ слово"... В моем мире я ем слово, пью слово, словом укрываюсь на ночь и словом утираю заспанную физиономию поутру. Как только слова кончаются, кончается и комфортная, безопасная жизнь. Начинается бескормица, суета и маета. Среди нас, словесников, кто лучше владеет вербальной магией - тот и богач. Неудивительно, что мы поклоняемся слову. Верим в его всемогущество. Уповаем на его защиту.
  Вот и я подзабыла, что на самом деле насыщает меня еда, согревает одеяло, утирает полотенце, а не сочетания гласных и согласных, расставленные в максимально завлекательном порядке по белому полю некогда чистого листа.
  Людям полезно разувериться в силе слова. Если не раз и насовсем, то хоть иногда, на время. Чтобы вспомнить: знание, умение и благо не всегда отражено чередой букв и знаков препинания. Помогает от гуманитарного нарциссизма. И еще кое от чего. С чем мне и пришлось столкнуться по возвращении из Венеции в Берлин.
  Я сижу в заснеженном дворике - совсем как Герка накануне моего отъезда. Как давно это было... Полмесяца в Венеции отделили мою прежнюю жизнь от нынешней широченной рекой без единого моста. И вот, моя семья изо всех сил ладит переправу. Пытается донести до меня известия из прежней жизни. Ужасное, как ей - семье - кажется, известие. А мне... мне отчего-то плевать.
  Моя мать умирает. Моя. Мать. Умирает. Мать. Умирает. Моя. И что? Я едва не выронила (правильнее сказать, не вывалила) это "и что?" прямо в лицо сестрам. Удержало меня только знание простой, но жестокой истины: бедняжки не подозревают, что МОЯ мать давно умерла. Может, когда я была еще подростком, может, когда уже взрослой женщиной заболела и по поводу полученного диагноза услышала: "Главное, никому об этом не говори, не позорь меня!" Тоже мне, чистокровка, родившая сквиба* (В книгах Джоан Роулинг о Гарри Поттере - женщина из семьи чистокровных магов, родившая ребенка, лишенного магических способностей - прим. авт.), "Гарри Поттер и Дары психоанализа"... Неважно, когда это произошло. А также свершилось ли это мгновенно или на протяжении недель, месяцев, лет. Главное - свершилось. Я осиротела при живых родителях. И давно уже свыклась со своим сиротством.
  А теперь - на тебе! Подтягивайся к смертному одру - и постную мину прихватить не забудь. Маменька помирают, желают перед смертью с дочерьми попрощаться. И со средней, непокорной, - особенно.
  Тут Соня и Майя взглянули на меня с одинаковым горестным выражением: бога ради, только не вздумай отказываться! Вдруг она и правда того... перекинется? Непрощенной и непростившей! Это ж как ты потом сожалеть будешь, потухшие-остекленевшие глаза вспоминать и бессильно вытянутые руки...
  Ну, насчет "не буду вспоминать!" не зарекайся. Но насчет сожалений - не дождетесь. Стратегия "вот помру - пожалеете!", бальзам на сердце детей и стариков, срабатывает только в случае детей. О померших стариках, шантажировавших окружение внезапной и прежалостной кончиной, чаще облегченно вздыхают: "Отмучился/лась..." Хотя честнее было бы сказать "Отмучились! Мы отмучились!" - и оглядеть посвежевшим взором открывшиеся перспективы. Впрочем, кому она нужна, эта саднящая честность? Людям приятно верить: умирание перечеркнет любые промахи и подлости, совершённые, когда они еще были живы. Несмотря на то, что ни умирание, ни окончательная смерть ничего в отношениях не меняют. А негатив на момент ритуала прощания отменно прикроет постная мина из набора "Маски и веера на все случаи жизни! Прячем презрительно искривленный рот, демонстрируем прищуренные глазки - и мир поверит в вашу задорную улыбку!"
  Но затевать с сестрами дискуссию о прощении-непрощении, когда у них глаза на мокром месте - это выше моих сил. И я пошла в садик. Курить и размышлять. Над насущным вопросом правдивости, неуместной в житейском политесе. Как мне сказать им, что никуда я не пойду, ни с кем прощаться не стану, да и им не советую? Как мне объяснить моим наивным - нет, просто ошарашенным - сестрам: умирающий манипулятор все тот же манипулятор. Ну, попытается мамуля напоследок стравить их друг с другом, ну, внедрит им чувство вины на всю оставшуюся жизнь... Это ее последняя возможность выиграть партию. Практически проигранную. Примирить с собой разозленную родню. Урвать шанс на возвращение в недра удобной европейской столицы, в лоно халявного шоппинга, если уж тебе все-таки не умрется...
  Кстати, а отчего, собственно?
  - Рак у нее, - произносит у меня над ухом любимый голос. Здравствуй, Герочка, здравствуй, душа моя!
  - Ты уверен, что она не врет? - я запахиваю пальто поплотнее. Здесь даже в самые отчаянные холода не носят любимых россиянами пуховых "одеял", блокирующих промозглый ветер на подлете. Все в каких-то твидовых-драповых-кашемировых полуперденчиках, в шарфах и пашминах, кутающих шею... до самой переносицы. Не, я по-простецки напялю стеганую размахайку до самой земли, завернусь в нее и приму зиму такой, как она есть. Я вообще всё способна принять таким, как оно есть. В том числе и поведение собственной родни.
  - Вроде нет, - пожимает плечами Герка. - Обследование подтвердило: опухоль есть.
  - Где?
  Он отвечает. И я разражаюсь демоническим хохотом.
  Гос-споди, какие же у меня глупые родственники! Глупые, но добрые. И от доброты своей еще более бестолковые, еще более наивные, еще более доверчивые. Любой мошенник может взять их на шармака и вывернуть наизнанку, как носок перед стиркой.
  Неудивительно. Двум крепким теткам "возле сорока" и одному крепкому пацану слегка за двадцать не понять: семидесятилетний организм не может не выхаркнуть тот или иной орган из списка "Больше я это не юзаю". Как же им, таким здоровеньким, не придти в ужас от кошмарного "Ррраккк!!!", произнесенного Белохалатным Властелином Смертных Потрохов?
  Вот она, попытка заклясть словом реальность. Заклясть и обратить вспять, к истоку, где мамочка была всесильна, а рекомендация ее - всевластна. Достаточно заболеть чем-нибудь эдаким - и все вернется! И станет по слову твоему!
  Нет. Не станет. Именно потому, что я, строптивая дщерь, разочарованная в силе лжи и наговора, стану стеной между тобой, мамуля, и тем, кто мне дорог. Я их не отдам, повтори ты свой диагноз хоть семижды семьдесят раз - при полной луне или при ущербной. Это не даст тебе права распоряжаться их жизнями.
  - Ну, матка мамуле по-любому больше не понадобится, - отсмеявшись, заявляю я. Гера осторожно косится на меня: не спятила ли, часом? То есть не спятила ли больше обычного... - Герочка, поверь, мы все для бабули просто лохи. Она нас берет голыми руками на волшебные слова типа "рак" и "умираю". Ни хрена она не умирает, а уж с ее-то волей к победе... Удалят ей ни для чего больше не нужную матку, и заживет мамуля лучше прежнего. Пользуясь тем, что мы слова ей поперек не скажем - вдруг у старушки это... рецидив случится? Захочет - и запретит тебе жениться. Да не на Хелене, а вообще на ком бы то ни было. И станешь ты отъявленным холостяком. Или запретит Соньке с Майкой общаться с непочтительным обсевком по имени Ася. И стану я позором семьи. Опосля чего уже никто не вспомнит, по своей воле ты такой холостяк и по какой причине я такой позор...
  - Думаешь, мы так легко сдадимся? - хмурится Герка.
  - Не "сдадимся", а "поддадимся", - мягко поправляю я. - С нами никто не будет воевать. Нас пригласят на спектакль. Старушка будет чахоточно кашлять, хотя матка от гортани, мягко говоря, на другом конце организма. Ввиду отсутствия макияжа и куафюры выглядеть она будет слабой и потерянной, - я не то хмыкнула, не то поморщилась, - "наканунной смерти", как сказал... не помню кто. В общем, нас ждет душераздирающее зрелище. Картина безвременного увяданья пожилой девушки. Майка с Сонькой - публика что надо! Как раз для этого погорелого театра.
  - Ну, маму так просто не обманешь! - Гера встряхивает головой. - Мама у меня...
  - Такая же послушная девочка, как и Соня. В свое время аналогичным приемом твоя бабка заставила Соньку отказаться от любимого человека. Любовь твою старшую тетушку так повторно и не посетила, но она, слава богу, не страдает, кружась в вихре кратковременных удовольствий. А может, и страдает, но знает об этом только... Мореход. Ну, и ее психоаналитик, если таковой имеется. Но дело не в этом...
  На Герино лицо больно смотреть. Видно, представил себя, кружащимся в вихре после утраты Хелене. Все как есть представил: тягомотные беседы с личным Мореходом, незарастающую рану в душе, пустопорожние попытки забыться в случайных связях... Да, малыш, это он. Побочный эффект чрезмерного послушания.
  - И ни я, ни твоя боевитая мамуля не сделали того, что должны. Не вступились за сестру, не заткнули родительнице рот, не защитили свое право выбора. Мы ведь очень ничего себе тетки - а все трое одиночки, - я грустно посмотрела на Геру. - Это уже не случайность. Это закономерность. И я собираюсь ее разрушить. Для тебя. Для себя. Для того, чтобы жить настоящим, а не сидеть у монитора и надеяться на будущее. Я слишком долго надеялась на будущее. Хорошо хоть под старость поняла: его нет. Есть настоящее. Оно и есть то, на что мы в прошлом надеялись и называли "будущим".
  Гера меня не слушает. Он сидит злой, сосредоточенный - не иначе, варианты просчитывает. Тактику грядущей битвы за любовь продумывает.
  Будем бороться до конца! За возлюбленную Хелену, за дружественную Асю, за свободу от бабкиного деспотизма! Не беспокойся, мальчик мой. Я тебя не предам. Я выиграю эту битву. Одна.
  
  
  * * *
  
  
  - Я думала, мы в кабак пойдем... - удивилась я, когда Дубина, расталкивая встречных и поперечных, буквально волоком потащил меня в замок.
  - У меня напьешься, - отрывисто бросил он, не снижая скорости. - В кабаке говорить нельзя.
  Это был какой-то новый, неожиданный вариант Дубины. Обычно я, словно буксир, перла вперед, а Геркулес шел в кильватере и прикрывал наши, гм, тылы. Здесь все было иначе. И я не могла понять, хорошо это или плохо - быть в кильватере...
  Комната, в которую мы наконец пришли, без сомнения, принадлежала Дубине. Такого количества металла в жилом помещении я отродясь не видала. Просто оружейная, переделанная под спальню. Ну нафига держать в комнате веерный стояк с мечами всех родов и происхождений - от раздвоенного зульфикара* (Мусульманская сабля с двумя лезвиями, названная в честь любимой сабли пророка Мухаммеда и его зятя Али - прим. авт.) до солдатской ландскнетты* (Короткий меч с широким лезвием, принятый у немецкой пехоты - прим. авт.)? Чтобы подосланный к тебе убийца сделал оптимальный выбор?
  - А многозарядной мортиры* (Артиллерийское орудие с коротким стволом. Ранние мортиры предназначались для обстрела противника в траншеях или за стенами крепостей, для разрушения зданий и укреплений во время осады - прим. авт.) у тебя нет? - невинным голосом интересуюсь я. - Можно одновременно фехтовать и отстреливаться из окна.
  - Моим гостям достаточно знать, что я сплю в окружении всех этих железяк! - отрывисто бросает Геркулес и со всего размаху дает кулаком по стене. Стена содрогается так, что балки трещат. - Пшел вон, мразь!!!
  За стеной слышится звук падения чего-то тяжелого. Потом короткая возня и топот. Средневековая прослушка - доверенное лицо в потайной комнате.
  - Он вернется, - предупреждаю я. - И скоро!
  - Я услышу! - рубит Геркулес. Этот новый Геркулес вообще не столько говорит, сколько приказывает, рубит, рявкает. Образцово-породистый жлоб. - Садись. Пей. - Он наливает мне из кувшина в кубок неопознанную жидкость.
  Я демонстративно скрещиваю руки на груди. Пить ЭТО? Не узнав, что в кувшине? Спасибо, что-то не хочется... - говорит весь мой вид.
  - А, да, - хмурится Дубина. - Эй, сюда!
  В комнату вбегает какое-то неприметное существо. Геркулес сует ему мой кубок. Существо отпивает глоток. Без всяких колебаний, без промедления. Выучка та же, что и у прислуги принцессы-жабы. Если колеблешься - значит, ты и есть отравитель. Уж лучше умереть от яда, чем от руки допросчика.
  - Вон, - произносит Дубина таким голосом, каким произносят "дождь" или "стул" - без напора, без тени сомнения, что послушаются. Ну и напарничек у меня будет, однако...
  Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, я пью вино из кубка, в который вмещается, наверное, полведра. Это, собственно, не кубок, а какая-то чаша для омовения рук, чуть поменьше самого кувшина. В нее можно сунуть башку и пить, словно лошадь, не вынимая головы и не показывая выражения лица, пока на нем не останется вообще никакого выражения.
  Дубина тем временем излагает мне свои планы. Не сомневаясь, что я слушаю - и слушаю заинтересованно.
  - Если его свалить, у страны появится будущее. Войны не случится. Нас не разгромят. Мы можем еще сто лет копить деньги и силу, а потом начать эту войну в подходящее время и в подходящем состоянии. Или не войну, а переговоры о морганатическом союзе. Или о выгодной торговле. Но сейчас воевать - самоубийство.
  - Бульк, - утвердительно сообщаю я из недр кубка. Но его высочество не нуждается ни в поддержке, ни в обсуждении своих высоких помыслов о свержении и убийстве собственного папаши. Что ж, папаня, вы это заслужили. По делам вору и мука.
  - Здесь крутится орда раздолбаев, которых он считает шпионами и киллерами, - Геркулес посмеивается. Если бы на мой счет так посмеивались, я бы удавилась. Чтоб избавиться от жгучего стыда и от бессильной ярости.
  - Бу-у-ульк?
  - Ну как что с ними делать? Ничего не делать. Пусть изображают, что хотят. Пшел вон, ска-а-атина-а-а! - последняя фраза летит в сторону той самой стены, за которой - комната для прослушки. Снова звук падения и возня по ту сторону перегородки. Да уж. Понимаю Дубину: деятельность плохого топтуна либо смешит, либо бесит. А вот мой напарник испытывает смешанные чувства.
  - Когда планируешь убрать объект? - осведомляюсь я, выныривая из чаши.
  - Не знаю! - выпаливает он. - Мой полк он услал на какие-то гребаные учения и через день покушения устраивает. Надеется разобраться со мной до конца месяца.
  - Сам ты его убрать не сможешь. - Безапелляционно, зато чистая правда. Мне незачем подыгрывать младшему принцу, который решил узурпировать трон... Стоп! А где старший принц? - Где твой брат?
  - В лазарете... - морщится Дубина, берет со стола кувшин и льет вино из серебряного тонкого носика в свою абсолютно необъятную глотку. Ему явно не по себе. - Кажется, ранил я его как надо.
  - А как надо?
  - Чтоб проболел ближайший месяц. Он отличный парень, но глуп, как... - Дубина не находит слов и просто качает головой. Значит, глупее тебя.
  Бедная земля! Такой король и такой наследник короля - стране действительно не позавидуешь. Выходит, мой Геркулес воистину за державу радеет. Это неплохо. В кровавую баню ради его личных амбиций я бы ввязываться не стала. Конечно, не из нравственных соображений. Просто, осуществи я его амбиции, он тут навек застрянет. А так...
  - Убиваем отца, сажаем твоего брата на трон и сваливаем, - сухо предлагаю я. А чего вилять-то? Ведь Геркулес меня вспомнил. Как убийцу. И сейчас занимается наймом меня на хорошо знакомую работу.
  - Ты убиваешь, я сажаю. Мне к нему не подойти. - Тоже без обиняков и верно по сути.
  - Карту замка, форму королевской стражи, пароли на неделю и двух информаторов из королевского полка охраны. - Я знаю, что мне нужно. Чай, не впервой.
  - Не хочешь приглядеться получше? - Дубина радостно оживляется.
  - К кому? - говорю я с презрением киллера, которому предложили пойти к объекту в психоаналитики.
  - К отцу и его окружению. - Геркулес даже не старается заменить слово "отец" безличным "он", "король" и прочая.
  - Без надобности. Он меня не интересует. Меня больше интересует система оповещения стражи по тревоге. Особенно ночная.
  - Пойдешь к спящему? - удивляется Дубина.
  - Он может маяться бессонницей. Но предпочтительнее убить во сне. Тихо, безболезненно. Или есть дополнительные требования? - Я гляжу в глубину зрачка человеку, которого считала понятным до донышка.
  Никогда не думайте, что видите кого-то насквозь. Из чистого самосохранения глядите им в глаза, хотя бы пару раз в год. Всматривайтесь, не щадя сил. Вреда от этого не будет, а пользы может быть много.
  Глаза нового Геркулеса - открытие дня. Я этих глаз никогда еще не видела. Раньше у Дубины вместо глаз было два камешка. Голубых непроницаемых камешка. В них могли отражаться обида или жалость, но чтоб расшифровать послание, надо было постараться. Глаза его высочества - голубая сталь, в которой отражается все, как в зеркале. Теперь по глазам Геркулеса ничего не стоит прочесть ЛЮБОЕ его желание или намерение. Теперь это были глаза знатного господина, не привыкшего скрывать свои потребности.
  - Нет... - почти шепотом произносит младший принц, приговоренный второй сын, отвергнутый и обреченный отцом на унизительную смерть. - Не. Будет. Требований.
  Мальчик перерос потребность в мести. Ему даже не хочется крикнуть в перекошенное восковое лицо обидчика: "Это Я сделал! Это по МОЕЙ милости ты захлебываешься кровью! И заслуженно!"
  Наверное, для отпрысков королевских фамилий отказ от мести - своего рода тест на зрелость. Когда тебе уже не требуется ругаться с трупом, в который превращается живое человеческое тело, нарушившее твою волю, - все, наследник дозрел до правителя. Теперь его можно употреблять по предназначению. А какое предназначение у Дубины?
  Он избавит свою землю от неумелого правителя, воинственного и бестолкового. Он пристроит корону на более разумную голову. Может быть, для верности снабдив трон подпоркой в виде серого кардинала. И уйдет со мной - спасать девушку, которую полюбил от бесконечного одиночества, в которое его ввергли сначала отец-предатель, потом хозяин-мучитель... Вот только уйдет ли? Этот новый парень может и не захотеть менять власть на смутный призрак любви, испытанной давным-давно - и не в этой жизни.
  - А потом? - лучше сразу узнать ответ. Не хочу, чтобы Дубина воспользовался мной как оружием, а после принялся врать: ах, надо подождать, пока обстановка в стране стабилизируется, пока положение брата упрочится, пока мы не переловим всех папашиных филеров... Не хочу разочароваться в полноценном Геркулесе, чей разум не поврежден ничьим вмешательством, чьи желания и чувства не искажены ни магией, ни шоком. Не хочу думать: когда он был моральным калекой, палачом, убийцей и подонком, он был лучше. Чище и честнее.
  - Потом я найду Корди, - мечтательно улыбается принц, превращаясь в прежнего Дубину. - Найду и скажу: я теперь тоже принц. Я тебе ровня. Я тебя не опозорю. Выходи за меня замуж!
  Я сглатываю, не в силах произнести ни слова. Бедный парень... Я и не знала, ЗАЧЕМ тебе приспичило стать принцем. И зачем Кордейре приспичило стать бродяжкой с папиным мечом и нелепой верой в то, что она отлично фехтует.
  - Дети! - бормочу я и отворачиваюсь, пряча лицо. И по возможности незаметно провожу ладонью по щеке.
  Я убью твоего отца, мой мальчик. И помогу разыскать твою принцессу. И доставлю вас обоих туда, где вы будете вместе. Здесь это будет или там, в реальном мире - не знаю. Там, где вы обретете счастье. Слово наемного убийцы.
  
  
  Глава 9. Выбор между ложью и жестокостью
  
  
  Вот и пришло мое время быть жестокой. Не все же прятаться за спинами Майки, Геры, Викинга, Дубины. Не все же перекладывать страшную ношу беспощадности на близких. Не все же выглядеть белой и пушистой за счет чужих рук, вымаранных в крови моих врагов.
  Больному старому человеку положено ВСЁ. Он по определению имеет право на любое снисхождение, заботу и утешение, каких потребует. И если утешением ему будет луна с неба или вечное безбрачие потомков, полагается дать просимое. Или хотя бы пообещать - авось проситель долго не протянет, чтоб исполнением своего желания насладиться. Притом, что в каждой семье бытует история про старушку/старичка, которые, едва родня даст вожделенный обет безбрачия и луну на полку серванта поставит, сразу вскакивают на ноги и живут полноценной жизнью еще четверть века. Тем временем их чада маются без мужа и жены, а род человеческий - без месяца и луны.
  Может, я и нелюдь страховидная, а только никаких обещаний давать не намерена. Ни я, ни Герка, ни девочки под аккомпанемент бабкиных стенаний ни рабских ошейников, ни монашеских апостольников на себя не наденут. Даже если бабуля после наших уступок стопроцентно выздоровеет без всякой операции и терапии. И пусть меня упрекают в том, что я мать никогда не любила, я лишь плечами пожму: тоже мне новость! Да, не любила. И чувство это, вероятнее всего, было взаимным и прогрессирующим.
  Все, о чем я думаю бессонной зимней ночью, сидя на кухне у окна и глядя через лепестки белой орхидеи, Сонькиной гордости, на оплетенный кружевными тенями двор, - правда. Недозволенная правда. Мы можем ненавидеть ближайших родственников до того, что в зобу спирает. Мы можем желать им долгой, грязной смерти. Мы можем хотеть отнять у них последнюю радость в жизни. Мы можем знать, что они к нам относятся так же, как мы к ним. Извольте. Но - про себя, внутри себя, в себе. Не выносите ваши позорные чувства на люди. Не заставляйте остальных испытывать неловкость (а радостное оживление - тем более!) при виде того, как скрещиваются ваши ненавидящие взгляды. Блюдите приличия.
  Я не прочь блюсти что положено. Но кто соблюдет мое право на свободный выбор? Кто соблюдет Геркино счастье? Кто соблюдет свободу моих сестер? Покажите мне этого блюстителя - и я первая принесу ему мед и млеко согласия моего!
  Я не саламандра, резвящаяся в огне страстей, расцветающая в пламени скандалов. Не Черная Фурия, звенящая яростью, словно боевой песней. Не Викинг Меченосная-и-Сплеча-Рубящая. Не брала меня жизнь "на слабо", не учила темному искусству требовать жертв, не бросала на стезю - нет, на амбразуру - героизма... и все равно не уберегла мой разум от разрушения. Может, хватит уже прятаться от кровавой обыденности? Все равно самое ценное утеряно. Страшнее не будет. А больнее так просто не бывает. Кажется - вздумай кто отрубить мне палец, я даже не замечу.
  Паника бьется в сознании удушающей волной. Завтра, вероятно, я потеряю сестер. Зато племянник останется. Выдержит положенное количество ссор, но полоумную тетку не бросит. А с годами авось и Майка с Сонькой поймут: я не только себя - я и его спасала. От участи хорошего, послушного мальчика, загубившего свою жизнь и жизнь любимой по мановению сухонького пальчика, по движению блеклых морщинистых губ, по взгляду пронзительных глаз подлой старухи. И дернул же нас черт родиться у такого сокровища...
  На этой мысли я закрыла дверь перед собственным воображением. Подняла окостеневшее от долгого сидения тело, довела до кровати, завернула в одеяло с головой и затащила себя в сон, точно утопленника под корягу.
  - Ну и трусиха же ты... - приговаривал Мореход, суя мне в руки знакомую горячую кружку с грогом, в пропорциях которого ром откровенно брал верх над чаем. Я сидела, стуча зубами, в капитанской каюте. Тело под двумя одеялами было холодным и мокрым, с волос по спине ползли ледяные струйки.
  - Т-ты м-мен-ня из-з в-вод-ды, ч-чт-то л-ли, выл-ловил? - с трудом проговорила я и глотнула бурого огня из кружки.
  - Ага, - просто ответил Мореход. - Не иначе, самоутопиться решила. В чувстве вины. Не понимаю я тебя.
  - А ч-чт-то т-тут неп-понятного? - Я выдохнула, пытаясь справиться с челюстью, выбивавшей чечетку. Не вышло. - В-все п-пон-ним-маю, с-себ-бя с-сд-держ-жат-ть н-не м-могу.
  - Что "все"? - хмыкнул Мореход. - Что ты права? Что иначе нельзя?
  - Н-ну... д-да-а...
  - А раз иначе нельзя, какого черта бояться?
  Ром понемногу размораживал внутренности. И, что хорошо, речевой аппарат. Зубы перестали отплясывать друг на друге. Можно поговорить по душам.
  - Не хочу девчонок терять. Привыкла за столько-то лет, что у меня есть сестры. Что они меня понимают и любят.
  - Любить они тебя не перестанут. - Мореход назидательно погрозил пальцем. - А понимание со временем придет.
  - Вот интересно, кто тут самый древний и опытный? Кажется, не ты, - съязвила я. - Дурацкие идеи насчет того, что "любовь все превозмогает"...
  - ...себя не раз оправдывали. И еще не раз оправдают. Любовь так просто не проходит, даже если человек совершает нечто ужасное. Скажем, убийство. А ты вроде бы никого смерти предавать не собираешься?
  - Вроде нет. - Мне стало смешно. Я представила себя входящей с тяжелым, будто полный рюкзак, двуручным мечом, в квартиру мамашиной (а точнее, Сониной) подруги, где маменька нашла приют после рождественских разборок. Хозяйка, добрая душа, кидается на меня в прихожей, крича на смешанном русско-идише-немецком: "Остановись, безумица, опомнись, пощади свою старую мать!", соседи в смятении зовут полицию и хаус-мастера, болящая старушка лезет под диван, я нахожу ее по разбросанным тапкам, тяну за ногу из-под мебели, оружие скрежещет по полу, высекает искры об ножки дивана... Это не триллер, это водевиль.
  - Вот и не трясись. Сколько раз за сегодняшний день ты повторила, что сказать собираешься?
  - Несколько. Раз пятьсот, не больше.
  - Затвердила?
  - Не-а. Каждый раз по-новому получалось. И каждый раз все менее и менее убедительно.
  - Это потому, что ты все свои претензии решила уместить в одну речь. Претензии, накопившиеся за целую жизнь. И вдобавок переубедить ее хочешь. Чтобы она поняла, сколь много нагрешила, и исправилась. Сама подумай: возможно ли это?
  - Невозможно. Но попытка - не пытка.
  - Еще одна глупая присказка. Всегда удивлялся: и для чего люди их выдумывают, а потом тупо повторяют? Твоя попытка стала пыткой еще до осуществления. Ты ничего еще не предприняла, а уже едва себя не угробила, - Мореход посмотрел на меня - проницательно так и сочувственно. Все-таки дельный он и разумный мужик. Настоящий друг, если галлюцинацию можно считать другом. Зря я от него отреклась.
  - А как тогда? - задала я глупый вопрос. Знаю же, что ответит. Поставь задаче разумные рамки. Не ной, а требуй. Не истерикуй, а излагай. Не, не, не. Хотя так хочется излиться в жалобах, истечь потоком сознания, удариться в воспоминания и под конец позорно разрыдаться на мамочкином плече. На что и расчет: превратить единоборство воль в вечер воспоминаний.
  Мореход снова ухмыльнулся. Он вообще улыбаться-то умеет? А то все усмешки да ухмылки. Ехидный тип.
  - Главное - не старайся казаться круче ипостаси своей татуированной. С ее боевым-криминальным опытом ты соперничать не обязана. Викинг - это Викинг, ты - это ты. Друг на дружку вам равняться незачем... - голос Морехода пропадает где-то вдалеке, шум моря гасит его, наваливается тяжелым, мягким покрывалом... Я сплю.
  Наутро сестры с ужасом смотрят на сосредоточенно-равнодушную меня. Простое причесывание волос и подкрашивание ресниц воспринимается как нанесение маскировки и проверка боезапаса. Рэмбо, итить его мать. И мою тоже.
  - Аська, не обижай ее, - на все лады повторяют Соня с Майей. В глазах у них плещется предчувствие беды. Я только мотаю головой, как неудачно взнузданная лошадь. Не верят они в мои добрые намерения. Впрочем, я и сама в них не очень-то верю.
  Чем ближе судьбоносная встреча, тем отчетливее понимаешь: сначала дело, страх потом. Отсчет пошел. Семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Дверь с противным скрипом отворяется. Я сильная, я выдержу. За моей спиной - моя семья. За моей широкой, надежной спиной.
  - Асенька... - шелестит голос с кровати. Как говорила Джулия Ламберт, "Мими, "Богема"!"* (Фильм "Театр" режиссера Яниса Стрейча по книге Сомерсета Моэма - прим. авт.) - и все приемчики налицо. В полумраке белеет печальное лицо с кругами под глазами. Руки стискивают халат у горла. Только лилий у изголовья не хватает. Сейчас последует монолог на тему "Я силюсь понять, что я сделала не так".
  - А ты неплохо устроилась, я гляжу, - тон взят. И всем сразу кажется, что взят неверно. Холодный, колкий, циничный тон. Таким с умирающими Мими не разговаривают. Ну, чем богаты, тем и рады.
  - Да, со мной все так возятся... - благодарный взгляд хозяйке квартиры. Та всполошенно трясет рукавами: ах, что ты, дорогая, что ты, живи сколько хочешь, только живи! Добрая женщина. Хотя и чересчур доверчивая. Моя мать еще на ее похоронах простудится. - Но меня так беспокоит, что вы с Герочкой не хотите меня выслушать.
  - Отчего же? Мы все здесь - и я, и Герочка. Именно для того, чтобы тебя выслушать. Вещай, - неудачное слово, ах какое неудачное! Эдак она во всей красе и не раскроется.
  Нет, мою мать не то что словом - пулей не остановишь.
  - Ты вот нашла себе какого-то странного кавалера, уехала с ним в чужую страну, непонятно для какой цели...
  - Еще раз "отчего же?" Понятно, для какой. Потрахаться в романтической обстановке. Сойтись поближе на почве распутства и идти дальше по жизни рука об руку.
  - Ася! Ты взрослая женщина! А ведешь себя, как твоя сестра, когда ей было восемнадцать!
  Майя давится воздухом в углу. Но возмущаться вслух не решается.
  - Намек на то, что я рожу без мужа? Поздновато спохватились, маменька. Поезд ушел. Я бы и рада, но...
  - А вдруг он...
  - Ага! Маньяк без приличного состояния и образования? Как ты там выражалась насчет Хелене?
  - Вот тоже! - радостно подхватывает на глазах оживающая болящая. - Я говорила! Я предупреждала! Но вы же все такие умные - зачем вам меня слушать? Вот вы никогда меня не слушаете, а потом...
  - А потом у нас начинается половая жизнь. Вот ужас-то! - всплескиваю руками я.
  - Я только прошу вас подумать как следует! Вы всё по-своему сделать хотите, - срывается в безоглядный полет мысли маман. - И что? Все вокруг начинают называть вас на букву "бэ"!
  Камешек в Сонин огород. Взгляд сестры вспыхивает яростью - и тут же угасает. Действительно, называют. Старые кошелки под предводительством мамули дорогой наверняка никак иначе не называют нашу любвеобильную, окруженную мужским вниманием Софи, живущую вдали от исторической родины неизвестно на какие доходы. Есть о чем подумать моим опороченным сестрам, запятнавшим светлое имя этого... как его... да хрен с ним, дальше, дальше, мамуля!
  - Ты дождешься, что и тебя будут звать так же! А Гера дождется, что его обберут до нитки, квартиру отнимут! И у тебя тоже! Вы не знаете, какие люди на свете бывают!
  Знаем, мамочка, ой знаем. Благодаря тебе как раз и знаем.
  - Хотя бы сейчас послушайте меня, мне врать незачем, я и так одной ногой в могиле...
  - Когда операция? - перебиваю я песнь о развратном Гайявате и корыстолюбивой Покахонтас.
  - Я еще не решила... - с трудом переключается наша песенница.
  - Решай. Здесь оперироваться, конечно, дорого. Очень дорого. Но, как я понимаю, платишь не ты? - из-под тяжелых темных век в меня летит злобный взгляд.
  - Сонечка нашла мне немецкого врача. И хорошую клинику.
  - Зачем? - искренне удивляюсь я. Настолько искренне, насколько вообще можно удивиться вещам, ответ на которые известен заранее. - У меня множество знакомых врачей. Среди них предостаточно отличных хирургов. Вырежут в лучшем виде. И держать в больнице долго не станут. Дома в комфорте отлежишься. Уже через пару недель будешь как новенькая. Так что нефиг тут Сонькины капиталы просаживать. Не нужно вводить ее ни в расходы, ни в мороку с продлением визы. Загостились вы, мамуля. Непозволительно загостились.
  - Ася, как ты можешь! - раздается писк из-за моего плеча.
  Взлетай, мой белоснежный дракон! Викинг, напомни мне, как это было, когда тебе стало все равно, кто из твоих близких еще жив, а кто уже умер!
  - Я? Я еще и не так могу. Потому что в отличие от вас, девочки, прекрасно понимаю правила игры. Более того - со мной в эти игры играют далеко не первый раз. Только раньше я всегда позорно продувала. Итак, почтеннейшая публика! - я обвожу взглядом остолбеневших родственников и посторонних. Хозяйка квартиры, раскрыв рот, таращится на меня из угла. Я щелкаю пальцами, как заправский фокусник. Вот-вот из воздуха на головы присутствующих посыплются карты. И все - пиковые дамы. - Наша дорогая матушка изволит болеть. Предположительно, рак матки на нулевой стадии. Кстати, кто поставил диагноз?
  - Очень хороший специалист! - шипит матушка, легко поддаваясь на мою провокацию. Она уже не лежит, а сидит на кровати, щеки ее горят здоровым румянцем. Откуда что взялось, куда что делось? Где чахоточная оперная Мими, где прежалостная обстановка последнего прощания? Мы - на турнирном поле, кони ржут, флаги плещут.
  - Не спорю. Ты же регулярно обследуешься - и действительно, у хороших специалистов. Сама подбирала. С моим кругом знакомств среди медиков кому и доверить здоровье любимой мамочки? Итак, это они тебе про опухоль сказали? На последнем осмотре?
  - Да!
  Умц! Ловушка захлопывается. Я не торопясь достаю меч из ножен.
  - Два месяца назад?
  - Да!
  - А еще тебе сказали, что матку стоит удалить - так, на всякий случай?
  - Д-д-д... - в последнюю секунду мать ловит вырвавшееся "да". Но оно все равно повисает в воздухе. Ядовито улыбаюсь, меч лениво чертит восьмерки в воздухе.
  - Ты, мамочка, забыла, что имеешь привычку после каждого обследования звонить мне и пересказывать в подробностях, кто что сказал. Твоя "смертельная" болезнь - из разряда old news, как американцы говорят. Не думаю, что мне поверят, я же чудовище, а не дочь, - медленно обвожу взглядом присутствующих, - но ты еще осенью сказала: опасности вроде нет. Без операции обойдусь. Лекарствами. На том и порешили.
  - Я передумала!
  - Вряд ли, - качаю головой я. - Ты просто пошла ва-банк. Если достаточно долго муссировать тему операции, валяться в темноте, отвернувшись к стенке, изводить родню, сделать всем стойкий комплекс вины - тебе даже не придется извиняться за гадости, которые ты говорила и делала последний месяц. Все мы - люди грамотные, много психологической лабуды прочли, припомним и этапы принятия смертельной болезни... Как там? Отрицание, гнев, торговля, смирение, если я ничего не путаю?
  - О чем ты?
  - О том, на что ты рассчитывала. Что хотя бы одна из нас догадается полезть в инет, но смотреть станет не статьи онкологов, которые пестрят ужасными словами типа "химиотерапия" и "пятилетняя выживаемость", а то, как облегчить бедной страдалице последние, может быть, месяцы на грешной земле. И увидит, что на первых стадиях принятия приговора обреченные капризны, неадекватны, одиноки и печальны. Им мерещится, что близкие ими пренебрегают, а медсестры саботируют свои обязанности. Еще бы, кому нужен бедный умирающий? Поэтому родным советуют быть терпеливыми, внимательными и покладистыми, чтобы "бедный умирающий" понял свою значимость... - Я смотрю на мать с брезгливым пониманием.
  Не знаю, поверили мне Соня с Майкой или нет. Хозяйка гостеприимного дома - та наверняка не поверила. Откуда мне, молодой, гладкой и наглой, знать эти темные закоулки обреченного сознания? А откуда ей, психически здоровой и физически крепкой, знать, что эти самые закоулки - мой ежедневный маршрут? Я прохожу его снова и снова, от надежды к отчаянию и обратно, пока мой мозг качает, словно на весах, словно на волнах - от темного провала безумия к недосягаемому просветлению?
  - Ася, это не ты говоришь, - благостным голосом заводит маман. В прошлый раз она поставила на запугивание - и проиграла. Сейчас попробует сыграть по-другому. - Это говорит твоя болезнь...
  - Конечно, моя болезнь много чего делает. - Я легко соглашаюсь. Хотя лишь черти в преисподней понимают, чего мне стоит эта легкость! - Вот только моя болезнь не лазит в сеть, не разговаривает с твоими врачами и не видит от тебя ничего, кроме обещаний оформить опеку и сдать в дурку! - мой внутренний дракон, похоже, уступил натиску моей же внутренней ламии.
  - Но ты же меня даже не слушаешь! - гнет свое мамочка. Жалобным голосом, но с непреклонностью поистине терминаторской.
  - А что бы ты хотела сказать? - Я делаю заинтересованное лицо. - Ну, предположим, ты действительно очень больна. И тебе действительно очень нужна операция. Причем не в России, где врачи тебя двадцать лет наблюдают и знают до последней клетки, а в Германии, где добрый герр доктор видит тебя первый и последний раз. Мы согласно трясем кошелями. Что-нибудь еще?
  - Прошу, прошу, - всхлипывает старушка, без энтузиазма всхлипывает, формально как-то, - подумай над моими словами. Я скоро уйду, о вас и позаботиться будет некому...
  - Кроме нас самих. Мы же привыкли, что все на твоих плечах - и заботы, и решения, и выбор нам сексуальных и брачных партнеров. А тут вдруг - такая ответственность! Не. Мы нипочем не справимся. Натащим себе в постели маньяков, воров с большой дороги, аферистов с недвижимостью. Раньше-то ты нам не позволяла, а теперь - гуляй, душа! Покатимся по наклонной, притоны держать станем, наркотой приторговывать... - Я уже не сдерживаю свое чувство черного юмора. Черное чувство юмора. Сестры тихо хихикают в углу. Кажется, и эта партия за мной. Спасибо всем моим внутренним монстрам. Все свободны.
  
