Повесть
Глава 1
Странный сон
Бердах нежно провёл кончиками пальцев по моей щеке и поцеловал, едва коснувшись губ, затем откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, произнёс: "Вот и свиделись, Лана. Прощай". Окутавшее желание и ожидание большего не желали отпускать тело и я, подавшись вперёд, попыталась обнять его, но он растаял как мираж. Руки хватали пустоту, стало обидно.
Закричала и проснулась. Не понимая, что со мной происходит, минут десять лежала с закрытыми глазами, пытаясь восстановить последние кадры сна, но видела только как Бердах исчезал, превращаясь в прозрачную дымку. Его слова звучали в ушах. Почему он с такой грустью произнёс: "Вот и свиделись"? И почему сон был как реальность? Комок слёз подкатил к горлу и застрял, не решаясь вылиться наружу. "Нужно взять себя в руки. Это был всего лишь сон. Глупый сон замужней бабы, соскучившейся по романтическим свиданиям, сон идиотки, лелеющей воспоминания о прошлом", - успокаивала себя, не давая слезам выхода. Потянувшись к полке над кроватью, достала пульт управления и включила музыку. Выполняя простые физические упражнения в постели, старалась не думать о странном сне, уйдя в вытягивание носочков, пресс и равновесие. Но воспоминания уже текли непослушным ручейком в голове, унося в прошлое.
В то пыльное и жаркое лето я хотела только одного - чтобы меня оставили в покое. А они - коллеги, начальство, родители, - не замечая моего замореного вида, наседали со своими приказами, просьбами и советами. Слившись в один липкий рой, они жужжали вокруг, вызывая аллергический зуд и злость. Нужен был хороший ледяной душ в виде трудового отпуска, который я не брала уже четыре года.
Шеф, вертя заявление в сморщенных, старческих руках, тяжело вздыхал и что-то недовольно бубнил себе нод нос. Затем поднял на меня выцветшие глаза и спросил: "А зачем тебе отпуск? Ты же молодая ещё, чтобы отдыхать. Кто останется в отделе за меня на следующие два месяца?". Я опешила. "Как это за вас? Вы же на работе сейчас. У вас отпуск только в сентябре", - спросила, уже догадываясь, что он хочет смыться куда-нибудь подальше от этой дикой жары. "У меня заслуженный отпуск на два месяца как ветерану. И вообще, почему я должен оправдываться перед тобой? Что за наглость?" - вскипел шеф. Я молча взяла своё заявление и порвала на кусочки, швырнув пустые надежды об отдыхе в корзину для бумаг.
Расстроенная, ушла в свой закуток, где и дала волю слезам. Девчонки из отдела примолкли, шепотом обсуждая хитрого шефа, уходящего в отпуск по два раза в год и обязательно на два месяца - летом и зимой, - чтобы не ходить на работу в самые отвратительные времена, пережидая их дома или в санаториях. Зато вместо себя он оставлял меня, предлагая использовать законный отпуск в октябре, когда на дворе дожди, или в апреле, когда и дома-то усидеть невозможно. Все знали, что я не хочу отдыхать в эти месяцы, но приказ начальства не обсуждался, и мне приходилось терпеть несправедливость, глотая слёзы и мечтая когда-нибудь отдохнуть от калькулятора и бухгалтерских папок летом.
В знак протеста ушла с работы раньше шести вечера. Двигалась короткими перебежками от тени одного дерева к другому, мечтая только об одном - быстрее оказаться дома, где меня ждали прохладная комната и ледяной катык (1) в холодильнике. Вспоминая разговор с начальником, ощутила себя круглой дурой. Опять меня обвели вокруг пальца, да ещё и обвинили в наглости. Придётся таскаться по солнцу на работу каждый день, сидеть в душном кабинете с утра до вечера, задыхаясь без свежего воздуха и считать, считать, считать, прибавляя и уменьшая, вычитая налоги и приплюсовывая премии. А можно взять и уволиться. Просто написать заявление об уходе и перестать ходить на работу. Эта мысль показалась настолько дикой, что я даже испугалась. Придёт же такое в голову от изнуряющего зноя и раскалённого солнца. Да у меня кроме работы ничего и нет, даже хобби, комсомольское прошлое не в счёт. Господи, как я докатилась до такой жизни? А ведь мне скоро тридцатник. Ни мужа, ни детей, только эта проклятая работа. Мысли прервал звук тормозящей машины. Оглянувшись, увидела нашего нового инженера Бердаха за рулем его "Жигулёнка". Выйдя из машины, он подошёл и поздоровался за руку, спросив о том о сём, как обычно, а потом предложил подвезти до дома.
- А тебе по пути? Я же в микрорайоне живу, - уточнила на всякий случай, чтобы не ставить его в неудобное положение. Может быть, он и предложил-то ради приличия.
- Да, к брату еду на ужин, он же тоже в вашем районе живёт. Садись. - Бердах распахнул дверцу передо мной, приглашая в салон.
- Ну, если по пути, - я ещё сомневалась, садиться или нет в машину, переминаясь с ноги на ногу.
- Садись быстрее, такая жара, - торопил меня Бердах, легонько подталкивая к машине.
Стараясь не показывать радости от того, что не придётся идти по солнцу пешком, устроилась на мягком сиденье, обтянутом нежным серым велюром. Было прохладно и уютно. Всю дорогу мы болтали о работе, о моём вредном шефе и последней командировке Бердаха в Ташкент. Шутя, он предложил:
- Хочешь, в следующий раз поедем вместе? Не всё же вашему шефу в столицу мотаться. Пожилой он уже человек, пора и отдохнуть.
- Ага, ты ему об этом скажи, а не мне. Он у нас козликом скачет, как завидит юбку чуть выше колен, ты же про преклонный возраст говоришь, - рассмеялась я.
- Ого! Я и не знал, что он у вас ещё орёл-мужчина. Обычно держится дряхлым аксакалом (2), важничает при встречах со мной, еле руку подаёт, - наигранно удивился Бердах.
Вечером, сидя перед стареньким чёрно-белым телевизором, вспомнила слова Бердаха о командировке в Ташкент и усмехнулась его наивности. Разве мой начальник пойдёт на то, чтобы кого-то вместо себя в управление отправить? А было бы хорошо съездить в столицу и развеяться там. Особенно сейчас, когда у нас пыльные бури с песком и нестерпимое пекло, а там - прозрачные фонтаны на улицах и в скверах, тенистые аллеи и улицы с ароматными розами по обочинам. Эх, мечтать не вредно, а очень вредно. И Бердаху хорошо говорить мне про командировки, - сам мотается туда-сюда по делам чуть ли не каждые две недели. Его начальство не любит мельтешить перед высокими чиновниками в головном управлении, вот и отправляют ведущего молодого специалиста, мой же всё сам да сам. И такая меня досада взяла на всех и всё, что слёзы сами покапали из глаз. Я уже не видела, что идёт по телевизору, погрузившись в мрачные размышления о несправедливой жизни. Жалея себя и плача, не сразу услышала телефонный звонок, тихонько тренькавший в прихожке на полке под зеркалом. Когда подошла, он уже замолчал, равнодушно уставившись прозрачным диском. Мельком посмотрела в зеркало и расстроилась ещё больше, - опухшие красные глаза, губы как две перезрелые сливы и набухший нос - всё вместе составляло несчастное лицо старой девы-бухгалтерши с красивым именем Лана, которую вот уже четыре года не отпускают в отпуск летом, принуждая париться в закутке-кабинетике без кондиционера. Телефон зазвонил ещё раз. В трубке раздался весёлый голос Бердаха:
- Добрый вечер, Лана!
- Ага, добрый.
- А что ты такая сердитая? Кто-то обидел?
- Ага, жизнь обделила. Мимо прошла с мешком счастья, не заметив меня во втором ряду.
- Хм, я думал, что она как комета, которую за хвост нужно ловить, - продолжал веселиться на том конце провода Бердах.
- Нет, это удачу ловят за хвост, а жизнь - это Дед Мороз с подарками. Кому даёт всё, а кому - шиш с маслом, - я продолжала жалеть себя.
- Считай, что сейчас жизнь к тебе повернулась светлым боком. Утри слёзы и приходи к моему брату в гости. Тут такая банза (3) намечается с бешбармаком (4) и ледяной водкой, только тебя и не хватает, - энтузиазма ему было не занимать.
- Нет, Бердах, я не пойду, у меня голова болит, - попыталась я увильнуть от приглашения, разглядывая своё зарёванное лицо в зеркало. - И брата твоего я почти не знаю. Неудобно вот так, без приглашения.
- А Фатиму нашу ты тоже не знаешь? Она сказала, что вы в одном классе учились и твой номер телефона дала. Ладно, сейчас сам к тебе приду. Напомни мне адресок, пожалуйста.
- А ты никогда его и не знал, - фыркнула в трубку.
- Ладно, спрошу у снохи или буду звонить в двери всем твоим соседям подряд, пока тебя не найду. Дом-то я твой уже знаю.
И отключился. Я заметалась по квартире, пытаясь умыться, переодеться и причесаться одновременно, что не получалось. Пришлось сесть в кресло, сосчитать до двадцати и глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться. "В конце концов, чего я так переполошилась? Фатимка - моя одноклассница, мужа её Кунграда тоже знаю. Ну, пригласили на бешбармак. Что такого?" - размышляя, спокойно выбрала платье, припудрила лицо и подкрасила глаза, соорудив из непослушных длинных волос что-то вроде башенки на макушке.
Бердах, как предупредительный кавалер, дал мне время на сборы и явился спустя полчаса, когда я уже готовая стояла у двери, наблюдая за лестничной площадкой в глазок. Глядя на него, бегом поднимавшегося по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, невольно залюбовалась: подтянутая спортивная фигура, никаких намёков на пивной животик, красивый загар и гордая посадка головы говорили о хорошей породе и правильном образе жизни нашего нового инженера. Чёрные вьющиеся волосы и щегольские усики делали его похожим на героев французских романов. "Милый друг" - пришло на ум из Мопассана. Подавив смешок и для приличия выждав пару минут, отворила дверь, всем своим видом показывая, что иду в гости не по своей воле, а только по принуждению с его стороны. Он же делал вид, что не замечает моих припухших глаз, бросая украдкой удивлённые взгляды, пока я закрывала дверь.
