Рассказ занял первое место на конкурсе готики "Крещенский вечерок".
Тема: городское фэнтези.
Рассказ опубликован в журнале "Реальность фантастики", апрель, 2005
Домовой
- Не бросай меня, - попросила она однажды.
Он весело засмеялся. Подхватил ее на руки и закружил по комнате - она улыбалась, отталкивала его шутливо и дрыгала в воздухе ногами, как маленькая девочка.
- Не смогу я тебя бросить, - закричал он. - Никогда и ни за что! Но и ты обещай, что никогда...
- Никогда... - словно двукратное эхо, заметались их голоса по квартире. Потом все стихло: сложно разговаривать, целуясь.
Они стояли посреди комнаты и обнимали друг друга. А за углом послышался шорох.
За стеной кто-то выл.
Саша долго не хотела посыпаться. Подушка тянула к себе, как магнит, а веки были тяжелые-претяжелые.
Вой становился громче.
Саша хотела сказать в шутку: "Коль, подними мне веки". Но не успела. Вспомнила, что Коли рядом нет. Саше стало грустно, и она проснулась окончательно. Лежала на боку, ладонь под голову, и смотрела на стену, на веселенькие обои в цветочек. Долго смотрела, а по спине бегали мурашки; казалось, еще миг и к ней прикоснется Коля. Обнимет сзади, погладит спину через шелковую ночную сорочку. Ласково проведет рукой по волосам.
Место сзади пустовало, но так легко представить, что там кто-то есть.
Вой иногда превращался в плач, в редкие всхлипывания маленького ребенка. Изредка он напоминал сквозняк, заблудившийся в вентиляции.
Саша села на кровати, запустила пятерню в волосы и обнаружила, что от прически не осталось и следа. Потому что она вчера купалась. Потому что не нашла после купания фен. Потому что и не искала почти: фен лежит в трельяже за правой дверкой. Но она туда не заглянула: искала фен сначала в туалете, сигарета за сигаретой добивая пачку "Явы", потом на балконе, щелчком указательного пальца запуская окурки в звездное небо.
Окурки не долетали.
Потом она совсем забыла о фене, сняла кофточку, стянула джинсы и носки - все кинула в стиральную машинку. Укладываясь спать, поняла, что купалась как есть, в одежде; мысль показалась забавной, и Саша уснула с улыбкой на губах.
В вентиляции кто-то выл.
Зевая и потягиваясь, Саша прошлепала на кухню. По пути глянула в зеркало. Волосы стали разноцветными, черными с рыжими пятнами, и Саша поспешно отвернулась.
На кухне было грязно, на белом раскладном столике, на нарядной, в жирных пятнах, скатерке гнили остатки вчерашнего (позавчерашнего?) ужина, там же стояла пустая бутылка из-под шампанского и пепельница с горкой недокуренных сигарет.
Помнится, она успевала сделать одну или две затяжки, а потом сигарета будто тяжелела на несколько килограмм, и Саша кидала ее в пепельницу. Дрожащими пальцами вытягивала из мятой пачки новую, прикуривала от бытовой электрозажигалки. Втягивала носом запах горелой бумаги. Во время одной из затяжек сломала о зажигалку ноготь, сунула палец в рот, откусила ноготь, выплюнула его на пол.
В углу около мойки стояло нарядное, с синим ободком, фарфоровое блюдце. В нем было полно молока. Почему-то Саше это показалось важным. Она присела на корточки и макнула в блюдце палец, поднесла его ко рту и облизнула: молоко скисло.
В вентиляции кто-то выл.
Саша вытянула из-под стола табурет - он был в пятнах от кетчупа - подвинула его к мойке и забралась на него с ногами. Кетчуп неприятно лип к босым ногам, но Саша старалась не обращать на это внимания; ухватившись за угол навесного шкафчика, она потянулась к решетке вентиляции.
Решетка была вырвана с мясом и болталась, поскрипывая, на одном шурупе. Наросты бурой пыли и паутины сталактитами нависали над мойкой. Саша посмотрела вниз и среди грязных тарелок увидела еще два шурупа. Четвертый куда-то запропастился.
Балансируя на ненадежном табурете, Саша стала на носочки и заглянула в вентиляцию. Оттуда пахнуло сыростью. Пыль лезла в ноздри, и Саша с трудом сдержала чих. Некоторое время она пыталась разглядеть хоть что-нибудь в темном отверстии, но не получалось, потому что глаза слезились и не желали видеть.