  
  * * *
  
  
  Чтобы искоренить в себе мамину дочку, мне не хватит века. Даже внезапная замена родной матери демоном-жнецом человеческих жизней, - и это не изменило моей сущности. Да уж, и рябина не становится дубом под ударами ветра, сколько погода ни лютуй.
  Поэтому снаружи-то я убийца, а внутри - мягкосердечное, слезливое дитя, которому мироздание чем-то не потрафило. Значит, снова придется запираться от людей и настраиваться на нужную волну. На волну уничтожения.
  Короля мне не жаль. Он негодяй, как все короли, завоеватели, просветители и основатели. На его счету озера - нет, моря крови, рядом с которыми прудик, пролитый мною, выглядит убого. И мне не жаль королей, идущих под раздачу из-за того, что стали опасны для своей страны.
  А все-таки пойду проникнусь идеями ниндзюцу: безопасности не существует. Действие рождает противодействие, колебания идут по миру, равновесие раскачивается, мудрец восстановит его движением пальца, глупца оно похоронит под обвалом.
  Как мне восстановить равновесие этого мира? Здешняя вселенная опирается не на меня. И не на Дубину. Мы - сотрясатели ее тверди. Мы - лава, разрывающая ее застывшую корку своим огнем. Мы - подземные духи, несущие смерть, не желая того. Потому что наше дело важнее ваших жизней. Мы лепим новый мир, отливаем его из горящего камня в форме, которую мир желает принять.
  Значит, мы не сможем вернуть равновесие этой земле, как бы ни деликатничали. Здесь мы в роли первых, о которых говорил броллахан. Восстановители и держатели равновесия приходят только по следам первых, слепых и безжалостных ваятелей, устроителей ада на земле. Когда ад остынет, явятся хранители, следящие за своевременным приходом рождений и смертей, педантичные и такие же безжалостные, как мы. Но у них не будет нашего аппетита - и люди к ним привыкнут.
  А сейчас... Я встала и с хрустом потянулась. Луна, луна, луна, выйди, выйди, выйди. Я не хочу пробираться коридорами в дурацком наряде стражника, я не хочу играть в гляделки с информаторами, я не хочу спектаклей и буффонад. Я хочу убить чисто и просто, выпустить кровь врага и уйти прочь, крышами, стенами, чердаками, кронами деревьев, словно демон ночи, на которого и спишут смерть еще не старого короля в запертой спальне с решетками на окнах и с недремлющей охраной у дверей.
  Иди ко мне, луна. Иди, моя сообщница. Открой мне дорогу, покажи пути к стрельчатому окну за вмурованной решеткой, с огнем свечи в глубине, будто в кровавом рубине. Я запомню все, а потом ты уйдешь. Уйдешь совсем - и я попробую стать тенью в тенях. И, став ею, пойду, разузнаю, так ли хороша эта решетка, как о ней говорят.
  Черепица на здешних крышах - дерьмо. Как они ее крепят - соплями, что ли? Идешь, словно вошь по перхоти. Надо вбить крюк в опору флюгера, привязать веревку для страховки, а на обратном пути вынуть. Если он выдержит такое надругательство, этот ржавый остов не то оседланной рыбы, не то русалки-транссексуала с кошмарной эрекцией.
  Кому пришло в голову делать эркер на башенной стене, у самого окна королевской спальни? Ба, да это очко! Родимая средневековая латрина, доканализационное удобство, чтоб папаша всенародный не морозил себе яйца, бегая до ветру на крепостную стену! Сейчас-то она замурована, страна заслуженно гордится своей канализацией и оснащает кафельными сортирами даже занюханные караулки. Прямо мания какая-то. Но мне грех критиковать здешние мании: одна из них - как раз сохранение исторического облика зданий. Да здравствует средневековая нечистоплотность. Латрина закрыта каменным блоком, а блок всегда можно поднять. И войти к его величеству, как говорится, с черного хода.
  Я стою и улыбаюсь в стекло. Луна устало кутается в тучи. Мое отражение проступает поверх заоконного вида на древний раритетный сортир: счастливое лицо разрушителя, дорвавшегося до любимого дела.
  Дубина входит без стука. По официальной версии я - спасительница принца от неведомой напасти в неведомом краю. По неофициальной - ведьма-предсказательница, пускающая кровь взглядом. Что почти соответствует истине. И вот, я живу в комнате, смежной с его апартаментами, в башне напротив королевского крыла.
  Дубина несет мне план, который пригодится в любом случае. Не все подробности можно увидеть, часами разглядывая стены и мерлонги* (Зубцы на стене - прим. авт.). Если есть возможность заполучить подробный план, для киллера это праздник.
  - Информаторов не будет, - сообщает он. - Они слишком дешево стоят.
  Понятно. Дешевизна информатора означает тотальную продажность. Нас перепродадут сразу после того, как мы их наймем. Никакой длины цепочка посредников не поможет.
  - Геркулес, поди-ка сюда, - машу я рукой. Кстати, имя Дубины действительно Геркулес. Эркюль, блин. Эркюль Тринадцатый, кабы судьба судила ему воссесть на трон. Судьбоносный номер.
  - Отсюда не прострелишь. - Дубина сразу понимает, о каком окне речь. Действительно, королевское ложе через окно не простреливается. Тут разве что ракета с тепловой наводкой помогла бы. Или уж сразу заминировать и снести ползамка, авось не промахнемся. Тьфу, какое скотство. Ненавижу взрывчатку.
  - Я прохожу пристройками, конюшней, стеной, по стене к эркеру - и снизу вхожу в комнату. Через очко.
  - Оно заложено.
  - Не на всю толщину стены. Я знаю такие лазы снизу, из них любой камень выпадает. Смазка мешает! - я демонстрирую Дубине умудренную улыбку мастера проникновения в святая святых через жопу.
  Их высочество имеют нахальство ржать, как конь на плацу.
  - В общем, там должна быть доска поверх дыры. Скорее всего мраморная. Мемориальная! - усмехаюсь я. - Поднять - и ты на месте.
  - А если нет? - осторожничает потенциальный Эркюль Тринадцатый.
  - Вот ты и проверь. Наведайся к батюшке и поскандаль. Разбей что-нибудь. Заяви, что уезжаешь, женишься, устроишь переворот и требуешь назад свой полк. Истерика врага успокаивает. Значит, ты ничего не можешь поделать и от бессилия орешь.
  - Иду. - Дубина поворачивается к двери.
  Все-таки у него осталась эта нерассуждающая готовность повиноваться приказам... слава богу, только моим. Я - единственное существо, которому он может доверять. И правильно. Я сделаю все, как он задумал, а он сделает все... что задумал он же. Но по другому поводу.
  Принимаюсь разбирать вещи, принесенные для меня его высочеством. Мне нужно добыть подходящего оттенка штаны и рубаху. Черный не годится. Не бывает черных теней. Серые, синие, бурые - но черными они не бывают. А тут сплошная чернуха! Он что, забыл, чему я его учила? М-мальчиш-шка...
  В глубине меня раздается тихое, надсадное шипение. Эдакое шепелявое насвистывание. Что за черт? Я начинаю судорожно раздеваться. Как же неудобно иметь такие здоровенные альтер эго! Никакого гардероба не напасешься...
  Это Черная Фурия. Он откликнулась на зов моего недовольства. Ее силы и ловкости хватит на любые стены. Никаких крюков. Пусть флюгер скрипит - он мне теперь без надобности. Длинновата я для лазания по стенам, но это можно исправить - ярость моя невелика и вполне поддается контролю... Так и есть! Я любуюсь на свое аккуратное, всего-навсего четырехметровое тело, не толще человеческого. То, что надо.
  За стеной раздается сдавленное "Хэк!" Я пулей лечу к портрету нежной принцессы Сабры* (Принцесса, на которой женился Георгий Победоносец, убив дракона, державшего Сабру в плену - прим. авт.), ведущей на поводке крохотного зеленого дракончика, похожего на болонку, пораженную экзотическим недугом. Вместо драконьего глаза на меня пялится расширенный человеческий зрачок. Я отклячиваю челюсть на все 180 градусов и выдвигаю зубки, одновременно распуская шипастый воротник, устрашающе выгибаюсь и произношу:
  - Ты меня видишшшшшшь?
  Глаз дракона пустеет. За стеной кто-то тихо сползает на пол. Скажу Дубине, пусть уберет тело. Лес рубят - щепки летят. Шпионаж - работа опасная.
  Решение найдено, план составлен. Королю осталось жить не больше двух дней. Пусть радуется моему прощальному подарку, если сможет.
  Подумать только: сколько раз я рисковала шкурой, пользуясь слабым, медлительным человечьим телом, чтобы выполнить заказ и уйти от преследования, не ведая, каким оружием обладаю! Впрочем, любое тело можно превратить в оружие, если выхода нет. По доброй воле такого с собой не содеешь, но безвыходность вертит нами, как хочет.
  Я возвращаюсь в своеобычное состояние и забираюсь в постель, под роскошное, шитое серебром, комковатое одеяло, пахнущее мокрой овчарней. Подушки обрушиваются лавиной, погребая под собой мою голову и верхнюю половину тела. Смяв уголок одной из них, можно дышать полной грудью и быть уверенной, что они задержат не только стрелу, но и пулю, пущенную в меня.
  Если, конечно, кто-то осмелится зайти в мою комнату. За два дня, проведенных здесь, я даже горничных не видела. Приклеенный к косяку волос остается на месте. Видимо, местная охрана ограничилась подкартинным вуайеризмом. Извращенцы... Вытягиваюсь на животе и сплю, будто волк, зарезавший пяток ягнят и прикемаривший на месте кровавой трапезы.
  
  
  Глава 10. Полных побед не бывает. Но частичные тоже неплохи.
  
  
  Бесспорные победы и безусловное одобрение случаются только в голливудских фильмах. Реальность не настолько щедра, чтобы признать: победа за тобой, герой! Пей и веселись в три горла. И чтобы ближние и дальние от души славили победителя и водили хороводы - тоже не дождешься. Одно из двух: либо ты на пике власти запрещаешь критиковать твое геройское деяние, либо терпишь разъяснения экспертов, что ты не так в ходе подвига содеял. Не учитывая тот факт, что эксперты во время твоего геройствования по укрытиям ховались и уши ладошками прижимали.
  Я обреченно вздохнула. Майка поит меня чаем. Вернее, отпаивает. После психологических баталий и престидижитаций* (А попросту фокусов - прим. авт.) накатывает такая слабость... Мир становится крошечным и неразборчивым, как будто смотришь в перевернутый бинокль. Или даже в перевернутый телескоп.
  Тело вспоминает все симптомы морской болезни и норовит воспроизвести их на суше. И хуже всего, тебе становится все равно, что происходит с твоим телом. Ведут ли его куда, кормят ли чем, ругают ли за что... Ты в этот момент находишься где-то еще. Подозреваю, именно там, где проживают драконы. В мире философского созерцания на фоне приглушенных чувств и пригашенных потребностей. Чтобы увидеть происходящее в мире людей, приходится напрягать все органы восприятия и давать указания мозгу. Дабы не манкировал, а обрабатывал полученные сигналы.
  И вот, когда ты в таком состоянии, тебя непременно надо проинструктировать насчет совершённых ошибок. Когда битва окончена и обозы, елозя в истоптанной грязи, собирают убитых и раненых. Ох, Майка, Майка, какая ж ты зануда...
  - Зачем ты ей наговорила, что мы по наклонной покатимся, будем торговать наркотиками и спать с маньяками? Она же этого действительно боится...
  - Зачем ты говорила про пятилетнюю выживаемость и химиотерапию? Теперь она будет думать, что ее облучат и что она дольше пяти лет не проживет...
  - Зачем ты сказала, что она играет в игры? Это ее обидело... Она же искренне...
  Голова моя заваливается назад, свешивается с тряской телеги, воняющей кровью и выпущенными кишками, мне дурно, поднимите мне голову, я не хочу в ров, я жива, я победила, разве ж можно так с победителями, не надо меня тащить за руки, мне больно, пустите, я вам еще покажу...
  - Стоп, мама, стоп! - голос раздается, как мне кажется, прямо с потолка. Потолок странный, сводчато-вогнутый, я никогда не замечала, какой тут странный потолок, в типовой квартирке, как это может быть, неужели соседи так и ходят по кривому полу?.. - Мама, замолчи. Замолчи, я сказал. Нет. А я сказал, заткнись! Если тебе стыдно за то, что перетрусила, хотя бы не мучай Асю. Вот именно! За то, что она НЕ струсила.
  Меня подхватывают под мышки и под колени и несут в кровать, словно маленькую девочку, заснувшую на кухне, пока взрослые про скучное разговаривали. Кровать большая, мягкая, колышется плавно, будто колыбель. А может, будто погребальная ладья. Я сегодня проявила героизм. Надо мной произнесут ритуальную формулу: "Вижу отца своего, вижу мать свою, вижу братьев и сестер своих, вижу род свой до последнего колена, они зовут меня к себе! Зовут в Вальгаллу, где настоящие герои живут вечно!"?
  У меня шок. Я должна заснуть. Но сейчас, когда телу, наконец, позволили принять горизонтальное положение и выпасть из участия в беседе, я с неожиданным интересом прислушиваюсь к голосам в коридоре.
  Гера возражает своей матери. Своей непрошибаемой, неугомонной матери. Невероятно.
  - Ты меня обидел!
  - Ну и что? А ты Асю обидела. И дальше бы обижала, не замечая, что Ася со стула валится.
  - С чего ей валиться-то?
  - С того, что она всю жизнь под бабкиной тиранией прожила. У нее в голове бабкин голос день и ночь разговаривал. Издевался не умолкая. Ася разум потеряла, пытаясь от этого голоса избавиться. Думаешь, если бы у нее был выбор, она не захотела бы в своем уме остаться?
  - Э-э-э... - мнется Майка. Майка. Мнется. Не-ве-ро-ят-но!
  - И вот, когда Ася впервые по-настоящему бабку отшила, да не от себя - от всех нас, от тебя, от Сони, от меня! - не дала ей называть вас блядями, а меня лохом - ты тут как тут. Советы даешь. Недочеты разъясняешь.
  - Но должна же я...
  - Что должна? Занять освободившееся место в Асиной голове? Если бабкин голос раз и навсегда заткнется, то твой будет звучать до скончания веков и вести Асю верным путем?
  - Гера, ну что ты на меня взъелся?
  - А то! Я не хочу, чтобы моя мать стала такой же, как моя бабушка.
  - Бабушка всегда тебя любила!
  - Мать! Она никого не любила. Просто кого-то поучала больше, кого-то меньше. Вам больше доставалось - со своим полом бабка соперничает жестоко. До последнего проблеска независимости. Пока не нагнет и в нагибе не зафиксирует - не успокоится. А мужиков она трогает, только если они сами на соперничество напрашиваются.
  - Это как? - недоумевает Майка. Я хихикаю чуть слышно, натягивая одеяло на нос. Ну до чего ж у меня сестры ненаблюдательные!
  - А вот так, - бурчит Гера. - Вечно она объясняет, что мужское дело, а что не мужское. Цветы выращивать или готовить - не мужское. У ее соседа какой-то кактус зацвел - бабка аж на говно перевелась. Чей-то муж пироги печет - опять говно. Не мужским делом занялись! А бабы у них виноваты, что мужики срамным занятием увлекаются. Представляешь, сколько бы она дерьма на Асиного Дракона вылила?
  - А что? - из голоса Майки уходят последние возмущенные ноты. Всепоглощающая жажда сплетни просыпается в нем.
  - Он же шеф-повар! Аська тебе что, не рассказывала?
  - Класс!.. - голоса удаляются, гаснут, я улыбаясь засыпаю и засыпая улыбаюсь. Герка - не маменькин сынок. Он мужчина. Он защитник. Я вырастила настоящего мужчину. Сама. Класс!
  Наутро Майка пьет кофе, усердно разглядывая вид из окна - двор, поднадоевший за три недели пребывания в Берлине. Ну, чтобы не смотреть на мое опухшее от пересыпа лицо с такими невинными-невинными глазами, сойдет и двор. Майке неловко, но просить прощения - только усугублять неловкость. Приходится пялиться из окна.
  Впрочем, Майкины ухищрения меня не интересуют. Что-то происходит в душе самой легкомысленной и благополучной из нас - в душе Софи. Она глядит на меня, требовательно и нетерпеливо, как будто пытается передать важную информацию, одними взглядами, без помощи слов. Ей явно мешает присутствие Майи и Герки, мучительно долго собирающихся в очередной культпоход.
  Наконец, квартира пустеет. Мы остаемся вдвоем. В конце недели и я уеду. Недолго мне осталось в Европах жуировать. Вернусь в родные пенаты, встречусь с московскими морозами, и вполовину не такими злыми, как здешние - сырости им не хватает, промозглости. Континентальная наша жизнь. Столичные мы неженки.
  В Москве ждет меня Дракон. Спокойно ждет, без подросткового азарта. Знает: рано или поздно мы решим, как строить нашу совместную жизнь. Жить вместе или раздельно. Заводить общий круг знакомств или нет. И вообще, оставаться вместе или обойтись бурным романом длиной в несколько месяцев.
  - Мы должны поговорить, - чуть слышно произносит Соня, усаживаясь напротив. - Я хочу сказать тебе одну вещь. Только мне трудно ее сказать.
  Оп-па! Я смотрю на Соньку и понимаю: сейчас рухнет еще одна семейная легенда. Легенда о самодостаточной, самовлюбленной и самостоятельной Софи, жизнь которой - это сплошные "само", которой никто не нужен, которая ищет одних лишь удовольствий, безжалостно порывая со всяким, кто претендует на большее. Глаза у Сони задумчиво-печальные - глаза женщины под пятьдесят (страшный, страшный рубеж, не Рубикон уже, а Стикс), но без отрицания, без гнева, без торговли... Соня смирилась с тем, что скоро, совсем скоро из ее жизни исчезнет элемент Дикой Охоты на любовь. И что останется? Боже мой, у нее же ничего нет...
  Чтобы быть не одинокой, а самодостаточной, нужно очень много всего. Столько, сколько иному человеку за целую жизнь не раздобыть, не запасти, не накопить. Талант. Мастерство. Стезя. Репутация. Идея. И чертова уйма планов. А складывается из этого по большей части не что иное, как трудоголизм. Страх перед праздниками, ненависть к выходным, привычка засиживаться на работе. Для эпикурейца - образ ада на земле. Для биографа - творческая аскеза во имя предназначения. Для стареющей женщины - клетка, захлопнувшаяся так давно, что ты уже и забыла, каково это - быть свободной, быть женщиной...
  Соня, думаю, много лет назад поняла: удобное сочетание трудоголизма и эротомании не избавляет от одиночества. А сейчас, сейчас, когда мужской хоровод скудеет, не может не оскудеть - как она жить будет? Сердце мое пропустило удар.
  - Ну ты вчера разбушева-алась, - бормочет Сонька, собираясь с мыслями, - прямо не ожидали... В общем, посмотрела я на тебя и подумала: надо нам с тобой поговорить. Я все тяну и тяну, а деваться-то больше некуда...
  - Сонь, не томи, - гаснущим голосом шепчу я. - Что случилось-то?
  - Я замуж вышла, - просто, как "я в магазин сходила" ляпает моя непредсказуемая сестра.
  - Как то есть... а где... и когда... - давлюсь вопросами я.
  - Месяц назад расписались. Свадьбы устраивать не хотелось, да и не женятся тут с помпой. Зарегистрировались по-тихому, он, наверное, сюда переедет. Так что не обессудьте, сестренки, последний раз вы у меня всем табором останавливались.
  - Не страшно! - отмахиваюсь я. - А чего ты скрывала-то? Боялась, мы тебе позавидуем?
  - Боялась, вы меня осудите, - грустно улыбается Софи. - Мы же такие... непокобелимые. Три прекрасных одиночки, у каждой своя жизнь, мужики нам нафиг не нужны, все у нас и без мужиков замечательно... Я тоже так считала. И совершенно искренне, заметь. Если бы кто из нас замуж намылился, наверняка бы сказала "пфуй!" и рожу бы скривила.
  Сонька так комично гримасничает, что я начинаю хохотать. Хохотать, несмотря на все свое недоумение и любопытство. Обрадованная сестрица принимается излагать события по порядку. И я понимаю, что ничего не понимала. Ни в жизни, ни в характере близких мне людей.
  Когда читаешь учебники-пособия-монографии по психологии, кажется: уж у меня-то, у моей-то родни все иначе! Их комплексы зарождаются и прорастают совсем из другой почвы! И если написано: склонность к случайным связям возникают у людей, так и не понявших, что есть любовь, к моей сестре-нимфоманке это не относится. Она не нимфоманка, она темпераментная. И не комплексы у нее, а свободный выбор свободной женщины. И если даже свободный выбор длится три десятилетия кряду и никогда не заканчивается появлением в жизни сестры родного человека, это ничего, это нормально.
  Но сколько можно врать себе? Того факта, что Соня не различает любовь и секс, не избежать. Можно закрывать на него глаза, можно обходить его стороной, можно замалчивать и толковать наперекосяк. Но избежать - не получится. Сонька, не понимающая, что одно не заменит другого, что страсть, даже бурная, хороша ненадолго... Что через несколько недель бурной страсти будет уже недостаточно, что придется взрастить в себе любовь... или упорхнуть из этой клетки. И отправиться на поиск другой клетки. Совсем новой. Чтобы прожить еще несколько недель полной жизнью.
  В глубине души я не могла не предвидеть: грядет, гм, крах Сониного рецепта счастья. И не потому, что счастья вне семьи не представляю. Очень даже представляю. Один такой рецепт вживую рядом ходит. И доводится нам с Соней родной сестрой. Просто Сонькина личность под такое счастье не заточена. Весь ее тридцатилетний марафон был сплошным и безнадежным поиском любви.
  И вот, все сложилось. Сошлись звезды, смилостивились боги. Душа, израненная неумением любить, нашла того, кто ее научит.
  - А что же ты Майке сказала, что в гробу угомонишься? - недоумеваю я.
  - А Майка чего-нибудь другого ждала? - вспыхивает Соня. - Я для нее - живое подтверждение, что жизнь можно и одинокой прожить. И быть счастливой.
  - Это скорее она для нас - подтверждение. Но сомнительное. Мы - не она. И под Майку косить не обязаны, - философствую я.
  - Я просто не знала, как приступить... к исповеди, - признается Сонька. - Зато теперь - карты на стол. Мы с ним так долго вместе, что даже смешно.
  - И сколько?
  - Полтора года.
  - Да. Это действительно смешно, - киваю я. - Жуткий срок. С таким не поспоришь. А зачем ты у того типа в Starbucks'е визитку взяла?
  - У какого? А-а-а... - припоминает Соня. - Так по работе же. Я ж еще и работаю - не забыла?
  - Забыла. Казалось, ты только развлекаешься. А он кто? Ну, твой... муж. - Слово выговаривается с трудом, будто незнакомое.
  - Коллега мой. Мы сперва вместе проекты делали, потом как-то так все закрутилось... Я думала, стандартно будет - роман, скука, расставание, подляны-подставы, увольнение. А скука все не приходит и не приходит - ну что ты будешь делать? И мне, наоборот, только интересней с ним становится. Между делом с семьей меня познакомил, с друзьями. И никакой с их стороны козьей морды - что это, мол, за русская потаскушка, где ты только ее нашел? В общем, он оказался хорошим, они оказались нормальными, жизнь оказалась полна. Вот я и сдалась. Видать, время мое пришло.
  - Не столько время, сколько чувство. Чувство твое пришло. И доказало, что никакой ты не суккуб! - размышляю вслух и нечаянно проговариваюсь.
  - Не... кто?
  - Суккуб! Ну, это такие... - я обрисовываю в воздухе фигуристый женский силуэт.
  - Вспомнила! - машет руками Сонька. - А раньше казалось, что суккуб? Вот умора!
  Умора. Смертельная умора для представителей сильного пола. Умора, с которой лучше не сталкиваться, если хочешь жить. Но это - не про мою сестру. У которой, к счастью, совсем другая стезя.
  