Проходя мимо сидящих на скамейке у подъезда соседок, Бердах громко поприветствовал всех сразу:
- Салем бердик, апалар! (5)
- Салем, салем! - загалдели они, с любопытством разглядывая моего спутника.
- Бизим синлимни, соромай, кайякка алып баратсан? (6) - пьяно хихикая, спросил сосед с первого этажа, подмигивая женщинам.
Те зашикали на него, стыдя и выговаривая за длинный язык, а сами исподтишка наблюдали, куда мы идём. Чтобы облегчить им жизнь, попросила:
- За квартирой приглядите, пожалуйста. Я к Фатиме в гости иду, скоро буду.
- Ой, конечно, барагой. Карап турамыс. Фатимага салем айт, если что, (7) - ответила за всех старшая по подъезду Мадина, любившая вставлять в каракалпакскую речь русские слова.
Отойдя на приличное расстояние, чтобы соседки не услышали, Бердах передразнил: "Канечна, барагой, а мы за тобой проследим". Я прыснула и оглянулась. Все действительно смотрели нам вслед, пытаясь угадать, соврала я или нет. Дом Фатимы стоял сразу за гаражами, и подъезд, где была её квартира, находился в поле зрения кумушек. Представила себе, с каким восторгом они сейчас обсуждают невероятную новость - у Ланы появился ухажёр. "Ухажёр ли? Не размечталась ли ты, Лана? Не будь дурой, ты всего лишь идёшь в гости к однокласснице, чтобы составить компанию заскучавшему брату её мужа, по совместительству твоему коллеге по работе", - старательно думала я, пытаясь обуздать разыгравшуюся было фантазию.
У Фатимы с Кунградом я была всего несколько раз за всё время, как переехала в микрорайон, придумывая отговорки на её приглашения прийти на чай. Казалось, что я лишняя в чужом доме, где росли мальчишки-близняшки, колготились многочисленные родственники и во главе стола частенько важно восседала мать Бердаха и Кунграда. Но сегодня не было ни свекрови, ни родни, ни шумных детей, а только мы четверо. После приветствий и традиционных вопросов-ответов о здоровье и делах, я смущенно замолчала, не зная о чём говорить дальше. Говорить и не пришлось, Фатима потащила меня на кухню доваривать бешбармак.
Бросая кусочки тонкого теста в кипящий бульон, я старалась не смотреть на подругу, чтобы она не заметила мои заплаканные глаза. Она же, не глядя на меня, раскатывала тесто и щебетала, рассказывая о проделках сыновей, жалуясь на жару и сетуя на выросшие цены на сахар. "Варенье нужно варить, а сахар такой дорогой на базаре. И, знаешь, эти торговцы бессовестные, мешки водой поливают, чтобы тяжелее был сахар. Покупаешь пять кило, а потом оказывается, что полкило недовесили. Представляешь?", - спрашивала она, ловко нарезая тесто ровными квадратиками. Стало неловко оттого, что не могу поддержать разговор о ценах и варенье. "Откуда мне знать такие тонкости, -подумала грустно, - обычно варенье варит мама, сахар откуда-то берёт папа, я же осенью получаю свою порцию банок с наклеенными бумажными этикетками, на которых маминым размашистым почерком написано название". Фатима, не дождавшись ответа, продолжала рассуждать о ценах, только изредка мельком поглядывая на меня, словно ждала, когда же я задам тот самый вопрос, что вертелся на кончике языка, - а зачем вообще меня пригласили? Но я упорно молчала, решив, что та сама скажет. Так и вышло.
Выцедив бешбармак на большое круглое блюдо-поднос, я укладывала сверху теста куски мяса, поливая все тузлуком, (8) когда подруга, как бы извиняясь, сказала, что ужин сегодня попросил устроить Бердах, чтобы поближе со мной познакомиться. Я замерла с ложкой в руке, не веря своим ушам. "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Дождалась, что подруги взялись устраивать твою личную жизнь", - пронеслось в голове. В том, что это была идея Фатимы свести меня с деверем, я нисколько не сомневалась, подтверждением был и извиняющийся тон, каким она сказала про Бердаха.
- Фатимка, не умела ты врать и уже не научишься. Могла бы и прямо сказать, что спишь и видишь меня своей заместительницей в штабе снох, - улыбаясь ответила я как можно непринуждённее, чтобы не огорчить мою сваху.
- Ланка, честное слово, я ничего не подстраивала. Это Бердах мне уши прожужжал. А когда узнал, что мы одноклассницы и продолжаем дружить, вообще с ума сошёл. Вот, ужин устроил, даже на базар сам с утра съездил, - оправдывалась она.
- Идём в зал, бешбармак остынет, - буркнула я, не зная как отнестись к новостям.
- Лана, скорее, водка остывает, - весело крикнул Кунград.
- За что пьем-то? - спросила я, с усмешкой глядя на Бердаха.
- Как за что? За бешбармак! - сказал он и, слегка пригубив, поставил рюмку на стол.
В ответ на мои удивлённо приподнятые брови, сказал:
- Я же за рулём.
После ледяной водки и горячего бешбармака почувствовала, что скованность проходит, и настроение лучше, чем час назад. Непринуждённо болтая, мы и не заметили, как наступила полночь. Провожая до дома, Бердах предложил утром поехать на работу на его машине. Молча кивнула, боясь сказать что-нибудь лишнее, и пожав его руку на прощание, зашла в свой подъезд. Уже поднимаясь по лестнице на второй этаж, услышала "Я подъеду в восемь".
Глава 2
Осенние переживания
С того дня мы сдружились с Бердахом, но отношения дальше ужинов в доме его брата и долгих телефонных разговоров ни о чём, не продвигались. Иногда он забегал во время обеда в бухгалтерию, где мы обычно пили чай с молоком и горячими лепёшками, но за стол не садился. И только после моих уговоров отламывал кусочек хлеба и выпивал пиалушку (9) чёрного чая, стоя у окна. Девчонки поначалу подшучивали и предлагали ему определиться с выбором невесты, чтобы каждая из нас не мечтала зря, а после того как увидели, что вечером мы уезжаем вместе на его "Жигулёнке", отстали от Бердаха, зато стали наблюдать за мной, пару раз намекнув, что его семья не из простых и вряд ли согласится женить его на полукровке. Я равнодушно пожимала плечами и отвечала, что он - не мой жених, дружить же никто нам не может запретить. А то, что во мне славянская и азиатская крови смешались, так это не порок, а больше преимущество, значит кровь у меня свежая и гены сильные. Внутри же всё замирало от неопределённости и страха. Сказать честно, платонические отношения меня саму уже тяготили. Хотелось знать наверняка - поженимся мы или нет, однако подходящего случая спросить у Бердаха об этом не было. Он всегда держался со мной естественно и мило, но не более, не давая повода для двусмысленностей и чувственности.
Однажды, уже глубокой осенью, наш расчётный бухгалтер Сапаргуль, внимательно наблюдавшая за развитием нашего с Бердахом бесплодного романа, не выдержала и съязвила по поводу дружбы между мужчиной и женщиной, от которой обычно детки появляются, затем выразительно посмотрела на меня и насмешливо усмехнулась. Я почувствовала, что заливаюсь краской и непроизвольно прижала ладони к горящим щекам. Говорить ей, что я не беременна, а просто немного поправилась осенью, - терять зря время, всё равно не поверит, а только утвердится в своей догадке и разнесёт сплетню по округе. Промолчать я тоже не могла, поэтому, стараясь не показывать виду, что она меня обидела, как можно презрительнее обронила, проходя мимо её стола: "По себе людей не судят, Сапаргуль. Если у тебя на уме только постель, то это не значит, что вокруг тоже все озабоченные". Она не сразу поняла, о чём я сказала, уставившись на меня подслеповатыми глазами, очки она во время обеда снимала. Когда же до неё дошёл смысл реплики, разразилась длинной гневной тирадой о том, что я - наивная дурочка, которая и в тридцать лет не научилась разбираться в мужиках, видя в них не самцов похотливых, а только друзей. А вот когда милый друг Бердах меня обрюхатит и бросит с ребёнком, тогда, может быть, мои глаза и откроются, но будет уже очень поздно. Сапаргуль говорила и говорила, не в силах успокоиться, я же серьёзно задумалась о том, куда приведут меня наши дружеские пока отношения.
Этим же вечером по дороге домой я решилась поговорить с Бердахом и спросить его в лоб о наших, действительно, странных отношениях в глазах жителей провинциального городка. Пока я подбирала слова и думала, как поделикатнее начать разговор, Бердах опередил меня с вопросом об обеденном шуме в бухгалтерии: "Сапаргулька ваша чего-то там про мужиков говорила. Ликбез что ли у вас был на тему, как с нашим братом нужно ухо востро держать?". Он коротко хохотнул, мельком глянув на меня и продолжил: "В чём-то она, наверное, права. Бескорыстной дружбы между мужчиной и женщиной в обычной жизни не бывает, если только они не очень одухотворённые личности, оторванные от земных страстишек. Обычно мужчина добивается благосклонности женщины, чтобы быть с ней в близких отношениях, а уже после этого ясно - дружба у них или любовь. Насчёт женщин я мало знаю, но предполагаю, что у них мотивы куда серьёзнее, чем у мужчин. Им нужно создать семью, получить защитника и статус в обществе. Я не прав?". Очень хотелось коротко ответить "Да, ты прав, и я мечтаю выйти за тебя замуж", но вместо этого я игриво сказала:
- Ах, ты бессовестный! Как тебе не стыдно чужие разговоры подслушивать, а потом ещё спрашивать моё мнение? Небось всё слышал, просто поиздеваться над девичьими страхами решил? - сдвинув брови, шутливо выговаривала я, легонько шлёпая его по руке.
