- Это - Полинка, веселая девчушка. Она с самого раннего детства обожала плясать, а когда ей исполнилось одиннадцать, поступила на курсы современного танца и сломала ногу. Представляете? Начала писать стихи. С авангардистами связалась, тусовалась с ними по грязным клубам и кабакам, подхватила венерическую болезнь, долго не лечилась, запустила, потом ее лечили-лечили, вылечили, но заявили, что она никогда не сможет иметь детей. Полинка и повесилась. У нее из моих малышей, пожалуй, самая трагическая судьба. Ну, может не самая, но одна из самых.
- Забавно, - сказал Павел, разглядывая выполненную с необыкновенным тщанием деревянную фигурку девочки. На девочке было белое платьице и сандалики, волосы собраны в хвост, глаза - васильковые.
- А вот это, - сказал мастер, доставая из-под прилавка очередную фигурку, - Жорж. Вернее, Женька, но мы звали его Жоржем, потому что он любил все, что связано с Францией. Этот, носатый, как его?.. Депардье был его любимым актером. Жорж сам учил французский, представляете? С пяти лет. Была такая передача, "Школьный час" или "Детский час", не помню точно название, там обучали малышей языкам; он смотрел эту передачу и учился, а потом требовал, чтобы я покупал ему учебники французского, я и покупал...
- ...пожалуй, он был одним из самых талантливых моих детей. Что вы сказали?
- Нам пора переходить к делу, не находите?
- Пожалуй, - мастер кивнул, убирая фигурки под гладкий деревянный прилавок. Протер руки ветошью, повесил тряпку на торчавший из стены крючок, уперся ладонями в прилавок и сказал: - Я вас слушаю.
- Я представляю интересы моего шефа, - хорошо поставленным голосом начал Павел. - Господина Любашина, если быть точнее. Думаю, вы знаете его; я...
На улице что-то грохнуло. Павел вздрогнул, судорожно хватаясь руками за свой дипломат. В забранное решеткой окошко, расположенное под самым потолком, клочьями полез дым. Кто-то громко ругался, плакал ребенок, истошно завопила автомобильная сигнализация.
- Что это? - спросил Павел, до боли в глазах вглядываясь в узкий прямоугольник окна.
- Это мог быть мой сын Сережа, - сказал мастер, извлекая на божий свет очередную статуэтку. Мальчик чем-то неуловимым походил на предыдущего: тот же разрез глаз, губы, только одет строже. - У Сережи тоже трагическая судьба, но не такая, как у Полинки. Сегодня он возвращался из университета и решил заглянуть ко мне, в то время как вы, Павел, предлагали мне... пока не знаю еще, что предлагали, но тут раздался взрыв, взлетела на воздух белая "девятка". Сережу серьезно покалечило, сейчас он лежал там, истекающий кровью...
- Сейчас лежал там? - переспросил Павел, с опаской разглядывая мастера. Еще не хватало связываться с ненормальным, подумалось ему. Павел вспомнил триллер, который смотрел совсем недавно: там как раз такой столяр при помощи пилы и коловорота перерезал население целого поселка. Страшное кино, запоминающееся.
- Конечно, мне надо прибавлять частицу "бы", - улыбнулся мастер, - но я ненавижу эту частицу. Есть что-нибудь такое, что ненавидите вы, Павел?
- Свою работу, - признался он, - однако каждый должен делать то, что должен. Человек, который нанял меня, Любашин, намерен выкупить это здание и как можно быстрее.
- Бедняга, - мастер, кажется, не слышал его, - какая-то девушка в сарафане подошла посмотреть на сожженную машину и случайно наступила ему на руку. Сереже больно! Что вы сказали, простите?
- Я говорю...
- Постойте! Раздался еще один взрыв, и девушку убило осколком! Мой сын, кажется, не пострадал, но... почему взрыва нет? Тогда взрывом задело Сережу, они, наверное, решили обтяпать дельце поскорее... идемте же!
- Тогда взрывом задело? Они? - Переспросил ошарашенный Павел, но мастер его не слушал. Он резво перемахнул стойку. Мастер был крепким мужчиной; пожалуй, бывший борец. Седина едва тронула его волосы. Мастер схватил Павла за руку и потащил за собой без всяких усилий, словно одну из статуэток. В голове Павла мелькнуло: "Ну вот и всё..." Что "всё", он сообразить не успел, события развивались стремительно.