В вентиляции тихонько всхлипывали.
- Егор... - шепотом позвала Саша.
Плач в ответ, тоненький и писклявый. Так плачет маленькая девочка, у которой отняли любимую куклу.
- Егор, я налила тебе свежего молока, - солгала она.
Тишина.
- Егор, ты слышишь меня?
Из вентиляции заорали бешено, срываясь на высокие ноты; крик превратился в визг испуганной женщины.
Саша потеряла равновесие и полетела вместе с табуретом на пол; с минуту сидела на полу без движения. Боль была ужасная, и ей казалось, что сломан позвоночник. Из вентиляции снова завыли, и Саша, сдирая кожу на коленях, поползла прочь из кухни; ей стало безумно страшно, а вой подгонял вперед; истошные вопли, казалось, возникали отовсюду, может быть, в самой голове; они в кровь рвали барабанные перепонки. Добравшись до входной двери, Саша схватилась обеими руками за ключ, что торчал из замочной скважины, дернула за него изо всех сил, но ключ не поддался, и она замерла, тяжело, с присвистом, вдыхая воздух. Подумала, что бежать на улицу в одной ночнушке глупо. Еще подумала, что ключ так просто не вынешь, надо повернуть его против часовой стрелки, схватиться за ручку и потянуть дверь на себя.
Хлоп. Топ-топ-топ.
Чьи-то шаги.
Саша решила, что дома нельзя завтракать. Ни за что. Надо спуститься на лифте, выйти из подъезда, пересечь детскую площадку и пройти (нет, лучше пробежать!) квартал до поворота; там есть не дорогое, но уютное кафе. Там деревянные столики и сирень в самых обычных граненых стаканах. Там тихо и пахнет майской весной и нет никакого воя за спиной.
Она уселась за угловой столик, как обычно. Столик был рассчитан на двоих, а Саша это забыла. И всегдашнего ощущения уюта, "домашнести", не возникло. Лепестки увядшей сирени кучкой собирались с той стороны, где обычно сидел Коля. У Саши к горлу подступил комок, и, чтобы отвлечься, она стала смотреть сквозь панорамное окно на набережную. По выложенной брусчаткой улице гуляли влюбленные парочки и мальчишки в банданах. А еще девушки в легких бежевых кофточках; с сумочками-"плетенками" через плечо, по моде. Редко трусили по тротуару гремлины в черных котелках и расклешенных брюках. Отсюда, из кафе гремлины напоминали забавных гномов. Не вязалась с обликом гнома синяя кожа, как у утопленника.
Солнце взошло недавно и не успело еще разогнать легкий туман над речкой. Над водой висело пушистое, разорванное в клочья, облако. Иногда из облака доносился неясный шум, что-то протяжно гудело на том берегу, где порт, и Саша вздрагивала, потому что звук напоминал ей вой из вентиляции.
- Сашка, привет!
Напротив уселась Иринка, бывшая институтская подружка, а теперь просто знакомая.
Саша попыталась улыбнуться, но губы не слушали ее. Норовили задрожать; а если дрожали губы - становилось мокро и под глазами. Хотя ничего особенного Саша не испытывала дня два уже. Слезы стали привычкой. Рефлексом. Как у домового Павлова.
Саша хихикнула.
- Вижу, ты в полном порядке, - удовлетворенно кивнула Иришка; на самом деле, это она была вполном порядке: подтянутая, решительная, уверенная в себе. На Ирке был черный брючный костюм, фирменный, беловодский; золотая цепочка на по-летнему загорелой шее; модные темные очки с дорогой оправой и строгая, но с легким вызовом, прическа. Волосы жгучие, черные. Без рыжих пятен.
- Я не в порядке, - ответила Саша.
Иринкино лицо выразило озабоченность. Она будто маску сменила.
Ира спросила:
- На работе проблемы? Помнишь, я тебе предлагала к нам попробовать; устроиться, в смысле? Так давай, если что. На шефа я воздействую. А в тебе большая сила скрывается, Саша; да ты и сама знаешь. Из тебя выйдет хорошая ведьма. Прорицательница, быть может. В политике такие ох как нужны.
Саша мотнула головой.
Официантка принесла заказ: кофе для Иринки и чай с лимоном для Саши.