  
  * * *
  
  
  Разумеется, все у меня получилось. И дрянная черепица не осыпалась с кровель, хотя скрипела и грохотала во всю мочь. На мое счастье, случилась гроза - и шум подняла такой, что я могла гулять по крышам с оркестром и оставаться незамеченной. Моим главным преследователем была молния. Пару раз белая шипящая струя огня впивалась в крышу рядом со мной. Недолет... перелет... И вот я внутри узкого вонючего прохода в королевскую опочивальню. Камень, шурша, сдвигается с места, с него сыплются и бьются вдребезги какие-то банки. Оп-па! Не будь я здоровенной ядовитой тварью, влипла бы по самые ножны. Тоже мне ниндзя-невидимка! Громче войти не могла?
  Я, морщась от брезгливости, вползаю в тесную комнатушку, уставленную... черепами?
  Помещение буквально облеплено дурацкими фенечками доморощенных сатанистов. Тут тебе и перевернутый крест, и пентаграмма, и пакостные мумии, и черепа, оправленные в серебро, превращенные в чаши, миски и подсвечники. Дурачок венценосный. Вздумал у князя тьмы просветления искать. Жрец сортирный.
  Дверь распахивается, наполняя "святилище" запахом воска. Видимая в проеме часть спальни сияет, словно шкатулка с драгоценностями: каждый выступ заставлен свечами - в канделябрах и без. Интересно, король боится темноты или грозы? Раньше тут иллюминации не устраивали.
  Прямо в лоб мне смотрит взведенный арбалет. Щелчок и звон тетивы! Это плохо. Вернее, было бы плохо, останься я человеком. Фурия лишь слегка отклоняется, потом поднимает руку... Все это время стрела ползет, увязая в прозрачных завитках воздушных потоков - не быстрее улитки. Я ловлю ее за черное мощное древко и ласково спрашиваю:
  - А почему не пулей?
  Человеческая фигура роняет арбалет и отступает вглубь комнаты. Крепкий он мужик, этот король! Даже сознания не потерял.
  Выползаю на свет и вижу: никакой передо мной не мужик. Это женщина в мужской одежде. Телохранительница, что ли?
  - Ты пришла? - улыбается она робкой, счастливой улыбкой. - Благодарю, благодарю... - по ее щекам текут слезы. Потоки слез. Ее всю трясет. И не от страха. От счастья.
  - Пришла, пришла, - бормочу я, подхватываю оседающее на пол тело и волоку к кровати, - да что с вами, девушка? Что вы так переполошились-то?
  - Ты меня сразу убей, пожалуйста, - бормочет незнакомка, захлебываясь словами. - Я вам душу отдам, как обещала, только детей не трогайте, умоляю... Они же маленькие совсем, безгрешные, зачем они вам, пожалуйста, пощади их, пощади...
  - Цыц! - хлопаю я ладонью по одеялу. - Я тебе не сатана, души жрать! Я порядочный киллер в теле порядочной ламии! Вытри нос. Никто тебя не тронет. А уж детей твоих и подавно. Быстро рассказывай, какого хрена ты тут делаешь.
  - Так ты не королева демонов?
  - Ну да, королева! Корону видишь? Державу со скипетром видишь?
  - Не-е-ет...
  - И я не вижу. Значит, не королева. А где этот ссыкун?
  - Кто?!
  - Величество его паршивое! Бабу вместо себя в постель сунул. Найду - убью. Где он?
  - В моей спальне... - шепотом произносит она, вытягивая руку куда-то в направлении камина.
  Камин чист, как операционный стол. Ага, фальшивка. За ним наверняка потайной ход и вторая спальня. Старая уловка. Специально для наложниц и наемных убийц. Вот покончу с королем и выпорю Дубину ременной плетью. Ни о чем не сообщил, поганец: ни о том, что поверх очка целая алхимическая лаборатория расставлена, ни о привычке короля спать не дома.
  - А кто из вас демонов-то вызывал? Ты или король? - осведомляюсь я.
  Женщина шмыгает носом, утирает рукавом веснушчатое лицо и вздыхает:
  - Оба.
  - Бессмертия, что ль, искали?
  - Ну, королю предсказали, что из этой комнаты в бурю к нему явится смерть, вот он и решил переговорить с демонами, разузнать...
  Король еще глупее, чем оба его сынка, вместе взятые. Навязал себе на голову пророчество - из тех, что сами исполняются, когда их произнесут. Если годами вызывать демонов, однажды дозовешься. А поскольку его величество ни капли не колдун, он и самого хилого демона не удержит. Вот тебе и смерть из очка, как и было предсказано.
  - Ты хоть ведьма? - спрашиваю я уже из чистого любопытства. Никуда этот гнусный королишко от меня не денется. Достану и съем.
  - Бабка была ведьма, - безнадежно шепчет жертва королевской фобии. - А я вроде как нет.
  - Поди-ка сюда, - тяну я ее на свет. - Повернись... Сойдет. Раздевайся.
  Незадачливая внучка ведьмы - высокая конопатая брюнетка с выдающимися формами - шумно сглатывает. Я б на ее месте тоже не утерпела. Хорошо хоть не писается.
  - Сейчас я перекинусь в другого демона... - с расстановкой произношу я. - Он тебе тоже ничего не сделает. Но он возьмет твою одежду и пойдет к королю. А ты через пять... нет, через семь минут выбежишь в коридор и поднимешь страшный хай. Бегай, кричи, визжи, бейся в истерике - и так минуты три. Пусть никто ничего не понимает. Потом тащи их в комнату, открывай камин и постарайся сама туда не заглядывать. А то потом кошмары замучают. Поняла?
  - Поняла! - радостно выдыхает она. - Ты его сожрешь?
  - А то! - хвастливо подмигиваю я. - Ты удрать-то сможешь? Под суд тебя не отдадут?
  - Может, и отдадут... - пригорюнивается моя невольная сообщница.
  - Тогда попросишь защиты у младшего принца. Он тебя в обиду не даст.
  - Ты меня у него выкупишь? - с надеждой и одновременно со страхом спрашивает она.
  - А ты разве рабыня?
  - Нет. Я свободная. Просто я подумала, тебе же нужна моя...
  - Ни твоя душа, ни твоя жизнь, ни твоя служба мне не нужна. Поорешь несколько минут - и вольна бежать на все четыре стороны. Заметано? - и я протягиваю черную руку с длинными, как ножи, когтями. Человеческая кисть тонет в моей, но на лице женщины - счастье, огромное и яркое, сияющее даже в ослепительном свете сотен язычков пламени.
  Кто ж знал, что зрелище извлечения суккуба из Черной Фурии заставит это счастье без всякого перехода смениться таким же всепоглощающим ужасом? Я же до этого никогда из ламии в суккуба не перевоплощалась и не знала, как это происходит...
  Теперь-то я в курсе, что тулово Фурии начинает раздуваться, раскачиваться, завязываться в узлы в диком танце, голова ее растягивается, распахивается, будто врата геенны, а изо рта лезет, распяливая все еще человеческие губы, багровотелая тварь с голодными глазами маньяка.
  Как она не умерла, бедная бабенка - не понимаю. Поистине, женщины - несгибаемые создания. А эта еще и машинально стянула свой наряд, вручила его суккубу и даже принесла полотенце, чтобы я вытерла с кожи потеки ядовитой слюны, оставленные ламией.
  - Мерси, - квакнула я, отряхиваясь и приглаживая волосы, стоящие дыбом после негигиеничного, неопрятного - да попросту отвратительного - перевоплощения.
  - А с этим что делать? - борясь со страхом, моя новая подружка указывает на шкуру ламии, лежащую на полу, как последствия линьки детеныша какого-нибудь Ёрмунганда.
  - Не обращай внимания, сама испарится! - отмахиваюсь я. Все эти хвосты-когти-чешуя - из эктоплазмы. А потому превращаются в слизь и растворяются в воздухе, как только лишатся магической основы, придающей им форму.
  - А-а-а-а... - Ее глаза впериваются в мое скомканное лицо с вывернутым и разорванным ртом, валяющееся у нас под ногами. Оно уже оплывает, словно нагретый воск.
  Я тем временем влезаю в бриджи и рубаху. В состоянии суккуба я ничего не стесняюсь, но прежде, чем подействует мое сокрушительное обаяние, должна же я подойти к королю вплотную? Скверно, если он улизнет от моей всесожигающей страсти и примется бегать по замку, пугая подданных дикими криками. Скверно для королевского имиджа. Пусть умрет достойно. Точнее, пусть умрет счастливым - тем более, что он умрет целиком. После того, что я с ним сделаю, у него не будет даже шанса на загробную жизнь.
  Кивнув на прощанье, я подхожу к камину. Лепной выступ, на который следует нажать, чтобы открыть проход, светится издали, отполированный ладонями короля и его любовниц. Ну и тупица же ты, твое величество...
  - Фелицата? - слышу я из недр спальни. В отличие от той, первой, эта не освещена ни единой свечечкой.
  - М-м-м-м... - выдыхаю я, стараясь копировать голос брюнетки.
  Ага, вот как ее зовут - Фелицата, "приносящая счастье". Оно, конечно, так и есть, вот только вопрос: кому приносящая? Уж точно не тебе, королек.
  На кровати сидит чертовски красивый мужчина. Великолепное породистое лицо, отлично сохранившаяся фигура, благородная седина в ухоженной шевелюре. Прямо жалко такое убивать. Лучше б он был похож на жабу или на гиганского слизня. Подхожу ближе. Мои глаза отлично видят в темноте и улавливают новые детали королевской внешности: безвольный рот и высокомерный взгляд. Очень они его портят. Напыщен, глуп, самоуверен. Уничтожитель поневоле. Разрушитель по нечаянности. Убийца по недомыслию. Но мы, суккубы, не брезгуем никем.
  - Мне там так страшно... - шепчу я, прижимаясь к королю грудью. - Можно мне к тебе?
  - Мы же договорились! - холодно чеканит он. - Во время грозы и после ритуалов ты спишь там, а я здесь. И хватит ныть, что тебе страшно! Я сказал, вон! Убира... - его дыхание пресекается. Суккуб уже жует ему ухо. Слегка так жует, любовно - ни я, ни ламия, ни тем более дракон не стали бы до этого опускаться. Но суккуб блаженствует. Для нее это - аперитив перед обедом.
  - Фелица-а-а-ата, - октавой ниже гудит его рассиропленное величество, - девка ты распутная... Но чтоб потом вернулась туда!
  - Всенепременно, - бормочет суккуб, стаскивая с величества рубашку в кокетливых рюшечках.
  Сейчас, когда голод ее развернулся во всю мощь, суккуб больше не видит короля. Его тело стало прозрачным, хрупким сосудом, в котором сплетаются и пульсируют золотые нити - по ним бегут волны драгоценной жизненной энергии, самой прекрасной еды, какой только может желать голодный демон.
  Суккуб опрокидывает обнаженное тело жертвы на кровать и садится на него верхом, стиснув ногами королевские бока. Ее ногти чертят по королевской груди, глаза с жадностью наблюдают, как под пальцами вспыхивают красноватые искорки, как они бегут, сливаясь в блестящие ручейки, вниз, вниз, к бедрам, туда, где его величество уже готов осчастливить развратницу Фелицату. Суккуб восхищенно улыбается и запрокидывает голову. Давай, король, концентрируйся. Демону не нужен рот, чтобы выпить человека досуха...
  Тело смертного - наркотик для демона. Оно перетекает внутрь суккуба чистым блаженством, насыщая и умиротворяя, словно ожившая река - потрескавшееся, окаменевшее под солнцем русло. Суккуб хрипит сквозь стиснутые зубы, впивается пальцами в стремительно высыхающую плоть, давит ее, будто винодел - спелую гроздь, выжимая последние капли сока. До последнего глотка, король. Отдай мне себя до последнего глотка.
  В коридоре тем временем поднимается гвалт, беготня, визг, стук и бряк. Самое время. Король давно не двигается и не дышит. Собственно, это больше не король и даже не человек.
  Первый из ворвавшихся стражников потом месяцами путался в показаниях, описывая увиденное в свете факела: то сверкающий призрак, вылетающий в окно, то сверкающая красавица, растворившаяся в воздухе, то сверкающий змей, скользнувший в стену. Но сначала это сверкающее нечто наклонилось ко рту трухлявой мумии, лежащей на королевском ложе и втянуло в себя струйку серебристого дыма, вылетевшую из сморщенных губ.
  "И только по кольцам на руках слуги узнали, кто это!" - ухмыльнувшись, подумала я, лежа под кроватью в теле ламии.
  
  
  Глава 11. Солдатский юмор и воздушные замки
  
  
  Лицо моего племянника редко бывает злым. Впрочем, такой коктейль из злости и отвращения, как сейчас, я вижу не впервые. Геркина доброта отступает, как море перед цунами, когда вокруг эти люди, мои коллеги. Не любит писателей. И я его понимаю.
  Мы скверный народ, писатели. Вдвойне скверный потому, что беремся пасти себе подобных, да еще на лугах, которых совсем не знаем. Надуваем щеки и чертим границы, клеймим ложь и опечатываем шкатулки Пандоры, раскрываем тайны и ворожим любовь - и все вслепую. Да еще повиновения требуем. Простого внимания нам мало, нам нужно больше, всегда больше. У нас даже не хватает терпения как следует обольстить, оплести, очаровать читателя. Мы хотим, чтобы он сам себя обольщал, одним только именем нашего ремесла - ли-те-ра-ту-ра... Иначе мы его запрезираем. И будем ругать поколение Пепси за то, что оно не млеет при одном только виде наших студенистых фальшивых лиц.
  Когда-то я была такой же. Записывала в бессмысленные скоты всякого неспособного узнать автора по заезженной цитате, смыслы которой плодятся, точно крысы и уже принадлежат не автору фразы, а лишь тому, кто ее к месту прилепил. Сетовала на уменьшение бумажной массы на душу населения. Предрекала миру черные безбумажные дни - дни поголовного бессмысленного скотства, не замечая, что моей веры тут ни на грош, что за всем стоит удовольствие покаркать хором, на которое писателей тянет, будто на пьяное хоровое пение "Шумящего камыша" и "Ой-мороз-мороза"...
  Мне было приятно ощущать себя обломком великой эпохи, бесценным кусочком мозаики, за который археологи спустя века землю будут есть, лишь бы разжиться каплей утраченного знания, заключенной во мне. Но для того, чтобы я столько значила, мир, в котором я живу, должен умереть. Он должен разрушиться, сгнить, истлеть - и исчезнуть с лица земли навсегда. Оставив, тем не менее, четкие указания в религиозных апокрифах и туристских маршрутах, где искать драгоценные кубики смальты, выпавшие из картины Великой Книжной Гармонии.
  Изменения пришли, будто осенние ветра. Герка взрослел, пришлось и мне взрослеть вместе с ним. У мира появилась новая цена, кроме той, которую вселенная могла заплатить за мою личную историческую ценность. Мир вздорожал. Теперь в нем жил мой приемный сын, значит, и реальность должна существовать, должна развиваться - для него, для Геры. И так и быть - для его поколения тоже, для поколения его детей, моих гипотетических приемных внуков. Пусть они ищут мудрости в кино, а не в книгах, пусть жмут на кнопки, пусть тонут в информационном потоке, пусть сливаются с неотвратимой, незнакомой мощью, плавящей границы между странами и временами. Я не буду тащить реальность за собой в могилу, точно брокер, играющий на понижение.
  С трудом, кряхтя и ужимаясь, в мое сердце влезало великодушие.
  Это очень трудно - быть великодушным, если ты творческая натура. Наши амбиции замешаны на зависти, на соревновании с потомками - так же, как с предками, современников мы то берем в соратники, то прогоняем на ту сторону баррикад. Мы повторяем, что сравнивать нас друг с другом глупо, невозможно, а сами то и дело сверяемся: кто у нас на сегодня лучший? В школьные годы мы не были так озабочены своим местом в подростковой иерархии. Ну, зато к старости додурели. Неудивительно, что вчерашние дети нас не любят. Мы еще противнее тех, кого в юности называли "основными" - королей и королев класса, чванящихся импортными джинсами.
  Тех, кто так ничего и не понял про свое эгоистическое желание повысить "себястоимость" за счет гибели цивилизации, я теперь тоже презирала. И не за компанию с Геркой. Не хотелось мне обустраиваться в этом мирке, за пределами которого ни один из нас ничего не значил. Не хотелось становиться за прилавок на ярмарке тщеславия. Но и порвать со стремительно уходящей в топи творческой Атлантидой не получалось. Слишком долго мы сживались друг с другом. Атлантида пропитала меня насквозь, пустила корни в моей жизни, пронизала ее своими метастазами. Творческая стезя неоперабельна.
  Возложенное на нас, писателей, и вложенное в нас же сочетаются, как смыслы карты Таро. Взять, например, какого-нибудь Дьявола с его внеэтическим бесстрашием, с тягой к познанию путями искушения... Романтически-архетипический образ одинокого героя/злодея. А в реальности отражается человечишка, упоенный убогой властью своей над школьниками, пациентами, клиентами, просителями и посетителями. Тот же Дьявол, измельчавший до чинуши. Великие задатки, деградировавшие до бытовых пакостей.
  Иногда мне кажется: это наша плоть, отстраненная от дел, мстит нам за пренебрежение. Мы полагаем, она ни на что не способна, кроме как жрать, болеть и трахаться. Мы с трудом заставляем ее ВЫГЛЯДЕТЬ, проводя скучные часы на тренажерах, но ленимся искать своему телу достойное занятие, чтобы оно выразило себя так же, как мозг, которому не дают ни отдыха, ни сроку, лишь бы не прерывался поток словесной руды, а если уж быть до конца откровенным, то просто пустой породы... Все потому, что нам нужны эти отвалы! Вскарабкавшись на них, мы ощущаем себя выше "неинтеллектуалов", "ремесленников", чьи дела делаются не только с помощью головы, но и рук. Мы стараемся не вспоминать, что всякий человек, кроме болтуна, нуждается в умном, понятливом, сильном теле, чтобы оно воплощало его замыслы, существуя не ради зрелища, не ради пустого позерства. Всякий, кроме болтуна. Но мы-то именно болтуны!
  Мы забыли, для чего человеку тело. Мы пустили корни внутрь диванов и даем миру советы из пухлого подушечного брюха - все, даже я.
  А в результате тело перехитрило нас. Все наши истории - о нем. Как оно жрало, спаривалось и болело. В одну эпоху, в другую, в сбывшемся и в несбывшемся. На Западе, на Востоке, в космосе и в небытии. Где бы ни пребывал персонаж, его тело захватывает все внимание публики. Когда мы вводим в историю разум, он кажется слабосильным и неуместным напарником истинного героя. Мэри Сью/Марти Стью - и их смешной дружок, годный лишь на то, чтоб попадать в переделки. А тело расхлебывает за бестолковым мозгом, позирует то с мечом, то с арбалетом, то с оралом, то с коромыслом. Оно захватило все первые позиции, оно диктует мозгу идеи для осмысления, оно бликует во вспышках фотокамер и оттесняет мозг от свершений и наград.
  Гере, конечно, не до сложностей и тонкостей. Он просто считает всю нашу камарилью противной. А я не имею что возразить.
  - Ге-е-е-ерочка, здравствуй! - расплывается Бесстыжая Толстуха и облепляет Герку сразу со всех сторон. Среди писательниц полно запущенных баб, по разным причинам махнувших на себя рукой, - озлобленных, стеснительных, печальных. Но эта противнее всех. Манифест сексуальности жирников весьма средних лет. Сомневаюсь, что ей ДО ТАКОЙ СТЕПЕНИ нужен мужик, как она показывает. Собственно, Толстухе нужны манифесты, а не мужики. Показать миру, что ты еще женщина. Что под этими слоями жира ты ничуть не изменилась и все та же задорная девчонка, от которой парни... скорее всего тоже шарахались.
  - Как поживают твои хомячки? Многих от заворота кишок спас? Хозяева тебе памятник задолжали, малыш: ты в полный рост, обвешанный хомяками! - скрежещет Кащей, подгребая к нашим берегам полюбоваться на привычно-комичную картину: мой могучий племянник, с трудом выдирающийся из потных телес Толстухи. Каждый раз, как эта ходячая липучка цепляется к Герке, Кащей вырастает как из-под земли. Они - не последняя причина отвращения, которое Гера испытывает к писательским сборищам.
  Кащей и Толстуха всегда ходят парой. Они друг для друга настолько неаппетитны, что прекрасно спелись и не дают остыть огню садизма, полыхающего в душе у каждого из них. Две пары глаз сканируют всякого, кто окажется поблизости и безошибочно высвечивают слабые места. Жирник атакует физически брезгливых, мучает объятиями и разговорами о натурализме в искусстве. Кащей бьет в то, что человеку дорого. Гадит влет во все потаенные, излюбленные уголки сердца. Гера не раз наблюдал, как они проделывали это со мной. И не раз испытывал отвратительную мощь этих двоих на себе.
  - Убери руки! - вдруг произносит Гера. Коротко и деловито. Без болезненно искривленного лица, доставлявшего Толстухе мазохистское наслаждение нежеланностью и садистское ощущение власти над слабым. - Хватит меня лапать. Хочешь поздороваться - скажи с трех шагов "Здрасьте!" и иди дальше. Я твоего имени не называл.
  Жирник застывает. Застывает сразу, одним куском, точно замороженная на крюке свиная туша. Она понимает, что лишилась одной из самых любимых своих игрушек. Толстуха привыкла мучить нас, воспитанных людей, терпеливо принимавших ее объятья, ее тошнотные рассуждения, ее гнусного спутника и всю эту омерзительную ауру самовлюбленного уродства, которую она тащит за собой многометровым изгаженным шлейфом.
  - А теперь с тобой и с твоими шуточками разберемся, - лениво поворачиваюсь я к Кащею. - Мой племянник не только хомячков, он при случае и медведей лечит. Так что спустить тебя с лестницы ему не составит никакого труда. А при случае и аккуратно покалечить. Ему известна твоя физиология, хорек вонючий. Так что... - я прищуриваюсь, как будто в прицел смотрю, - пшел вон!
  Два силуэта - толстый и тощий - растворяются вдали. Все, понесли свою обиду на суд писательской братии. Через полчаса братие и сестрие будут чесать языками, точно орда старых баб на коммунальной кухне.
  Здесь не принято говорить собеседнику В ГЛАЗА, что ты о нем думаешь. Шпыняй его, покусывай, притравливай и гнидь. Но не напрямую, боже упаси, это так неинтеллигентно! И все-таки впервые на моей памяти вокруг нас чистый воздух. Я встаю и медленно обвожу глазами зал. Все. В последний раз я здесь. Чтобы писать, мне не нужно видеть и слышать вас, прогнивших насквозь и с наслаждением заражающих гнилью все, что в пределах досягаемости. Больше я не ступлю в эти пределы. Довольно с меня булгаковщины.
  
  
  * * *
  
  
  Я валялась в ванне, разглядывая серебряные краны и горы перламутровой пены, а их высочество Дубина Тринадцатый изволили планомерно биться головой о трюмо. Хорошо хоть об раму, не о зеркало. Иначе не видать нам удачи ближайшие семь лет. А то и все сорок девять.
  - Ты хоть понимаешь, что наделала? - наконец простонал он, оторвавшись от своего увлекательного занятия. - Ты, дьяволица похотливая!
  Я лишь усмехаюсь правой половиной рта.
  - Вот построй мне эту твою рожу, построй! Доулыбаешься - пристрелю! - ярится его высочество. - Я тут на полгода по твоей милости застрял! Пока чертовы попы расследуют, как дело было, пока замок заново до последнего камушка освятят, пока перестанут зудеть, что надобно настроить церквей-часовен и хер знает чего еще, пока то, пока се... А все ты!
  - Все равно твой братец вывихи-ушибы лечит, так что никуда б ты не делся, - равнодушно сообщаю я. - А попы... Поставь их на место сам. Для этого ты здесь. Иначе они страну по ветру пустят. Шарль твой единокровный не мастер их преосвященство осаживать - вот и займись. Сидеть, молчать, бояться - и никаких часовен-расследований.
  - Да как же это народу объяснишь? - бурчит Геркулес, сползая по стене на пол и усаживаясь во что-то вроде позы лотоса - видно, успокоиться решил. Карму осветлить. - Был король, был, да весь высох. Внезапно. Под неусыпным взором стражи, охраны, топтунов... - Что, они еще и наблюдали, как я его, гм, употребляла? - передергиваюсь я. - Ну прям нигде от них не скроешься...
  - Естественно, весь высший эшелон под персональным наблюдением... был, - качает головой Геркулес. - Этот, которого ты у меня чуть не угробила...
  - Чуть? - изумляюсь я. - Так он жив остался?
  - А! - отмахивается принц, которому плевать на душевное состояние какого-то филера. - В общем, этот, из твоей комнаты, поседел, но не сдох. И подтвердил, что в замок проник демон. Типичный василиск. А стражник и прослушка обеих спален сообщила: василиск обольстил сначала королевскую наложницу, заворожив ее взглядом, потом родил изо рта демона похоти и осушил, хе, сосуд его величества извращенно-развратным способом, непрестанно меняя обличья и позы. В детали еще углубляться вздумал, онанист! Короче, широко ты погуляла, государство вовек тебя не забудет. Придворные живописцы прямо с предварительного слушания разбежались писать баб с хаерами дыбом верхом на чем попало...
  - И замечательно! - с чувством говорю я, вставая из пены, как сильно траченная жизнью Афродита. - За что их величество боролись, на то и напоролись. Сатанист были их величество. Козлу под хвостом на шабаше целовали, небось. Сами на такую кончину нарвались.
  - Ты лучше поблагодари меня, что я ведьму твою отмазал! - взвивается Дубина. - Ее ж едва на месте не растерзали, думали, она демона и вызвала!
  - Нефиг было думать. Слушать надо было. Ушами. А глазами - глядеть. Арбалет расстрелянный нашли? Нашли. Как она с ним, заряженным, в тайную молельню вперлась, видели? Видели. Выстрел слышали? Слышали. Нечего передергивать. А под моим василисковым взором всё коченеет. Небось, шпион из второй спальни стражу оповещать не побежал.
  - Да, побежишь тут, когда мотня до колен свисает! - ржет Геркулес. - Говорят, комнату полдня отмывали. Чуть не взорвался, болезный.
  - Экий пугливый...
  - Пугли-и-и-ивый! - передразнивает Дубина. - Нечего моих отборных шпионов порочить. Молодой, горячий! Неопытный. Не заметил опасности для королевского здоровья. А когда заметил, был уже очень занят. Все кругом заляпал, до глазка включительно.
  Тут до меня доходит. И я, уже завернутая в банное полотенце, со всего размаху плюхаюсь обратно в полную ванну. От смеха.
  Солдатские шутки, солдатская жизнь. Как же все знакомо, как же понятно. Грубые методы, грубые нравы, грубое веселье, грубая пища... для мозгов. Мы здесь на переднем крае обороны. Вдвоем отбиваемся от духовенства, от молвы, от смуты, от безвременья и от временщиков. Чтобы не дать ни одной из этих напастей сожрать Геркулесовы владения. Ведь это он здесь истинный хозяин, не рохля Шарль и не орды церковников.
  И нас против легиона бед - только двое. Нет никого за нами, ни с мечами, ни с луками, ни с дрекольем. Одни во чистом поле, против толп простолюдинов, попов, придворных и бог знает, кого еще. Одни.
  Что тут остается? Смеяться. Дышать. Жить. И стараться пробыть живым как можно дольше.
  - Будешь спать здесь! - приказным тоном объявляет Дубина, показывая на свою кровать.
  Я понимаю. Соблюдение приличий нам теперь не по карману. Поодиночке нас убьют вернее, чем вдвоем.
  - А ты драконом обернуться не пытался? - интересуюсь я, влезая в свою одежду. Сон в ночных рубашках - тоже непозволительная роскошь для того, кто ожидает нападения - в любую минуту, с любой стороны.
  - Пытался... - вздыхает Геркулес, стягивая сапоги. - Не, не получается. Болеть болит, а не колдуется.
  Техника превращения в драконов до сих пор не освоена и даже не изучена. Это плохо. Драконья ипостась излечила бы здешнюю публику от всяческих иллюзий насчет фактора внезапности: если, дескать, прибежать скопом и попытаться отобрать власть у того, кто правит де-факто...
  - Ну, в крайнем случае у нас имеется план бэ, - бормочу я, кутаясь в одеяло. - Василиски, суккубы...
  - Кстати, а как ты в суккуба воплощаешься? - заинтересованно вскидывается Геркулес.
  - Ну как... - я сажусь на кровати и вспоминаю страшный, рвущий кожу тоннель.
  Тесная крысиная дыра ведет из еще более страшного мира демонов в наш, где полным-полно ароматной, питательной, спасительной золотой силы, текущей в тончайших, изысканных сосудах - и никакого сопротивления, никакой расплаты, одно блаженство насыщения и забытья... Я начинаю рассказывать Дубине все, что могу извлечь из своей памяти, из памяти сытого суккуба, похрапывающего в своем логове, беззащитного, словно человеческий младенец. Тоннель сияет под моими опущенными веками, я помню каждый выступ, каждую острую жилу на его стенах, каждый камушек, обдиравший мое тело по дороге в мир живых...
  В комнате отчего-то поднимается ветер. Он гасит свечи, рвет балдахин кровати, валит пудовые стулья из цельного дерева. Я замираю. Допрыгалась. Медленно-медленно поворачиваю голову.
  Рядом со мной вращается темная воронка торнадо. Медленно вращается, лениво, безопасно. Над нею маячит, словно из грозовой тучи вылепленная, голова мужчины. Глаза, светящиеся безмятежной небесной синевой, завороженно наблюдают за мной. Я боюсь вздохнуть. Черт бы тебя побрал, Хасинта, черт бы тебя побрал, кого ты вытащила из нижнего мира, пропади оно пропадом, твое новообретенное мастерство рассказчика...
  - Я марид, - сообщает воздушный мужик с таким видом, будто ждет, когда я паду ему на грудь, клубящуюся облачными змеями. - Не бойся, я не ифрит, я марид.
  - Некоторые из вашей братии - людоеды, - сухо замечаю я.
  - Некоторые из присутствующих - тоже, - улыбается он. Несмотря на то, что выглядит он, как гигантская стеклянная статуя, наполненная бешено вращающимся дымом, улыбка у него хорошая. Улыбка доброго челове... э-э-э... существа. - Не злись, Хасса, мне давно этого хотелось.
  - Давай-ка с самого начала, ладно?
  - Ты меня не узнаешь? - вроде как осеняет марида. Да, мне повезло, что Дубина даже в глубине души не ифрит-пироман, убийца людей, пожиратель душ, а добродушный и любопытный марид, маг и творец вещей.
  - Кого "тебя"?
  - Ну... меня, - марид мнется. Да, конечно, демоны не называют имен. Никому.
  - Мы что, знакомы с тобой - там? - я тычу пальцем в пол.
  - Да! - оживляется марид. - И ты обещала, что возьмешь меня с собой, когда отыщешь путь! А сама уже сколько раз сюда ходила - и ни разу не позвала!
  - Так это я ее вызывала. Одну, - оправдываюсь я. Он, конечно, добрый малый, но уж больно могуч. Лучше его не раздражать. - Для тебя у меня пути не было. Он у каждого - свой. Тебя вызвал мой друг. Ты его слышишь? Внутри головы? Слышишь?
  - Слышит, слышит, - произносит марид голосом Дубины. - А он ничего мужик, подходящий. И много полезного умеет. Хочешь, покажу?
  - Вот только замков не строй, умоляю! - я прижимаю ладони к груди и делаю брови домиком, стараясь донести до марида, такого же простодушного, как и вызвавший его Эркюль под номером тринадцать, что замки внутри замков нам абсолютно не к месту и не ко времени.
  - Ты меня совсем не уважаешь! - хмурится марид. Его тело наливается чернотой, местами его пронизывают молнии толщиной с нитку. Постель начинает пованивать гарью. - Между прочим, мариды очень искусны...
  - А церковь отгрохать можешь? - быстро спрашиваю я.
  - Могу, конечно! - смягчается марид, на глазах белея и розовея - это, видимо, что-то вроде снисходительной улыбки.
  - Значит, построй где-нибудь на холмах такое, знаешь... - я помаваю в воздухе руками. Черт, как бы ему объяснить?
  - Хорошая мысль! - пробивается голос Дубины сквозь зону облачности. - И пусть над нею пара ангелов трубит, пока все не сбегутся.
  - Вот-вот, - оживляюсь я. - А как сбегутся, объяви их устами: да будет известно всем - церковь сия есть дар божий богобоязненным принцам, молившимся об искуплении грехов отца их, короля-чернокнижника. Служите здесь и молитесь мирно, и защитит вас покров господень от зла, ныне и присно и во веки веков!
  - Круто! - ухмыляется не то марид, не то богобоязненный принц Эркюль собственной персоной. И на пару минут погружается в сосредоточенное молчание, вздымаясь внутри себя белоснежными клубами.
  Свезло. Просто невероятно свезло. Кто ж знал, что Дубина и в кошмарном нижнем мире связан не с дрянью какой-нибудь, а с таким милашкой-градостроителем? Эта страна будет целовать ему ноги - да что там, следы в пыли целовать будет. Святой Эркюль, моли боженьку за нас, грешных...
  Выспаться, конечно, не удастся - все равно будить прибегут. Но ради приятных новостей и сном пожертвовать не жалко. Теперь главная задача - уговорить марида, словно громадного щенка, успокоиться и вернуться в свою будку. Это будет нелегко, но мы справимся.
  
  
  Глава 12. Жизнь прошла. Но только одна.
  