Они выбежали на улицу. По глазам полоснуло ослепительно-белым июльским солнцем. Воняло нагретым металлом, вдалеке шумела милицейская сирена. Первым делом Павел обратил внимание на магазин, у которого взрывом вышибло витрину - стеклянные осколки валялись повсюду. Потом он заметил раскуроченный остов "девятки" и людей, которые испуганно жались к стене на другой стороне улицы, но уходить не спешили, хотя и приблизиться к месту вероятного теракта не решались. Впрочем, одна молодая девица все же отважилась. Она подошла к самой машине и, спрятав руки за спину, с преувеличенным вниманием разглядывала треснувший асфальт и металлические части.
- Уходи! - закричал мастер и кинулся к девушке, не выпуская руки Павла, и Павлу показалось, что еще секунда и мастер выдернет его руку к чертовой бабушке, и он, Павел то есть, останется здесь, на асфальте, с оторванной рукой, орущий от боли и...
Второй рукой мастер схватил перепуганную, впавшую от неожиданности в ступор девушку, и потащил их обоих за собой. И так получилось, что Павел случайно взглянул на свою соседку и глупо улыбнулся, а она посмотрела на него и открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот миг пространство позади них сжалось в пружину, взвизгнув, выпрямилось и невидимым кулаком толкнуло на асфальт. Сверху им на головы сыпалась штукатурка. Будто первый снег. Так вышло, что Павел и девушка упали рядом и продолжали смотреть друг на друга молча и что-то было в ее ультрамариновых глазах, что такое, что заставило Павла сказать:
- Вы очень красивая.
Она улыбнулась и ответила:
- Вы - идиот? Мы чуть не погибли.
Девушку звали Катей, и имя это было, несомненно, самым обычным, но ничего больше обычного в Кате не было. Так считал Павел. Они подолгу гуляли по летнему парку меж кленов и лип, держались за руки, ели сахарную вату и мороженое. Павел прекратил работать на Любашина, ушел со скандалом, подгоняемый угрозами, но все-таки ушел, навсегда, навечно, пришла осень, мама слегла в больницу с воспалением легких, но, слава Богу, быстро поправилась, и Павел познакомил ее с Катей, а потом, зимой, под бескрайний шепот снежинок, опускающихся за черным окном, они сыграли маленькую семейную свадьбу.
Через несколько дней Павел встретил на автобусной остановке мастера. Мастер выглядел счастливым. Он подпрыгивал на месте, потому что одет был легко, а морозец ударил неожиданно крепкий. Мастер сразу узнал Павла.
- Приветствую, дружище! - воскликнул он и подбежал к Павлу, протягивая огромную свою лапищу, пахнущую солидолом. Павел осторожно пожал ее.
- Вижу, вы избавились от своего дипломата. Должен сказать, вам без него идет!
- Спасибо. Э-э... как там лавка?
- Забрали! - Мастер махнул рукой. - Чего уж там, Любашин силен. Да я и не возражал, всё равно мои статуэтки почти никто не покупает. Я в той лавке больше с людьми общался. За жизнь говорили! - Он засмеялся.
- Послушайте... - Павел замялся. - А как вы узнали, что... ну... второй раз рванет?
- Я ведь уже говорил вам! Разве нет? Впрочем, неважно. А знаете... - Он наклонился к Павлу и сказал шепотом, словно близкому знакомому: - У моей Светочки сегодня приключилось первое свидание! Юноша, с которым она встретилась, очень достойный, любит ее, я чувствую.
- Очень рад за вас. Светочка - ваша дочь?
- Да, вот она, - сказал мастер, вынимая из кармана деревянную фигурку стройной девчушки в белой блузке и черных джинсах.
- Э... - пробормотал Павел, отводя взгляд. - Вы знаете, я, пожалуй, пойду... - Он сделал шаг на заледенелую дорогу, но мастер, мгновенно переменившийся в лице, схватил его за шиворот и с силой потянул на себя, а то место, где только что стоял Павел, переехала, разбрызгивая снежную кашу, "десятка" и быстро исчезла за поворотом. Павел с ужасом смотрел на следы шин и представлял, что бы случилось, если б мастер не потянул его, не спас.
- Осторожнее! Так погиб мой трехлетний сын Витька. Он был весь такой смуглый, а в волосах у него почему-то пробилась седая прядь, представляете? У малыша - седая прядь! Никто не верил, пока сам не убеждался! Поэтому мы звали его Галчонком. Галчонок погиб здесь, в этот самый час, потому что я не уследил за ним, на миг отвлекся, чтобы посмотреть на объявление о продаже дома, а когда обернулся, Галчонка не стало. Вы простите, Павел, я не могу показать его, он дома остался, где-то на дне шкафа стоит...
- Как вы это делаете? Что же это... - севшим голосом пробормотал Павел. - Я... оставьте меня в покое, черт возьми!
Он стряхнул руку мастера и побежал прочь, путаясь в ногах. Ему было страшно как никогда.