- Уверена? В нашем суматошном мире работа для женщины - это всё. Вот вчера, например, познакомилась я с хлопцем. Все при нем: машина, деньги, золотая цепка на шее в полпальца толщиной. Не будь у меня работы - как бы он на меня смотрел? Как на обычную девчонку, с которой ночь провести и выкинуть из номера на утро - не такой уж и грех. А тут видит - все при мне, одета прилично, работаю не последним человеком, знакомства имею. Знакомства в наше суматошное время - это всё. Согласна? Так что ты подумай. А, хочешь, прямо сейчас пойдем? К началу рабочего дня успеем.
"Издевается? - отстраненно подумала Саша. - Куда я в таком виде?"
Иринка отхлебнула из чашечки аккуратно, чтоб не размазать помаду. Потом вдруг спросила:
- С Колей разошлись что ли?
Саша вздрогнула; затряслась вместе с рукой и чашка, пролился на деревянный стол вкусный липовый чай.
На Новый Год Егор связал им шерстяные носки. Разноцветные и нелепые, совсем не по размеру; они надели их на ноги в то же утро и уселись на диван - смотреть телевизор. Ноги вытянули к электрическому камину, чтоб Егор видел - носки там, где им следует быть по закону. В темном углу за стенкой удовлетворенно зашуршало. Коля и Саша переглянулись и улыбнулись друг другу. Потом Саша положила голову Коле на плечо. Она смотрела в телевизор, но думала только о том, как же счастлива.
За окном стылое небо давило на заснеженный город, ветер кидал мокрые снежинки в лица прохожим, а они были здесь, вместе, и домовой уютно возился неподалеку.
Это было месяца четыре назад. Или четыре с половиной?
Сейчас одна пара носков валяется в стиральной машинке, а вторая и вовсе куда-то запропастилась.
- Это плохо, - покачала головой Иринка, - очень плохая примета. Тебе надо срочно принимать меры, подруга, - она легонько коснулась Сашиной руки. - Вой домового - к смерти. Чем-то ты ему не угодила. А домовой - существо злопамятное, никогда не простит. Травить надо. Потом поздно будет - разойдется, и десять болотников его не выкурят. Главное, как говорит мой шеф, не запускать.
Саша молчала.
- Ты куришь?
Саша помотала головой.
- А я вот никак не избавлюсь от привычки этой вредной. А ведь и впрямь вредная! Некурящим места престижнее дают.
- Э... - сказала Саша.
- Ты не думай, ничего сложного нет! Я сама уже пятого домового меняю, всё им не так что-то, всё бесятся. Звони ноль-шесть, гремлинам, и уже вечером твари не будет. Ребята действуют расторопно. Они перекроют вентиляцию и пустят туда специальный газ. Полчаса и полный порядок. Кстати, забавный случай приключился, когда я третьего домового травила. Газ просочился в квартиру этажом ниже, а там младенец в люльке спал и...
Чашка полетела на пол; туда же отправился и стакан с белой сиренью. Иринка отскочила вместе со стулом, спасая дорогой брючный костюм, а Саша выбежала на улицу; нырнула в туман и звонко зацокала каблучками по гладким камням-булыжникам.
- Чокнуууууутаааа...
Оказавшись в своем квартале, Саша остановилась. Прислонилась к каменному бортику и попыталась отдышаться. Смотрела на ползущие к берегам клочья тумана над холодной, по-утреннему серой, водой.
Где-то за спиной возмущалась Иринка. Где-то за спиной выл домовой Егор.
К Саше подошла дворняжка, помесь спаниеля с беспородщиной; обнюхала Сашину ногу и зарычала сквозь зубы, отойдя на пару шажков. Саша безразлично посмотрела на псинку, та зарычала громче.
К собачке спешил мальчишка лет восьми. На нем были теплые серые брюки и полосатый свитер под горло; спутанные маслянисто-черные волосы торчали во все стороны. Мальчик подхватил дворняжку на руки, не испугавшись, что измажется в грязи, и сказал, извиняясь:
- Вы не обращайте внимания. Булька добрая. Если она рычит, значит, с человеком что-то не так. Вам черная кошка дорогу случайно не перебегала?
- Почему ее зовут Булька? - спросила Саша.