- Да не подслушивал я! Её всё управление, кажется, слышало. Я шёл с обеда и в фойе увидел несколько наших ребят, - они умирали от смеха у ваших дверей и подозвали меня, - смеясь оправдывался Бердах.
- И всё равно. Некрасиво подслушивать, а после ещё и пересказывать чужие разговоры, - не отступала я, играя роль правильной девочки.
- Больше не буду. Куплю беруши и буду уши затыкать, когда мимо вашего отдела проходить придётся.
- Вот-вот. Мудрое решение.
Я замолчала, не зная как перевести тему на нас. Легко в голове составлять предложения и представлять себе, как задашь тот или другой вопрос, и трудно озвучить, иногда, невозможно. Бердах продолжал шутливым тоном:
- Слушай, а почему Сапаргулька к тебе обращалась, пока выговаривалась? Ты что ли первая подняла вопрос отношения полов?
- Не я. Просто все уже устали в бухгалтерии гадать к чему приведут наши с тобой отношения. Наверное, и пари уже заключили, а её послали на разведку, чтобы узнать точно - собираемся мы пожениться или нет. Она меня весь перерыв провоцировала, пытаясь выяснить спим мы с тобой или нет, - выпалила я залпом и тут же пожалела о сказанном.
"Это конец. Сейчас он довезёт меня до дома, попрощается и больше никогда не позвонит и при встречах будет очень любезно, но холодно здороваться и интересоваться делами, думая про себя, какая я ограниченная клушка, - проносилось в голове. - Ну и пусть! Зато раз и навсегда выясню, нужна я хотя бы одному мужику на этом свете по-настоящему или нет. Перестанет общаться, значит, так и жить мне одной, а нет...", - размышления прервались, споткнувшись на том, к чему, честно говоря, я готова не была, витая в облаках влюблённости все эти месяцы. Нет, про "нет" я ещё не думала серьёзно. Конечно, мечты девичьи тлели в душе как угольки: пышная свадьба, красивая я в белом с тюлевой занавеской на голове, увенчаной венком, ну, и всё такое. Но не более. Дальше ЗАГСа моя фантазия не шла, подпитываемая детскими сказками. В них всегда счастливый конец со свадьбой и мёдом-пивом, а вот что потом случается с главными героями - тайна за семью печатями. А если без тюля и куклы на капоте "Чайки"? Что мне делать, если сюжет развернётся не традиционно, а по-другому?
Мои мысли прервал Бердах: "Ланочка, дорогая, откуда в такой милой головке такие слова, как "спим вместе"? Не поверю, что это твои слова и что ты о таком думаешь. Не слушай вредную Сапаргульку, она же старая дева злая, у которой за сорок лет её жизни не только мужа или жениха не было, но даже обычного воздыхателя", - шутливый тон и улыбка сбили меня с толку. Он не хотел отвечать на мой вопрос. Надежда поставить все точки над "i" пропала, а с ней и весь мой боевой настрой. Я сникла.
Глядя в окно на проплывавшие за окном пятиэтажки, бельё на балконах и тёмные фигуры людей, упакованных в черные куртки и серые драповые пальто, подумала, что вот скоро новогодние праздники. Папа с мамой подарят мне стиральную машинку или сервиз, прозрачно намекнув, что покупали это для приданого, но раз всё вот так складывается, то чего уж держать добро в ящиках, лучше пользоваться... Я буду реветь в другой комнате, выйду к столу без пяти минут двенадцать с красным, опухшим лицом и буркну поздравления под бой кремлёвских курантов в Москве, а потом уйду в родительскую спальню и сделаю вид, что сплю, чтобы не видеть растерянных папу и маму, невидящими глазами уставившихся в телевизор. Снова сделаю вид, что не вижу как они постарели ещё на один год и хоронят по кусочкам каждый год надежду выдать меня замуж по-людски с пышной свадьбой, понянчить внуков и ходить в гости к сватьям по праздникам. Для них было смыслом жизни устроить мою жизнь, чтобы всё было как у других семей в нашем маленьком городке, жившим от одной свадьбы к другой.
В носу защипало. Предательницы-слёзы уже текли по щекам. Достав носовой платок и сделав вид, что чихаю, я смахнула их и глубоко вдохнула всей грудью, пытаясь подавить спазм в горле. Бердах, кажется, ничего не заметил, весело рассказывая о каком-то новом индийском фильме. Понемногу я успокоилась и прислушалась к нему, однако ощущение, что между нами всё кончено, даже не начавшись, витало в воздухе, наполняя пространство машины печалью. Пошел дождь, и под скрип дворников я попрощалась с Бердахом у своего дома, сказав именно "Прощай", а не "Пока", как обычно. Он ответил: "Ага", - и уехал, помахав рукой.
Дома устроилась на диване под пледом, слушая дождь за окном и отдавшись на волю осенней печали. Хотелось горячего молока со свежей маминой булочкой и выплакаться, но слёз не было. Странно, впервые за много лет не было обычной истерики после расставания с ещё одним претендентом на мою руку. Похоже, это стало традицией, и я превращаюсь в тёртую жизнью, старую деву, которую уже не удивишь ничем, тем более убежавшим из-под носа кавалером, в которого я успела влюбиться. "Что ж, девственница с красивым именем Лана, отдайтесь первому встречному и получите удовольствие в плотских утехах. Ваш принц на белом коне уже не прискачет и не увезёт вас в дальние края в свой замок", - произнесла вслух нарочито бодрым голосом и вылезла из-под уютного пледа, чтобы согреть молока.
Почему-то сегодня молоко было безвкусным. Выпив всю кружку залпом, хотела опять устроиться на диване, но передумала и подошла к окну. Глядя в темноту, перебирала в памяти всех знакомых мужчин, выбирая кому подарить свою девственность, однако не нашла достойного кандидата и улыбнулась. Представляя их всех без одежды, разразилась уже хохотом. Голые Рустам-одноклассник или Вовка - сын друзей родителей - выглядели комично. И, хотя я их никогда такими не видела, представляла себе всё живо, дивясь своей буйной фантазии. Вот Вовка, прикрывая своё хозяйство ладошками, стоит и мёрзнет на холодном линолеуме, переминаясь с ноги на ногу. А Рустам, выставив руки вперёд, по-обезьяньи идёт ко мне, сложив губы трубочкой для поцелуя. Как я не старалась, представить голым Бердаха никак не получалось, - видела его сидящим в машине и машущим мне на прощание. "Фу ты, Господи, какая глупость!" - еле слышно прошептала, отсмеявшись.
Печаль прошла, выплеснувшись вместе со смехом, уступив место жажде деятельности. Достав корзинку с разноцветными нитками и вязальный крючок, включила телевизор и села на диван, решив связать "пяточки" (10) для мамы. Пальцы проворно двигались, привычно разматывая клубок и вывязывая петли, а глаза бегали от вязания к телеэкрану и обратно. Зазвонил телефон, но мне не хотелось бросать начатую "пяточку" и передачу "Вокруг смеха", поэтому я решила подождать немного в надежде, что звонившие положат трубку, подумав, что меня нет дома. Телефон продолжал звонить с короткими интервалами, как бы вбирая в себя воздух, чтобы раззвонить тишину моей квартиры ещё раз.
- Алло!
- Ланочка, это я. Доброго вечера! - Бердах говорил спокойно, без обычного веселья.
- Доброго, Бердах!
- Что делаешь?
- Смотрю телевизор и вяжу.
- Значит, не сильно занята?
- Как тебе сказать... Не очень, - протянула неохотно. Говорить с ним не хотелось, ведь я уже всё решила для себя. О чём ещё говорить?
- Знаешь, я хотел напроситься к тебе в гости.
- Прямо сейчас?
- Нельзя? Тогда, может быть, завтра?
- Тебе не лень через весь город под дождём ехать в микрорайон?
- Я и не уезжал. Сижу у Кунграда до сих пор.
- Ну приходи, если хочешь. Только я ничего не готовила на ужин.
- Меня Фатима накормила, не волнуйся. Тебе принести что-нибудь перекусить? Она плов готовила.
При слове "плов" мой пустой желудок громко заурчал, подавая знаки, чтобы я вспомнила, что за весь вечер ничего не ела, кроме молока.
- Было бы неплохо. Тем более фатимкин плов всегда вкусный, но, блин, неудобно же.
- Я мигом.
Бердах пришёл быстро, держа в руке касу,(11) накрытую тарелкой. Есть по его настоянию пришлось сразу же, чтобы плов не остыл, хотя он уже не был горячим. Усевшись в кресло, он смотрел, как я, скрестив ноги, сидела на диване и уплетала ужин, переданный заботливой подругой.
- Люблю смотреть на девушек, которые едят с аппетитом, а не жеманятся в компании мужчины, - заметил он, когда я, закончив есть, проходила мимо него в кухню, чтобы помыть посуду.
- У меня осенью всегда отменный аппетит, потому и поправляюсь на пару килограмм, жирок коплю на зиму как медведь, - усмехнулась, вспомнив намеки Сапаргуль на мою округлившуюся слегка фигуру.
- А я похудел за последние месяцы - все дома заметили. Мама разволновалась и предложила съездить к врачу. А отец шутит, что это любовная лихорадка.
- И кто же та юная особа, из-за которой вы сохнете, уважаемый? - чувство юмора вернулось ко мне.
- Я не сохну. Я терпеливо жду, когда ледяная особа, стоящая сейчас напротив меня, обратит внимание на скромного своего друга и прекратит весь этот спектакль с намеками и недомолвками, - Бердах выжидательно смотрел на меня, прислонившись к дверному косяку и сложив руки на груди.