Холодные ветра обдували тихий городок, пронизывали кирпичные и бетонные стены насквозь. Шли дожди, за ними следовали морозы, которые делали все вещи гладкими, глянцевыми, покрытыми толстой ледяной коркой. Выйти на улицу было невозможно, потому что само бытие, казалось, сковал лед. Павел и Катька сидели на диване, обнявшись, и смотрели в окно на безобразно клокочущее марево.
- Кать...
- Что?
- Помнишь этого... мастера?
- Великана, который нас спас? Помню. Я у него даже в гостях была.
- Что? - Павел немедленно вскинулся. - Так вы знаете друг друга? Вот и разгадка! А я, дурак, уже в мистическую чушь поверил; всё думал, откуда он узнал, что ты на месте взрыва окажешься, а вы, просто-напросто, знакомы!
Она засмеялась:
- Да не переживай ты так, Павка. Вовсе мы не были знакомы. Это случилось на следующий день, после того, как он нас спас. Он встретил меня в больнице, предложил показать свою коллекцию. Я согласилась, пошла к нему в гости. В мыслях не было, что он приставать начнет и всё такое. Не заводись, он мне в отцы годится. И человек он строгих нравов. Как мне кажется.
- Ну-ну... - пробормотал надувшийся Павел.
- У него вся квартира забита деревянными фигурками, представляешь? - Катя, воодушевленная воспоминаниями, не обращала внимания на тон Павла. - Они и на полках, и на кроватях, и даже вокруг унитаза в туалете сплошные фигурки расставлены. Он может рассказать историю каждой статуэтки, и мне рассказал их столько, пока мы пили малиновый чай, что на всю жизнь хватит. В основном, истории заурядные, конечно, но случались и не совсем обычные. Например, один из его сыновей, забыла имя, вырос гением и изобрел лекарство от рака. А мастер, ты прикинь, всё сокрушался, что не так умен, как тот сын, и не может воспроизвести формулу лекарства.
- А настоящие дети, жена, у него есть?
- Не-а.
- Чокнутый, - нахмурившись, сказал Павел.
- Ладно тебе! - Она шутливо толкнула его в бок. - А вот я, например: если уроню что-нибудь на пол, монетку там или ручку, обязательно должна поднять. С ума сойду, если не подниму. Что, тоже, получается, чокнутая?
- Еще бы!
- Ах ты...
Она схватила подушку и ударила его по голове ею. Павел, рыча как лев, тоже схватил подушку: завязалась смертельная битва, закружились по комнате белые перья. За окном зима промораживала стены домов, насвистывала в вентиляционных ходах, стужей окатывала прохожих, и только потом, много позже, робкая весна ударила капелью по серому асфальту, и в парке радостно запели птицы. Паша с Катей гуляли под пока еще голыми деревьями. На ней были джинсы и вязаный свитер с воротником под горло, и он называл ее шутливо "моя художница". На нем была какая-то совершенно легкомысленная рубашка и брюки, и Катя говорила ему: "Простудишься, холодно на улице!" А он смеялся и, схватив ее за руки, кружил на одном месте. Она визжала, а сероликие прохожие смотрели на них с неудовольствием и, кажется, немного завидовали.
В мае на каменной набережной появились рыбаки. Топчась на брусчатке с самого утра, они снова и снова закидывали в грязную воду удочки, но ничего поймать не могли, однако и заговаривать друг с другом не спешили. Иногда прикладывались к чекушкам. Глотали водку, свирепо прищурив глаза на восходящее солнце. Рыбаки эти, казалось, постигли некий потаенный смысл жизни, до которого Павлу было еще размышлять и размышлять долгими вечерами, уткнувшись в умные философские книги. По крайней мере, гуляя с Катькой по набережной, он всегда с любопытством смотрел на суровых мужчин, не поймавших ни одной рыбины. Что-то в них было этакое.
Однажды, проходя мимо, он заметил среди рыбаков мастера. Мастер, однако, ничего не ловил, стоял на набережной, руки в боки, и глядел на стылую рассветную воду. Рыболовы смотрели на него настороженно, как на чужака. Павел хотел тихонько пройти мимо, но ноги сами отвели его к мастеру, и он остановился рядом с ним.
- Здравствуй, Павел! - Мастер пожал ему руку. - Да, давненько...
- Как жизнь?
- Смотрю на реку, - с грустью ответил мастер. - Количество трагических историй, увы, возрастает. Сегодня ночью на этом самом месте утопился мой сын Вадик. От него ушла жена. Он, дурачок, всегда был слишком чувствительным. Скажите, Павел, ведь нельзя из-за такой глупости убивать себя?
- Нельзя, - ответил Павел. - Послушайте... я знаю, у вас нет детей.