  
  Если вы думаете, что после стычки с Толстухой и Кащеем мы величественно удалились и публика проводила нас испуганными взглядами и вздохами облегчения - плохо же вы знаете русского писателя! Нет для него большего удовольствия, чем отыскать в толпе СВОЕГО. И пусть это будет свой на день, на час, на мгновение, фальшивый свой, корыстный свой - пусть, пусть, пусть! Лишь бы был.
  Наверное, всё оттого, что писатели одиноки. Сколько их вместе ни собери, получите собрание одиночек. Самой непохожестью друг на друга доказывающих: одиночество не разбирает, у кого внутри поселиться. Оно всеядно и повсеместно. Но человек не был бы человеком, если бы не старался бороться с этим сугубо человеческим свойством - со способностью ощущать, что ты один. И бояться, что так один и останешься.
  Борцы потянулись со всех сторон, обретая в нас соратников - по факту беспощадной расправы с теми, кого они и сами бы на серпантин порвали. Им было все равно, кто мы и зачем мы здесь. Мы были их СВОИ. Глаза наших новых единомышленников светились голодными огнями, как у ночных хищников. Мы с Геркой привычно (не иначе, у Викинга с Дубиной научились) стали спиной к спине. Мне отчаянно не хватало хоть какого-нибудь оружия.
  - Ужасные люди, не правда ли? - прошелестела женщина, похожая на свинью в медальоне, автор книг об обретении беспричинного счастья методом самозомбирования. - Куда ни придешь, везде они. И всех терроризируют.
  - В наши дни глупо задавать вопрос, должно ли добро быть с кулаками, - поддакнул дядька в женской мохеровой кофте, с мохеровым лицом. - А все из-за них, из-за таких вот...
  - Я им тоже на днях сказала пару ласковых! - похвасталась девочка, пишущая кровавую военную эпику из времен второй мировой от первого лица.
  Мы с Герой беспомощно оглядывали свою новую волчью стаю, своих бета, на вечер согласных признать нас альфами и идти войной на враждебную стаю, скапливающуюся на противоположном конце зала. Толстуха и Кащей тоже вовсю формировали ополчение.
  - Чтобы от них избавиться, достаточно просто не посещать тусовки, - сухо заметила я, ожидая законного вопроса: что же я, в таком случае, сама здесь делаю? Не дождалась. Бета не хотели проверять на крепость зубы альф и собственные загривки.
  - Ну, нельзя же вообще с людьми не общаться? - неуверенно протянул мохеровый.
  - Это, - Герка повел головой, указывая на всех разом - и на той, и на этой стороне зала, - не люди. Это бренды. Раскрученные, нераскрученные, недораскрученные и даже еще не родившиеся. А люди - там, - и он снова повел головой в сторону окна, улицы, внешнего мира.
  Бета внимали. В глазах их проскальзывало несогласие, но этот вечер был наш. Мы могли пороть любую чушь, опуститься до агиток, говорить слоганами - за скромную победу над местными демонами разрушения нам было дозволено опускаться и пороть.
  Что тут скажешь? Врагов мы разгромили, от соратников постыдно сбежали. Потому что сколько ни объясняй про реальность, про ее подарки и подлости, про ее широту и безразличие, разве заставишь человека выглянуть из его социальной ниши наружу? Да еще СЛОВАМИ? На такой подвиг только сама реальность и способна: ударом судьбы выбить из-под тебя нагретый диван, насиженное место - и вытащить тебя, упирающегося, в мир, полный непонятных, занятых своим делом людей. Вытащить и показать: всё не так. Не так, как ты себе нафантазировал за годы медитации в объятиях уютного пледа и мягкой мебели. Смотри, учись. И будет, о чем писать. Через годы, самое малое. Кто ж на такое добровольно пойдет?
  Отступая (иначе не скажешь) вниз по лестнице, я столкнулась с персоной супер-грата. С человеком из категории "к нам приехал наш любимый", встречаемого в писательской среде цыганочкой с выходом. Издатель.
  "Наш любимый", завидев меня, величаво покачался с пятки на носок. Только что большие пальцы рук за жилет не заложил. Наверное, потому, что жилета на нем не было.
  - Кого я вижу! - брюзгливо-приветливо обратился он ко мне. - Давно хотел с вами поговорить...
  И без разговора было видно, как в глазах издателя, словно в окошечке банкомата, скачут цифры. И я не поморщилась: делец! Эксплуататор! Я обрадовалась. И сама изумилась небывалому чувству покоя, охватившему меня рядом с этим лихим Вараввой. Торг, мухлеж, блеф - все было так весомо, разумно, материально. Он пытался заполучить меня - по цене ниже себестоимости. Желательно ниже себестоимости бумаги, на которой писалась моя очередная книга. Я старалась набить цену выше себестоимости и бумаги, и краски в картридже, и выпитого мною кофе, и выкуренных мною сигарет, и многого другого, потребленного в ходе творческого процесса. Он возмущался и отказывался, но руки моей, схваченной в какой-то момент спора, не отпускал. Видно, книга того стоила, чтобы держать меня за руку на продуваемой зимними сквозняками лестнице, а не бежать сразу наверх, в тепло и подхалимаж.
  И впервые в жизни я чувствовала этого человека, как себя. Его карманы уже не казались мне бездонными. Он страдал, он физически страдал, уступая мне, он мучился сомнениями, он рыскал глазами по моему лицу, пытаясь понять: не алкоголичка ли я? Не шарлатанка ли? Не бездельница? Может он поставить на меня свои кровные, не обману ли я, сойдя с дистанции по полпути? Успокоить его тревогу обещаниями не стоило и пытаться. Я просто ждала, пока он наслушается своего внутреннего голоса и решит. Сам. Мне было все равно. Я была готова к тому, что моя жизнь здесь закончится. Совсем. И начнется заново в другом месте. В другом качестве меня.
  Я уже говорила, что бесспорные победы - прерогатива голливудского кино. Я не заключила миллионных контрактов и не добилась мировой славы неслышным трепетанием ресниц. Издатель усилием воли выключил внутренний голос, предложил встретиться... попозже и поскакал наверх - греться. Видимо, моя бесстрастная мина его удручала.
  - Подумать только, Аська, что мы творим? - произнес Герка уже на улице. - Шуганули таких видных персон...
  - Издалека видных и усердно избегаемых! - усмехнулась я. - Гер, не заморачивайся. Давно пора прекратить шляться на эти тусовки. Это же какой-то даосский монастырь, где учат смирять дух и тело. Вот только даосам наука смирения на пользу, а писателю - во вред. Мне что, гордиться тем, что я литературной тусовкой мытая-перемытая, что мне якобы всё пофигу? Сам знаешь, насколько мне НЕ пофигу. Полдуши у меня за эти годы съели.
  - А зачем ты сюда ходила? - растерянно поинтересовался Гера. - Не удовольствия же ради?
  - Я и сама не знаю, зачем. Связи поддерживать? Да какие связи? Каждый за свой источник доходов руками и ногами держится, словно обезьяна. Ни один писатель в жизни реальному сопернику не поможет - вдруг его нафиг вытеснят и теплое местечко займут? А он его уже облежал, облежал для себя, не для протеже со стороны.
  - Значит, ничего ты не потеряла?
  - Потеряла. Потеряла привычный круг общения. Конечно, я в любой момент могу сюда вернуться. Как ни в чем не бывало. И никто не спросит: что это было, Ася? От ядовитых укусов дорогих коллег у наших регулярно крышу сносит. Так что нервные срывы здесь - просто показательные выступления. Мы их только что не по шестибалльной системе оцениваем. Но я не вернусь. Незачем. Эта жизнь кончилась.
  - Как-то грустно звучит...
  - Зато объективно! Говорят, жизнь начинается после сорока, одновременно с ревматизмом. Пусть и у меня будет не только ревматизм.
  Мы помолчали.
  Ловко мы с моей прошлой жизнью разобрались! - крутилось в голове. Избавились от мамули-тиранши. От знакомых-садистов, убежденных, что никуда мы от их жестокой власти не денемся. От привычной тусовки, от прежнего наполнителя моего существования, несвежего, будто кошачий лоток недельной давности. Обычно такие вещи ценятся за то, что новые заводить хлопотно. И будут ли они лучше старых - это еще бабушка надвое сказала. Одно я знаю точно, не спрашивая ничью бабушку: от тотального чувства одиночества пора избавляться. Не по чину оно мне дадено. Я не одна. У меня все есть, чтобы не морочить себе душу этой мнимой неприкаянностью.
  И когда я перестану силой затаскивать себя в чисто писательское мироощущение, я и сойду с корабля Морехода.
  
  
  * * *
  
  
  А после освящения богоданной церкви нас забрали. Прямо с места народных торжеств. Ах, пардон, нас пригласил на званый обед зазеркальный Эдгар Гувер, шеф местной разведки, контрразведки, охранки, бюро расследований - всего подряд.
  Вообще-то он еще накануне пригласил. Приглашение больше походило на предупреждение: лучше придти, ваше высочество. И привести свою доверенную особу. Только в случае добровольного сотрудничества мы можем гарантировать вам... А что, собственно, гарантировать? Можно было бы и спросить у господина Гувера или как там его: может, это мы тебе что-нибудь гарантируем? Например, жизнь и сохранность твою и твоей охранки?
  Но Дубина посмотрел в серые, скучные, словно октябрьский дождь, глаза невысокого, скромного человечка - и кивнул со значением. Особенно так кивнул. По-монаршьи.
  И сразу после этого объявил мне, что на торжествах мне быть необходимо. Хотя до этого даже вопроса не возникало, где мне быть. Вдали от каких бы то ни было скоплений народа. Чтоб ни мне проблем не нажить, ни скоплениям.
  Все оттого, что здорово я с тем живучим "жучком" прокололась. Думала, он помрет, как только ламию увидит. А он не только не помер, но и здравый рассудок сохранил. То есть меня опознали в качестве телесного воплощения демона, изъявшего жизнь из их величества самым непристойным образом. И теперь остается нам с Дубиной ждать, как система безопасности отреагирует на вопиющую связь принца с бесовкой.
  Нормально отреагировала. Подослав к нам этого мистера-мессира Гувера, которого на самом деле звали иначе. И мне пришлось приложить немалую толику усилий, чтобы запомнить и имя, и лицо господина... э-э-э... Морока? Ну и имечко для шефа разведки...
  Мессир Морок, как выяснилось, проживал здесь же, в королевском дворце (а где ж еще?), в апартаментах, которые по достоинству можно было назвать... слабоукрашенными. Не до роскоши, видать, было мессиру. Потому как был он трудоголик и был он властолюб.
  - Думаю, ваше высочество, рано или поздно мы с вами поняли бы друг друга, - гудел его бархатный баритон. Почему-то шпионы и высокопоставленные чиновники часто обладают бархатными баритонами. Профессиональное это у них, что ли? Чтоб охмуряемый быстрее расслаблялся и делал, что было велено? - Хотя вы, конечно, человек молодой, горячий, но как бы вам это сказать...
  - А вот так и скажите, - перебила я господина Морока, положив вилку на блюдо со звуком, самым скверным образом напоминающим звяканье клинка о клинок. - Скажите, что вы давно и тщательно планировали убийство его величества, замаскированное под несчастный случай, что выжидали подходящего момента, что их высочество принц Шарль вам кажется наилучшей кандидатурой для воцарения на престоле, поэтому их высочеству принцу Эркюлю вы советуете убираться подобру-поздорову вместе со всеми их магическими штучками и неподобающими спутницами...
  Морок замер - но не дольше, чем на полсекунды, разглядывая меня посвежевшими глазами. Посмотрел-посмотрел, да и продолжил, обращаясь уже не только к Дубине, но и ко мне, ведьме-растлительнице:
  - Не спорю, вы предприняли отчаянный шаг - и, разумеется, не в слепом стремлении к трону...
  - Ну отчего ж "разумеется", Морок? - лениво тянет Геркулес, поигрывая ножичком. Скверная привычка, приобретенная их высочеством в далеких странствиях - играть с едой. И в ножички. - Могу я, например, решить, что братец мой... Ах, да, НАШ братец не больно-то подходит для управления страной, стоящей на грани войны? Последней войны для нашего государства, Морок, уж поверьте.
  - О какой войне изволите говорить? - вцепляется Морок в самую важную информацию, оставляя садистские намеки их высочества за кадром.
  - А вы как думаете? - прозрачно улыбается Геркулес. - К кому папенька недавно ездил, месяц как вернулся? Кого из соседей он любит пуще себя, сыновей своих и королевства своего?
  - Мне ничего не докладывали... - бормочет Морок, вскакивает из-за стола и принимается расхаживать по комнате, не слишком нервозно, скорее уж сосредоточенно, - не докладывали, а зря... Значит, не так уж гладко он прошел, визит этот...
  - Сказать вам, Морок, еще кое-что? - холодно заявляю я, намеренно опустив обращение "мессир". - Война начнется не позже, чем через полгода. И будь король жив, хрен бы вы что изменили, невзирая на наличие или отсутствие докладов. Я даже больше вам скажу, Морок, хоть вы своим отношением к моей персоне этого и не заслужили: никакой компромат, собранный вами на короля или на Дуби... на Эркюля, не подействует. Вернее, уже не подействовал.
  Шеф разведки-охранки смотрит на меня требовательно. И вопросов уже не задает. Видит же, что я заговорила и буду говорить, пока это доставляет мне удовольствие. Клиент разболтался, важно использовать его состояние на полную катушку. Будь я в опасности, один такой взгляд заставил бы меня закрыть шлюз и ограничить поток информации.
  Но я сегодня добра и бескорыстна, как... эльф. Да. Я шутливый, ехидный, резвящийся эльф с другой стороны мира. Внутри меня - не смертные потроха, а божественная пустота, поэтому я не чувствую ни голода, ни усталости, не говоря уже о страхе перед власть имущими. Для меня здешние короли и королевы - всего-навсего колода карт, как для Алисы в Стране чудес.
  Получается, что мы, попавшие на чужую сторону мира, автоматически превращаемся в эльфов, недобрых шутников, наделенных даром ясновидения? Интересная мысль... хоть и слегка несвоевременная.
  - Вы, Морок, должны понимать обстановку лучше здешних графьев-герцогов. Ведь вы, как мне вкратце поведал их высочество принц Эркюль, по рождению являетесь не пойми чем. Говоря без обиняков, тем, что кошка с помойки принесла. И, как оно бывает с помоечными порождениями, вы лучше всех по части грязных игр. И по части зоркости. И по части осторожности. И по части практичности.
  Лицо мессира Морока при упоминании о том, что он выскочка и ублюдок, ничуть не изменилось. Хорошо. Значит, ему либо все равно, либо он знает, с кем можно по этому поводу бретерствовать, а с кем - нет.
  - Король ваш законный был безбашенный гневоголик. Ах, да, здесь это слово неизвестно! "Слушайте - и не говорите, что не слышали!", - так бы начали эту историю на Востоке. Итак, слушайте, Морок, эта история обо всех нас... - Я выливаю в глотку остатки вина из кубка. Здоровые у них здесь кубки. И вино крепкое. Специально для придания разговорчивости всяким там... эльфам. - Гневоголик - это человек, чье главное наслаждение есть срач. Если он хотя бы раз в неделю с кем-нибудь как следует не посрется, то заболеет. Это типично для базарных торговок и старых хрычовок. И если бы только для них! Ведь здоровенному мужичине мало проораться, не прикоснувшись к жертве даже перчаткой, а не то, что... Помните, при каких обстоятельствах умерла королева?
  - Это... государственная тайна... - хрипит Морок, синея лицом. - Я сам... сам...
  - Вы сами прятали следы и на соблюдении сей, гм, "государственной" тайны вознеслись в самые административные небеса. Принцы, как вы надеетесь, до сих пор знать не знают, что их ныне покойное величество забил свою жену до смерти чем под руку подвернулось. А вы, будучи в те времена простым стражником, ворвались в комнату, пытались защитить королеву, получили в лоб кувшином литого серебра и не смогли ни ей помочь, ни остановить преступника. Так? - я поднимаюсь из-за стола, нависая на Мороком, точно злой следователь над готовым расколоться преступником.
  Моя роль сыграна. Теперь пусть Дубина сыграет роль доброго следователя.
  Собственно, информация о смерти матери и заставила Дубину перейти от роялизма-лоялизма к... к простой человеческой ненависти. Именно ненависть, крепко замешанная на чувстве бессильной ярости и жажде отмщения, послужила основанием заговора. Не будь эта жажда такой острой, Геркулес наверняка принялся бы вербовать сторонников и плести интриги. Но если тебя разъедает неистовое желание напиться папашиной крови, мозг точно маревом затуманен. И в этом мареве проще сражаться на турнирах, валя с ног всех подряд, чем действовать осторожно и тонко, направляя острие в грудь твоему реальному, не турнирному противнику.
  Все это я читала в сознании Дубины с легкостью, с каким не всякое вокзальное табло прочтешь.
  Повесть о том, как маленький Эркюль был возвращен реками времени в те годы, когда мама еще была жива, не раздавлена якобы внезапно рухнувшей балкой, когда можно было еще сидеть рядом с мамой на низенькой скамеечке, уткнувшись носом в ее колени и звонко считая до двадцати, пока бедный на выдумку Шарль прячется в одной из своих всем известных захоронок...
  И о том, как распахнулись его собственные детские глаза, увидев залитую кровью комнату, измятый, словно кухонная тряпка, и такой же грязный труп смутно знакомой женщины на полу, тело стражника с разбитым лицом возле камина - и огромного, храпящего сытым-пьяным сном отца в кресле, с кочергой в вялой руке, с огромной чугунной оглоблей, измаранной вишневыми потеками и серовато-желтыми ошметками - кровью и мозгом покойной королевы.
  Как он вышел, пошатываясь, из дворца и неведомо как добрел до любимого ручейка в любимой роще. И сел на любимый удобно изогнутый сук, на котором привык сидеть часами, прячась от самого себя и от всех людей в мире. И в этот миг воды времени обняли его водоворотом, втянули в себя и унесли... и выбросили на берег уже взрослым, сильным, жестоким. Мужчиной.
  А теперь этот мужчина, легко переместившись вдоль стола, наклоняется к Мороку с другой стороны:
  - Полно, Морок, полно! Я вас ни в чем не обвиняю. Наоборот! Вы проявили отчаянную храбрость, которая, увы, только в сказках оказывается спасительной. В жизни от нее, как правило, проку мало.
  - Я не знал, что вы все видели, - хмуро заявляет мессир, опуская голову и комкая в кулаке салфетку - так, словно это салфетка виновна в том страшном преступлении. - Я не знал. Хотя... даже если бы... - И лицо Морока прорезает кривая ухмылка, столь знакомая мне по лицу Дубины... и по отражению в зеркале.
  - Если бы! - Дубина кладет шефу разведки руку на плечо. - Вы попытались бы меня спрятать. Чтобы мальчик не проболтался. И не вызвал бы у отца очередной приступ гнева. Иначе пришлось бы прикрывать еще одну историю, погрязнее предыдущей.
  - Я делал, что мог, - все так же мрачно отвечает Морок. - Я не дал ему жениться снова. Я подкладывал к нему в постель шлюх, которые позволяют клиентам... - он замялся, не обладая богатством обозначений жесткого секса, которым сегодня располагает любой подросток. Смешные они, эти дофрейдовские времена!
  - В общем, давали ему сцеживать свой гневоголизм понемножечку, туда, куда положено, без убийств высокородных особ! - одобрительно говорю я.
  Нет, я и в самом деле одобряю его действия, но Морок смотрит на меня глазами быка, в лоб которому целит шпагой тореадор. Обреченности в этих глазах - от края до края. Целая вселенная обреченности.
  - Послушайте нас, Морок, - с повышенной убедительностью и на пониженных тонах увещеваю я. - Мы просто объясняем: нам все известно. Все ваши тузы и козыри, включая спрятанные в рукаве. Давайте играть открытыми картами.
  - Я не отдам вам трон. - Шеф разведки бросает все свои заходы из Марьиной рощи и ломит сквозь кусты, словно лось. - Я не отдам вам Шарля. Можете звать палачей.
  - Будете первым советником короля Шарля? - выпаливает Дубина, лось номер два.
  - К-короля Ш-шарля? - выдыхает Морок. Первый раз за нашу встречу он теряет контроль над собой. Полностью.
  - Поймите, мы должны были вас проверить! - мягко произношу я, спасая мозг шефа разведки от перегрева. - Если бы вы сдали Шарля, какой тогда из вас советник? Но вы крепкий орешек. И, надеюсь, останетесь таким впредь. Шарль может на вас положиться. Королевство может на вас положиться. Мы тоже можем... надеяться. Нас-то здесь не будет. Никогда больше не будет.
  - Как это? - Морок поднимает глаза, в которых еще видны тени боли и страха, но уже возвращается всегдашняя цепкость, властность, решительность. - Вы разве... уходите?
  - Мы не уходим, Морок, - печально говорит Дубина, больше уже не принц и не Эркюль. Просто Геркулес по прозвищу Дубина. - Мы исчезаем. Мы ведь не люди, мы призраки. Призраки из другого мира. Да, нас можно потрогать рукой и потыкать ножом - ощутишь плоть и увидишь кровь. Мы очень хорошо сделанные призраки. Но нас больше нет. Мы для этого мира мертвы. И пришли только чтобы спасти вас всех. Потому что даже там, где мы сейчас, я не мог не думать о моей земле, о моем брате... Я очень вас люблю.
  - М-мальчик м-мой, ты ведь... не в аду? - жалобно спрашивает мессир Морок, добрый христианин.
  - Нет, Морок, что ты! - машет рукой Геркулес. - Просто в другом мире. Там у меня все хорошо. Я жениться собираюсь. На принцессе Кордейре, очень знатной особе.
  - Которая ухитрилась тебя полюбить, не выясняя деталей твоего происхождения! - даю я подзатыльник этому снобу.
  Их призрачное высочество хихикает и показывает мне язык. Морок наблюдает за этим безобразием с усталой снисходительностью. Миссия по спасению Геркулесовой страны выполнена, нам пора уходить.
  
  
  Глава 13. Затмение неба и земли
  
  
  - И что, вот так вот уголки конфеткой подогнуть - и все? - недоверчиво спрашивает Константин. Лицо у него у самого как у маленького ребенка, разворачивающего конфету.
  - Ну да. Только не какой попало конфеткой, а непременно "Белочкой"! - смеюсь я. - Только пирожок в форме белочки называется лодочкой, а вовсе не то, что сейчас за лодочку выдают - кружок теста пополам свернули и пеките, не заморачивайтесь. Все остальные пирожки перед лодочкой - тьфу! - недостойны в пыли лежать.
  - Слышал бы нас кто-нибудь... - завороженно шепчет Дракон, разглядывая на ладони крохотную фитюльку, кокетливо растопырившую углы, - решил бы, что мы спятили. Белочка лодочкой...
  - Эх, а я-то надеялась хоть от тебя понимания дождаться! Думала, мужчина твоей профессии поймет высокую красоту старинной формы русского пирожка! Ан нет. И ты не догоняешь.
  Я иду мыть руки. Ночная кухня в ресторане - место странное. Есть в нем и что-то от крипты* (В средневековой западноевропейской архитектуре - сводчатые подвальные помещения под алтарем и хорами храма, где погребены мощи святых и мучеников - прим. авт.), и что-то от морга, и что-то от банка... Вкусные запахи витают здесь, словно привидения, понемногу исчезая, чтобы, вопреки всем кодексам поведения для призраков, вернуться на заре.
  - И что ты теперь делать собираешься? - спросило у меня мое отражение. Серьезно так спросило, въедливо. На лице его застыло выражение ехидного любопытства. От подобного собеседника не отмахнешься. Придется отвечать.
  - Да все подряд! Что под руку подвернется! - все-таки попыталась отовраться я. Никаких далеко - и даже коротко - идущих планов на свою новую жизнь у меня не было. Одно было ясно: писателем я быть не перестану. Просто перестану КОРЧИТЬ из себя инженера душ. Делать вид, что понимаю в этой жизни больше окружающих. Что ведаю заповедные пути к вселенской гармонии. Что прозреваю сквозь плотское и материальное ландшафты тонкого мира. Ведь я и в верхнем мире, созданном моим воображением, ничего не прозреваю. Аватара моя бедная мотается по лесам и долам наугад, рискуя собой почем зря. А я и бровью не веду, занятая не то устройством, не то разрушением своей судьбы.
  Отражение деловито шагнуло вон из зеркала, по пути преображаясь в Морехода. Я постаралась уловить дивный момент: пожилой пират в кудрявом каре и глубоком декольте, но не уловила.
  - Все подряд - это что? Наймешься к своему драгоценному картошку чистить? - продолжил допрос мой бессменный проводник и мучитель.
  - А хоть бы и так! - вздохнула я. - Разве у меня есть выбор? На перепутье ни у кого выбора нет, хоть как надписи на камне читай: налево пойти - голову потерять, направо пойти - работы лишиться, прямо пойти - впасть в экзистенциализм, на месте остаться - мошкара заест.
  - Все веселишься, - неодобрительно заметил Мореход, - все ерничаешь. На новую жизнь нацелилась. А старая отпустит ли тебя, как думаешь?
  - Старая жизнь - это маменька и полсотни полузнакомцев, упоенных возможностью выесть мне мозг? - осведомляюсь я. - Ты же знаешь цену этим людям. За то, чтобы создавать подобие круга общения, они берут дорого, непомерно дорого. Фактически все, что у тебя есть - достоинство, свободу и здравомыслие - они отбирают и... ладно бы к делу приспосабливали, а то ведь просто гноят!
  Вдруг приходит мысль: наверное, где-то у них на достоинство-свободу-разум, отнятых у таких, как я, гноильня заведена. И в ней на полках лежат наши главные душевные качества и постепенно разлагаются в слизь, ссыхаются в мумии, рассыпаются в прах. А Бесстыжие Толстухи и Веселые Кащеи гуляют вдоль стеллажей и приглядывают, чтоб погнило все в срок... Впечатляющая картина. Инфернальная даже.
  - Чепуха это, а не инферно* (Ад - прим. авт.)! - рявкает Мореход. С чего это он так обозлился-то? Ревну-ует, ревну-у-ует! Мысль эта читается на моем торжествующем лице.
  Мореход вдруг берет меня за руку - вроде бы безопасным, почти ласковым жестом - и резко отшвыривает от себя прямо в зеркало. Я проваливаюсь сквозь серебристую пленку, вижу опустевший туалет, словно из-под воды, на секунду делается страшно вдохнуть - и падаю затылком на песок пляжа. Тоже пустого и безлюдного. Если не считать Морехода, который, строго говоря, не человек - как и я. Так что пляж не перестает быть безлюдным и в нашем присутствии.
  - Я бы попросила больше подобных сцен не устраивать, - чопорно произношу я, сажусь и отряхиваюсь. - Мог бы просто пригласить, а не швырять меня куда тебе вздумается.
  - Я - подсознание. Я никого никуда не приглашаю, ни просто, ни сложно. Все, что я делаю, я делаю насильно, вопреки разуму и приличиям, - с еще большей чопорностью заявляет Мореход. - Скоро здесь будут оба - Викинг и Дубина. Пора бы тебе на них посмотреть. И решить их судьбу.
  - А почему я? - душа у меня уходит в пятки и одновременно взмывает в черное многозвездное небо. - Разве они не сами?..
  Мореход глядит на меня сочувственно. Ну какое "сами"? Кто из вас, людей, "сами"? Когда такое было? Даже оторвавшись от окружающего вас мира, вы немедленно увязаете в другом, внутреннем мире, выпуская его из себя, точно кровь из вен. И пока он обволакивает вас, только что не умираете от близости свободы. Вам кажется, что без якоря плыть невозможно. Это стоя на якоре невозможно плыть. Но люди впаяны в знакомую реальность крепче, чем морские уточки в причал. И хотя море - рядом, никуда не поплывут.
  Мне обидно от его сочувствия. Я вспоминаю, что здесь я - не человек. Я - демиург этой вселенной. Она - моя. Я могу устроить апокалипсис одним движением бровей. Одной силой своего раздражения я могу поджечь даже колышащуюся во тьме массу воды. А если мне станет скучно - тут наступит ледниковый период. И выживут одни мамонты. Если, конечно, я не забуду их создать, мамонтов.
  Бездна ответственности вглядывается в меня, приходится брать себя в руки. Я с досадой машу рукой на кучу плавника - сырого и склизкого - и куча занимается веселым пламенем. Плавник угодливо принимает вид хорошо просушенных поленьев. Я угрожающе смотрю на гигантское, причудливо изогнутое бревно на краю пляжа - и бревно, будто раненое животное, ползет к огню, обламывая сучья. "А захотела бы - гарнитур Людовика Неважно-какого сюда приволокла!" - мелькает в голове.
  Но у меня дела поважнее превращения полоски песка в королевскую опочивальню. В свет костра входят двое - Она и Он. Мои порождения, мои подопечные, мои марионетки. Сейчас я буду резать им ниточки и смотреть, что получится. Но сначала я должна увидеть, изменились ли они. Сделали хоть шаг от тех образов, которые создавала Я, - или остались прежними.
  Дубина усаживается у огня и глядит на нас незнакомыми глазами. Не настороженность проходимца и не готовность зарезать по-быстрому отражаются в этих глазах - разве что на периферии сознания, необязательным дополнением к хозяйскому взору: это моя земля, вы здесь пришлецы, кто такие, зачем явились, докладывайте, да покороче! А Викинг... Викинг просто помолодела и стала рассеянной. Нет в ней прежней змеиной сосредоточенности. С таким покоем в душе добычу не ловят. С таким покоем едут домой на каникулы. Пирожки есть. Лодочкой, карасиком, расстегаем, пампушечкой. С другом сердца миловаться. В спальне, в саду, в поле, у речки. Везде, где траву еще не примяли. Она почти свободна и почти невесома. Зато напарничек ее как свинцовый стал. В песок по щиколотку уходит. Прынц с державой на плечах.
  И как они удерживаются рядом? Она - почти облако, он - почти камень. Должны бы разбежаться в разные стороны, позабыть о странной дружбе своей, вернуться в родную стихию, она - в изменчивость, он - в неподвижность, и встречаться ненароком, не узнавая знакомого лица в белых завихрениях на небосклоне или в серых профилях скал...
  Пока я всматриваюсь в них, разговор течет сам собою. Я без зазрения совести вываливаю на слушателей подробности своих взаимоотношений с мирозданием. Они слушают меня, а слышат только себя, как и заведено меж людьми и демиургами. Викинг приписывает мне собственные прозрения, родившиеся из наблюдательности, отшлифованной жизнью киллера-одиночки. Я не возражаю. Пусть думает, что обязана мне какими-то дарами, подсказками, вестями... Пока она не готова понять, что предоставлена сама себе. Это как оказаться в открытом море. Без якоря.
  Я принимаю решение: дать этим двоим то, чего они ищут. Мое божественное решение крепко, я щедра, душа моя легка, пути мои неисповедимы. Эти двое и сами, не ведая того, дают мне ключ. Пусть я не похожа на Дракона, а он - на меня. Будущее у нас есть. А нет - так найдется. Я его придумаю. Я умею. Иначе не сидели бы напротив меня эти двое, объединенные невесть чем невесть для чего. Идите, дети мои, удача с вами. Я с вами, куда ж я денусь.
  - Как пирожки? - интересуюсь я, входя в кухню.
  - Да скоро уже, - радостно отвечает Константин, заглядывая в духовку. - Ты чего так долго?
  - Ага, долго, - рассеянно киваю я. - Даже проголодалась.
  Еще бы! За целую ночь у костра поневоле проголодаешься.
  - Слушай, у тебя все волосы в песке! - удивляется Дракон. - Ты где так испачкалась?
  Я только отвожу глаза. Что тут скажешь?
  
  
  * * *
  
  
  "Старик, мне страшно!" -
  "Слушай, Гость, и сердце успокой!
  Не души мертвых, жертвы зла,
  Вошли, вернувшись, в их тела,
  Но светлых духов рой".
  