Я старательно тёрла сухую уже касу полотенцем, не поднимая головы. Сердце бешено стучало в груди, отправляя горячие волны по всему телу, ноги подкашивались, но я упорно вытирала чашку, чувствуя, что нужно сказать что-то и поднять голову, но не могла заставить себя ничего сделать. Бердах подошёл и забрал из моих рук полотенце с касой, затем приподнял мой подбородок и заглянул в глаза. На мгновение, я потеряла равновесие, забыв как нужно стоять вертикально, и уткнулась ему в плечо, обняв за талию. От него пахло одеколоном, чистотой и чем-то очень родным, почти позабытым. Так пах папа в моём детстве, когда приходил с работы и обнимал свою любимую Ланку, чмокая в нос.
Мужчина, чужой для меня ещё полчаса назад, вдруг стал близким и знакомым, как будто мы вместе уже не один день. И поцелуй его не оказался неожиданностью, а был принят как долгожданная награда за месяцы ожидания и волнения. В голове проносились неясные образы: развевающаяся на сквозняке белая лёгкая занавеска, рассыпающиеся из букета алые розы, девушка в длинном платье с цветочным венком на голове, сине-зелёная гладь воды, серебристый песок под ногами. Затем всё пропало и я, открыв глаза, увидела близко-близко лицо Бердаха. Он смотрел на меня в упор, едва улыбаясь уголками губ. Улыбнувшись в ответ, я огляделась вокруг, ожидая увидеть всё что угодно, но не мою тесную кухоньку. Всё было таким же, как несколько бесконечных минут назад, но я уже была другая - лёгкая, окрылённая нежными прикосновениями и поцелуями любимого человека. Казались смешными мои недавние сомнения и слёзы, обидные слова Сапаргульки и ирония Бердаха по поводу отношения полов, всё казалось нелепым и глупым по сравнению с этим моментом. Я засмеялась тихонько, вновь уткнувшись в плечо Бердаха.
- Ланочка, милая, а я ведь влюбился в тебя с первого взгляда. Вру, со второго, когда увидел тебя за столом в твоей конторе, заваленным бумагами, счётами и калькулятором.
- А когда был первый взгляд? - томно спросила я, прекрасно зная ответ на свой кокетливый вопрос.
Впервые мы встретились шесть лет назад на свадьбе его брата с Фатимкой. Нас выбрали свидетелями молодожёны. Тогда мы провели вместе весь день, катаясь по нашему городку на новой чёрной "Чайке", украшенной воздушными шариками и лентами, зачем-то вставая с женихом и невестой под каждое скандирование "Горько!", танцуя нелепый "Вальс свидетелей". Вернее, танцевал Бердах за нас обоих, я же волочилась за ним, едва успевая переставлять деревянные от усталости и высоких каблуков ноги.
- Первый раз на свадьбе Кунграда я тебя хорошо не рассмотрел, боялся даже взглянуть лишний раз, - ты была надменная и неприступная как статуя в парке. Только когда танцевали, что-то человеческое уловил в твоём взгляде, какую-то печаль.
- У меня от новых туфель мозоли болели, и ноги страшно устали от каблуков, - хихикнула я, нарушив романтический настрой.
- Мозоли? - рассмеялся Бердах. - Значит, ты тогда скривилась от боли, а я решил, что это девичья печаль?!
Приступ смеха сменился новым поцелуем, после которого мы в обнимку перешли в комнату и устроились в кресле, лаская друг друга. Его горячие губы нежно прикасались к моей шее, ключице, опускаяясь ниже и ниже. Пуговицы кофточки расстегивались под его нетерпеливыми тонкими пальцами, обнажая напрягшуюся грудь. Окунувшись в негу, я не соображала ничего, однако, когда Бердах расстегнул замочек юбки, непроизвольно вскочила с кресла и, отвернувшись, судорожно начала застегивать пуговицы кофты и поправлять сбившуюся юбку.
- Что с тобой? - промурлыкал он, обняв меня за талию сзади.
Я молчала, не зная что ответить.
- У тебя "красные" дни? - не отставал он, продолжая ласкать грудь сквозь кофту.
Чувствуя, что сейчас упаду в обморок от желания, захлестнувшего меня с новой силой, пробормотала:
- Я боюсь. Это первый раз.
- Ты - девственница? - в возгласе Бердаха прозвучало неподдельное удивление, смешаное со страхом.
- А ты как думал? Конечно.
Не говоря ни слова, он развернул меня к себе и внимательно заглянул в глаза. Господи, сколько нежности и любви излучали его глаза, сколько страсти и желания. Устоять перед этим взглядом было невозможно, и я сама потянулась губами к его шее. Спустя какое-то время Бердах нежно отстранил меня и уже нормальным голосом спросил:
- Можно у тебя спросить кое-что? Только, чур, не обижаться, ладно?
- Спрашивай.
- У тебя никогда не было парня, который бы хотел близких отношений?
- Были, но я не хотела терять девственность до свадьбы. А до свадьбы дело так и не дошло.
- А сейчас?
- Что сейчас?
- Ты готова подарить её мне, или будешь ждать свадьбы?
Вопрос поставил в тупик. Отдаваясь его ласкам, я не думала о девственности и свадьбе. И вдруг в мозгу щёлкнуло - он сказал о свадьбе.
- Это предложение? - я затаила дыхание, ожидая ответа.
- Да. Прости, что я не стою на одном колене и не держу в руках бархатную коробочку с золотым кольцом. Но всё это обязательно будет, обещаю тебе, милая.
Счастье подкатило откуда-то изнутри, из глубины тела и упёрлось в горло, сдавив его сладкими спазмами. Обняв Бердаха за шею и не в силах сказать что-то, глупо улыбалась, не сводя глаз с репродукции картины Крамского "Неизвестная" на стене. Впервые в жизни я внимательно разглядывала девушку, сидящую в пролётке: чёрный бархатный берет с белым пером, бархатное же пальто, или как они эту одежду в те времена называли, руки в меховой муфте и гордый взгляд. Нет, не то что гордый, он - презрительный. И вот эта Неизвестная смотрит на меня сверху вниз, и в её взгляде читается: "Ты такая же как и все женщины, не знающие себе цену. Тебя приласкали и ты готова отдать самое дорогое, что хранила все эти годы, первому встречному. Где твоё достоинство?". Отведя глаза от картины, я прошептала ему на ухо: "Я хочу всё это в первую брачную ночь", - сделав ударение на "всё это". Пауза затянулась, и я уже пожалела, что сказала о первой брачной ночи, ругая себя за излишний романтизм и древние взгляды на то, с чем мои подруги расстались сразу же после школы, как с надоевшей школьной коричневой униформой. Бердах ещё раз поцеловал и посмотрел на часы.
- Ланочка, милая, я пойду. Завтра поговорю с родителями, и скажу тебе, когда они приедут к твоим свататься. Не волнуйся, моя красавица, всё будет, как ты мечтала.
Что я могла сказать? Он читал мои мысли и угадывал желания, хотя, наверное, у всех молоденьких девушек мысли и желания одинаковые. Но мне-то уже почти тридцать, а я всё ношусь со своей девственностью, как с писаной торбой, и мечтаю о кипельно-белом подвенечном платье с длинным газовым шлейфом.
Ночью не сомкнула глаз, ворочаясь с боку на бок и боясь поверить в то, о чём сказал на прощание Бердах. Желание быть безмерно счастливой боролось с моим извечным страхом под названием "как бы чего не случилось", в конце концов, я решила быть счастливой, но не терять бдительности при этом. Страх отпустил, уступив место фантазиям: свадьба в ресторане "Кырк кыз", чёрная "Чайка" с куклой на капоте, Центральный ЗАГС, марш Мендельсона, красные канны к "Вечному огню" и розовые розы в моих руках. Где-то в уголке подсознания маячила мысль, что свадьбу придётся отложить до весны, чтобы не месить грязь в белых туфлях-лодочках и не мерзнуть в тонком платье зимой, но я старательно её отгоняла, не желая омрачать красивые мечты.
После работы, несмотря на моросящий мелкий дождь, пошла на базар за мясом и овощами, чтобы приготовить вкусненькое на ужин и удивить Бердаха. В то, что он приедет вечером, я не сомневалась нисколько, окрылённая вчерашними признаниями и поцелуями. По дороге решила, что запеку кусок говядины со сметаной и картошкой в духовке и приготовлю пару свежих салатов, поэтому направилась в мясной ряд.
Выбирая кусок получше и внимательно следя за мясником, старавшимся подложить побольше костей в чашку весов, не заметила, как подошла Фатима. Пока мы здоровались, продавец всунул в пакет большую кость, из-за чего пришлось с ним спорить. В конце концов, я настояла на своём и, получив свой кусок мяса с мелкими косточками, победно ушла с подругой под ручку. Покупая овощи внутри крытого рынка и обмениваясь новостями, мы незаметно подобрались к нашим с Бердахом отношениям. Вернее, я рассказала Фатимке о вчерашнем разговоре и предложении о замужестве, ожидая от неё бурных эмоций и поздавлений. Но она как-то странно глядела на меня, пока я говорила, а затем тяжело вздохнула и вместо восторженных охов и ахов отчеканила: "Вряд ли моя свекровка согласится на ваш брак. Она уже ему невесту приглядела и собирается свататься перед Новым годом. Ты ей нравишься, но она не хочет сноху европейку". Остановившись у прилавков с корейскими салатами, я ошарашенно глядела на подругу, надеясь, что она пошутила. Фатимка погладила меня по рукаву пальто и, заглянув в полные слёз глаза, добавила: "Но ты держись, Ланка. Бердах - не мямля и просто так не сдастся, может быть, ещё всё образуется у вас, и мама не будет сопротивляться. Я Кунграда тоже подключу, чтобы на неё повлиял. Не в средевековье же живём, в конце концов".
Молодые кореянки наперебой предлагали нам попробовать салаты, протягивая вилки с нанизанными солёными огурцами и нашинкованной соломкой морковкой, но меня тошнило от запахов специй и хотелось вырваться из этого галдящего мира продавцов-покупателей на свежий воздух, поэтому я, торопливо бросив "Пока" подруге, скорым шагом направилась к воротам. Она попыталась остановить меня и что-то говорила, однако я уже не ничего слышала. В голове молоточками звучали её слова: "Она не хочет сноху европейку", "Она не хочет сноху европейку", "Она не хочет сноху европейку".