- Он был хороший парень, этот Вадик. Любил жену, Костика, внучка моего, просто боготворил. А она взяла и ушла, не говоря ни слова. Тоже некрасиво!
- Послушайте! - Павел почти кричал. - У вас нет детей!
Рыбаки стали оборачиваться, забормотали что-то злыми голосами.
- Как же нет? - усмехнулся мастер. - Вот он мой Вадик, смотрите. - Он извлек из кармана фигурку молодого человека в черном костюме и лакированных туфлях, коротко стриженного, пухлолицего. Была какая-то трогательная, детская что ли, доверчивость в глазах этого мужчины.
- Это статуэтка! - сказал Павел и ударил мастера по руке. Фигурка упала в реку и, булькнув, пошла на дно, запуталась в бурых водорослях, застряла. Мастер посмотрел ей вслед с сожалением. По его небритой щеке вдруг покатилась слеза, и Павел, только что источавший злобу, успокоился. Ему стало стыдно.
- Э... - пробормотал он. - Простите.
- Чего уж там... - ответил мастер. - Хотите расскажу байку, Павел? Да нет же, не байка это будет, совершенно правдивая история. Когда-то я любил девушку. Но я был жутко трусливый и, пригласив ее на свидание, сам не пришел. В тот момент что-то щелкнуло во мне: я зажил сразу двумя жизнями, настоящей и... как это по-современному... виртуальной. В одной жизни я был одинок, в другой со мной жила Леночка, к которой я таки пошел на свидание. Я проживал эти две жизни одновременно. Леночка вышла замуж, я стал ухаживать за другой девушкой, ее звали Светлана, и у нее была густая копна волос цвета соломы. До сих пор помню ее роскошные волосы. Я, которого почти сломали эти две жизни, не смог продолжать с ней отношения. Но это было в реальной жизни, а в ненастоящей... в ненастоящей мы поженились, завели детей. А потом... оно словно навалилось, Павел. Я живу тысячами жизней. Каждая неиспользованная возможность, каждый поворот судьбы существует во мне. Каждый мой неродившийся ребенок, тысячи детей. В моих снах они выстраиваются в шеренгу, Павел, и я расстреливаю их. Их очень-очень много, они такие разные, братья и сестры, мои дети. Каждое утро я просыпаюсь в холодном поту, но это происходит в этой, реальной жизни, а в тех жизнях у меня дети, которые живут и радуются, и, поверьте, я счастлив, если у них все замечательно, но есть дети, которые умирают, их меньше, но все равно очень много, слишком много, и я стараюсь беречь их фигурки... Я, наверное, сумасшедший, Павел, раз вырезаю фигурки своих неродившихся детей...
Он замолчал, и пораженный Павел тоже молчал, разглядывая серую воду, в которой утонул Вадик, предпочитавший строгие костюмы и вышедшие из моды лакированные туфли.
- Кстати, не заходите сегодня в супермаркет "Рыба", что на Садовой, - сказал мастер.
- Почему?
- Там бомба взорвется. Мой сын Карен мог предотвратить взрыв, но... не вышло. Зато он мне все рассказал. И то как впутался в эту компанию, как оказался среди террористов. Его никто не понимал, Карена, даже я. Но он все равно оставался добрым малым.
Мастер развернулся и ушел. Павел остался стоять на берегу между рыбаками, которые познали смысл жизни. Он смотрел на солнце, и думал, что в какой-то иной жизни солнца могло и не быть. Его Кати могло не быть. Его самого могло не быть. Мысли роились в голове, воспоминания выбивали чечетку: каждое свидание, на которое он не пошел, каждая девушка, которую он бросил. Все его нерожденные дети, даже не мертвые, нерожденные.
Это было страшно. Новые чувства накатывали на Павла, как высоченные волны.
- Эй, братик...
Павел обернулся. Перед ним стоял рыбак, темноволосый, молодой еще, но уже какой-то безумно дряхлый, пропитанный запахом несвежей рыбы. В руках рыбак сжимал чекушку водки.
- Выпьешь?
Павел кивнул. Рыбак протянул ему пластиковый стаканчик, налил водки. Павел хлопнул, крякнул, утер губы рукавом.
- Полегчало, братик? - спросил рыбак.
- Угу...
- Иногда тяжело жить, братик, - сказал рыбак и улыбнулся. - Так тяжело, что хоть волком вой. Иногда лучше ни о чем не задумываться, лучше просто стоять на одном месте, пить водку и ловить рыбу. Ты согласен, братик?
- Не знаю, - пробормотал Павел.
Он ушел с набережной. Он хотел ни о чем не думать, но уже не мог: голоса нерожденных детей звучали в его голове.