  С.Т.Кольридж "Сказание о Старом Мореходе"
  
  С тех пор, как мы попали в зазеркалье, перед нами точно альбом открыток раскрыли: цветущие равнины, таинственные болота, огнедышащие горы, разноцветные холмы... Вот только моря нам ни разу не показали. Хотя все дороги зазеркалья ведут именно к морю.
  Разжечь костер - ночью, на пляже, рядом с полосой прибоя - это особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Поэтому даже если тебе не нужно ни греться, ни рыбу жарить, ни комарье отгонять - все равно. Разведи костер и вглядись в его алое сердце, пляшущее под шум волн, как под медленный рокот далеких барабанов. И увидишь будущее.
  Или, по крайней мере, истинное лицо настоящего.
  Языки пламени режут темноту на дольки и снимают маски с существ, сидящих на песке по ту сторону костра. Трансакция больше не старуха с добродушно-понимающим выражением лица, броллахан больше не бестелесный призрак в провисшем плаще. И я больше не я, и Дубина больше не Дубина. Костер раскрывает нашу ложь, ни в чем нас не уличая и не насмехаясь над неудачной попыткой соврать.
  Костер, костер, людям бы у тебя поучиться. Если бы не их страстное желание одержать победу над ближним - хоть самую смешную, хоть самую игрушечную - не стояли бы между нами непроницаемой стеной ложь и отчуждение, не пришлось бы тратить жизнь на пробивание брешей в чужих стенах и на непрерывную починку своей собственной...
  - Значит, вот ты кто... - роняю я, всматриваясь в бывшую помощницу свою Транскцию, некогда явившуюся мне под видом Безумной Карги, - не ожидала...
  - Конечно, ожидала! И даже звала, - кивает Трансакция. - Иначе меня вообще бы тут не было. Мне здесь не место, сама понимаешь.
  - Как, ты говоришь, тебя зовут? - небрежно спрашивает Геркулес, тоже изменившийся нехило. Куда-то исчезли шрамы от плетей и кандалов, клеймо на плече, удостоверяющие его принадлежность рабскому сословию, зато в манерах появилась вальяжность, во взгляде - снисходительность...
  - Ася, - улыбаясь, повторяет довольно молодая сероглазая женщина, сменившая добрую старую Трансаку. Есть в ней что-то раздражающе знакомое: как взгляну в это лицо, так сразу начинаю припоминать, где я могла его видеть - думаю-думаю, а вспомнить не могу...
  - И ты из нижнего мира? - снова встревает Геркулес, ставший до неприличия независимым и любопытным.
  - Ну, это для вас он нижний, - смеется Ася. - А для меня он очень даже срединный.
  - А суккуб с маридом тогда откуда? - недоумеваю я.
  - Ну, - мнется новая версия мистификаторши Трансакции, - эти миры и для меня низковаты. Где-то на уровне, гм, малого таза.
  - Грубо говоря, моя епархия, - смеется бывший броллахан, обретший плоть - и какую!
  Капитаном "Летучего Голландца" бы ему быть, в такой-то плоти. Соль этого моря, плещущего за нашей спиной, у него в крови, в костях, в радужке глаз, в каждой клетке тела. При такой внешности не требуются ни ругающиеся на всех языках мира попугаи, ни камзолы с золотым шитьем по обшлагам, ни сабли-пистолеты, бренчащие при ходьбе в такт поскрипыванию протеза. Да и протез тоже не нужен. И без этих красивостей видно - мореход. Старый мореход...
  - "Две сотни жизней смерть взяла, оборвала их нить, а черви, слизни - все живут, и я обязан жить!" - бормочу я, смотря в равнодушные глаза цвета ночного неба и ночного моря.
  - А! - отмахивается Мореход-броллахан. - Романтически-наркотические бредни. Матрос, убей он хоть альбатроса, хоть жену родную, не сбрендил бы, точно бедолага из баллады, хоть какие ему глюки показывай. Мореходы - народ крепкий, к глюкам привычный...
  - Особенно такие, как ты, - ухмыляется Геркулес.
  - А такие, как я, - особенно! - возвращает ему подначку Мореход.
  Пока они перешучиваются, я сижу, привалившись спиной к камням волнолома, и перевариваю все, что узнала за длинный, бесконечно длинный вечер.
  Когда, пройдя рощу навылет, мы не обнаружили ничего похожего на реку времени, Геркулес лишь плечами пожал. Ну нету и нету. Мне бы тоже плечами пожать: а я что могу сделать? - и вернуться в рощу, на новый круг. Но я почему-то была уверена: идем мы правильно и скоро будем на месте. Меня тянуло в сторону от лесов, к морю.
  Трудно не узнать взморье, поскучневшую природу, волны песка с редкими пучками колючей травы - как предупреждение моря о скором своем появлении на горизонте. Мы понимали, куда идем. Вот только не знали, зачем.
  Оказалось - чтобы еще немного развеять зазеркальный туман, пеленой окутавший наши мозги. Еще чуть-чуть себя высвободить из-под гнета страхов и надежд, перевирающих реальность на свой лад...
  Эти двое уже ждали нас у полосы прибоя. Даже костер соорудили. Для вящей доверительности атмосферы, наверное. А как уселись мы с другой стороны огня, так они нам и объявили: никакие мы не Трансакция с броллаханом, а существа из нижних миров - демоны, если хотите, но не ваши. Скорее уж вы с Дубиной - наши люди.
  Ася - женщина, которую Мореход много лет водит опасными путями по своему морю. Морю Ид. Сам он суши сторонится, хотя, как все моряки, много берегов видал. И все-таки знает только воды. Их он знает даже лучше, чем звездное небо над головой или палубу под ногами. Море Ид - не просто жизнь Морехода, оно его душа и плоть. Не удивительно, что Мореходу скучно наедине с собой.
  Поэтому в любом порту, в который заходит, старый пират выбирает себе попутчика. И берет с собой в море Ид, не спрашивая согласия. Мореходу без разницы людское мнение. На любой счет. И к каким бы пристаням ни причаливал корабль, никуда попутчик не денется. Бывает, что так и умирает на корабле, посреди таинственных вод, не зная, где суша и есть ли вообще на свете такая вещь, как суша.
  Нет, Мореход, конечно, пират и тиран, но не рабовладелец.
  Вот Ася, например, вольна уйти куда угодно и в какой угодно момент. Да скажи она посреди дороги: назад! Вернемся в порт, я хочу сойти! - и повернет Мореход, и доставит ее в любую точку любого из островов своего архипелага, между которыми курсирует целую вечность. Но Асе некуда идти. Потому что Мореход берет в попутчики бездомные души - а это привязка куда надежнее, чем канат или цепь, которые всегда есть шанс перепилить...
  Когда человек годами бродит по ненавистной ему суше и знай себе мечтает, как бы ему отсюда сбежать, он подманивает Морехода, словно птицу на манок. Мореход, если звать его всей душой, не может не придти.
  Конечно, ни Ася, ни другие, те, кто был до нее, не радовались появлению своего "избавителя". Да и кто обрадуется, поймав тигра за хвост? Знатная добыча, живым бы от нее уйти... Но билет уже куплен, вояж не отменить.
  Так что Ася и Мореход много лет вместе. Время от времени Ася выбирается в наш мир - она называет его верхним - чтобы избавиться от опостылевшего ей моря. И Мореход сразу же оказывается рядом. Неизвестно, почему. Может, тоже не прочь развеяться в иных мирах?
  Ну, и над нами шутку сшутить, не без этого. Обоим нравится пугать и путать. Но и помогать нравится. Ася бывает довольна, когда историю, в которую она встревает, не зная ни начала, ни конца, удается растянуть еще немного, чтобы, как она говорит, "получился завиток". Впрочем, если для этого понадобится убить одного или нескольких из нас, Ася, пожалуй, отступится от любимых забав. Она не злая. Просто шутница, как все демоны. И эльфы.
  Сегодня - нет, уже вчера - Ася подсказала мне, ЧТО видел маленький Эркюль собственными глазами, но крепко-накрепко запретил себе вспоминать. Зачем она это сделала? Чтобы посмотреть, воспримет ли его высочество принц Эркюль внезапный удар прозрения, нахлынувший от моего рассказа о старом убийстве, будто приливная волна. Воспринял. И перенес достойно, по-королевски, не дрогнув. Значит, реки времени не просто вернули Дубину в родную страну - они вернули ему душу. В полном объеме. Так же, как незадолго до этого вернули мне молодость и надежду.
  На этом месте Ася и Мореход обменялись таким же торжествующим хлопком ладонями, как когда-то Кали с броллаханом - видать, у демонов и высших сил этот знак в моде.
  Мы с Геркулесом, по идее, должны благодарить сверхъестественную парочку за оздоровление наших душ и за открытие новых жизненных перспектив, но мы отчего-то не спешим припадать к их стопам со славословиями.
  Вселенная, в которой каждый из нас устроился - почти безопасно, хоть и без особого комфорта, - с появлением этих двоих рухнула. Обнаружив, что Дубине незачем проводить дни в рабстве, а мне - в будоражащей кровь беготне от агентов Старого Хрена, мы так и не поняли, чем теперь жизнь заполнять. Среди открывшихся возможностей немало таких, что рядом с ними и рабская, и киллерская доля слаще меда. Но выглядят распрекрасно, совсем как идиллия Геркулеса, женившегося на Корди и живущего вместе с нею долго и счастливо "even after"...
  Потому-то мы и медлим. Не уверены, что Мореход и его пленница на нашей стороне.
  - И что теперь? - наконец, спрашиваю я. - Навеселились вволю или еще не совсем?
  - А чего ты хотела, Ася? - обращается Мореход к помрачневшей спутнице. - Ты заявляешься сюда, будто Карабас-Барабас, объясняешь: весь здешний мир - твой театр кукол, а все они, включая самых крутых, - херня из папье-маше на ниточках. И ждешь, когда тебе падут на шею со слезами счастья?
  - Врешь. Опять врешь, - без тени возмущения реагирует Ася. - Не обращайте на него внимания, он за всю жизнь не сказал ни слова правды. Просто не умеет. Я понимаю, вам так и показалось: пришлый демон заявляет, что вертит вами как хочет, а вы его еще и благодарить должны. На самом деле все не так.
  - А как? - интересуется Геркулес. Он на удивление спокоен и благодушен.
  - Да как всегда! - улыбается Ася. - Любой информатор что-то скажет, что-то утаит, в чем-то поможет, в чем-то навредит. Не за ручку же мне вас водить, не с ложки же решениями кормить?.. Сами разберетесь, не маленькие. Я здесь - гость, к тому же случайный. И проведи я тут хоть сотню лет, все равно не приживусь. Моя родина - совсем другой мир. И никуда мне от него не деться... Как и вам - от своего, между прочим! - энергично тычет она пальцем в мою сторону.
  Мы с Дубиной переглядываемся. Пожалуй, роль кукол в чьем-то сундучке, театре, спектакле нам нравится еще меньше, чем медленное продвижение по самому запутанному из маршрутов...
  - Куда ж нам плыть? - иронически вопрошает Геркулес, потягиваясь.
  - А это тебя надо спросить, куда! - неожиданно отвечаю я на вопрос, не мне адресованный.
  - Почему... меня? - замирает Дубина.
  - Потому что Кордейра - твое порождение, - отвечаем мы с Асей. Хором. Смотрим друг на друга и смеемся.
  - Мое? - все еще не понимает Геркулес.
  - Ну да! - говорит Ася. - Ты мечтал о принцессе, которую мог бы спасти, как истинный рыцарь. И которая полюбила бы тебя, не спрашивая, есть ли у тебя замок, земли, дружина, положение в обществе. Разве ты этого не понял?
  - Выходит, я волшебник? - изумляется мой несообразительный друг.
  - Здесь каждый из нас - волшебник. Более ли менее, - вступает в разговор Мореход. - Самые нужные вещи оказываются рядом, куда б ты ни шел. Самые подходящие знакомства рано или поздно заводятся. Самые желанные пути ложатся под ноги. Даже если ты их сразу не признал.
  - Вот и скажи нам, где твоя принцесса, - договариваю я за всех разом.
  - Она больше не принцесса... - качает головой Дубина. - Видать, я ее заставил принцессой стать. Она такой судьбы для себя не хотела, но ради меня приняла ее и терпела, сколько могла.
  - Чем же оно ей так не нравилось? - пожимаю я плечами. Хотя мне известен ответ.
  Ну что хорошего в судьбе принцессы? Сиди да суженого из всех окон выглядывай. И надейся, что он окажется не очень... противным. Я бы на ее месте еще до всяких там эпидемий, избавивших меня от властной родни и государственных интересов, собрала котомку - да и ушла куда глаза глядят.
  Но Дубина нафантазировал Кордейру кроткой и нежной, словно шелк. Вот она и не рванула когти подальше от замка, сидела смирно, его дожидаючись. Дождалась. И только потом обнаружила, что есть в ней, под шелковыми путами, стальной стержень. А теперь, значит, решила себя во всей многогранности реализовать.
  - И все-таки куда?.. - размышляю я, не дожидаясь ответа.
  - В леса! - рубит Дубина. - В глушь и в чащобу. Чем дальше от людей, тем лучше.
  - Думаешь, люди ее пугают? - Я поднимаюсь на ноги, всматриваюсь в горизонт. Красная полоса над морем горит ярко-ярко. Рассвет.
  - Когда-то да. А теперь она их пугает, - убежденно произносит Геркулес.
  Мы больше не обращаем внимания на своих странных собеседников. Незачем нам с ними советоваться. Незачем и прощаться. Может, встретимся еще, а может, и нет. Мореход с его умением читать в глубине человеческих сердец и с привычкой ко лжи мне уж точно не по вкусу. Ася... Не знаю. Ее отношение к нашей судьбе как к своей забаве мне тоже не нравится. Хотя саму ее мне жаль. Будь у меня такой бессменный спутничек, перезала б я ему глотку во сне - и рука бы не дрогнула. Лучше одной болтаться по гребням волн на "Летучем Голландце", чем терпеть компанию всеведущего мифомана.
  Впрочем, по ту сторону огня уже никого нет. Ушли. И слава богам всех пантеонов, что ушли.
  
  
  Глава 14. Молот ваших личных ведьм
  
  
  Хаська любит снег. Ходит по нему, утопая до самого брюшка, осторожным охотничьим шагом. Вытягивает шею, внюхиваясь в морозный воздух. Растворяется в своем внутреннем уссурийском тигре и снежном барсе. Кривенькие толстенькие ножки ее обретают первобытную хищническую стать. Дикая природа совершает удивительные пассы над изнеженным кошачьим телом. И тело на глазах преображается.
  Я наблюдаю за кошкой, привалившись к неопознанному стволу. Удивляюсь людям, которые навскидку заявляют: это бук, а это граб! Какой бук, кого граб? Я их не узнаю, даже если они придут на мой порог и вежливо представятся. А уж зимой-то, без единого листика... Едва эта мысль приходит мне в голову, с дерева падает лист. Скрученный в хрупкую, словно обгорелый документ, трубочку, серо-черный, нечитабельный.
  Природа - великая шутница. То кошку в тигру превратит, то зимний лист - в полусожженный компромат...
  И все равно мы верим, что разум сильнее. Что он сумеет вовремя распознать все дружеские, все вражеские, все грубые, все тонкие - словом, просто ВСЕ шутки, приготовленные природой на его долю. На долю невыразимо серьезного лоха без чувства юмора. А он именно таков, наш разум.
  Иначе отчего он так страдает при мысли, что пришедшее наконец-то в мой дом счастье - прямое исполнение мамашиных цэу?
  Да-да-да. Как же меня корежит при мысли о ее пожеланиях на Рождество! "Завести семью, нормальную работу и здоровья побольше" - так, кажется? И вот материнское напутствие исполнилось. По крайней мере, перспективы открываются в том самом направлении, родительницей указанном. Дракон - кандидат в мужья, кандидат в работодатели и кандидат в психотерапевты, он выведет меня из одиночества, болезни и неустроенности на торную дорогу большого человеческого счастья... Чего добрая мамочка для любимой доченьки и хотела. Выходит, доченька ее - неблагодарная тварь, не оценившая мамочкиных мудрых наставлений, сопротивлявшаяся им до потери дееспособности...
  Может, со стороны оно так и выглядит: старшие получше вашего знают, чего вам надо, соплячье. Вот и не рыпайтесь. Откройте мозг - пусть впитывает родительские напутствия, точно желудок - углеводы.
  Старшее поколение выводы подтасовывает мастерски, этого у них не отнять. Эпоха застоя их, что ли, до бриллиантового блеска отшлифовала? Я ведь знаю, как все будет... Для начала они обдерут детали с принципа, будто мясо с костей. И то, что счастливым можно быть только со СВОИМ избранником, на СВОЕМ поприще, став СОБОЙ, ненароком выпадет из поля зрения. Ведь что самое важное? Самое важное - это принцип! А в принципе сказано: узри свои главные цели - муж-работа-здоровье, проставь крестики на фюзеляже и считай, что жизнь состоялась! И не замахивайся на слишком крупную дичь, выбей хоть что-нибудь, криворучка ты моя косоглазая...
  И если мать права, если принцип важнее деталей, то, значит, весь мой путь против течения, поперек указателей, в свою степь выглядит колоссальной ошибкой, пустой тратой времени, нелепым фарсом, сыгранным под режиссурой природы, любящей пошутить над разумом. Я четверть века - да нет, больше, больше! - гребу прочь из последних сил, хотя единственное, что требуется - это осознать: "а счастье было так возможно, и так возможно, и вот так"! Но всегда в одном и том же месте - в браке. И уже битых двадцать пять лет я могла бы им, счастьем, наслаждаться, кабы приняла из маменькиных рук в пубертатные годы чудесные какого-нибудь Имярека-младшего, сына Имярека-старшего, друга семьи, функционера с суконным рылом - в три дня не обцелуешь свекра дорогого...
  Работа, видимо, тоже могла бы озарять мой жизненный путь чистым блаженством. Так и было бы, согласись я по молодости на маменькины предложения влиться в ряды юных секретарш. А там и кадровиков, держащих крепкою дланью целые коллективы и управляющих силой доносительства и подстав. И не пришлось бы продираться сквозь буреломы-ветровалы-выворотни, из которых писательская стезя, собственно, и состоит...
  О личности вообще молчу. За меня все психиатры сказали: психическое здоровье, по их мнению, равняется легкой дебильности. За каковыми пределами лежит нива девиаций* (Отклонений - прим. авт.) и деформаций. Любые творческие усилия выгоняют нас из рая, населенного легкими дебилами, в нашу личную сумеречную зону.
  Нет, не верю я в пользу умственной энтропии* (Необратимое рассеивание энергии, отклонение реального процесса от идеального - прим. авт.). В возможность счастья где попало и с кем попало, по факту обладания крестиками на фюзеляже. Не убеждает меня старушечья риторика. А то, что множество народу она таки убедит, и станет этот народ мыть мои кости и белье мое перетряхивать, обсуждая глупость мою до слюнотечения, до пароксизмов единогласия, до эйфории Несправедливо Обиженных Мам... так мне до лампочки. Лишь бы самой не угодить в ловушку их НЛПешной магии.
  - Магия? Кто здесь думает о магии? - Мореход входит в окружающую действительность прямиком из сугроба, в полуметре от Хаськи, пристально изучающей зиму. Кошка совершает кабриоль* (Балетный прыжок, в котором нижняя нога ударяет об верхнюю под углом перед приземлением танцора на нижнюю ногу - прим. авт.), означающий крайнюю степень изумления. Хоть и говорят, что кошки могут видеть незримое, но не до такой же степени?.. Что-то непонятное сгущается в тоннелях между мной и верхним миром, между верхним миром и морем Ид, между морем Ид и мной. Мы образовываем странно стабильный треугольник, внутри которого, как на Бермудах, происходят удивительные вещи.
  - Наконец-то! - всплескивает руками Мореход. - Наконец-то мы заметили очевидное! Утютюшеньки!
  Очевидное. Это он про что? Про то, что старшее поколение самочинно овладело техниками нейролингвистического программирования и вовсю канифолит нам мозги или...
  - Или. - В голосе Морехода звучит не просто удовлетворение - торжество! - Или то, что ткань верхнего мира уплотняется. Ты просекла, что весь год занималась ткачеством. Ура.
  - Ты хочешь сказать... - я стараюсь не поддаваться на провокации и не впадать в глупые пререкания, мне нет дела до того, что он думает о моем уме, он сам - порождение моего ума! Или нет? - ...ты хочешь сказать, я все эти месяцы планомерно ткала свой собственный мир? Как гобелен? Это что, значит, я - парка* (Па́рки в древнеримской мифологии - три богини судьбы. Прим. авт.)?!
  - Угу. Мойра. - Мореход кивает головой, точно собачка с ветрового стекла - кивает-кивает-кивает, все никак накиваться не может. - Или даже все три. Надо же не только прясть, но и мотать, и резать. Кто ж за тебя мотать будет? Мотать за тебя никто не собирается!
  Кажется, он меня заклинает. Не в смысле "умоляет", а в смысле "налагает заклятье", как на демона, которого нужно любой ценой удержать под контролем. Что ж, если я способна создавать миры, то, очевидно, противоположное мне также доступно. Только оно, наверное, требует аналогичных затрат - дикого количества времени и кошмарного напряжения сил. Буквально на грани безумия. Я смотрю на Морехода и понимающе улыбаюсь. Сколько бы психиатров ни поджидало меня за углом со смирительными рубашками, а от таких подарков не отказываются.
  - Сейчас, - говорю я ласковым тоном существа, заносящего палец над самым страшным кошмаром ядерной эпохи - над красной кнопкой, - ты расскажешь мне подробности. Не отвлекая меня суесловием и подначками. Просто изложишь все по порядку... И плевать, что там тебе как подсознанию полагается! - обрываю я Мореходову стандартную реплику о том, на что он, будучи монстром бессознательного, пойти ну никак не может. Ничего, переживет. Монстры тоже подчиняются демиургам. Мореход на глазах сникает. Похоже, ему не нравится эта идея насчет подчинения...
  - Да ты уже все поняла, зачем тебе детали? - юлит он.
  - Хочу! - безапелляционно отвечаю я. Никому ничего не объяснять - вот главное умение демиурга, его основной рабочий навык. Желание создателя миров - достаточный аргумент... для чего бы то ни было.
  - В общем, - мямлит Мореход, - тебе потребовался мир, где бы ты делала то, чего не можешь делать здесь. Если бы ты стала делать это здесь, у тебя бы, скорее всего, появились альтернативные личности...
  Ага. Диссоциативное расстройство идентичности* (Также известно как расстройство множественных личностей (англ. multiple personality disorder, или MPD) - в этом состоянии один физический индивидуум может обладать более чем одной личностью - прим. авт.) - плавали, знаем. Боже, сколько же я литературы перечитала, пытаясь определить, что мне еще грозит, не расщеплюсь ли я от чувства беспомощности перед окружающей вселенной на кучу усеченных индивидуев, корявых и безбашенных. Не стану ли ночных бабочек опекать и наркотой приторговывать в образе какой-нибудь Мамки Аськи, играть на скрипке в переходах в состоянии Крошки Асютки и бить интеллигенцию в подъездах от имени Васи-Руки-Молоты. Психиатры утверждали, что это не мой случай. Шизофреники - натуры цельные, нерасщепимые. Очередная кошмарная психиатрическая легенда развеялась и я перестала опасаться пробуждения в мужском бараке на зоне, с кружкой чифиря и чинариком, прилипшим к нижней губе (а как же иначе! Вася-Руки-Молоты не мог не занять приличествующее положение в обществе, даже ценой убийства!). И вот - пожалте! - все врет земная психиатрия. Я развалилась не на альтернативные личности, а на альтернативные миры. После чего решила оторваться не в местных подъездах, а во вселенских.
  - Наверное, ты не сможешь мне объяснить, КАКИМ ОБРАЗОМ это у меня вышло? - вкрадчиво интересуюсь я. Мореход смотрит на меня с выражением "А сама-то как думаешь?" Сама-то я думаю: даже если бы он смог, я бы не смогла понять то, что он смог объяснить.
  - Тогда скажи, каким образом это не вышло у других? - мне хочется услышать нечто утешительно-фантастическое. "Ты - избранная! Никто, кроме тебя, не в силах победить..." - а что победить-то? Какие-нибудь Силы Зла, Спящие В Священной Горе Уебуке... то есть Убаюке?
  - Почему не вышло? - пожимает плечами Мореход. - Вышло. У многих вышло и у многих еще выйдет. Или ты вообразила себя... - он всматривается в мое лицо с нехорошей усмешечкой, - ...избранной?!
  Немая сцена в исполнении меня.
  
  
  * * *
  
  
  Перед нами дюны, за дюнами - луга, за лугами - лес. Неизведанный и недружелюбный.
  Не люблю я этих... кущ и чащ. Лес - место своенравное, мстительное и жадное. Питается страхами людскими, любит поиграть в жестокие игры, правила которых меняет как хочет, путнику не сказавшись. Заставит кружить на одном месте много дней подряд - и будешь ходить от куста к кусту, не узнавая одной и той же опушки, одних и тех же елок и осин. С попутчиком разведет - и бегай, перекликайся, напряженно слушая насмешливое эхо, пока не наткнешься на друга сердечного. Или на голодного медведя - это уж как повезет. Лучше бы Корди в горах обосновалась или в чистом поле.
  Хотя я понимаю желание девочки спрятаться ото всех, затаиться среди леших и кикимор - подальше от желания местных жителей навязать захожему человеку чужую роль. Тут и моргнуть не успеешь, как тебя уже распознали, дюжиной кумушек сиротку окружили, каждый день с советами наведываются. А там, глядишь, и замуж выдадут, за хорошего человека. Нафиг Кордейре не нужного.
  Нет, самая лучшая роль - это роль невидимки. Поэтому только глаза человека, которого Кордейра действительно любит, смогут ее отыскать. Так что пусть их бывшее высочество поищет свою возлюбленную. А мое дело - топать за Геркулесом. И по возможности молча.
  Откровенно говоря, последнее условие было самым тяжким. Не то, чтобы я логореей* (Недержание речи - прим. авт.) страдала. Но желание узнать, какого черта мы снова не в лес идем, а в деревню, росло с каждым шагом. Дубина упорно двигался по проезжему тракту и как видел деревеньку - сразу бежал в местный трактир. В крайнем случае останавливался у колодца и принимался с населением разговоры разговаривать. Долгие, нудные, пересыпанные нелепыми вопросами разговоры.
  На пятой или шестой Перелесовке-Куролесовке мое терпение треснуло и развалилось пополам.
  - Может, объяснишь, что мы делаем, обходя все эти... Козлодоевки? - брезгливо поинтересовалась я.
  - А ты хочешь по лесам до морковкиных заговин шастать? - вопросом на вопрос ответил Дубина.
  - Да ты хоть скажи, какую такую информацию ты у этих баб-мужиков выведываешь?! - рявкнула я. - То про коровий падеж рассуждаешь, то про несчастный случай на охоте разглагольствуешь, то с интересом вникаешь, как у соседки тройня родилась! Мы что, больницу в окрестностях открыть собираемся?
  - А как же! - расхохотался Дубина. - Был бы я такой же ядовитой заразой, как ты, переменил бы тебе прозвище. С Хитрой Дряни на Нехитрую. Или еще того хуже.
  - Постой, - затормозила я на полном скаку, не обращая внимания на его подколки. - Ты что же, выясняешь, у кого они лечатся? Если своего знахаря нет...
  - Идут к ведьме! - кивнул Дубина. Хотя из нас двоих дубина теперь я.
  - Так значит, Корди в ведьму переквалифицировалась?
  - В кого ж еще? За скотом она ходит не умеет. На кроликов охотиться - и того меньше. Огород завести? Не царское это дело - тяпкой тяпать. Ей, может, и не нужно ни сна, ни еды - совсем как нам с тобой. Но без положения в обществе они не привыкшие. Жить в подземелье и месяцами дрыхнуть на сокровищах Корди и у себя могла. Если она здесь обосновалась, то как-нибудь по-новому, без прежних заморочек. На то оно и зазеркалье.
  Действительно, кого можно противопоставить молодой осиротевшей принцессе, беспомощной и беззащитной? Только ведьму, к которой идут с подношениями, усмиряя страх, коли до смерти припечет. Ведьму, защищенную неведомыми способностями и невидимыми покровителями. Равнодушную, сильномогучую и одинокую. Не нуждающуюся ни в крепостных стенах, ни в преданной армии, ни в льстивых придворных, ни в запуганных подданных. Мощь не меньшая, чем у принцессы-жабы, - и притом своя, не заимствованная.
  Сама б такой стала, кабы не стремление вернуться в молодость, в любовь, в наивную уверенность, что все еще впереди.
  Одного не понимаю: как Дубина ее сердце растопит? Если Кордейра здесь уже прижилась, точно гадюка под камнем, страшно представить, что она с нами, надоедами, сделает. Не иначе, в белок обратит. Или чаю предложит - из какой-нибудь амнезии дикорастущей. Определенно, в гостях у здешнего варианта Кордейры ни есть, ни пить не стоит - мало ли что...
  В очередной Кислоквасовке нам удалось узнать любопытную вещь: дальше лучше не ходить. Потому как поразила соседнюю деревушку красная потница. Все потеют, все красные, все недужные, хозяйство забросили, даже на праздник урожая ни свиней, ни тыкв не привезли. Болезнью заболели. И ждут солдат. Со дня на день ждут.
  Что может значить прибытие солдат в деревню, пораженную неизлечимой немочью, было ясно даже мне, ни разу не историку. Будут искать виноватых. Колдунов, ведунов, сатанинское семя. Ведьм. А кого сыщут, тому дощечку на шею - и без суда, без следствия...
  Переглянувшись с Геркулесом, мы оборвали разговор и свернули с дороги в леса. Где-то здесь наша Корди. На нее население и наведет солдат. И придется ее из огня выхватывать, пока вконец не спеклась.
  Взбодренный близкой опасностью Дубина пер через кусты, не замечая тропинок. Его свистящее дыхание распугивало лесную дичь, включая и ту, для которой мы сами могли стать дичью. Не до крупных хищников нам было. Да встреть спаситель Кордейры хоть саблезубого тигра - плюнул бы ему в морду и дальше пошел. А тигр сел бы на попу и долго думал бы: что это было?
  И все-таки мы опоздали. Как и в прошлый раз.
  У самого подножья горы угнездилась избушка - по всем приметам ведьмино жилище: пучки трав по стенам, котел с дурно пахнущим варевом, дурно пахнущие куры во дворе. А на столе в углу... серебряный гребень. Тот самый, которым Корди по вечерам расчесывала волосы. И мебель, раскиданная по углам, переломанная - только отряд солдат может так изломать хилые табуретки, всем скопом ловя мечущуюся в ужасе женщину...
  Взвыв от ярости, Геркулес принялся... раздеваться. Я некоторое время тупо наблюдала за его неадекватной реакцией, потом, почувствовав то же, что и он, сама скинула перевязь и плащ. Одежда нам еще пригодится, как и оружие. А до того - алоха! - парочка огнедышащих тварей, защищающих свое кровное, нежно любимое, сердцу дорогое - вот с чем вам придется дело иметь, солдаф-фоны...
  Я до последнего не знала, обращусь ли я в дракона или в ламию. И в принципе, была готова вывалиться из леса в образе многометровой змеететки, пылающей жаждой мести. Это бы научило всех почтительному - и даже сверхпочтительному - отношению к колдуньям. Черной Фурии, исчадию гнева, не потребовалось бы проливать кровь глупой солдатни. Хватило бы простого "Ссссслушшшшайте, сссссолдаткккки, отпуссссстите девушшшшшшшку..."
  Хотя Черной Фурии было бы приятно поплясать на костях. А вот дракону - нет. Сознание дракона не приспособлено для мести, как и для возмездия. Ум дракона холоден и отстранен. И что самое неприятное, не склонен переживать по поводу скоротечности земного бытия смертных принцесс. Иными словами, дракону пофиг, что его подругу вот-вот убьют. Даже если только что это было самое важное дело на свете.
  После вспышки боли, выжигающей человеческий разум (и человеческую анатомию заодно), ты приходишь в себя другим существом. Всеведущим, ироничным и АБСОЛЮТНО равнодушным. Сознание дракона переполнено восхищенной созерцательностью. Он чувствует бесконечность вселенной и протяженность потоков времени в оба края от мимолетного "сейчас" - с такой остротой, что на активные действия по изменению "сейчас" не способен.
  Вот почему драконы так легкомысленны - от глубины своей нечеловеческой. Что угодно способно отвлечь дракона от судьбоносной миссии. Поэтому не стоит вручать свою судьбу дракону. А тем более двум драконам...
  Игры бликов на глади воды однажды заставили нас позабыть об опасности, нависшей над Кордейрой. И теперь сыграли с нами ту же шутку. Снова.
  Вдруг стало нам ясно: все мы - и драконы, и не-драконы - следуем своей судьбе, и неважно, счастливой она будет или сожаления достойной, самое главное - извлечь из нее урок, который она, по щедрости своей, дарит каждому живому созданию, бла-бла-бла... В общем, мы были двое чешуйчатых недоумков, ненароком постигших дзэн во всей полноте, с познанием собственной природы, а также с освобождением от приязни и неприязни...
  Такого рода озарения всегда несвоевременны. Все, что в тебе есть человеческого, бьется, визжит и протестует против плавности и отстраненности в момент, когда твоего любимого человека, может быть, на костер волокут. Впрочем, оно, человеческое, глохнет где-то глубоко внутри, задавленное драконьим.
  Сделав круг над лесом, высоко в небе, мы зависаем, мерно взмахивая крыльями. Геркулес ухитряется на лету поскрести морду и вдруг изрекает:
  - В лесу нам их не найти.
  - Ага, - бесстрастно произношу я.
  - Спустимся ниже?
  - А если... просканировать местность? - размышляю я.
  - Как это? - оживляется Дубина. Ему сейчас интереснее сама задача, чем результат. Как и мне.
  - Попытайся увидеть их мысли. Отделить от того, что чувствуют олени, кролики, живность всякая. Люди - они... другие, - пытаюсь я донести до Геркулеса невнятную, но такую любопытную идею.
  - Попробую, - хмыкает он и зажмуривается.
  Сознание нескольких солдат и ведьмы, которую они волокут с собой, накинув ей, словно собаке, петлю на шею, оказывается самым громким голосом среди шепота, идущего от лесных обитателей. Мы долго слушаем нехитрые желания: пиво, мясо, сон в постели, отдых натруженным ногам, нашивки за успешно проведенную казнь, белотелая жена деревенского старосты, у которой такой невинно-блудливый взгляд и ярко-красный рот... И жизнь, жизнь, еще немного жизни в домике у подножья горы, трудной, унылой, желанной жизни, минуты которой истекают, и смерть встает огненным столбом перед глазами.
  - Это не Кордейра, - хором произносим мы.
  Действительно, женщина с израненными ногами и ссадинами от петли на шее - не Кордейра. Она старше, она проще и она местная. Эти леса, эти холмы, эта деревня - все, что она знает. Остальной мир для нее - пугающий лабиринт, которого она избегала всю свою жизнь. Даже будучи совсем молодой, она не бывала ни в городе, ни по ту сторону горы. Здесь ей знакома каждая травинка, каждая зверушка - она и сама немногим отличается от трав и зверья. Душа ее - как горное озеро, чистое и неглубокое.
  - Надо ее спасти! - говорю я, отмахиваясь от своего драконьего фатализма.
  - Конечно, - соглашается Дубина. И мы, не сговариваясь, летим в сторону деревни.
  Сказать, что мы напугали местное население, - значит ничего не сказать. Когда прямо на приготовленную к казни кучу хвороста рухнули с небес две крылатых твари, разметав по прутику любовно сложенные вязанки, деревенские прыснули во все стороны, словно зайцы. А мы парой ударов хвоста расчистили себе пространство и сели лицом к лесу.
  Солдаты оказались похрабрее. Их попытки пристрелить нас на месте вызвали у меня гомерический хохот. Дубина красовался, ловя арбалетные болты зубами, пока у отряда не кончились боеприпасы.
  - Отпустите женщину! - наконец проревел он, встряхиваясь, точно мокрый пес. Ведьма, которая во время пальбы пряталась за мужскими спинами, обреченно вышла вперед, рухнула в пыль на колени и провыла из последних душевных сил:
  - Берите меня, только деревню не трогайте!
  - Видите? - ласково прищурилась я. - Она же вас еще и защищает. Развяжите тетку, дураки.
  Двое парней в мундирах принялись, путаясь в узлах, выполнять мою кроткую просьбу. Руки у них тряслись.
  Женщина, освободившись от веревок, незамедлительно потеряла сознание. Видимо, решила, что теперь-то мы ее и схаваем. Сердобольный Дубина метнулся в ее сторону, но офицер выхватил меч, явно намереваясь не допустить ведьмоедства на вверенной ему территории. Геркулес покрутил когтем у виска.
  - Хоть воды ей дай, вояка!
  Вояка кивнул - и по его сигналу все те же двое солдат принялись поливать запрокинутое лицо женщины из фляги. Через минуту она закашлялась и села, утираясь.
  - Что ж вы творите, люди... - прогудел Дубина, осуждающе попыхивая огнем из ноздрей. Человеколюбие дракона заставило некоторых солдат смущенно потупиться. Ничего, пусть подумают над своим поведением.
  - Нам сообщили... - стараясь говорить внятно, произнес офицер, - что эта женщина навела порчу на селение... ввиду чего жители данного селения...
  - В полном составе раскраснелись и вспотели, дристая с утра до ночи! - рявкнула я. - Послушайте, капитан, вы же образованный человек! Вы же участвовали в походах! Неужели сразу не поняли, от чего понос случается?
  - Ну-у-у... - заторопился капитан, польщенный моим уважительным отношением к его боевому опыту. - Еда плохая, хлеб гнилой, мясо с червями...
  - А еще? - экзамен продолжался. - Еще что, если не еда?
  - В-вода?! - выкрикнул хилый с виду, но бойкий солдатик, выныривая откуда-то из-под офицерского локтя. За что и получил тычок от вышестоящих чинов, отправивший чрезмерно бойкого рядового в безопасное пространство за капитанской спиной.
  - А ну поди сюда, голубок! - кашлянула я дымом в сторону крепкого мужика, единственного, кто не сбежал сразу после нашего явления, а остался стоять на крыльце своего дома, намертво вцепившись в резной столбик, подпиравший навес.
  Мужчина подошел, шагая, как неисправный автомат.
  - К колодцу! - скомандовала я. - Вот она, единственная причина вашей хвори - колодец этот сраный!
  Сунув голову в облицованную камнем трубу, я дохнула огнем. Невеликое количество застоявшейся колодезной водицы вскипело, будто содержимое чайника. Вытащив морду в каплях конденсата, я кашлянула и объявила:
  - Всё. Пейте и не болейте. А лучше... - я грозно обвела безлюдную площадь драконьим оком, - поищите место подальше от скотного двора, поняли, засранцы? Вон у вас - и скотный двор, и общественный выгон выше по дороге, кто ж так колодцы копает?! Навоз после дождей куда, по-вашему, стекает, а? Прямо сюда!
  - Говорил же я дуракам, - сквозь зубы прошипел мужик, заглядывая в колодец, - говорил, и не раз... Ах, чтоб тебя...
  - И не вздумайте мстить знахарке, - рыкнул Дубина. - Она ваши шкуры спасла. Кабы не она, болеть бы вам до скончания века. Вашего. А тебе, капитан, никаких нашивок не видать.
  - Да что уж... - махнул рукой офицер. - Спасибо, конечно.
  - Что, казни и гулянья отменяются? - иронически осведомилась я. - Вот и правильно. Женщину мы обратно отнесем. Можете наводить порядок, капитан. Вы знаете, что делать.
  - Знаю! - со злостью сплюнул офицер. - Староста! Приведите-ка сюда всех, кто распускал смущающие слухи. Прутьев, я вижу, заготовлено достаточно, так что...
  - Это мы мигом, - зычно ответствовал староста - тот самый героический мужчина, не удравший при виде аж целых двух драконов. После чего сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. - Трепача ко мне! С женой! И священника!
  - Ну, сейчас пойдет потеха... - прошептал Геркулес, оскалясь.
  Улетали мы, сопровождаемые истошными воплями Трепача, его супруги и жидкобородого служителя культа. Дубленые задницы троицы деревенских всезнаек сотрясались под ударами неумолимой Немезиды. Ничего. Авось после публичной порки их длинные языки, болтавшие дурное про ведьму, живущую за лесом, сами собой укоротятся, а мозги найдут себе лучшее применение, чем сплетни.
  Дубина, прихватив окаменевшую от ужаса женщину лапами за талию, старался лететь плавно и не очень высоко. А я то поднималась вверх, то опускалась к самой земле, пытаясь отыскать хотя бы след мыслей Кордейры. Ничего. Словно и не было на столе в избушке серебряного гребня, такого знакомого и такого неуместного в жилище деревенской знахарки...
  Тетку мы высадили у нее во дворе и посоветовали пройти в дом. А сами, перекинувшись в человеческие тела, спешно оделись и вошли следом. Ведьма сидела прямо на полу, привалившись к ножке стола, будто тряпичная кукла.
  - Не надо так нервничать, - обратилась я к ней, в душе понимая: не поможет. Все произошедшее будет сниться ей в кошмарах еще долго, очень долго. - Мы не хотели вас пугать. Мы ищем одну девушку, нашу знакомую.
  - Откуда это у вас? - мягко спросил Дубина, беря в руки тот самый гребень.
  - Духи подарили... - прошептала знахарка. - Горные духи.
  - Святители-угодники! - охнула я. - Горные духи?! Какие горные духи?
  - Ну, такие... - беспомощно развела руками ведьма. - Из-под горы. Они ко мне иногда приходят, рассказывают разное... Я их слушаю. А недавно эту вещь подарили. Сказали, однажды она мне жизнь спасет. Я не поверила - да, видать, зря.
  - А как их найти, никогда не говорили? - безнадежно спросил Геркулес.
  - Ну как... - замялась женщина. - Выше по склону пещера есть. Оттуда дорога вглубь горы идет. Только я по ней никогда не хожу. Боюсь.
  - Значит, мы пройдем. Собирайся, Дубина, пора. В гору.
  