Стоя в переполненном троллейбусе, не замечала толкотни вокруг и ругани пассажиров, уцепившись за поручень одной рукой, а другой держа, ставшей вдруг ненавистной, базарную сумку, я с остервенением ругала себя про себя, обвиняя в наивности, дурости и идиотизме вместе. "Как ты могла, - распинала я себя, - забыть, что ты не каракалпачка, а какая-то там смешанная с русскими татарка, инородка, понимаешь ли. Мало ли, что ты по-каракалпакски говоришь без акцента и традиции знаешь, но кровь в тебе другая течёт. Значит, не ко двору ты пришлась почтенному семейству, заботящемуся о чистоте кровей. А то размечталась, как шестнадцатилетняя девочка. Сейчас, придут они просить твоей руки у урусов! (12) Разбежались. И даже их папа-коммунист с чёрт знает какого года не сможет маме-националистке поперёк слова сказать. Это он у себя в кабинете в министерстве коммунист-интернационалист, а дома обычный мужик-подкаблучник".
Увлёкшись самобичеванием, чуть не проехала свою остановку. В последний момент, очнувшись, закричала водителю на весь салон троллейбуса: "Шопир, тохта! Тусип калайин".(13) Под смех пассажиров выскочила из двери и угодила прямо в лужу. Новые кожаные сапоги на "манке" (14) погрузились в грязную воду до самых замков. И тут я расплакалась от обиды. Поводом были заляпаные сапожки, но плакала я оттого, что не знала, что мне теперь делать, как жить дальше, кому верить, если человек, которого я полюбила, не может быть со мной только потому, что мы разных национальностей, если даже близкая подруга-каракалпачка не знает, как помочь, если пресловутые традиции и обычаи для родителей важнее счастья детей, а вдалбливаемая в наши головы коммунистическая идеология с её интернационализмом и дружбой народов в реальной жизни просто лозунг. Подойдя к подъезду, столкнулась с соседкой Мадиной. Видя, что я плачу, она остановила меня, схватив за рукав пальто, и обеспокоено спросила: "Не болды? Почему плачешь? Кто обидеть кылды? Айтсащь!"(15) . Не в силах говорить, я заревела во весь голос, не стесняясь и уткнулась в её плечо. Приобняв меня, она вернулась в подъезд и довела до квартиры, неся авоську с продуктами и успокаивая: "Коягой, айналайн. Жылама. Всё пройдет". (16) Дома Мадина помогла мне раздеться и усадив на диван, пошла готовить чай на кухню, приговаривая: "Все пройдет".
Обжигаясь горячим чаем, я взахлёб рассказывала ей о Бердахе, его предложении пожениться, фатимкиных словах, моих мечтах о красивой свадьбе и желании матери любимого женить его на каракалпачке. Соседка внимательно слушала, не перебивая и не вставляя русско-каракалпакские реплики, как она любила делать в разговоре. Дождавшись, когда я выговорюсь, она произнесла спокойно по-русски:
- Не обижайся на его маму и пойми её правильно. Она хочет сохранить большую крепкую семью, чтобы каждый в ней был счастлив и чтобы у всех было одно мнение о разных вещах. Ты - не каракалпачка, и у тебя другие взгляды на жизнь и на семью, потому что ты росла в других условиях, и тебя родители воспитывали не как нас. Поэтому его мать боится, что с тобой придёт разлад в семью, а братишки Бердаха тоже захотят взять в жены не своих. И ещё, она хочет так женить сыновей, чтобы потом общаться на равных со сватьями-родителями невесток, быть с ними в одном котле и варить общий бешбармак. А с твоими родителями-европейцами она никогда не будет чувствовать себя удобно.
- Почему? - тихо спросила я, не желая вникать в смысл сказанного Мадиной.
- Ой, жаным,(17) разные вы, очень разные. И никогда одинаковыми не будете, даже если ты примешь ислам и откажешься от родителей.
- Я и так мусульманка по папе, он же - татарин.
- А воспитание у тебя всё равно русское от матери. Смирись, жаным. Встретишь русского или татарина и всё у тебя сложится хорошо. Мой тебе совет - забудь о Бердахе. Лучше выходить замуж за парня своей национальности, чтобы потом не было проблем. Поначалу вы не будете замечать разницу, но со временем будут между вами ссоры и скандалы из-за разных мелочей.
- Я буду стараться, я же все традиции знаю, - цеплялась за последнюю надежду, понимая, что не поможет.
- Жаным, не переживай ты так, - соседка смахнула набежавшую слезу краем красного японского платка. - Сколько времени, Лана? Ой бой! Мне бежать нужно, муж уже, наверное, пришёл с работы, ругаться будет, что я не дома.
Мадина ушла, оставив меня у открытой двери. Она неслышно спускалась по лестнице, перебирая ступеньки новыми блестящими калошами и кутаясь в велюровый голубой халат с чёрными узорами. Красный платок скрывал волосы, оттопыриваясь на макушке, где они, видимо, были собраны в пучок. Я закрыла дверь и посмотрелась в зеркало. Молодая стройная женщина с немного округлившимися боками, одетая в чёрную водолазку и серую в чёрную клетку расклешённую юбку, смотрела на меня, немного насупившись. Чёрные большие глаза, обрамлённые длинными ресницами, блестели от недавних слёз, густые брови сдвинуты на переносице, а пухлые губы со следами розовой помады сжаты в полоску. Волосы растрепались, несколько прядей выбились из причёски, закрыв маленькие уши. "Фурия, - обозвала я себя вслух, поправляя волосы, - а лучше - ведьма. Не тянешь ты на каракалпачку, хоть ты и не блондинка. Ну и ладно. Зато красивая".
Мама сняла трубку сразу же, как-будто сидела у телефона и ждала моего звонка. Я не стала рассказывать ей ничего о себе, поинтересовавшись её и папиным здоровьем. Она поохала, пожаловавшись на давление, которое у них обоих скачет вместе с атмосферным давлением, посетовала на магнитные бури и тут же успокоила меня тем, что они неделю пьют воду, "заряженную" самим Аланом Чумаком (18) по телевизору. "Ты знаешь, помогает! Как посижу у телика, когда он выступает, а потом попью водичку и лучше себя чувствую", - подытожила она бодро. Мне стало смешно, но разубедить легковерную телеманку-маму было невозможно, поэтому я промычала что-то дежурное про шарлатанов от ТВ и пожелала ей спокойной ночи. Однако мама не собиралась прощаться и продолжала рассказывать мне о своём любимом Чумаке, ругая при этом "чёрного мага" Кашпировского, который, оказывается, насылает порчу на всех, кто смотрит его телесеансы. Потом она предложила и мне "зарядить" воду, чтобы я пила её по утрам до рассвета. "Но лучше всего "зарядить" тюбик зубной пасты, чтобы у тебя кариеса не было", - продолжала она. Было слышно, как папа на том конце провода зовёт маму смотреть очередной телесеанс, но она не реагирует на него, продолжая давать мне советы. В конце концов, я устала слушать весь этот бред о чумаках и кашпировских, торопливо извинилась, сказав, что у меня казан на плите, и предупредив её, чтобы не будила меня в выходные звонками. "Буду отсыпаться, пока, папке привет", - произнесла привычное скороговоркой и бросила трубку. Подумав немного, выдернула шнур телефона из гнезда. От души отлегло. Родители ничего не знают о моём романе с Бердахом, а то бы мама забросала меня вопросами и советами, как правильные девушки должны вести себя с парнями, у которых на уме только одно. "Значит, давления с их стороны не будет, и то хорошо", - подумала, облегчённо вздохнув. Выдержать родительскую любовь в виде нотаций и укоризненных покачиваний головы было выше моих сил сейчас.
От родителей я убежала всего два года назад, перед тем как мы похоронили дедушку, маминого отца. В свои семьдесят лет он продолжал работать в школе учителем физкультуры и жил в новой однокомнатной квартире вдовцом, когда я перебралась к нему с чемоданом своей одежды и любимой репродукцией "Неизвестная" Крамского. Дед ничего не сказал, а только в тот же день купил диван и два кресла в комнату, перенеся свою кровать на балкон. На мои протесты, отмахнулся, давая понять, что спорить с ним бесполезно. Спать ложился он поздно, читая в постели журналы и газеты, просыпался рано, гремя чайником и тарелками на кухне, говорил мало, в отличие от моих родителей, поэтому ужились мы с ним прекрасно, не мешая друг другу и не задавая лишних вопросов. А одним весенним утром он не проснулся. Я даже не поняла сначала, что с ним: трясла за плечи, гладила холодное застывшее лицо, целовала закрытые глаза, пытаясь согреть их. Когда до меня дошло, что дед умер, заорала диким голосом и побежала тарабанить в двери соседей, не догадавшись позвонить родителям. Так и осталась жить в квартире деда, благо, что он меня прописал до этого у себя и каким-то макаром умудрился оформить её на меня. Положив однажды новую домовую книгу передо мной, на обложке которой были аккуратно выведены моё имя и фамилия, дед произнёс: "Тебе в подарок на свадьбу, если не доживу". Как в воду глядел. Не дожил.