  
  Глава 15. Битва дракона с тигром на берегу подземных вод
  
  
  Я начинаю мерзнуть. Хаська, наверное, тоже. Мореход приглашающим жестом указывает на сугроб. И откуда в нашем дворе взялся такой огромный сугробище? Ах, да, внутри него - ушедший в землю жигуленок. Зимой он служит основой для горки, с которой детвора катается на санках. А летом - предметом бурной общественной деятельности благоустроителей дворового пространства. Все время, что я живу здесь, благоустроители пытаются избавиться от жигуленка, превращенного детскими санками в кабриолет и вязкостью местной почвы - в деталь ландшафта. Старая рухлядь упорно держится за землю челюстями бамперов. Чтобы отвезти ее к месту вечного покоя, аборигенам придется вооружиться лопатами и мотыгами. Иначе жигуленок не выкорчевать. Он пустил корни и по весне снова прорастет уродливым техногенным пнем, не дающим побегов. Но сейчас он бел, пушист и идилличен. Каждому двору - по горке, каждому ребенку - по отбитой попе.
  Мореход снова машет рукой и в сугробе отворяется круглая хоббитская дверь. По ту сторону двери - неведомая реальность, сотканная не мной, поэтому я ее немного опасаюсь. Но иду вперед, придерживая на пузе замершую от предвкушений кошку. Если там - мокрая палуба, очередной шторм, дикий пляж, мертвая зыбь, Хаська будет очень, очень разочарована. Ей подавай сухость, тепло и людей побольше. Чтоб было кого понюхать.
  Кажется, это не я - избранная, это моя кошка - избранная. Все делается по слову (или по мяуканью?) ее: портовый кабачок, рыбацкий городишко, камин с открытым огнем и много посетителей, пахнущих вкусными рыбьими кишками. Хаська рвется из рук. Вокруг мир ее мечты. Одни пыльные декоративные сети, свисающие вдоль стен до самого пола, чего стоят. Я бы на ее месте не была так уверена. Полы мира мечты уставлены преогромными сапогами, в которых, к сожалению, находятся чьи-то ноги. Хвост и лапы демиургической кошки в явной опасности. Притом, что бедное животное, не избалованное обществом людей, твердо намерено познакомиться с каждым, от кого тянет замечательным душком "Житана" и просроченных морепродуктов. Это ее программа-минимум. Мне остается лишь надеяться на местное гуманное отношение к кошачьему племени.
  Я сажусь за столик с наилучшим обзором интерьера. Чтоб в случае чего извести обидчика моей животины на корню. А Хаська уже путешествует по столам, норовя сунуть хвост в каждую кружку с пивом. Здесь, похоже, все пьют пиво.
  - А можно мне рому? - спрашиваю я Морехода. Он кивает. Я буду пить ром, мой спутник будет пить ром, Хаська будет пить ром, всем рому, домой пойдем на бровях под песни из мультфильма "Остров сокровищ"...
  - Это что за место? - интересуюсь я у Морехода, пока мы ждем традиционный напиток всех сухопутных выпендрежников, забредших в портовый кабак.
  - Да как сказать... - Мореход мнется. - В общем, это МОЕ место. Я здесь отдыхаю. Разговоры веду. Дебоширю. Меняю своих попутчиков на чьих-нибудь еще. И здесь никто не бывает, кроме меня и моих попутчиков.
  Я в ужасе пялюсь на него. Мой проводник по водам бессознательного спятил. Тут же сотня человек народу! Что значит...
  Ах, да-а-а-а! Мелькнуло, мелькнуло в нашем разговоре однажды: он возит нас поодиночке, сколько бы нас ни было. Значит, все эти дядьки в бородах, свитерах, куртках, кителях, камзолах и черт знает в каких еще сугубо моряцких прикидах - Мореходы. Клоны, можно сказать, моего наставника, моего мучителя. То-то они и к Хаське относятся, как к давней знакомой. Иными словами, никому до нее дела нет. Пусть бродит по столам, пусть обнюхивает обшлага, пусть пытается пить из кружек и есть из тарелок. Своя.
  - Сейчас тебе в верхний мир нельзя, - поясняет Мореход, не дожидаясь моего вопроса: почему здесь, почему не у... меня? - Вот успокоишься, привыкнешь к тому, что ты - демиург, а там и...
  - Помнишь, как ты превратил меня в Кали, а сам стал броллаханом? - припоминаю я.
  - Я тебя ни в кого не превращал! - хмыкает Мореход. - Эта, как ты ее называешь, Кали - одна из твоих, э-э-э, функций. Я же тебе сказал - ты не парка, ты все три парки. Нити судьбы и прядешь, и мотаешь, и режешь. То есть смерть - это тоже ты. Чем Кали и занята. Смертью всего сущего.
  - А почему она тогда из нашей, земной мифологии? - торможу я.
  Мореход качает головой: опять ты ерунду метешь! Могла бы и догадаться. Ну конечно, а откуда средневековая киллерша Викинг берет свои познания о том, чего в ее мире не изобрели, не написали, не нарисовали, не построили, не взорвали, не, не, не? Из меня. Демиург строит мир из себя. Другого материала у него нет.
  Вцепляюсь в тяжелый резной стаканчик с ромом и делаю преизрядный глоток. Заниматься рукоделием прямо по человеческой плоти мне боязно. Наплетешь узоров, узлов навяжешь, потом за качество отвечай. И чем за производственный брак оправдаться? Недостатком опыта?
  Вот откуда у моего благоприобретенного страха умозрительности уши торчат. Желание не просто выдумывать сущее, но и знать, чувствовать кожей, мышцами, костями, как оно живет, как работает, как рождает подобное себе - это желание не комнатной зверюшки по прозванию "писатель", а демиурга. Если телом устройство мира не понять - такого навоображать можно... Неудивительно, что создатель миров, отпочковавшийся от моего привычного образа жизни, проникся глубоким презрением к "недоколлегам" из писательского сословия, к этим мастерам недоделанных вселенных. Да, коллеги!
  - Ты что-то сказал насчет избранности? - осторожно спрашиваю я. Мне не хочется выслушивать насмешки. Я уже осознала: нас много. Видимо, для порождения реальностей нужен талант, которым не одна я, замечательная, наделена. И хорошо. Есть у кого поучиться.
  - На обучение не рассчитывай, - обламывает мои надежды капитан единственного в своем роде судна (или миллиардов единственных в своем роде судов). - Все, что тебе надо узнать, узнаешь сама. Ты и тебе подобные - самоучки. И не сказать, чтобы гении. Есть и полные м-м-м...
  - Ясно-ясно! - Я подавляю обличительный порыв распоясавшегося Морехода. - А еще рому демиургу дадут?
  Мне подливают из высокой темно-янтарной бутылки.
  - Кубу либре хочешь? - с оттенком неодобрения спрашивает мой собутыльник. Я качаю головой. Пить в таком месте ром с кока-колой мне представляется нелепостью. Это заведение - не для коктейлей. Оно для честного, грубого, бескомпромиссного пьянства. Единственного вида отдыха уловленных душ и пленивших эти души мореходов.
  - А скажи-ка мне, Агасфер ты мой... - начинаю я, оторвавшись от стаканчика, благоухающего древесными опилками и карамелью, - я могу влиять на нашу реальность?
  - На какую именно?
  - Не на ту, которая моя, а на ту, которая наша, - я делаю эдак рукой в воздухе, не зная, как бы выразиться попонятнее.
  - Хочешь все исправить? - печально улыбается Мореход. Сколько же нас, новичков, сидело тут за столами и мечтало сделать родную реальность комфортабельной... - "Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный"?
  - Ты же меня знаешь, - качаю головой я. - Нет у меня столько доброты в душе, чтоб всем и даром. Многих, очень многих я лично обидеть не прочь. А счастьем наделить - только тех, кого люблю. Нет. Даже так: тех, кого люблю и кому нужна моя помощь. Некоторые и без меня прекрасно справляются. Не маленькие уже.
  - Племянник и его девушка! - Мореход хлопает рукой по столу. Стол возмущенно скрипит. - Конечно же! Уж они-то без тебя пропадут.
  - Не пропадут! - назидательно-нетрезвым жестом поднимаю палец я. - Но будут еще долго нянчиться со своими сомнениями. Проверять себя на прочность чувств. Бояться всего подряд - и перемен, и неотвратимости. Жалаю, чтобы все! - И я тоже хлопаю по столу. Стаканчик подпрыгивает и переворачивается. Рому в нем нет. В бутылке тоже чудесным образом убыло. - Все, кому я жалаю помочь, воссоединились бы в любови и гармонии. Мое слово крепко.
  - Градусов семьдесят пять! - хмыкает Мореход и придерживает меня за локоть. Что, неужели эта смола такая... высокоградусная? Я пытаюсь мотнуть головой. Голова радостно отзывается на предложение и начинает мотаться сама по себе. Остановить ее не представляется возможным. Придется научиться с этим жить.
  - Пора тебе проветриться, - удрученно замечает капитан и щелкает пальцами у меня перед носом. От изумления глаза мои раскрываются во всю глазную ширь...
  И прямо передо мной распахивает черные крылья ангел. Он огромный, я запрокидываю голову, ветер со свистом рвет на мне пальто, толкает в грудь, будто взрывная волна, но ангел не обращает на меня внимания, ну да, он же неживой, он же статуя, мы снова в Берлине, на смотровой площадке кафедрального собора, не так уж тут высоко, этажей тридцать, но мне и этого довольно, от ужаса я сразу трезвею, хотя казалось, что это попросту невозможно - вот так, в момент протрезветь... Я чувствую, как металлические листы прогибаются под моим телом, как плывет в надмирной пустоте гулкое тело купола - и хватаюсь за первое, что под руку подвернулось. Герка. Как всегда. Геркин могучий локоть у меня в руках и можно перестать бояться чего бы то ни было. Уффф. Спасена.
  Теперь я готова слушать. В голове у меня гудит - так же, как под стометровым кафедральным куполом, но я должна сосредоточиться. Здесь было сказано что-то важное. В первый раз я все пропустила, оглушенная своей высотобоязнью. Зато сейчас наверстаю.
  - Черт бы ее побрал, романтику эту! - рычит Герка, балансируя теткой, висящей у него на руке. - Черт. Бы. Ее. Побрал!!!
  Ого! Не помню, чтобы его так колбасило.
  - Понимаешь, Ася, я с детства знал, что я неправильный...
  - Не ты один! - кричу я против ветра.
  Герка не слышит. Или не слушает.
  - У всех вокруг такие высокие устремления, ну такие высокие! Никто не хочет быть обычным. Все собираются что-то в этой жизни создать, остаться в памяти народной или хоть пожить на всю катушку. А я... я слишком приземленный, что ли. Если зверюга выздоровела и ее хозяин перестал глядеть, как приговоренный, то и всё. Не то чтобы я слезами умиления обливался, но мне этого достаточно. Я доволен. И что завтра будет то же самое, меня нисколько не напрягает. Я вообще люблю, чтоб было то же самое. Конечно, хорошо бывает уехать, попробовать то, чего раньше не пробовал, посмотреть разные места, но для меня это не главное. Не буду я годами по Африке с кинокамерой мотаться, жопы слонячьи снимать. Меня сразу на мысли пробивает: как там мои? Вспоминаю все, что не сделал, боюсь, что без меня в клинике зарез, что кто-то из пациентов помер, потому что ему вовремя лечение не назначили... Люди такие дураки! Придут, увидят, что их врача на месте нету - и откладывают осмотр на потом. А у болезни нет никакого "потом"! Ее хватать надо, пока есть, что хватать. И лечить немедленно. Для животных время быстрее идет, чем для человека. Человек бы месячишко потерпел, перемаялся, а зверь на глазах сгорает. И приезжаешь, и видишь, что остается только усыпить, и начинаешь думать: был бы я тут месяц назад, может, сделал бы все как надо. И еще пару лет пациенту бы отвоевал. А сейчас, когда я тут столько времени, извелся совсем...
  - Хочешь вернуться?
  - В том-то и дело, что не знаю. Тут Хелене. Вот и с нею тоже не знаю, как быть...
  - Чего не знаешь-то?
  - А того! Обычный я, обычный, ты понимаешь? То, что все называют "жлоб"! Никакой во мне нет романтики, сложности этой, интересности, что ли...
  - Гер! Ну на хрена бабе мужик со сложностями? Будто ей собственных сложностей не хватает... А не хватает, так она себе найдет, мы на это мастерицы.
  - Вечно ты смеешься, Аська. Ты не замерзла? Губы синие совсем. Пошли вниз.
  Вниз - это по витой лестнице в пропасть, обеими руками в перила вцепившись. Спустившись, обнаруживаю, что одна из ладоней разодрана в кровь. Царапина неглубокая, но болезненная. Гера перевязывает мне ладонь носовым платком и ворчит, что прижечь нечем. У нормальных теток хоть духи в сумочке болтаются, а у меня и того нет. И как это я без духов на верхотуру полезла? Всегда ты так, Ася, знаешь, что боишься, а лезешь. Аптечку надо с собой носить. А то как раз нагноение заработаешь.
  Я гляжу на племянника и вздыхаю. Тяжело быть добрым, заботливым, ответственным в мире безоглядных романтиков, которым количество новых впечатлений важнее качества прожитых лет.
  - Гер, - говорю я тихо. - Никакой ты не жлоб. Ты самый настоящий принц. И как тебе это объяснить - ума не приложу...
  
  
  * * *
  
  
  Внутри толщи камня времени не существует. Можно, конечно, расстараться, прихватить с собой множество хроноизмерительных приборов и каждые несколько минут удостоверяться, что прошли именно минуты, а не часы и не дни.
  По мере удаления от внешнего мира секунды ползут, все замедляясь, пока не замрут совсем, точно тебя поглотила подгорная сингулярность. Впрочем, ничто и никто тебя не поглотит, если воли страхам не давать. И просто идти, пока не войдешь под своды тронного зала.
  Большинство гор удовольствуется примитивными лабиринтами. Иногда узкий тоннель вспучивается камерами размером с малогабаритную квартиру. Ни залов, ни площадей, ни дворцов, ни озер, отражающих величие Короля-под-горой и мастерство его народа. Такой лабиринт - точь-в-точь город, построенный вокруг промкомбината. До поры до времени его жителям не до украшательства. И жилпункт раскидывается унылой паутиной улиц во все стороны от махины производственных корпусов. Один бог судьбы и удачи знает, станет ли это настоящим городом или так и останется нагромождением ходов и лазов.
  Но здесь перед нами открылся даже не тронный зал - нет, то был целый аквапарк: высокие своды с канделябрами и драпировками-сталактитами, колонны-сталагнаты* (Колонны, возникающие при соединении сталактитов и сталагмитов - прим. авт.), теряющиеся в полутьме. А в центре - озеро непроницаемо-черных подземных вод, играющее отсветами фосфоресцирующих стен.
  Да не прочти я за всю жизнь ни единой сказки, мне бы и тогда стало ясно: это самое важное место в мире подземного народа. И рано или поздно они заявятся сюда, чтобы расспросить чужаков, зачем те приперлись к их главному святилищу (а может, городскому фонтану - кто знает?), вооруженные и решительные донельзя.
  Не знаю, сколько времени мы с Дубиной просидели, прислонившись спинами к холодным камням. Нормальные люди за это время, небось, и сами бы камнем стали, но кто бы назвал нормальными - или вообще людьми - меня и моего спутника?
  Наконец, какая-то мозолистая ладошка, по виду совсем детская, потеребила меня за плечо:
  - Ты за камушками? - и вторая рука протянула мне на ладони друзу аметиста. Темно-фиолетовая гроздь, похожая на виноградную, соблазнительно посверкивала драгоценными кристаллами.
  - Нет, друг мой, - ласково произнесла я. - Подарок царский, но мне он не нужен. Мы пришли к самому важному лицу в городе. Нам надо с ним поговорить, хотя бы недолго.
  - К Королеве Вод? - опешил то ли гномик, то ли кобольд, прячущийся в тени сталактита. - Но она... она ни с кем не разговаривает. И всех прогоняет!
  - Прогоняет? - изумился Дубина.
  - Всегда. Раньше мы по озеру на лодках плавали, пикники на берегах устраивали, свидания назначали... А теперь только подойди к воде, она сразу выскакивает и орет. И водой обливает. Злая, как... как демон!
  - Вот это да-а-а... - протянула я. - Нет, тут что-то не так.
  Теперь я знала: беседа с Королевой Вод нам просто необходима. Если это наша Корди, то она не по злобе третирует подземный народ. Может, они и обладают ясновидением, когда дело касается смертных, но здесь их дар бессилен. Они не понимают, что с недавних пор озеро стало опасным. А эти воды отравлены. Не буквально, конечно, но отравлены.
  - Она идет... идет! - захлебнулся криком кобольд и буквально растворился во тьме.
  Озеро вспучивается переливающимся водяным пузырем. Пузырь растет, растет, вода стекает по его поверхности - и вот, над волнами возникает женская фигура. Фигура, ничуть не напоминающая Кордейру. Во-первых, Корди никогда не была такого роста - вдвое выше самого высокого из людей. Во-вторых, волосы не укрывали ее до самых пят плащом, как будто сделанным из пены. В-третьих, глаза ее не горели зеленым огнем, точно две лампочки на приборной панели. И все-таки это была она.
  - Заче-ем вы пришли-и, сме-ертные?! - Голос, казалось, грохотал со всех сторон сразу, эхо металось, разбиваясь о стены.
  - Корди! - баритон Дубины звучал... непредставительно. Прямо комариный писк какой-то.
  - Ка-ак ты меня-а назва-ал? - всколыхнулась фигура.
  - Кордейра! Ведь это ты! Ты не узнаешь меня? - не сдавался Геркулес.
  - Я... не помню... тебя... - голос упал до шепота, но все равно звучал устрашающе. В нем было столько гнева... Я помню Корди возмущенной, рассерженной, разозленной, но ГНЕВНОЙ? Никогда. Это была ярость стихии, уверенной в собственной правоте. Более того - уверенной в своем праве на убийственную ярость. На уничтожение всего, что мешает ей, стихии, буйствовать и разрушать.
  - Отходим... - прошептала я Дубине, собираясь линять в первый попавшийся подземный лаз. Я не собиралась беседовать с подземными водами, когда они не в настроении.
  Но и Дубина не собирался отступать. Его тело внезапно рванулось ввысь, разрастаясь и... дымясь? Клубы воздуха, скручиваясь в спирали, окутали торс, только что бывший человеческим. Марид. Достойная парочка для Королевы Вод.
  Водяной и воздушный смерчи ударились друг об друга, свиваясь в темный ревущий столб. Озеро мгновенно обмелело, обнажая зубья скал на дне. Смерчи сшибались в схватке, сходясь и расходясь во впадине, едва прикрытой черной кипящей водой. А я беспомощно топталась на берегу, не зная, что противопоставить бешеной силе стихий и кого из этих двоих выручать.
  И вдруг все кончилось. Вода обрушилась из воздуха в каменную чашу, попутно окатив меня и все вокруг. Отплевавшись и откашлявшись, я обнаружила Геркулеса, стоящего на берегу и обнимающего Кордейру.
  - Корди, Корди, Корди... - шептал он, встряхивая бессильно повисшее тело.
  - Положи ее, - чужим голосом произнесла я. - Не тряси. Дай ей отдышаться. Ты ее чуть не угробил, дубина.
  - Это еще кто кого, - с трудом выговорила Кордейра и улыбнулась. - Я тоже... разбушевалась. Как ты, милый?
  "Милый" с усилием сглотнул и не ответил. По его лицу текла вода - и может, не только озерная.
  - Да что ему сделается-то? - прорычала я. - Корди, зачем ты?.. - я не знала, как закончить вопрос. Наверное потому, что там был не один вопрос, а целая сотня.
  - Надо же мне их защитить, - прошептала Корди, слабо махнув рукой куда-то в сторону тоннелей, - от бывшей королевы? Сама-то она никогда им не показывалась...
  - Кто "она"? - Спрашивая, я предвидела ответ.
  Озеро. Вода. Зеркало. Зеркальный эльф. Опять паршивый зеркальный эльф.
  - Она приходит сюда собирать жатву. Ей нужны подданные. Она хочет царствовать, как раньше. Но сюда ей дороги нет. Она прислала меня, чтобы я их заманила. Думала, я сделаю так, что все придут сюда и она получит весь народ разом. А я не позволю! - Корди попыталась приподняться, хотя сил после схватки с маридом у нее осталось немного.
  Так. Все ясно, мне все ясно, я ее убью, когда вернусь, вот только дайте мне добраться до мерзкой туши мерзкой бабы!!!
  - А-а-а-аррргггххх! - ударило эхо, отразившись от свода. Ярость, чистая, огненная, беспощадная ярость переливалась в моем теле, словно магма. Впрочем, моему телу - телу Черной Фурии - это шло на пользу.
  - Стоп, стоп, стоп! - втиснулся в узкую расщелину между стихиями воды и огня неустрашимый Дубина. - Объясните-ка, что здесь происходит! Я требую, чтобы мне объяснили...
  - Да поняли мы, чего ты требуешь, - пробурчала я, подтаскивая хвост поближе и стряхивая с плеча ставшую ненужной и тесной перевязь. - Кордейру сюда втянул зеркальный эльф. Эта тварь надеялась подчинить себе Корди и с ее помощью отправить подгорный народ на нашу сторону зеркала.
  - Всех? - поразился Геркулес.
  - Всех! - четко ответила Кордейра.
  - А зачем?
  - Затем, что ей нужны рабы! Зомби, камикадзе, как ни назови - воины-рабы. С их помощью она надеялась завоевать новых рабов. Вынуть из них душу и заменить тем, что ей так нравится.
  - И что же ей так нравится? - осторожно поинтересовался Дубина.
  - Поклонение! - рявкнули мы с Кордейрой.
  - Ей нужны поклонники. Целый мир, состоящий из поклонников. Чтоб с утра до ночи утопать в комплиментах и чтоб ни единой брезгливой рожи! Она намерена лишь в этих зеркалах видеть свое отражение - в восторженных лицах влюбленных в нее... существ. А кто на нее без отвращения смотреть может? Только зомби. Помнишь, сколько их приперлось в Starbucks? И это лишь передовой отряд! Те, кто попался на ее пути и кого она опутала своей чертовой магией!
  - Ну вот и обращала бы смертных... - неуверенно предложил Геркулес. - Чем ей смертные нехороши?
  - А тем, что из нас черт знает что повылезти может, - усмехнулась я. - Вон, из меня вместо верного самурая суккуб вылез. Посуккубее ее самой. Видать, со смертными ее магия раз на раз действует. Зато местных фэйри, кем бы они ни были, она во что хочешь превратить может. В солдат. В царедворцев. В любовников.
  - В любовников? - Глаза Дубины, казалось, выскочили из орбит и завращались в воздухе. - Этих-то ребятишек?
  - Там, в горах, - слабо вздохнула Кордейра, - есть разные существа. Тролли. Кобольды. Огненные духи. Не все они похожи на детей. Многие огромны, как скалы. А некоторые красивее даже самых красивых людей. Раньше она затягивала в водоворот случайные жертвы. Тех, кто увидел свое отражение в воде. Но ей этого мало. Она велела мне собрать их у озера и создать водяное зеркало. Чтобы они вошли в него...
  - Ага. Строем! - присвистнула я. - А знаешь, что, малыш? Создай-ка ты это зеркало. Для меня лично. - Я подмигнула Кордейре.
  - Я с тобой! - встрепенулся Дубина.
  - Со мной, со мной, куда ж ты денешься, - пробурчала я.
  Вот он и пришел, час моей битвы за себя и за друзей. Пускай мир не рухнет, если я ее проиграю. Кордейра останется здесь, и если я не вернусь - если МЫ не вернемся, убережет волшебный народец от проклятых зеркальных чар. Словом, от моей победы ничего, по большому счету, не зависит. В фэнтези так не бывает. Герои идут биться как минимум за сохранность вселенной. А я?
  А я иду мстить. За свою изгаженную юность. За отнятую любовь. За испорченный характер. За дурные привычки, навязанные мне жизнью, потому что "маменька" у меня была больная на всю голову нарциссическая сука. За все, что я еще надеюсь вернуть, если только броллахан, тьфу, Мореход сказал правду.
  Может, это не самая эпическая цель. Нет в ней возвышенного благородства и дурацкого дзэн с принятием мироздания как оно есть. Зато есть примитивная человеческая идея воздаяния за грехи.
  Ох, и нагрешила ты, чертова пустышка, за время проживания в чужом мире! Никакой ложкой не расхлебать. Пора нам посмотреть, какие магические фокусы ты прячешь в широких рукавах жемчужной парчи...
  По-хорошему, тут бы мне и шагнуть (вернее, вползти - ламией-то я быть не перестала) в поднимающееся из вод зеркало, и принять ужасный бой, и победить в нем, или пасть героическим образом, сжимая окровавленными руками окровавленный же меч (или, по крайней мере, сжимая окровавленными руками обломанные ядовитые зубы), но одну из стен напротив нас точно пляской святого Витта поразило.
  По камням прошла рябь, в трещины пахнуло огнем, выступы сложились в лицо - и прорезавшаяся в глыбе гранита Каменная Морда заговорила.
  - Привет! - сказала она, уверенная: сейчас все мы кинемся целовать ее гранитно личико.
  - Давно не виделись! - откликнулась я, даже не предполагая, что мне принесет эта встреча.
  