Вспомнив про мясо и овощи, пошла на кухню, по-струшечьи шаркая тапочками по линолеуму. Все полетело в холодильник до лучших времён, когда у меня будет настроение готовить еду, если оно будет когда-нибудь. В то, что Бердах придёт сегодня, не верилось. Вероятно, у него сложные переговоры с родителями. Звонить же ему не хотелось, чтобы не ставить в глупое положение. Вчерашний вечер казался далёким и неправдоподобным, я даже засомневалась, - был ли он в реальности, не родило ли его моё больное девичье воображение? "И вообще, мужчины с этого дня меня больше не интересуют!" - громко произнесла я, адресуя слова кому-то за темным окном кухни. Говорят же о старых девах, что у них в какой-то момент на почве замужества в голове пунктик появляется, и они понемногу чокаются, превращаясь в мужененавистниц. У меня еще не последняя стадия сумасшествия, а только пора розовых фантазий, но чем черт не шутит, кажется, уже во мне рождаются зёрна сомнений в необходимости выходить замуж. А там рукой подать и до ненависти к противоположному полу. "И буду я бабкой-девой старой с закостеневшей девственной плевой, на дух не переносящей мужчин и всё, что с ними связано. Сяду на скамеечке у подъезда, обопрусь на клюку и начну ругать всех мужиков-скотов на чем свет стоит, проклиная их семя", - поставила вслух диагноз себе и рассмеялась.
Завалилась в постель раньше девяти, решив отоспаться за всю неделю. "Какое счастье, что есть на свете ноябрьские праздники", - была последняя мысль перед тем как уснула. Проснулась от продолжительного звонка в дверь. На часах было без пяти минут десять, за окном - светло. Не соображая со сна что к чему, пошла открывать, накинув халат на ночную рубашку, и не глянув в глазок. На площадке стоял Бердах, держа меховую норковую шапку в руках перед собой. Сон тут же пропал, уступив место нервному возбуждению. "Заходи", - буркнула я и забежала в ванную комнату, прикрыв за собой дверь. Выйдя умытая и причёсанная через минут пятнадцать, нашла раннего гостя на кухне. Закатав рукава рубашки и повязав вокруг бёдер мой фартук, он жарил яичницу. Увидев меня, заключил в кольцо, поцеловал в нос, лоб и губы, потёрся гладко выбритой щекой о мою щёку, промурлыкав: "Доброе утро, соня!". Я чуть не заурчала от удовольствия, как сытый котёнок, и собралась уже поцеловать в ответ, но он резко повернулся и с возгласом "Спалил!" схватил сковороду за чугунную ручку. Тут же отпустил, тряся обожженой кистью в воздухе. Я выключила газ и взяла его руку в свои, чтобы посмотреть, не сильный ли ожёг. Осторожно подула и поцеловала, едва касаясь губами горячей ладошки, и замерла, слушая, как пульсирует его кровь. От вчерашнего решения навек покончить с мужчинами не осталось и следа, и я вновь погрузилась в любовную негу.
Яичница не сгорела, получившись настоящей "Глазуньей", и была съедена мною в считанные минуты под одобрительным взглядом Бердаха. За нею же пошёл бутерброд с маслом, запитый пиалой чёрного чая с молоком. Намазывая масло на хлеб и поглядывая на меня, мой любимый улыбался, не притрагиваясь к своему завтраку. Наевшись, я стала уговаривать перекусить и его, но он только выпил чай, сказав, что рано утром уже позавтракал.
- Какие у тебя планы на выходные? - спросил Бердах после завтрака и мытья посуды.
- Никаких. Буду отсыпаться. А что?
- Хотел предложить тебе слетать со мной в Ташкент.
- Куда? - я обалдело уставилась на него, не веря своим ушам.
- В Ташкент. Смотри, рейс сегодня в обед, обратный в воскресенье вечером. У нас в запасе два с половиной дня. Там сейчас солнечно и не так холодно, как у нас. Я утром прогноз погоды по радио слышал. Полетели?
- Бердах, но это же сумасшествие, тратить столько денег только на два дня. И потом, что я маме с папой скажу? А ты что своим скажешь? - На этом месте я вспомнила о разговоре с Фатимой и тут же настроение испортилось. - И ещё. Мне не хотелось бы, чтобы у тебя были конфликты дома из-за меня. Зачем заставлять нервничать родителей зря, если всё равно всё будет так, как они решат?
- Ты о чём? - Бердах выглядел расстерянным.
- Я всё знаю. Твоя мать нашла тебе невесту-каракалпачку и собирается свататься, чтобы ты не женился по глупости на уруске, - я спустила свою стервозность с тормозов, не заботясь о последствиях.
- Кто тебе сказал такое? - он внимательно глядел, положив руки на мои плечи.
- Неважно. Теперь уже неважно.
- Очень важно, Ланочка. Я люблю тебя и не хочу, чтобы кто-то трепал тебе нервы и заставлял плакать.
- Я не плакала! - почти выкрикнула.
- Ты плакала. Отключила зачем-то телефон и легла спать в девять часов вечера.
- Откуда ты всё знаешь?
- Стоял под твоими окнами и наблюдал.
- Ага, снизу хорошо просматривается моя прихожая, где стоит телефон. Или ты научился летать? - съязвила я.
- Нет, летать не умею, а вот тебя чувствую на расстоянии и твоё настроение тоже. Телефон твой не отвечал и я позвонил на станцию, где мне сказали, что твой отключен.
- Разве такие справки дают? Мне говорили, что до нашей телефонной станции не дозвонишься, тем более, вечером.
- Если только не звонит начальник станции.
- Ого! У тебя такое большие начальники в друзьях? - распалялась я.
- В братьях. Кунград же начальник станции, - улыбался Бердах, наблюдая как я кипячусь.
Ответить было нечего.
- Ну, так что, мы летим в Ташкент? Сейчас уже одиннадцать часов. Думай скорее, а то опоздаем на рейс, придётся лететь вечерним.
- А билеты? У нас же нет билетов, - хваталась я за последнюю соломинку.
- Бери паспорт и поехали. Я забронировал билеты. Машину братишка заберет со стоянки, я уже договорился.
- А где мы будем в Ташкенте жить? - спрашивала уже на ходу, бросая в сумку сменное бельё, косметичку и паспорт.
- У сестрёнки Наргиз на Чиланзаре. Помнишь, ты её на свадьбе Кунграда видела? Светленькая такая. Она у нас учится в медицинском.
Глава 3
Прогулки по Ташкенту
Держа верхнюю одежду в руках, мы вышли из ворот аэропорта и тут же оказались в толпе таксистов. Они обхватили нас кольцом и, почти силой забирая сумку из рук Бердаха, на узбекском и русском языках предлагали отвезти куда угодно "совсем дешево". Зная нравы ташкентских таксистов, зарабатывающих у аэропорта, я шла прямо к автобусной остановке, увлекая за собой Бердаха. Понемногу они отстали, поняв, что мы не крутые провинциалы, приехавшие сорить деньгами в столицу, и только один юркий мужичонка всё канючил, идя за нами по пятам и уговаривая довезти нас куда надо. К нему я и обратилась, назвав адрес и спросив цену. Когда таксист назвал баснословную сумму, я уменьшила её ровно в пять раз и назвала настоящую стоимость проезда. Сначала он заныл, что цены выросли, бензин подорожал, а моя цена даже полпути не покроет, но, видя, что я опять повернула к остановке, живо согласился.
Уже в машине Бердах шёпотом на каракалпакском спросил у меня: "Ты откуда цены здешние так хорошо знаешь?". Пришлось также шёпотом рассказать ему, что училась в ТашГУ и за пять лет научилась торговаться на базаре и с таксистами. Он рассмеялся, приобняв меня за плечо и уже громко сказал: "Ничего я о тебе, Ланочка, не знаю. Буду изучать".
В квартирке, которую родители снимали для Наргиз у каких-то дальних ташкентских родственников, было две смежные комнаты. Бердах разместился в большой на диване, а мы с его сестренкой спали в маленькой на большой кровати. Казалось, она не была удивлена нашему приезду и даже готовилась - в комнатах и на кухне было чисто, постель свежая, а на разложенном диване уже лежала стопка белья с полотенцами. Не задавая лишних вопросов, девушка хлопотала на кухне, заваривая чай и готовя дастархан. Мне было неловко, но Бердах вёл себя естественно, рассказывая Наргиз о моем таланте сбивать спесь с таксистов. Смеясь, он изобразил разочарованное лицо таксиста, которому не посчастливилось сегодня встретить меня.
Короткая передышка, и мы уже идём в город, чтобы не терять время на сидение в четырёх стенах, а развлекаться, как и планировал мой любимый дома.
После наших колючих ветров, дождей и пронизывающего насквозь всё живое холода, Ташкент показался раем земным - стояла ясная, солнечная осенняя погода. Деревья в парках и скверах ещё не успели сбросить до конца желто-красные листья под ноги прохожим, зелёные газоны радовали уставшие от серости глаза изумрудными островками вдоль дорог и тротуаров, прохладный ветерок приятно ласкал лицо, не обжигая колючим холодом, а прозрачный воздух вокруг радовал, вселяя радость в тело и желание гулять по улицам города бесконечно. Что мы и делали с Бердахом и Наргиз. Я их водила по моему Ташкенту, который уже стала забывать понемногу, по пути вспоминая весёлые студенческие истории и случаи из наших бурных приключений с однокурсниками. Больше всего Бердаху понравилось в старом городе, поэтому наши прогулки два дня начинались у ТЮЗа, затем мы шли по улице Навои до цирка, нарезали круги вокруг него и оказывались в конце дня на базаре Чорсу в обжорных рядах, где ужинали ароматным шашлыком или жирным хасыпом (19) с тонко нарезанным нарыном. (20)
Оказывается мой любимый совсем не знал города, - прилетая в последнее время очень часто по делам в главное управление, жил всегда у сестренки и до центра по делам добирался на метро, потом точно также ехал обратно домой, забегая за покупками в Чиланзарский торговый центр. Я удивлялась, подтрунивая над его нелюбознательностью, он же отбивался от моих нападок одной фразой "Зато ты Москву совсем не знаешь". Действительно, в Москве я была всего два раза и то проездом, поэтому ничего толком, кроме шумных толп на вокзалах, и не разглядела, а Бердах там учился в университете, потом ещё работал какое-то время и знал город, как он любил говорить, "как свои пять пальцев".