  
  Глава 16. Остров, окруженный смертью
  
  
  Сегодня прилетает Хелене. У нее ветер в голове, электрические искры в волосах, огромный сак в багаже, а в саке - вся ее прошлая жизнь. Бесценный никчемный хлам, ключи к замкам, оставшимся за предыдущим самолетным трапом, в предыдущем доме, в предыдущей судьбе. Я восхищаюсь моей будущей невесткой. Она настоящая фехтовальщица.
  А я - вышивальщица.
  Такие, как Хелене, обрубают прежние судьбы одним ударом. Уходят из нагретого, привычного, лишь слегка жмущего и слегка натирающего бытия в новое, неопробованное, единым взмахом режущей кромки рассекая ткань существования. Без оглядки. Без примерки. Без сомнений.
  У таких, как я, с прошлого холста в новую судьбу прорастают зеленые стебли и морщинистые стволы, летящие пряди женских волос, хлопающие на ветру флаги, простертые в мольбе длани, вытянутые в ударе копья и дребезжащие струны мандолин. И я по стежку, по миллиметру перешиваю, переиначиваю вчерашние, саднящие рубцы воспоминаний в клубы дыма, в тающие облака, в слои тумана, в оседающие под солнцем тени. Немало времени пройдет, прежде чем все они растворятся в пейзажной кулисе, а я войду в новую жизнь - вся, целиком.
  И если Хелене понадобится игла, я отдам свою. А если она одолжит мне меч, я приму с благодарностью. Мне надо научиться экономить время. Силы и глаза не те, чтоб вшивать каждую устарелую линию в контекст нового сюжета.
  Я сижу перед лампой Тиффани, включаю и выключаю лиловый купол, гранатовые глаза бронзовокрылых стрекоз на нем вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут. Я маюсь. Мне, вышивальщице, трудно браться за ножницы и резать по живому узору. Хорош он или плох, а я потратила столько... всего, чтобы его создать. И вот, судьба мне говорит: это не узор, это метастазы, они меня убьют, спаси меня, отрежь все, что растет в меня гнилыми щупальцами, ядовитыми иглами, пухлыми язвами, ты же можешь, зачем тогда тянешь, или я тебе не нужна совсем?
  Нужна. Боже мой, как же ты мне нужна, новая жизнь, новая стезя, новые глаза в зеркале, новые люди рядом, как мне нужно все, что ты прячешь в рукавах, доставай свои тузы, мне давно нечем крыть, одна мелочь на руках, да-да, я уже ищу ножницы, я уже держу их в руках, я уже заношу их над краем, я уже ровняю ткань рукой, вот только слезы застят мне глаза и то, что казалось узором, а разрослось опухолью, расплывается и стекает по щекам из-под опущенных век...
  Я должна быть другой, бодрой и оживленной. То есть все, ну все - и люди, и нелюди - сделали свое дело и ждут, чтоб я была хищной и сосредоточенной, точно полководец перед битвой. Впрочем, я и есть полководец перед битвой. И после битвы. Смотря какую вселенную взять.
  Здесь, в несотворенной реальности, закончилась моя Тридцатилетняя война. И, как оно в подобных кампаниях водится, ни одна сторона не победила. Победой оказалось само по себе прекращение военных, полувоенных и околовоенных действий. Моя жизнь лежала в руинах и просила передышки, пока я, словно мамаша Кураж, видела лишь колею, по которой двигались полковые обозы. Всё. Можешь остановиться, скинуть лямку с плеча и идти себе прочь от колеи, в степь и в лес, налегке и в одиночку. Никому больше не нужны твои припасы. И защита твоя - тоже никому. Войска противника перестали терзать то, что тебе дорого. Твой Гера, твоя Хелена, твои сестры и твоя кошка в безопасности. Теперь они справятся и сами по себе. Даже кошка, на которую давно положила глаз Майя Робертовна.
  Значит, можно и нужно уходить в мир, где твое порождение, твоя зазеркальная двойняшка и во сне не отпускает рукоять меча, меряет дороги неутомимыми ногами, глядит на горизонт сверху, ищет способа убить свою мать. Нет у нее другой матери, кроме этой, только она в это не верит и не поверит никогда, даже увидев разъятый труп вполне земной женщины, доверху наполненный стандартным набором внутренностей, - даже тогда Викинг не пустит в себя мысль: это была моя мать! И не надо ей знать правды. Довольно и того, что ты, Ася, знаешь, что такое зазеркальный эльф - существо, сотканное из дурных слов, сказанных матерями своим дочкам, когда те были слишком малы, чтобы дать сдачи... А Викинг пусть думает то, от чего сердце ее не станет кровоточить в предрассветном мраке.
  В любом случае, тамошним созданиям ты нужнее, чем здешним. В сотворенной тобой параллели битва еще продолжается, кровавая, не прикрытая покрывалами словес и балдахинами приличий. Ненависть там очищена от корочки любезностей, брызжет во все стороны и пахнет собой, будто мандарин на морозе.
  Ты, только ты в силах нарисовать серебристый зигзаг в воздухе, от которого голова Жирного Хрена начнет заваливаться назад, раскрывая под вторым подбородком вторую алую пасть, грудь расплеснется красной скользкой расселиной, живот вспучится желтыми жировыми пузырями по краю узкой раны. Не Викинг, не Геркулес, не Кордейра, ревнивая пародия на Хелену - ты сделаешь это. Не им, копящим в себе крохи сил, подаренных нижним миром, бороться с тварью, которую ты выпестовала в своем Ид и извергла в новорожденную реальность. Сила просачивается в людей верхнего мира по капле - через суккубов, ламий, драконов, маридов и прочих посланников твоей, Ася, твоей доброй воли, твоего желания защитить, закрыть от смерти собственным телом, наспех преображенным в мифического монстра. И ты кидаешься в противника, словно снежками, воплощениями злобы, гнева, боли, которые годами вызревали у тебя душе, в душе демиурга. А им кажется, что это адские чудовища, лезущие в их мир прямиком из преисподней.
  Все дела тут переделаны, всем счастья даром, праздничные блюда на столе, Герка кружит подхваченную на руки Хелену, оба хохочут, терминал вращается бесконечным хороводом лиц, Сонькина голова лежит на плече долгожданного мужчины ее жизни, Майка вдумчиво листает компромат на очередную добычу, эта вселенная прочитана до эпилога, мамаша Кураж бредет по бездорожью в нескошенные луга, ищет новой войны...
  Правда, есть еще твои книги, по-настоящему твои, задуманные и начатые без оглядки на Толстух и Кащеев, на кислотное болото формата - и все-таки недописанные, невоплощенные, неродившиеся. Есть Дракон и ваша с ним любовь - так же, как книги, скорее задуманная, чем осуществившаяся. Награда, которой придется пренебречь, иначе не знать тебе покоя, не дрыхнуть безмятежно под пологом ночи, не пить чистой воды, не отравленной мыслями об осиротевшем мире. Ты же хорошая девочка. Вот и брось их всех, иди туда, где нужна. Туда, где твоя война, твоя колея, твои солдаты.
  Я закрываю глаза, опускаю на стол голову, тяжелую голову, которую никогда не смогу больше поднять...
  
  
  * * *
  
  
  Бой в разгаре. Ламия и изумрудно-зеленый дракон, по брюхо увязая в дергающихся, обожженных, изломанных зомби, уворачиваются от небывалого чудовища - грязно-бурого, цвета кровяной корки, многоглавого, многорукого, многоглазого. Вся сила, вся ярость созданных подсознанием монстров обернулась против них самих. Еще бы. Не могут ветви воевать с корнями, а корни-то - вот они. Проклятый Старый Хрен, основа и исток верхнего мира, шутя отражает нападки слабосильных противников. Так или эдак, а жизни ваши станут наши! - смеется он. Она. Оно. Под его усмешкой тела Викинга и Дубины сжимаются, возвращаются в свои человеческие пределы, немощные, бесполезные, израненные. Не будет им свободной жизни, не будет им победы, даже временной, впереди только смерть - и Кали заносит черную лоснящуюся руку...
  Но я-то здесь. Я - достойный противник. Я пришла. Я их не отдам.
  Прежде, чем мое тело делает шаг, бурая уродина, Сцилла и Харибда в единой туше, легонько проводит когтем по животу Геркулеса. Он падает, меч, крохотный, будто перочинный ножик, со звоном отлетает к стене, и к этой же стене, точно бабочка, пришпилена Викинг, кривая бугристая лапа держит ее за горло, Викинг висит, вцепившись руками в острые, как бритва, когти, дергает ногами, из-под когтей по татуированным плечам течет кровь, целые ручьи, реки крови, они ползут по стене и вливаются в кровавый след, оставленный Дубиной. Конец.
  Я с воплем подскакиваю и открываю глаза. Нет. Этого еще не было. Этого не будет. Если я встану и пойду туда вместе с ними. Или вместо них. У меня нет другого выхода. У меня вообще нет выхода. Стена с обвисшим телом моей аватары и пол с обмякшим трупом ее друга, да озеро их крови - вот все, что у меня есть. Смотрите, хреновы демиурги, что делает с вашими мирами надежда на хэппи-энд! Смотрите и запоминайте: создавая мир, вы даете ему закон. И по этому закону все идет, а не по вашей воле. Никакими корректирующими чудесами не собьешь мир с пути, заданного в начале времен, у истока судеб. Единственный выход: заявиться самолично и биться саморучно. Не заставляйте своих солдат сражаться с демонами, жрущими вашу душу. Потеряете все и всех. Да и сами пойдете на корм силам зла.
  - Армагеддон, апокалипсис и данс макабр! - хлопает в ладоши темноглазый мужчина в зюйдвестке. Кто это? Ах, ты... Опять ты. Пришел позлорадствовать, бесполезная ты скотина?
  - И когда же ты наконец поймешь? - он подхватывает меня, оседающую на окровавленные плиты. - Если и есть у тебя помощники, то я среди них - первый. Все это, - он обводит рукой заваленную телами комнату - и страшные груды истаивают, темным мороком расползаются в воздухе, - ее мечты. Ее планы. А мир вокруг - ТВОЙ. Твоя воля в нем закон, не ее. Неужели ты отдашь их - и себя - на съедение? Разве ты не победила однажды? Разве не поняла, что она не всесильна?
  - Она сделала меня такой... - шепчу я, брезгливо оглядывая помещение, уставленное десятками - нет, сотнями зеркал, - ...такой, что в моем мире нельзя жить. Он страшен. Здесь мать уродует дочь, подданные скармливают принцесс чудовищам, а принцев превращают в палачей.
  - Это все красивости! - смеется Мореход. - Для динамики действия, для развития сюжета. Без зла вселенную не создашь. Самое большее - малюю-у-у-усенький райский уголок, микроскопический Аваллончик, карманный Эдемчик. И останется только бегать по периметру, подновлять ограду, совершенствовать защиту. А его обитатели будут сидеть у тебя на шее, невинные и недееспособные, с рук есть, в глаза заглядывать. Нет уж! - Он сажает меня на скамью, взявшуюся непонятно откуда. - Ты дай им столько силы, столько жизни, чтобы не зависели они ни от тебя, ни от одной-единственной битвы со злом. А то каждый из вас, демиургов, норовит устроить распрекрасную утопию под дамокловым мечом, в надежде, что суперпуперамулет надежно спрятан за семью печатями и хранит от любых напастей...
  - Мне бы только от этой напасти их избавить! - Я хватаю Морехода за руку, тяну к себе, лицом к лицу, глаза в глаза, прошу, умоляю. - Помоги мне! Помоги им. Ну что тебе от меня надо? Ну скажи ты один раз напрямую: Ася, сделай что я говорю - и оно уйдет, насовсем уйдет.
  - Не уйдет. - Мореход с сожалением качает головой, в глазах его - вот невидаль! - сочувствие и боль. - Не может зло собрать манатки и покинуть мир, в котором обосновалось. Так не делается.
  - А как? Научи меня, пожалуйста, объясни, я пойму! - меня охватывает безнадежность и... злость. Кажется, так бы и воткнула ему в глаз черную, тяжелую мизерикордию, которая, как живая, шевелится у меня в ладони, хотя еще секунду назад руки мои были пусты.
  - Зло. Можно. Развеять. - Мореход чеканит слова, они падают в мой разум, точно дробины в песок. - Разделить на частицы и развеять. Нельзя победить ВСЁ зло мира в лице какого-то монстра. Или даже целой армии монстров. Разбей его. Распыли. И убей постепенно.
  Я замираю. Ах, вот как? Опять пороть-вышивать? Ну да, опять. И опять, и опять. Нет других средств против зла, кроме нудной, муторной работы, обещанной Ланселотом* (Персонажем сказки Е.Шварца "Дракон" - прим. авт.)...
  
  
  * * *
  
  
  И тут Каменная Морда... лопнула. Вскрылась изнутри, точно каменный фурункул. Мы прикрылись руками, ожидая, что нас накроет огненными брызгами. Ан нет, уцелели. Из проема, щетинившегося оплавленными каменными стрелами, деловито вышла та странная женщина, Ася. Из чего они там созданы, в нижнем мире? Прямо из магмы выныривают - и хоть бы вспотели...
  Ася оглядела нас с безнадежностью во взоре. Или с ужасом? Ну что такого страшного в паре монстров, приготовившихся к битве со злом? Я самодовольно ухмыльнулась. И тут же одернула себя: герои гибнут, когда... Дальше вы знаете.
  В глазах Аси был совсем другой страх. Она глядела так, словно мы все (и она в том числе) смертельно больны. И лишь чудом не отдали богу душу. Но чудо - совсем слабенькое, ненадежное, ему нас не вытянуть...
  - Да говори уже, что случилось! - не выдерживаю я.
  - Нельзя туда, - замогильным голосом произносит Ася. - Вас убьют. Обоих. Я знаю.
  - Что именно ты знаешь? - мягко спрашивает Дубина, берет Асю за руку и усаживает на валун у озера. А зеркало, созданное Кордейрой, все висит над нашей четверкой, призывно переливаясь. Но никто уже не смотрит в его сторону.
  - Я видела... - Ася задумывается, - ну хорошо, пусть будет сон. Подробностей вам знать не надо, но только обстоятельства у моего видения... впечатляющие. - Она набрирает в грудь воздуха и излагает красочные подробности: мое тело, пригвожденное к стене драконьей лапой, бьющее ногами в предсмертной судороге, Дубина, со вспоротым животом ползущий под драконьим локтем к верному, но совершенно бесполезному мечу, наша с ним кровь, стекающая в темное озерце у подножия стены... Смерть, смерть, всюду смерть. Бесполезная, мучительная, героическая. Вижу, как рука Геркулеса ложится на еще целый живот - и невольно подношу руку к шее, которой так скоро предстоит быть раздавленной... а кем, кстати, раздавленной?
  Если нам светит столь незавидная участь, хотелось бы знать имя победителя! Судя по лапе, это дракон. Судя по составу выбывших из игры - не я и не Дубина. Неужели...
  При мысли о том, что МОЙ дракон в этой битве участвует на стороне зеркального эльфа, страшная судорога сдавливает горло и сводит грудь. Не хочу думать о ЕГО предательстве. И не могу не думать о нем. Я за свою жизнь перевидала стольких предателей - и, вопреки моим детским убеждениям, далеко не все они были дурными людьми. Многим просто не хватило сил вовремя выбыть из игры. Тем самым надежным способом - вися на стене или ползая по земле с выпущенными кишками.
  Рука, по-прежнему ощупывая горло, натыкается на что-то острое. Ах, да, это же мой воротник, украшение и оружие ламии! Я все еще в теле Черной Фурии, ярость еще поет во мне свою бодрящую песню, я еще готовлюсь дорого продать свою жизнь... Но безнадежный Асин взгляд - как ледяная полынья. Никакая ярость не согреет целую реку черной, тяжелой воды.
  - На подвиг изготовились, дети мои? - спрашивает нас она - не то укоризненно, не то саркастически. - На подвиг, я же вижу. Во всей стихийной красе - воздух, вода, огонь... земли только не хватает.
  Я усмехаюсь. И правда! Королева Вод, воздушный марид и я - ламия или дракон, неважно - в качестве огненной стихии. Боевое стихийное подразделение, блин.
  Вот только Асе не до смеха. Ее лицо каменеет. Точно раскаленная магма, из которой она пришла, осталась на коже, а теперь понемногу остывает, сковывая женщину непроницаемым панцирем. Она медленно, с усилием поднимает руку, останавливая расспросы. И мы замолкаем.
  - Это... которое за зеркалом, - произносит Ася, роняя слова, будто куски камня, - не мать никому из нас. Ни тебе, Хасса, ни мне. Это было заблуждение. Это было вранье себе. Это была попытка отвертеться.
  - Отвертеться? От чего отвертеться? - спрашивает Кордейра. Почему она, не я, задает этот вопрос? Наверное, потому, что я начинаю понимать, о чем речь.
  - От самой изматывающей работы, девочка, - отвечает Ася. Да. И снова я понимаю, что она имеет в виду. - Если эта жирная тварь - не заколдованная тщеславная бабенка и не пролезшая из зазеркалья магическая нечисть, то плохо наше дело. Испорченного заклятьем можно расколдовать... или убить. То же и с фэйри, зеркальные они или не зеркальные. И мы бы так и сделали, будь наш противник человеком или эльфом. Мы бы убили его, не покупаясь ни на просьбы о пощаде, ни на нытье "Четверо против одного - нечестно!". Я первая воткнула бы ему нож в спину, если б смогла к той спине подобраться. Зарезала бы спящим. Зарубила бы в церкви. Нет у меня отвращения к бесчестному убийству. Не заложено оно в меня. Не рыцарского сословия, чай. И вы все, - она обводит нас глазами, задерживая взгляд на Геркулесе, на его бывшем высочестве Эркюле, - подчинились бы моей воле и присоединились ко мне. Потому что сохранность мира, в котором живешь, важнее благородных поз и высокопарных слов. В реальном мире это понимают. Хотя многие ненавидят себя за такую понятливость...
  - А в каком мире мы? - осведомляюсь я, пока Геркулес и Кордейра мучительно решают про себя, стали бы они резать сонного зеркального эльфа или нет. Мне-то решать нечего. Я с Асей одной породы. Если есть возможность убить спящего, я так и делаю. Это гораздо лучше, чем под окнами трубить, вызывая на честный поединок при свидетелях. Тьфу, позерство какое.
  Зато фраза про реальный мир задевает меня сильнее, чем рассуждения (к тому же совершенно бесполезные) о том, как бы мы его убили, это чудовище, окажись оно у нас в руках, всей своей расплывшейся в блин тушей.
  - В каком мире мы? - повторяю я. Ася молчит. Я жду. Я не дам никому вклиниться с расспросами и отвлечь эту бабу, которая знает нашу вселенную лучше, чем кто бы то ни было, по ту сторону зеркала или по эту. Мне необходимо узнать, где я нахожусь, и я добьюсь ответа. - Что это за место?
  - Я его создала. - Ася бросает мне короткую фразу, точно кость, и отворачивается, боясь встретиться со мной взглядом.
  - Ты же сказала, что мы не твои марионетки... Помнишь, там, на берегу? - Голос Дубины звучит глухо, словно рождающееся в горле рычание.
  - Я сказала правду. Вы мне не марионетки. А ваш мир мне не игрушка. И я не веселюсь в компании туповатых богов где-нибудь на горе, бросая кости и упиваясь властью.
  - А чем же ты занимаешься? - рычания в голосе моего напарника поубавилось, но оно еще чувствуется. И нервирует.
  - В данную минуту я гублю свою жизнь... - грустно отвечает создательница нашего мира. Можно сказать, мать богов. Потому что если ты создаешь мир, то и богов, которые могли бы ставить его на кон и безобразить на его просторах, ты тоже должен создать, не так ли?
  Дубина поднимает брови. Самопожертвование - это да, это он понимает. И я понимаю: даже у демиургов есть другая, совсем своя жизнь, которую иной раз приходится губить во благо свежесозданных миров.
  - А эту жирную гадину тоже ты создала? - раздается отчаянный возглас. Корди. Наша храбрая девочка, вечно влипающая в самопожертвовательные истории. Даже когда мир меняет свои законы на обратные, главная особенность Кордейры остается неизменной.
  - Нет. Ее, как раз, создала не я.
  - А кто?
  - Множество людей. И в первых рядах, разумеется, маман. Так уж повелось, - Ася задумчиво качает головой, - если человек вырастает моральным уродом, в списке компрачикосов* (В Испании, Англии, Германии, Франции XIII-XVII веков - скупщики детей, которые уродовали малышей, а затем перепродавали, делая из них шутов, акробатов и т. п. - прим. авт.) непременно фигурируют его родители. Они-то и создают самых страшных монстров... Вот и Старый Хрен, который пытается отравить мой мир - порождение дурных родителей...
  - Не верю я в это! - решительно отмахивается Кордейра. - Ни у кого из нас не было хороших родителей. У всех троих вместо родителей было черт знает что. Но мы же не монстры?
  Я оборачиваюсь к ней, иронически подняв бровь. Нет у меня слов, чтоб ответить такой искренней, такой наивной и такой непонятливой принцессе. Но она и сама уже сообразила, что сморозила глупость. Кто мы, как не монстры? Можно долго и величаво распинаться насчет нашей мощи, стихийности, непобедимости и бла-бла-бла... А можно по-простому: мы - чудища. Уроды. В том числе и моральные. Мы растеряли представления о том, что хорошо, а что плохо на тропах выживания и на путях отчуждения. Мы десятилетиями иссекали из своей души все, что могло в неподходящий момент завопить: стой, так не делают, это не по правилам, если ты такое сотворишь, тебя накажут!
  А теперь, когда каждый из нас превратил себя в живое оружие - разве мы люди? Я обвожу глазами нашу славную компанию - это какой-то бал подземных духов! И только "Вальса троллей" Сибелиуса для саундтрека не хватает...
  Ася перехватывает мою мысль на лету. И печально усмехается. Действительно, церковники братца Шарля не признали бы в нас людей. Ни в ком. Включая их высочество Эркюля. И принялись бы изгонять как нечисть и нелюдь. Вероятно, духами, демонами, а то и богами языческого пантеона становятся те, кого родственники особенно допекли. Энергия скверных слов и дел преображала их сердца и мысли во что-то новое, несовместимое с человеческими телами...
  - Так мы пойдем ТУДА или нет? - упорствует Кордейра.
  - Конечно, пойдем! - ставит точку Дубина. Еще бы. Там, за переливчатой гладью, его принцесса все еще сидит в своей светлице хрустальной статуей, подняв прозрачную руку, и свет проходит сквозь нее легче, чем сквозь оконное стекло... И кто гарантирует, что народ не уничтожит колдовское изваяние неведомо куда девшейся принцессы, если мы не вернем Кордейру домой? Может, гибель "статуи" никак не повлияет на Королеву Вод, а может, и убьет ее на месте. И все-таки ни одному из нас не будет жизни в причудливом зазеркальном царстве, пока жив наш враг... что бы он собой ни представлял.
  Ловко, однако же, Ася увела нас от главного вопроса!
  - Итак, - сухо говорю я, - ты создала этот мир. Не слишком представляя, чем это тебе грозит. И выгоды никакой не преследовала.
  - Почему же? Всякий, создающий свой мир, преследует выгоду, - улыбается наша демиургиня. - Здесь была ты. Ты могла делать то, о чем я всегда мечтала.
  - И что же?
  - Уничтожать своих врагов. Физически уничтожать. Ведь ламия - это я. И ярость ее жила во мне, бессильная и безвыходная, и душила меня, и уродовала мой разум. Но в своем мире я - законопослушный обыватель. Рубить в капусту всех, кто мне навредил, я не имею возможности. Или смелости. Или того и другого. Я выпустила тебя в этом мир, как демона смерти, как ангела мести, вооруженного и бесстрашного. Но я не знала, что выпускаю еще кое-что. Кое-кого.
  - Рассказывай дальше, - я устраиваюсь удобнее на сырых камнях. Чувствую, нас ждет еще много откровений.
  - Ярость бывает чистая, кровавая, открытая. А бывает изломанная, тайная, подлая. Ярость, обращенная не на врагов, не на тех, кто причинил тебе зло когда-то или продолжает причинять. Она выбирает жертв из числа слабых, доверчивых, беззащитных. Таких, как ты сама... была. И продолжает эстафету подлости, и становится еще гаже, еще злее, еще бесчестнее, чем твой палач. Распознать ее в себе почти невозможно. Разум отказывается верить, что в нем живет подобная тварь. А она тем временем захватывает все больше и больше пространства души. И если я создаю мир из своей души, то я воплощаю и это неназванное, нераспознанное зло. И оно приходит в миры, которым я дала жизнь. - Ася устало вздыхает. - Вот и все. Я - это она. Она - это я.
  - И что, выходит, Старый Хрен тебе вроде как... двойник? - вскидываюсь я. - Или близнец? Сестрица твоя? Или братец? Или еще какого-нибудь пола - извини, я в божественной физиологии не разбираюсь...
  Ася глядит на меня с тоской.
  - Нет, не близнец. Она - это я. Просто я. Только из другой судьбы.
  Ум у меня начинает заходить за разум.
  - Из какой другой судьбы?
  - Из непрожитой. Я, пытаясь скрыться от своей боли и гнева, сошла с ума. Там... - Ася неопределенно машет рукой куда-то в темноту. - Это была только одна из дорог, которой можно сбежать от боли - внутрь себя, глубоко, чтоб окружающая действительность не терзала. А другая я, в иной реальности, пошла другой дорогой. Научилась быть жестокой. Научилась убивать без оружия. Научилась обращаться с людьми, как с шахматными фигурками. Может, ей тоже что-то не нравилось в ее мире, ей захотелось большей власти, шахматную доску побольше, не знаю. И она тоже принялась создавать себе мир. В котором ты, Геркулес и Кордейра должны были стать пищей, рабами, подручными... И она бы своего добилась, если бы мир у нас не оказался общим, одним на двоих. Я начала ей мешать, ты вышла из-под контроля, вместо покорных зомби она получала то ламию, то суккуба, то дракона... и даже нескольких драконов. Я все запутывала и запутывала ее планы, не зная, что творю и почему. А ведь как все хорошо начиналось, когда она позволила вам сбежать из Горы!
  Действительно. Уже тогда нам полагалось ощутить к Старому Хрену любовь и благодарность неизбывную. А мы почему-то были злы на него и подозревали в нем источник всех наших несчастий. Хотя, может быть, наши беды начались именно с Асиного вмешательства. Жирный Хрен пытался легким путем привести нас в рабство. Ася тропами боли и потерь вела к свободе. Неисповедимы пути демиургов...
  - И только оказавшись здесь, я почувствовала, что врала себе все это время, подсовывая тебе мысли о том, что проклятая тварь приходится тебе - и мне - матерью. Или чем-то вроде матери. Трудно думать о себе, как о проклятой твари. Но я сумела. Я пробилась сквозь стену лжи. А теперь не знаю, что делать с отвоеванной правдой.
  Да уж. Она не знает. А кто знает?
  
  
  Глава 17. Слово Хаоса в Слове Созидания
  
  
  Я рассматриваю их - всех вместе и поодиночке, в который раз удивляясь, как же меняется восприятие у облеченного ВЛАСТЬЮ.
  Когда мы были на равных... А ведь это было: они были людьми и я была одной из них, только не вооруженной и могучей, а наоборот - растерянной и напуганной, не понимающей, что к чему в этом фантастическом мире, да и в моем собственном тоже. И они поддерживали меня, они освещали мне путь, они обещали мне победу, они утверждали, что смерти нет, они отводили от меня страх перед настоящим, они жалели меня. Неужели я не пожалею их теперь?
  Теперь, когда я... ну да, Великая Мать, иначе не скажешь. Я, которая ненавидит ложь, манипуляцию и бесстыдство божественное, это умение сказать своему творению: я создал тебя не для того, чтоб ты прожил жизнь, даря и получая радость; не для того, чтобы остался в памяти людской; не для того, чтоб указал путь хотя бы небольшому числу соплеменников твоих; вообще ни для чего. Я создал тебя, чтобы ты превратился в ком перегноя, в броуновскую частицу, в неприметную деталь декорации. Умри ты сейчас - завтра о тебе никто не вспомнит, даже церемонии похорон тебе не положено. Так и сгниешь, где упал. Потому что твоя жизнь больше ни для чего не нужна мне, кроме как для насыщения почвы перегноем... И вот, я все это САМА произнесу? Им, верящим в мою доброту - скрытую, но доброту?
  А почему нет? Разве они годятся для чего-нибудь, кроме дурной смерти под зубами и лапами моей темной стороны, моего личного хаоса? Хаос необходим, тут и объяснять нечего, мир без хаоса сам себя в объятиях бессмертия удушит. Значит, я не могу позволить им победить, даже если бы они смогли. А они не смогут. Нет у них оружия против божества - нет, хуже, против основы этого мира, более древней и более могущественной, чем я сама. Потому что Слово Хаоса управляет мной, нашептывая мне, кого убить, что разрушить, где оставить пепелище, пускай и на месте цветущей долины или могучего леса - все равно, что уничтожать, лишь бы расчистить поле для новой жизни, а старая свое пожила, пора и честь знать...
  Оно управляет мной, моим Словом Созидания, которое тоже управляет - этим миром. И я создаю огнедышащих чудовищ, огнедышащие войны и огнедышащую реальность. От них по земле тянутся серые щупальца хаоса, они множатся, вытесняют живое, но я не могу ничего поделать, я слушаю Слово Хаоса в моей голове, оно говорит мне, что жизнь, порожденная мной, отвратительна и грязна, недостойна существования и никогда не исправится, никогда не будет совершенна настолько, чтобы не позорить родителей, а иногда и порадовать своими жалкими успехами...
  - Эй!!! - ору я, задрав голову к потолку. - Я поймала сигнал! Ко мне, кэп! Мы нашли ее!
  Подземному озеру, конечно, далеко до моря. Но это те же воды, что плещут в море Ид, и потрепанная яхта Морехода уже движется к нам, огибая сталагмиты и сталагнаты, растущие из черной воды.
  - Ну чего ты орешь? - укоризненно выговаривает мне с борта капитан. - Я что, за тридевять морей от тебя сбежал? Хотя, пожалуй, стоило...
  - Ты отвезешь меня к НЕЙ? - Я отмахиваюсь от его ленивого ворчания, точно от разомлевшей летней осы, и приступаю сразу к делу. К самому важному делу в своей жизни. - На ЕЕ остров?
  - Одну тебя? - уточняет Мореход. В его голосе звучит отчетливый намек - я распознаю его и подчиняюсь.
  - Всех. Они должны знать, с чем имеют дело.
  Вот я и начала вести себя в эдаком надмирном стиле. Никого ни о чем не спрашиваю, никому ничего не объясняю - просто веду туда, где все, кому на роду назначено, увидят и поймут. А потом закинут мечи за спину и отправятся выполнять мою волю. Потому что выбора нет - ни у одного из нас, если разобраться...
  Хорошо, когда исполнители твоей воли - солдаты. Или хотя бы принцы с принцессами. Они люди опытные. Знают, что несвоевременные расспросы - пустая трата слов, а главное, времени. Я бы так не смогла. Я бы непременно принялась выяснять, куда, зачем, почему и надолго ли. Из богов дерьмовые солдаты.
  
  
  * * *
  
  
  Снова это море, эта осточертевшая рябь от горизонта до горизонта, это чувство бескрайности мира и бесполезности тебя. Но широты, широты другие.
  Там, где я бывала с Мореходом, стояла зима без конца и края, ледяные ветра, дикие шторма и самый навязчивый из попутчиков - холод. Даже на Лидо наш с Мореходом договор мы заключали осенью, и от солнечной ласки у пляжа осталось лишь теплое воспоминание. Не говоря уже о ледниковом гостеприимстве Ёкюльсаурлоун* (Ледниковая лагуна в Исландии - прим. авт.). Видать, все МОИ острова намертво скованы льдом и навылет пронизаны ветром.
  Но сейчас, когда из-за сверкающих вод нам навстречу вот-вот выплеснется картинка с компьютерных обоев, я начинаю понимать, почему так. Я начинаю понимать ЕЕ. И чем ближе берег, тем острее это незнакомое ощущение мира, совсем другое, совсем новое, совсем... упоительное.
  Запретов нет. Нет запретов. Никаких. Потому что запрет, который можно обойти - не запрет вовсе. Так, фикция. В мире, наполненном фикциями, настоящее только удовольствие. МОЕ удовольствие.
  Комфорт и власть. Власть и комфорт. Никаких чаш на весах - прибавить одного, убавить другого, уравновесить, приглядеться, затаить дыхание, снова перекладывать, снова уравновешивать, добиваясь идеального баланса... Ну уж нет! Намертво привязать одно к другому и выпустить в небеса стрелой геометрической прогрессии. А там дело моей изворотливости - не дать стреле воткнуться в землю.
  Есть средства добиться всего, чего я хочу. Главное - помнить: чужой свободы не существует. Только моя свобода, безграничная и безусловная. Рука с пухлыми, раздутыми пальцами в перетяжечках (а когда-то они казались такими аристократичными!) протянулась и взяла из вазочки очередное несчитанное пирожное. Липкий сладкий ком перекатывается на языке, рассыпается на шоколадные, коньячные, кофейные, сливочные ноты, похрустывает карамелью, ждет, что за ним последует лавина сладостей. И она накатывает, как по заказу, пальцы непрерывно хватают и засовывают в рот все новые лакомства. Я давлюсь, глотаю не разжевывая, скорее, скорее, лишь бы заткнуть пасть зверю, грызущего мое брюхо изнутри.
  Через несколько минут накатывает тошнота, чудесно сочетающаяся с кислым привкусом во рту. Ублаготворенный живот кажется мне сонным зверем, отдельным от моего тела, огромным, теплым ЖИВОТНЫМ - не зря же его так назвали. Я держу брюхо обеими руками и отдуваюсь, отодвинув кресло подальше от стола, чтобы дать зверю улечься поудобнее.
  Ага. Значит, тебе досталось ЭТО. У меня разум превратился в хищника, нападающего из засады, у тебя - тело. Я не знаю, как вернуть себе ясность ума, ты оставила надежду на сохранение фигуры.
  Махина, мгновенно перерабатывающая гигантские объемы жратвы, приросшая, прикипевшая ко всем горизонтальным и полугоризонтальным плоскостям, на которых можно умостить колыхающуюся, точно водяной матрас, тушу. Вечная жаркая сырость в складках, темная слоновья кожа на бедрах, непрерывный цикл голод-пресыщение-голод-пресыщение-голод-пресыщение. И насмешки. Мириады насмешек, выраженных словом, мимикой, жестом. И так будет, пока власть твоя не скует всякое лицо, всякий язык, всякую руку в твоем царстве. Пока само уродство твое не станет священным и не возвысится над примитивными стандартами красоты.
  Ты с самого начала сознавала: мнение толпы, до чертиков капризное и ядовитое, можно, можно вывернуть наизнанку и использовать в своих целях. Да так использовать, что автор мнения и не чухнется, хоть грабь его, хоть убивай. В глаза заглядывать станет, руки лизать, скулить благодарственно, задом вперед выползать, когда прогоняют. Если все как следует просчитать...
  Остров - молодой, вулканический, лелеющий эмбрионы катаклизмов в раскаленных недрах своих, сверху был раем. А в раю проживало племя с религией древней, как грех. Насельникам острова и мозги выворачивать не требовалось, чтобы объявить самую толстую бабу на свете земным воплощением Матери Чего-то-там. Вот только не заметили простодушные дети природы, что, несмотря на необъятное чрево, не мать это, а мачеха. И жестокие нравом, но кроткие сердцем язычники ей не дети, а сырье для опытов.
  Альтернативная я, проживавшая в тропическом раю, целила не в верховные жрицы племени, для нее это был проходной этап. Она хотела власти не из-под руки богини с запущенной слоновьей болезнью. Она хотела сама быть богиней. Владычицей, над которой только стратосфера. И никакого божественного аудита.
  Я не столько вслушивалась, сколько вливалась в тончайшую дымку настроений адской твари, окутавшую остров, точно психический смог.
  Все ее планы, все ее амбиции разворачивались передо мной не чередою слов, а клубами видений: вот она, отвергнутая и осмеянная, окровавленными руками держит сердца своих обидчиков, со смехом вонзает обсидиановый нож в очередное дергающееся тело... нет, видит в глазах, некогда презрительных, восторженное обожание, священный трепет, жажду внимания - от нее, от нее, от уродливой расплывшейся бабищи, из тех, что в виртуальной вселенной вынуждены притворяться эфирными созданиями, выкладывая в блог чужие фотографии, потому что свои даже фотошоп не исправит... Вечное затворничество, вечное отвращение к себе, к обезображенным жировыми подушками чертам, к телу, которое само по себе компромат, нельзя такое компенсировать никакими душевными богатствами, только власть изменит это, только магия, превращающая урода в идола.
  И вызревает внутри сытого, сонного брюха уродливая вселенная, жаждущая крови, готовящая возмездие. Верхний мир, поклоняющийся новому темному богу. Богине. Которую при удачном стечении обстоятельств нарекут, скажем, Темной Владычицей. А мы все будем ее рабами, приближенными и доверенными, но рабами. Лишенными воли и памяти. И станем творить жестокости по слову ее, и откажемся от всех, кого любили, и оставим в сердцах своих только один образ и одну власть - власть Жаждущей Всевластия.
  