В воскресенье мы начали нашу прогулку с ЦУМа, - так настоял Бердах, - он собирался сделать покупки, мне же пришлось идти с ним в этот нелюбимый мною магазин, потому что Наргиз осталась дома готовиться к занятиям. Побродив тенью за ним какое-то время, я, предупредив, что буду на улице, пошла смотреть книги, выложенные на развале у многочисленных продавцов. И раньше, в студенческие времена, и сейчас меня привлекали старые книги, аккуратно разложенные на кусках клеёнки в конце лотков. Продавцы - пожилые и не очень люди - всегда были интересными собеседниками и обычно не отпускали без забавной истории или случая из их жизни. Они были хранителями истории этого кусочка Ташкента. Переходя от одной коллекции книг к другой, наткнулась на альбом репродукций русского художника Ивана Крамского и, присев на корточки, перелистывала его глянцевые страницы, разглядывая портреты девушек и женщин. Вот и моя любимая "Неизвестная", а на обратной стороне репродукции было написано, что эта женщина была названа критиками "исчадием больших городов", воплощала в себе "образ высокомерных богачек того времени" и ещё что-то обидное для этой красавицы. Для меня же сейчас её лицо выражало не столько надменность, сколько грусть или затаённую драму. Парень с длинными волосами и в засаленном зелёном свитере, продававший альбом, тихонько произнёс: "Вы очень похожи на неё". Я вздрогнула, погружённая в мысли, и резко выпрямилась, излишне торопливо захлопнув книгу. "Чего вы так испугались? Вы и вправду похожи на "Неизвестную" Крамского, спросите любого, - продолжал продавец, невозмутимо поправляя давно немытые волосы. - Купите альбом и покажите мужу дома, он подтвердит мои слова. Это не комплимент, а констатация факта". "Подтверждаю прямо сейчас, - раздался голос Бердаха за моей спиной. - И покупаю книгу для моей жены". Я смутилась ещё больше и, пока мужчины торговались и шутили, отошла немного, чувствуя, что лицо моё стало пунцовым от стыда. Впервые в жизни кто-то назвал меня женой, и это было так странно и нереально, что я потерялась окончательно. В тоже время мне было невероятно приятно осознавать, что я иду по любимому городу с любимым мужчиной под руку, второй рукой прижимая к себе альбом с репродукциями Крамского, и слушаю, как мой спутник рассказывает, что не мог долго понять на кого я похожа из его знакомых, пока не увидел у меня дома на стене картину "Неизвестная". "Я тебя давным-давно видел в Третьяковке в Москве и влюбился, а потом искал все эти годы, ты же тихонько жила рядом в нашем городе среди пустыни", - улыбаясь, сказал Бердах, и легонько сжал мою руку. Я молчала, боясь расплескать счастье, переполнявшее меня в эту минуту. "Я хочу тебя поцеловать прямо сейчас", - шепнул Бердах и, повернувшись, обнял меня вместе с альбомом, слегка коснувшись моих губ своими. Мне было мало лёгкого поцелуя и, не обращая внимания на прохожих, я отдалась настоящему страстному поцелую, закрыв глаза и уплывая из реальности.
Мы стояли посреди тротуара, обтекаемые с двух сторон торопящимися по своим воскресным делам ташкентцами, и целовались так, как-будто это в последний раз. Первым очнулся Бердах и, увлекая меня в сторону от дороги, повёл куда-то. Ощущая сладкий вкус его губ во рту и чувствуя лёгкое головокружение, я толком не соображала и не заметила, как очутилась в ювелирном магазине "Жемчуг" перед прилавком с золотыми кольцами.
- Мне хочется, чтобы ты сама выбрала кольцо, - Бердах поцеловал меня в щеку.
- Какое кольцо? Обручальное? - я растерялась.
- Обручальное мы купим в ЗАГСе, я уже узнавал. Сейчас ты выберешь кольцо, которое будет означать, что мы помолвлены.
- Но, Бердах, так нельзя. Всё равно они будут против...
Он не дал мне договорить и закрыл рот новым поцелуем.
- Никто не будет против. Я тебе уже говорил, что всё будет так, как я решил. Ланочка, любимая, верь мне и расслабься, - он смотрел прямо в глаза и был серьёзен.
Я таяла под его взглядом и, чтобы опять не броситься на него с поцелуями, повернулась к витрине с кольцами. Выбирала долго, перемерив почти все, лежавшие на чёрном бархате под стеклом, пока не остановилась на тонком с вставленным в золотую корону жемчугом. Продавец, пожилой узбек, уложил колечко в красную коробочку и пожелал нам счастья и любви. Надевая кольцо на безымянный палец моей правой руки прямо перед входом в магазин, Бердах тихо произнёс: "Теперь ты от меня, милая, никуда не денешься, я тебя окольцевал". Не в силах больше себя сдерживать, я бросилась к нему и повисла на шее, вытирая украдкой набежавшие слёзы.
Вечером мы последний раз прошлись по базару Чорсу, купили несколько сортов кишмиша (21), кураги (22) и курта,(23) пышных ташкентских праздничных лепёшек-патыр (24) и заказ-самсу. (25) С самсой пришлось повозиться, заворачивая её в целлофановые пакеты и бумагу в несколько слоёв. Сверху я обернула куль с едой своей шерстяной шалью, лежавшей все дни в Ташкенте в сумочке.
Улетали мы ночным рейсом с большой коробкой, заполненной до отказа сладостями и сухофруктами, и базарной сумкой, в которую уложили лепешки и самсу. Всю дорогу в аэропорт Бердах был серьёзный и сосредоточенный, чем удивил меня, - за три дня я привыкла видеть его улыбающимся и радостным.
- Бердах, о чём ты думаешь? - спросила его в зале ожидания.
- А? Да так, ни о чём серьёзном, - ответил он не сразу.
- И всё же, скажи. У тебя такой вид, как будто ты готовишься к важному разговору, - мне хотелось узнать у него, наконец, говорил ли он обо мне с родителями.
- Проницательная ты моя! - мой любимый поцеловал меня в макушку.
- Так ты ещё ничего матери с отцом не говорил о нас? - не отставала я.
- Они и без меня всё знают. У них глаза и уши сидят в одном отделе с тобой.
- Кто это? Не Сапаргуль, случайно? - я удивилась, но тут же догадалась на кого он намекает.
- А ты не знала? Она же наша дальняя родственница, вечно возле мамы нашей вертится.
- Откуда я могу такие вещи знать? Я с ней только на работе общаюсь и то не часто. Значит, она обо всё докладывает?
- Стучит как дятел. Но это и хорошо, мне не нужно рапортовать по вечерам, как отцу, - Бердах рассмеялся.
- А папа ваш отчитывается? - удивилась я.
- Ты, разве, нашу маму не встречала? Это же генерал в юбке. Командует всем семейством, сидя дома у телефона. Фатимка до сих пор шагу ступить не может без её разрешения, только и делает, что названивает с утра до вечера с вопросами.
Теперь мне было понятно, почему подруга на базаре, узнав, что мы с Бердахом думаем о свадьбе, всполошилась и расстроилась, заодно и меня доведя до слёз. Она боялась свекровь и знала, что той нравится и что - нет, поэтому могла заранее сказать, как та отнесётся к выбору сына. Стало грустно. Я посмотрела на колечко, поблёскивавшее на безымянном пальце, вздохнула и подумала, что, возможно, его место никогда не займёт обручальное. Но Бердаху говорить не стала, чтобы не расстраивать лишний раз. Ему предстояли объяснения с родителями, и я догадывалась, что они не будут лёгкими для моего любимого.
Глава 4
Неожиданная болезнь
Наш городок встретил снегом и морозом. Прилетев из бархатной осени в зимнюю стужу, почувствовали на собственной шкуре разницу между пустыней и оазисом. Путь от самолёта до выхода занял минут пятнадцать. Мы бежали по заснеженому промёрзшему асфальту, мечтая о тепле машины. У ворот аэропорта ждал братишка Бердаха Байрам, притопывая на месте от холода и кутаясь в длинный тулуп. Для брата он держал наготове ватный чапан, (26) в который тут же Бердах закутал меня. И всё равно у меня зуб на зуб не попадал, а голова замёрзла, превратившись в ледяной шар. Каждый звук отдавался внутри отвратительным звоном, вызывавшим острую боль. Хотелось скорее добраться до дома и зарыться в пуховые подушки и одеяло.
В три часа утра болела не только голова, ломило всё тело, тошнило и першило в горле. Еле дойдя до плиты и поставив греться чайник с водой, ругала себя за то, что без шали побежала к машине из самолёта, не взяв даже шарф у Бердаха, чтобы завязать голову. Порывшись в аптечке, нашла аспирин и выпила две таблетки, почти не надеясь унять адскую боль в теле. Прополоскала раствором пищевой соды и соли горло, едва сдерживая рвоту, и залезла под перину, надеясь уснуть. Сон не шёл.
То ли от аспирина, то ли от одеяла стало очень жарко, в голове уже не звенело, а набатом гудели колокола. Вдруг послышались голоса из кухни. Дед с отцом спорили о чём-то, матерясь и стуча по столу, мама шикала на них: "Ланусю разбудите, тише вы, разбушевались!". Но двое продолжали ссору, звеня уже стаканами и бутылками, мама зачем-то стучала половником в кастрюлю, напевая знакомую песенку про двух гусей. Вместе они шумели и гремели как ненормальные. "Как они зашли ко мне, я же заперлась изнутри? Бред какой-то", - подумала вяло и провалилась в темноту, оглушённая какафонией, несущейся из кухни.
Вынырнув из липкого сна, и с трудом открыв глаза, не могла понять почему всё отвратительно звенит вокруг. Голова раскалывалась. Сообразив, что звонит телефон, попыталась встать, но сил хватило только на то, чтобы приподняться и вновь упасть на мокрую от пота подушку. "Мамочка, как мне плохо", - простонала и сделала ещё одну попытку подняться с постели. На дрожащих ногах, держась за стены и мебель, доползла до прихожей и сняла трубку, сразу же оглохнув от маминого истеричного крика "Лана, ты живая? Говори!". Собрав оставшиеся силы, прошептала: "Мама, приезжай, кажется, я заболела". Сняла цепочку с дверей и цепляясь за всё, что попадалось по пути, добралась до постели и рухнула, снова провалившись в темноту.