  
  * * *
  
  
  - Нет. - Голос Викинга срывается, на лице ее отвращение, несвойственное таким, как она. - Служить на побегушках у этого... этой... мелочной дряни? Миры для нее завоевывать? За рабами ее присматривать? В палачах у нее ходить? Да я лучше в реке времени утоплюсь.
  Геркулес и Кордейра молчат. И отводят глаза. Им, беднягам, тошно даже представить, какие роли уготовит им "зеркальный эльф".
  Я качаю головой.
  - Поворачивай, Мореход. Мы увидели все, что хотели. Поворачивай.
  Мы сидим на камнях возле озера и бросаем камешки в воду. Вот и познакомились с нижним миром. Это он - мир неувядаемой злобы и грандиозных планов. Смешно. Толстая закомплексованная тетка, решившая компенсировать внешнюю непривлекательность завоеванием мира.
  Толстяков и толстушек принято жалеть. Искать и находить в них остроумие, легкость нрава, эпикурейство и бесшабашность. А злопамятство, жестокость и тщеславие не замечать. Хотя в людях, с детства осыпаемых насмешками, эти черты до мифологических размеров разрастись могут. На злое божество вполне хватит. А чтобы такого не случилось, человеческая натура должна обладать небывалым запасом доброты и стойкости. Тоже поистине мифологическим. Чтобы после уничтожения большей части этого запаса хватило на создание остроумного эпикурейца.
  Но среди чувствительных особ (а я как раз из таких) небывало стойких не встретишь. Так что альтернативная Ася была обречена лелеять внутренний дискомфорт, настаивая в душе, как в закупоренном штофе, крепчайшую злобу на людей. И мечту о признании себя если не кумиром, то идолом. Но не в шоу-бизнесе, а в индустрии покруче. В индустрии владычества над миром.
  О боги, боги, коллеги и конкуренты, как же нам с вами делить эту реальность? Стреляться на дуэли? На интерес в карты играть? Через плетень переругиваться? Ничего этого я не умею. Всю жизнь считала перечисленные навыки для себя бесполезными. Кто ж знал, чего от меня судьба в звездный час потребует...
  - Как будем ее убивать? - Викинг разрубает тишину, почти не нарушаемую "плюх-плюх-плюхами".
  - Зачем ты Асю спрашиваешь? - удивляется Дубина. - Она в убийствах человек новый. Сами пойдем и сами справимся.
  - Я тебе сколько раз говорила, что ты дубина не только по прозвищу? - нежно-ядовито вопрошает Викинг. - Если эту тварь можно зарезать, загрызть, задушить, я по ее душу в списке первая. Но я подозреваю, что не все так просто. Ее же здесь нет, правда, Ася?
  Я киваю. У богов всегда имеется запасной аэродром. То есть плацдарм. Короче, измерение. В тот момент, когда лезвие меча, клык ламии, огонь дракона или торнадо марида направится в сторону второй меня, ее и след простынет. Вернется к себе на остров. В свою реальность. В нижний мир. Куда угодно. И куда всем моим боевым монстрам ход заказан. А я... если я ее и отыщу, то наверняка в ее измерении окажусь всего лишь призраком. Чьи самые отчаянные действия навлекут на врагиню, скажем, головную боль. Или внезапный насморк. Не факт, что этого достаточно для спасения верхнего мира. Я встаю и потягиваюсь.
  И тут мысль о наилучшем способе убийства властолюбивой толстухи пронизывает меня. С такой силой, что я не могу дышать. Это было ясно с самого начала. Но чего бы я ни дала, чтобы только не знать того, что знаю сейчас...
  
  
  Глава 18. "Как чаша с померанцами, поставлен рукою бога"
  
  
  - И помни, - шепчу я Викингу, - ты должна сделать так, как я сказала, в тот момент, когда я обернусь к тебе. Не раньше и не позже. Иначе все пропало. У вас не будет второго шанса, если все пойдет наперекосяк...
  Я захлебываюсь пояснениями, тороплюсь изложить детали, пока мне, говоря высоким стилем, не замкнет уста. Нет у меня права смолчать, увильнуть, предоставить другим расхлебывать то, что наворотила я - что одна, что другая.
  Викинг кивает. Лицо ее не выражает никаких чувств. Вообще. Даже обидно. Могла бы хоть покривиться для виду. А она бесстрастна, словно... словно киллер! Что ж, я многое сделала для превращения милой влюбленной девушки в бесчувственную убийцу. И получила, что хотела. Как раз вовремя. На Дубину, а уж тем более на Кордейру я бы в таком деле не полагалась. Я и не полагаюсь. Пока эти двое снова принимают свои удивительные обличья демонов - богов? - воды и воздуха, я вбиваю в голову Викингу ее роль. Бессловесную, но главную. Ну вот и всё. Мы уже идем, мы уже готовы - незадачливая демиургиня и демон убийства, созданный ею в момент глубокого раздражения. Или даже злобы. На весь белый свет, сколько бы его ни осталось...
  За водным зеркалом оказывается другое зеркало. И еще одно. И еще много, много зеркал. Целая Зеркальная Зала, от пола до потолка - и потолок тоже зеркальный, и пол. Зеркальный куб. Зачем он ЕЙ? Если б меня так мучила моя некрасивость, я к отражающим поверхностям и на пушечный выстрел не подошла бы. Дабы уберечь психику от повреждений.
  Но моей, кхм, двойняшке из другого измерения, наоборот, не сберечь психику хочется, а поддержать в себе огонь ненависти к собственному телу. Это топливо, на котором работает ее тщеславие. Если она забудет о своем уродстве, ей, чего доброго, станет в лом миры покорять. И она мирно опочит на теплом плодородном острове, среди простых мирных язычников, а в серой повседневности попросту откроет холодильник и положит на половинку багета граммов двести сервелата...
  Нет. Она - я - не такая. Мы обе не созданы для распыления себя на спокойное житье-бытье с бутербродом в одной руке и любовным романом - в другой. Слишком уж мы деятельные натуры. Хотя и не выглядим таковыми. В наших, нижних мирах деятельными традиционно считаются такие, как Майка - громогласные, буйные, взрывные. Зато нас считают просто фантазерками, безнадежно оторванными от земной тверди. Как будто это означает, что мы смиренницы и ленивицы...
  Пока я торчу посреди зала идеальной мишенью, мои солдаты расходятся по углам равностороннего треугольника, а я остаюсь куковать в центроиде, на пересечении медиан* (Медиана треугольника - отрезок, соединяющий вершину с серединой противолежащей стороны. Все три медианы треугольника пересекаются в одной точке - центроиде или центре тяжести треугольника. Прим. авт.). Мне зябко и немного смешно. Я представляю себя крадущейся плавным текучим шагом с мечом у правого плеча - вот как Викинг сейчас. Такая вся тренированная, с пластикой воина, крутая и сильно перепачканная. Марид и Королева Вод, поменяв тела на демонические, избавились от следов подземной пыли, а Викинг так на битву и пошла извазюканной. Как Рэмбо какой иномирный.
  Господи, чем у меня башка занята? Почему не могу я всерьез относиться к происходящему? Это же последние часы - а может, минуты - моей жизни, наверняка последние. Я должна вспоминать лица родных и близких, Хаську мою осиротевшую жалеть, вздыхать о несостоявшемся счастье с Драконом - а нас ждало счастье, кто бы сомневался! И вместо этого я ощущаю воздухоплавательную легкость, точно после обезболивающего, лишь уголками сознания понимая: боль придет. Страхи, сожаления, сомнения - все придут, накинутся, как псы... Если им будет на что кидаться. Меня-то здесь уже не будет. И, вероятно, не будет нигде. Значит, сначала бой, а боль от укусов психологических блох - потом.
  Без всякого шума - и даже без пафоса - одно из зеркал в стене расходится черной щелью. Дверь. Из нее выходит огромная... да, скорее туча, чем туша. Человеческое тело, даже будучи отягощено сотнями лишних килограмм, остается ПРЕДСКАЗУЕМЫМ. Его мышцы и кости совершают те же движения, что и тело, не утратившее стройности. Только с большим усилием. Но это... это нечто не переваливалось с ноги на ногу, колыхаясь и размахивая руками, чтобы удержать баланс. Оно не дышало с хрипом и присвистом, судорожно пополняя кровь кислородом. Оно бесшумно текло в нашу сторону, как может течь, скажем... вода, воздух, воин, дракон!!! Я знаю эту пластику! Она - не моя. И уж конечно, не ее. Это пластика моих воинов, отражение их навыков, их силы, их непобедимости.
  Значит, все мои подозрения верны. Есть в проклятой бабе нечто зеркальное. Источник ее власти - умение отражать и присваивать то, чем силен собеседник. Или противник. Что зачастую одно и то же. Она берет на вооружение наш боезапас и прибавляет свой собственный. Поэтому изначально перевес не на нашей стороне.
  Если она сейчас оборотится водяным смерчем, я ни капельки (ха-ха...) не удивлюсь. В конце концов, по обе стороны от нее вращается темный воздушный столп марида и сверкает ледяной статуей Королева вод - и оба демонстрируют бесстрастие, достойное вышколенной прислуги.
  Ну что ж... Боевая мощь нашей команды ей не страшна. И значит, все будет так, как я предполагала. Сражение на том оружии, которое не отражается в зеркалах. Слово Хаоса против Слова Созидания. Все-таки будем через плетень переругиваться, ага.
  - Хорошо, что ты пришла... Ася! - каким-то неуместным бодряческим тоном приветствую я своего врага.
  - Яся. Меня зовут Яся. - Она щерит зубы, мелкие и острые, как у хорька.
  Ага, конечно. Все тут по зеркальным законам - одна из нас на "а", противоположная - на "я"... Ужас, до чего противная особа. Одни зубы чего стоят. Все-таки могущественная штука - магия внешности. Что же, если у человека зубы мелкие и острые, то и натура должна быть мелочная и злобная? Какая глупость, если вдуматься...
  - Ну что ж, пани Ядвига... - ерничаю я. - Люди мы с вами солидные, шашками махать - только время зря терять. Поговорим? Как демиург с демиургом.
  - Скучная ты какая! - всплескивает руками Яся. - И тут вместо войнушки переговоры устроить норовишь. Я-то надеялась твоих ребятишек - ам! - были ваши, стали наши. - Глаза ее светятся холодным умом и... яростью. Хорошо настоявшейся, нечеловеческой.
  - Ну скучная, - пожимаю я плечами. - Зачем мне моих людей тебе скармливать? Я что, голливудское кино снимаю? Эффектной финальной сцены ищу? Да и ты не хуже моего понимаешь: это наша война. Они, - я обвожу руками притихшее мое "подразделение", - свое дело сделали. Вывели нас друг на друга и любезно согласились поприсутствовать при перебрехе богов.
  - Тогда уж при битве Добра и Зла, - ухмыляется Яся. - Ты - Добро, я - Зло. Роли распределены. Надеюсь, у тебя не было намерений подлизываться и за жизнь трындеть? Предупреждаю: со мной твои слащавые разговоры не пройдут. Мне нужна эта вселенная. Я ее создала не в меньшей мере, чем ты. И не отдам ни за сладкие речи, ни за красивые глазки.
  - Да я всего-навсего спросить хотела, - смиренно складываю ручки я. - Зачем тебе верхний мир? Что ты собираешься из него сделать?
  - Ой-ой, спросить она хотела! - обезьянничает наше Вселенское Зло. - Или не знаешь? Мне нужны рабы. Идеальные рабы. Отражающие мою точку зрения, как свою. Если я заскучаю и мне понадобятся враги, чтобы размяться, я всегда могу отпустить поводок и дать послабление самым бойким. Пусть побунтуют. А потом - ап! - Она делает загребающее движение пухлой холеной ручкой, - и обратно на привязь. После нескольких показательных казней.
  - Как в зазеркалье, в городе принцессы-жабы? - тихо спрашивает Дубина.
  Яся, чуть повернув голову, разглядывает почерневшее торнадо, в котором молнии полыхают, словно сосуды, в которых течет не кровь, а чистая энергия.
  - Да... - произносит она наконец с самодовольством в голосе. - Эта принцесса - моя удача. А вот ты - результат неудачного эксперимента. Хотя доктор и обещал, что это будет прорыв. И ты станешь образцовым рабом, базовой моделью. Увы! Вмешалась шебутная старушонка, Асей порченая, и лишила тебя отличных перспектив, мой мальчик.
  - Каких... перспектив? - голос Дубины опасно напоминает гром. Если бы гром умел шептать.
  - Перспектив стать моим. - Яся делает маленькую, но четкую паузу. - Моим доверенным лицом. Исполнять мою волю и иметь все, чем этот мир богат. Мне-то самой немного нужно - впрочем, как и всем истинным хозяевам мира...
  - Да уж, немного! - ржу я, не удержавшись. - Отдай свою личность хозяину мира - и получи взамен, э-э-э, компенсацию. Вот только после первого этапа обмена некому будет хотеть и получать что бы то ни было. Парень после усилий твоего чудо-доктора больше всего любил стоять в углу на карачках, мебель изображать!
  - В стоянии на карачках нет ничего плохого, - насмешливо бросает эта покровительница наук. - Любой труд почетен, коли приносит чувство удовлетворения. Тем более для тех, у кого мозгов не больше, чем у табуретки!
  - Слушай, а почему ты такая злая? - раздается голос из-за моей спины. Викинг. Она и сейчас воспринимает Слово Хаоса в качестве злой мачехи, подменившей собой маму девушки по имени Хасинта. - Ну, дразнили тебя в детстве... В детстве всех дразнят. Не за жопу, так за рожу. Какая ж ты слабачка, если из-за такой херни...
  Яся смотрит в сторону меня и Викинга с брезгливым любопытством. Я не вижу в ее глазах ни застарелой обиды, ни свежей. Мой враг оценивает, к какому делу он приспособит нахальную "порченую старушонку". Когда победит. Жирная тварь не сомневается в том, что победить ее невозможно. Она еще пооткровенничает напоследок, перед тем, как стать единовластной повелительницей вселенной, еще впустит нам в душу толику яда, обессиливающего, обездвиживающего, обескураживающего... А сама тем временем помечтает о бравом новом мире, который построит на костях моего, пестрого и неуклюжего, точно сшитого из ярких заплат - детских сказок, приключенческих романов, фантастических снов. И пусть будет он серо-черным, словно фильмы в жанре "постапокалипсис", пусть в нем будет нечем дышать, думать, любить, надеяться, он - самое то для распоясавшейся жиртресины. Ей кажется, что это будет стильненько.
  Вернусь в реальность, дам Бесстыжей Толстухе в рожу при встрече, - обещаю я себе. Вот так, без словесных извратов, собственной лилейной ручкой и дам. Просто для удовольствия.
  - СЕЙЧАС!!! - кричу я. И Геркулес с Кордейрой, схлестнувшись над головой моего врага, падают вниз небывалым вертикальным ураганом и пришпиливают ослепленное и оглохшее тело к плитам пола...
  
  
  * * *
  
  
  Ася поворачивается ко мне - медленно, так медленно... У нее тяжелые веки, ввалившиеся глаза смертницы и тонкое белое горло, такое нежное, такое беззащитное. Она откидывает голову назад, оттягивает ворот свитера вниз, как будто он может остановить меч и помешать казни. Я вспоминаю слова Кордейры: "Я хочу хорошего палача". Нет в этом мире палача лучше меня. Даже Геркулес не может со мной сравниться. Хотя бы потому, что теперь он - принц.
  Тишина накрывает нас стеклянной чашей. Никого здесь нет, все - по ту сторону. Я замахиваюсь. Ася стоит, прикрыв глаза и улыбается - так они и улыбаются, обреченные на смерть, если хватает сил на улыбку. Три удара - поперек, вдоль, поперек! - и тишина трескается - тихо, словно нагретый бокал: звенит напившийся крови меч, хрипит, барахтаясь на полу, наш умирающий враг, стонет от ужаса Кордейра, безнадежно вздыхает Дубина... Только мы с Асей молчим.
  Она все еще стоит, зажимая ладонью располосованное горло. Вскрытая грудная клетка светится ребрами, как лист - прожилками. У нее больше нет связок, чтобы говорить, легких, чтобы вздохнуть, сердца, чтобы прожить хоть минуту. Она мертва. Но стоит и смотрит на меня так, словно ей нужно сделать еще что-то, перед тем, как упасть лицом вниз. Я опускаюсь на колени у ее ног. И мертвая Ася выливает мне на лоб целую пригоршню своей крови.
  А потом падает, падает прямо на меня. Я, полуослепшая, хочу подхватить ее на руки, промахиваюсь, она проходит сквозь меня - нет, обтекает меня, словно порыв ветра, ее тело совсем прозрачное, оно тает, оно рассеивается в воздухе, воздух от этого становится синим и густым, будто сигарный дым, только пахнет иначе, травой, рекой и если дымом, то самую малость, так пахнут костры, горящие вдалеке, зеркала проклятой комнаты рассыпаются в прах, нет, в сверкающую крошку, но не падают на пол, они поднимаются ввысь, они закрывают потолок, это не потолок уже, а небо, звездное небо, и очертания женского тела лицом вниз еще видны на нем, они светятся синим и серебряным, будто звездный мост, надмирный звездный мост. И Дубина восторженно выдыхает:
  - Мать богов...
  А потом оборачивается, точно ужаленный. Его взгляд впивается туда, где буквально минуту - час? век? - назад стояло Оно, наше Вселенское Зло, наше Слово Хаоса. И - ничего. Ни тела, ни кучки, гм, праха, ни выжженного пятна на земле. Наверное, Хаосу тоже надо по делам. Он найдет себе занятие под небом, осененным созвездием, которое так и назовут - Мать Богов.
  А мы войдем в мифологию, не иначе. Как три стихии - Воздух, муж Воды, Вода, жена Воздуха, Огонь, жена Дракона, в отсутствие мужа и вся в крови, от хаера до пят...
  - Викинг! - Голос Дубины звучит тревожно. И даже испуганно. Я морщусь. Мне отвратительна сама мысль о том, что вот, прямо сейчас начнется очередной виток проблем и приключений... Когда ж я отдохну-то, а? Маму навещу, дракона моего... Видать, не судьба.
  - Ну что там? - давай уже, выкладывай все как есть.
  - Викинг, а где твоя татуировка?
  Я ошалело гляжу на него. Он бессмысленно хлопает себя по одежде. Ну откуда у здоровенного детины, собиравшегося на битву, зеркальце? Раньше надо было на себя любоваться, когда тут зеркал было - до хренища! А сейчас как? Кордейра, снисходительно усмехаясь, обводит в воздухе круг. Созданное ею зеркало выглядит, как вертикально поставленная лужица, но в нем все-таки можно разобрать чистое лицо и русые волосы женщины лет тридцати. Или даже меньше. И никаких следов крови...
  - Спасибо, Мать Богов, - говорю я почтительно и салютую мечом звездному небу. Оно, похоже, тихонько смеется в ответ.
  
  
  * * *
  
  
  - Ася! А-ся! - кричит с порога Майка. - Мы пришли! Ася, ты где?
  В доме тишина. Лампы горят по всему дому неярким приветливым светом, но тишина такая, что сразу становится ясно - хозяйки нет. Гости смущенно топчутся на пороге. Они не знают, как быть.
  Гера вешает пальто в шкаф и решительным шагом направляется в комнату. Там, в круге света под сиреневым абажуром спит на столе кошка. Бок у нее горячий, словно его нагрело солнце. А под медным основанием лампы - записка.
  - Мам, как думаешь, что бы это значило? - спрашивает Гера, протягивая листок бумаги, на котором четко выведено: "Я вернусь. Но тебе придется взять мою Хаську. На время. Потому что она моя".
  - Это значит, что твоя тетка - собственница, - улыбается Майя. - Не хочет отдать мне зверя насовсем. А мне как раз нужна черная кошка, чтоб все видели: мать у тебя - сущая ведьма. Иди ко мне, Хасенька, иди ко мне, краса-а-авица... Где твоя хозяйка? Где эта шлендра?
  - Гера... - нерешительно тянет Хелене, - может, мы не вовремя?
  - Да брось! - улыбается он в ответ. - Ты что, Асю не знаешь? Она страшно занятой человек. У нее, кроме нас, еще столько... подопечных. Пошли на кухню. Там пирог пахнет, я отсюда чувствую.
  
  
  * * *
  
  
  Я, покряхтывая, свернулась калачиком. Все-таки валяться на камнях - совсем не то же самое, что с комфортом устроиться на деревянном паркете. Так же жестко, но не в пример холоднее. Ледяная сырость не просто забиралась под одежду, студила кожу, проникала в мышцы - она просачивалась в кости, въедалась в сердце, в желудок, в печень, останавливала кровь в сосудах. Моя нога соскользнула со ступеньки ("откуда здесь ступенька?" - вздрогнула я) и окунулась в воду.
  Это было уже слишком. Ладно, ступенька - может, ударом Викинга меня отшвырнуло на порог проклятой Залы Зеркал? - но вода?! Откуда в этой чертовой зале вода? Да не лужа, а столько, чтоб нога по щиколотку погрузилась?
  Все эти вопросы не проносились, а проползали в голове. Будь я в форме, все это и многое другое уже выстроилось бы острым клином и, ткнув хорошенько, заставило мое обмякшее тело открыть глаза и оглядеться. А то и вскочить, спасаясь от опасности. Хотя... что-то я еще могла. Например, разлепить веки и повернуть глазные яблоки - так, словно это были два неподъемных бочонка - в ту сторону, где нога мокла в непредусмотренном водоеме.
  Передо мной сверкнула... река.
  Узенькая речушка, небрежно упакованная в выщербленный белый камень. А нога свешивалась прямо в нефритовую воду, раздвинув бурые пряди водорослей. И тело уже стремилось следом за ногой. Сил едва хватило, чтобы отползти от края набережной.
  "Как же элементарно... в кино... в себя приходят", - ползли неспешные, бесстрастные мысли. - "В себя... герои... после обморока... приходят... быстро... И... не болит... у них... ничего..." У меня болело все, даже волосы. И в то же время ничего не болело по-настоящему, тревожно, указующе - вот он, перелом, разрыв, рана, поберегись! Самой серьезной травмой была шишка на голове. Вторым по сложности ранением обещал стать синяк на коленке.
  Я постаралась сконцентрироваться. Но у меня почему-то не получилось. Атмосфера поменялась, что ли? Вокруг больше не пахло опасностью. Пахло покоем. Сном. Благодушием. И немного - затхлостью. Верхний мир никогда не пахнет ничем таким... Даже пустыри. Даже чердаки. Даже заброшенные дома. Верхний мир еще очень молод. Он, можно сказать, младенец среди миров. По сравнению с ним нижний мир... А где это?
  От неожиданного вопроса голова дернулась, как будто я чихнула всем телом. Глаза наконец-то распахнулись - и взгляд уперся в невозможную, невозможную, невозможную для верхнего мира картину: старый, покосившийся, крытый замшелой черепицей лодочный сарай. Нет, не старый - старинный.
  В той реальности хватало старых, покосившихся зданий. Даже старинных. Но отыскать среди них лодочный сарай, уютно притулившийся к низенькому, обшарпанному, бесконечно прекрасному мостику... И чтобы мостик драгоценным кольцом опоясывал канал, в воде которого пляшут блики, огромные, как блюдца, и золотые, как олимпийские медали...
  - Я умерла, - сказала я себе, грязными руками вытирая слезы, ручьем текущие по лицу, тоже грязному. - Я умерла. Совсем. Ну и ладно.
  События шли именно так, как и должны идти в раю. Несмотря на наличие тела - неуклюжего и размякшего - я верила, что сподобилась. А пока только и оставалось, что подтягивать, подтаскивать, подталкивать безвольное тело вверх, принимая понемногу вертикальное положение...
  Когда головокружение и тошнота прошли, а триллионы иголочек в мышцах отплясали обязательную танцевальную программу, затекшие конечности подняли меня и бездумно понесли к открывшейся в конце набережной лагуне...
  - Канал Гвидекка! Это - канал Гвидекка! - назидательно произнесла я, глядя на зеленое мокрое пространство, распахнутое передо мной до самой полоски домов на противоположном берегу. - Большой канал узенький, а этот - широкий.
  Произнеся эту мудрую фразу, я уселась на каменное подобие скамейки возле самой воды и принялась обшаривать карманы. Лучшее, что ты можешь сделать после того, как кончилась твоя прежняя жизнь, - это покурить.
  Впереди у меня было много времени. Может быть, вечность.
  Слово горчило и обжигало гортань вкусом свежесваренного эспрессо из крошечной чашечки: веч-ность... В мозгу оно не помещалось, но сейчас туда ничего не помещалось. Я решила отбросить логику и заняться тем, чем и занимаются люди на новом месте - осмотреться, обжиться, обуютиться. Как кошка вытаптывает круглую выемку, прежде чем лечь.
  - Ну что, ты уже оплакала себя? Оплакала и с честью похоронила? - он выскочил на набережную, точно черт из табакерки. Если, конечно, где-то во вселенной производят табакерки, запечатанные соломоновой печатью - или что там удерживает блудных духов?
  - Опять ты, х-хулиган! - радостно приветствую я его. - Прокатишь меня? В последний раз?
  - Так уж и быть! - кивает Мореход. - Но только чтоб в последний. Надоело извозчиком у тебя работать - туда ее доставь, потом обратно, потом опять туда...
  - Последний раз! - твердо говорю я. - Самый последний. Довезешь - и будем прощаться, единственный ты мой.
  
  
  * * *
  
  
  Зимой море обжигает. Хотя вода так же манит к себе, как и летом. Особенно тех, кто не жил у моря и знает лишь одну его ипостась - ласковая летняя купель, играющая солнечными бликами в безоблачные отпускные деньки. Меня к таким не причислишь. Уже не причислишь. Я почти что морской волк, а, Мореход?
  И все равно я стою в воде по колено. А на дворе зима. Зима в Венеции. Тот самый пляж на Лидо, где все и началось. Наверное, правильно закончить все здесь же. Потому я и зашла в воду - попрощаться с морем, которое ЗНАЮ. И даже не с морем - с тобой, Мореход. А заодно и поблагодарить.
  Я же не могла победить ОКОНЧАТЕЛЬНО, правда? Такое не побеждают, не убивают, не уничтожают ни хитрыми заклятьями, ни остро заточенными железяками. Такое просто отодвигают с дороги. И идут своим путем, не отвлекаясь на страх, который, собственно, и заставляет нас сражаться, вместо того, чтобы жить.
  И пускай, избавившись от боязни поражения и предательства, нельзя избегнуть ни того, ни другого. Главное, ты перестаешь искривлять свою жизнь и разум, за сто верст обходя врагов и предателей прошлых, будущих, настоящих. Больше я не буду бегать в обход - ни сушей, ни водами, Мореход. Я твердо усвоила все, чему учил меня верхний мир в лице равнодушной старухи в шрамах и татуировках: чужое мнение надо мной не властно. Не нужно с ним воевать, повергать в прах и разбивать вдребезги. Пройди насквозь и иди себе. Куда хочешь.
  Вот я и решила, как поступить с МОИМ СОБСТВЕННЫМ демоном конкуренции.
  Ну, все, Мореход, прощай. Пойду, а то ноги заледенели. Зима все-таки.
  - Я уж думал, ты утопиться решила, - раздается за моей спиной бесстрастный голос. - А ты, кажется, решила что-то другое...
  Обернувшись, натыкаюсь на сидящего на камне мужчину со смутно знакомым лицом. С темными глазами. Слишком спокойными для человека, рядом с которым женщина заходит по колено в ледяную адриатическую волну. Нет. Просто слишком спокойными для человека.
  Он протягивает мне руку:
  - Забирайся. Простудишься.
  Я хватаюсь за его ладонь и... взлетаю в воздух. А приземляюсь уже на камне. Рядом с почти незнакомым мужчиной и вполне знакомыми сапогами. Я их тут оставила, чтоб походить по воде. Что ж... Невозмутимо усаживаюсь и принимаюсь натягивать носки и обувь. Зимнее море небрежно плещется и пенится у подножия каменной груды, точно посмеивается.
  - Выпей. - Рядом с моим плечом возникает рука с фляжкой. Красивая серебряная фляжка в кожаном чехле с тиснением в виде не то ящерицы, не то... конечно же! Впрочем, я давно догадалась.
  Я откупориваю фляжку. Крышечка сделана в виде крохотного стаканчика - на птичий глоточек. Я хмыкаю и опрокидываю фляжку прямо в глотку. Лишь бы не лимончелло, итальянская лимонная водка - любой другой напиток я проглочу не поперхнувшись.
  - Вот это по-нашему. - Одобрительно произносит голос. - По-драконовски.
  Еще бы. Еще бы.
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Чернованова "Посланница.Наследие Велены" А.Одувалова "Опасное притяжение" А.Буревой "Одержимый.Страж Империи" Е.Гордеева "Естественный отбор" О.Говда "Беспокойное наследство" М.Далин "Слуги Зла" В.Кувшинов "Пирамиды астрала" М.Абина, Д.Ткаченко "Я демон!Что это меняет?" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Сны и явь" Е.Лифантьева "Орк.Воин и лекарь" В.Корн "Артуа.Золото вайхов" О.Шалюкова "Заговор теней" П.Корнев "Там, где тепло" И.Эльтерус, Е.Белецкая "Вечер Черных Звезд" Ю.Фирсанова "Месть богини" А.Спесивцев "Есаул из будущего.Казачий Потоп" М.Николаева "Академия для Королевы" М.Лероев "Про Ляльку и Гришку"(детск.) Т.Коростышевская "Внучка бабы Яги" Н.Кузьмина "Наследница драконов:Добыча" В.Афанасьев "Стальная опора" А.Шевченко "Последний рейдер" А.Уралов "Долгий дозор" Я.Алексеева "Охотящиеся в ночи" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Зачем вы, девочки, красивых любите..." Е.Звездная "Академия Ранмарн" Ю.Иванович "Миры доставки-4.Торжество справедливости"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"