И опять шум из кухни. На этот раз разговаривали мама с папой и ещё кто-то чужой, не дед. Они не орали и не гремели посудой, а говорили обо мне спокойно, даже испуганно. Мне очень хотелось узнать, куда подевался дед, голос которого я отчётливо слышала ночью, поэтому позвала маму, чтобы спросить о нём. Из горла вырывались хрипы вместо слов, но мама, видимо, почувствовав, что я проснулась, сама пришла в комнату и присела на край дивана. Её прохладная поначалу ладонь на моём лбу сразу же нагрелась, став сухой и тяжёлой, и я мотнула головой, пытаясь скинуть руку. Острая боль пронзила мой мозг, в глазах потемнело и затошнило. Все завертелись - папа с мамой, мужчина в белом халате, - издавая звуки, как заевшая магнитофонная кассета, потом пропали.
Следующий раз я очнулась ночью. В большое окно без занавесок заглядывала полная луна, освещая комнату, заставленную кроватями и тумбочками. Рядом стояла капельница: в меня вливалась какая-то жидкость, равномерно капая и стекая по тонкому прозрачному шлангу вниз к толстой игле, прилепленной к вене лентой лейкопластыря. В голове ещё звенело, но не так сильно как раньше. Хотелось пить. Облизав сухие губы, попробовала позвать маму, и у меня получилось. Вместо мамы надо мной склонилась молоденькая медсестра.
- Пить, - прошептала я, поняв, что лежу в больничной палате.
- Вам пока нельзя. Скоро вливания закончим, и можно будет попить, а пока я вам губы смочу водичкой, хорошо? - ласково проворковала девушка и действительно смочила губы ватным тампоном.
Жадно слизав капельки влаги шершавым языком, попросила ещё, но медсестра покачала головой, поправила одеяло и вышла из палаты. Лежать на спине было неудобно. Жёсткая с металлической сеткой кровать и жидкий ватный матрас казались мне орудием пыток средневековой инквизиции, а не постелью для больного человека. Попыталась пошевелиться, чтобы хоть как-то размять затёкшее тело. Кровать громко и противно заскрипела, мой мозг уловил каждый звук, утроив его и создав в голове страшный шум, вырубивший сознание.
Через неделю ранним утром перевели из реанимации в терапевтическое отделение. Я еще не ходила, но чувствовала себя лучше и знала до мельчайших подробностей, что происходило вокруг меня в эти дни от мамы, которая ждала в палате с термосом куриного бульона. Она рассказывала мне обо всех событиях, не упуская ни одну маломальскую деталь и давая по ходу оценки поведению врачей, медсестер и знакомых. В то злополучное утро, после звонка, мама примчалась ко мне, вырвав отца с работы. Застав меня в постели в бреду с температурой, вызвали скорую помощь. Врач без долгих разговоров повёз нас в больницу, поставив диагноз "двусторонняя пневмония". В приёмном покое дежурный врач предположил инфекционный менингит, чуть не отправив маму вместе со мной в реанимацию, у которой тут же подскочило давление. Другой врач, вызванный уже из самой реанимации, подтвердил воспаление лёгких и увез меня на каталке, оставив родителей у стеклянной запертой изнутри двери дожидаться новостей. Они и дежурили там, сменяя друг друга и посасывая валидол, чтобы успокоиться. Приходили родственники, друзья и даже соседи, поддержать их и узнать обо мне, но врачи никого внутрь не пускали, кроме мамы. "Прибежала из больницы к тебе за бельём, а перед дверью парень стоит и названивает, и названивает. Поздоровался со мной и о тебе спрашивает, мол, с работы, пришёл узнать, что с тобой случилось. Я ему и рассказала всё. Так он, узнав, что ты в Ресбольнице, говорит мне: "Вы не волнуйтесь, собирайте вещи, я вас отвезу и зайду к главврачу вместе с вами". А сам бледный-бледный, как вот эта простыня. Пока я сумку собирала, он кому-то звонил и твою фамилию называл, потом отцу позвонил и тоже про тебя рассказал. Уже в больнице узнала, что главврач его родной дядя, а парень этот Бердах, ваш инженер, - рассказывала мама, пытаясь угадать мои мысли и следя за выражением лица. - Он каждый день приходил и спрашивал как ты, однажды его врач даже к тебе пустил на минутку. Ты спала, а парень потоптался-потоптался, погладил тебя по волосам и ушёл. Хотела его спросить, что между вами, да потом передумала. Бердах - парень, сразу видно, хороший, воспитанный. И симпатичный". Я улыбалась про себя, моля Бога, чтобы мой любимый пришёл и сегодня.
Протирая руки и лицо влажным полотенцем, хватилась кольца с жемчугом, которое исчезло с пальца. Точно помнила, что оно было на руке, когда я говорила с мамой по телефону в то утро. Едва дождавшись в обед маму, ввалившуюся в палату с кастрюлькой и кулёчками, первым делом спросила о пропавшем кольце. Она не сразу поняла, о чём я говорю, потом, порывшись в чёрном дермантиновом кошельке, достала кольцо и протянула мне со словами: "Когда купить успела? Могла бы и похвастаться матери". Мне не хотелось пока раскрывать секрет с помолвкой в Ташкенте. Зная маму, можно было быть уверенной, что уже вечером полгорода будет говорить о свадьбе как о решённом деле. Поэтому я слукавила и сказала часть правды.
- В Ташкенте была на праздники и там купила. А показать не успела. Прилетела ночью, а утром ты меня в больницу уже привезла.
- В Ташкенте? - у мамы округлились глаза. - Чего ты там потеряла?
- Так, прогуляться захотелось, - вспомнив два прекрасных дня в любимом городе, почувствовала приятное тепло, разливающееся по телу.
- Вот сумасшедшая! Не ребёнок, а сущее наказание. Не могла мне позвонить и предупредить? Мы бы встретили в аэропорту с тёплыми вещами. Как раз на праздники мороз ударил и снег выпал. Ты же, небось, фасонила и на голову ни шапку, ни платок не надевала, - она продолжала ворчать и возиться около тумбочки, расставляя посуду, чтобы покормить меня.
Аппетит был хороший, и я выпила и съела всё, что подсовывала мне моя заботливая мама, доставив ей огромное удовольствие. Посидев со мной ещё немного, она умчалась готовить ужин и обещала вечером прийти уже с папой. Только она вышла, тут же в палату вошёл Бердах, держа в руках бумажный пакет, из которого выглядывали краснобокие яблоки и розовые гранаты. Стесняясь поцеловать меня при женщинах, лежавших на соседних койках и украдкой поглядывавших на нас, он только сжал мои руки в своих и стал расспрашивать о здоровье. Хотелось погладить его по выбритой до синевы щеке, прижаться к ней губами, но любопытные тётки, не отличавшиеся деликатностью, не догадались выйти в коридор и оставить нас наедине хотя бы на минутку. Заглянувшая медсестра попросила Бердаха выйти, пока она будет проводить процедуры, и он послушно ушёл, всё же умудрившись поцеловать меня в губы и шепнуть, что любит свою милую Ланочку.
Целый месяц я провалялась в больнице, покорно подставляя мягкие места для уколов, помогая медсёстрам поймать мои тонкие неуловимые вены и с удовольствием поедая мамины супы и бульоны, ожидая с нетерпением обеденного перерыва, когда приходил Бердах. Следующий час был наполнен нежностью и лаской, которыми мы незаметно обменивались, сидя на кровати, и разговаривая на нейтральные темы о погоде, наступающих новогодних праздниках, новостях в управлении. Не знаю почему, но я ни разу не завела разговор о нашей помолвке. Наверное, слабый после тяжёлой болезни организм не желал новых встрясок и блокировал в моём мозгу эту тему. Не знаю. Может быть, я интуитивно чувствовала, что лучше сейчас помолчать, чтобы не нарываться на плохие новости. Как бы там ни было, планов мы не строили и о свадьбе не заикались оба. Иногда я замечала виноватый взгляд любимого на себе, но он тут же брал себя в руки и начинал шутить и балагурить, стараясь не глядеть в мои глаза. Сердце ёкало, чувствуя беду. И она пришла.
В один из вечеров пришли навестить девчонки из отдела, вернее, расчётный бухгалтер Сапаргуль и кассир Гульнара, отправленные остальными в качестве делегатов. Они долго сокрушались и удивлялись, где я так сильно простыла, ругали меня за беспечность, мол, шапку носить нужно зимой и панталоны тёплые, а не модничать в капроновых колготках и шёлковых шарфиках, прекрасно зная, что я - мерзлячка и зимой хожу как капуста, закутанная в сто одёжек. Но, видимо, им было приятно пожурить меня, и я приняла правила игры, виновато помалкивая и делая вид, что сама не понимаю, как меня так угораздило подхватить воспаление лёгких в морозные дни. Закончив сокрушаться, девчонки завели разговор о нашем главбухе, ехидно хихикая над ним. Оказывается, впервые за много лет ему не удаётся сбежать в санаторий, чтобы переждать холода, из-за того, что я внепланово заболела и угодила на больничную койку, а оставить вместо себя другую сотрудницу он боится. Вот и мучается между "хочу" и "не могу", вызывая девчонок к себе в кабинет по одной и пытая их на предмет надёжности и аккуратности. "Пока будет решать, кого оставить за главную, Новый год наступит, а там и ты на работу выйдешь", - подытожила Сапаргуль и перевела разговор на Бердаха.
- Приходит хоть навещать тебя милый друг-то? - с нарочитой небрежностью спросила она, внимательно наблюдая за моим лицом.
|
Начата публикация повести в еженедельнике "Леди", Узбекистан, с января 2012 года.