- Это я придумал, - похвастался мальчишка. - Я ее спас. Она в речку, когда еще щенком была, забралась, глупышка, а плавать не умела, хоть на спаниеля и похожа. Визжала и булькала вот так: буль-буль-буль. Вот и... - он вдруг насупился, и, не выпуская рычащую собачку из рук, попятился: - Вы извините, я пойду. Мама не разрешает с незнакомыми разговаривать. До свиданья!
- Пока, - прошептала Саша, наблюдая за убегающим мальчишкой.
Их отношения развивались очень быстро; она влюбилась в Колю в первый же день, влюбилась в его глаза и сильные руки. В его насмешливый голос, который умел быть ласковым и нежным. Уже через неделю они на двоих сняли квартиру с домовым. Хозяева божились, что добрее существа не сыскать. Не врали. Егор был существом покладистым, по ночам не шумел, случалось, готовил им завтрак. Правда есть его было невозможно. Показываться Егор не любил, и за все время пребывания в квартире Саша его ни разу не видела.
Через полтора месяца наступил Новый Год, и они праздновали его все вместе - втроем. Саша была счастлива. Думала о замужестве. Проходила мимо зеркала и, стесняясь перед собой, смотрела на живот. Мечтала о ребенке. Ждала, когда Саша сделает предложение - все к тому шло.
Впервые за много-много лет она была счастлива и не хотела вспоминать детство и юность, то время, проведенное в глуши, в деревне, когда на нее, серую мышку, никто не обращал внимания.
Дома выл домовой.
Саша заткнула уши и крикнула с порога:
- Заткнись! Я не боюсь! Я сейчас позвоню в Службу, и они тебя... они...
Саша заплакала. Не раздеваясь, села на пол и зарыдала.
Дверь сзади захлопнулась. Саша не заметила этого, она смотрела на обкусанные, сломанные ногти. Когда-то она специально растила их для Коли. Потому что он обмолвился, будто любит девушек с длинными ногтями.
А еще она красила волосы в рыжий цвет - для него.
Вой стих, и Саша перестала плакать. Шмыгая носом, посмотрела вправо - дверь на кухню была приоткрыта.
Она встрепенулась: ей показалось, что за витражным стеклом мелькнула тень.
- Егор? - тихо спросила Саша; правой рукой схватилась за дверной косяк, левой уперлась в пол, помогая себе встать.
За мутным стеклом, рядом с расплывчато-серым столом темнело размытое пятно.
С минуту ничего не происходило. Потом пятно метнулось к двери, и, Саша, запаниковав, подскочила с пола, и, повернувшись лицом к кухне, попятилась в зал. Кухонная дверь скрылась за углом, стало не так страшно, и Саша немного успокоилась. А потом сердце ее будто сжало ледяной лапой - кухонная дверь скрипнула.
Не разбирая дороги, Саша развернулась, нечаянно смахнула с трельяжа телефон, косметичку и фотографию в рамочке, и нырнула в спальню. Захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной.
Было тихо.
Потом в прихожей яростно и хрипло завыл домовой; и вой его теперь напоминал волчий, на ум приходило заснеженное, вспаханное, но не убранное поле; седой, старый и одинокий волк; кроваво-красная луна над ним. И ни одной звезды.
Вчера, когда она швыряла окурки в небо, там не было звезд, а небо казалось зимним, и сквозь серо-черную муть из мглы выглядывал краешек полной луны. Саша стояла на балконе в легкой кофточке, а где-то сзади выл домовой.
- Я помню, - сказала Саша, - я вспомнила. Это ведь вчера началось, правильно, Егор? Или даже не вчера... позавчера? Нет, кажется, позавчера ничего еще не было. Позавчера я просто не пошла на работу. Я вышла на балкон и разорвала все его письма и открытки. В клочья. Так?
Домовой завыл громче.
- Замолчи! - закричала Саша; зажмурила глаза и заткнула уши. Крик ее слился с воем и долго еще метался по квартире.
Замолчали они одновременно.
- Мне не нравится, что ты куришь, - сказал однажды Коля.
- Я брошу, - пообещала она. Вышло легко и просто, и Саша поняла, что и впрямь бросит. Сегодня же. Сейчас. Она достала пачку, которую купила в ларьке только что, и вручила ее Коле. Он улыбнулся и ловко закинул пачку в урну, подмигнул Саше:
- Трехочковый.
- Ты мое солнце, - Саша прижалась к его груди. Хотелось стоять так долго, бесконечно долго, забыв о том, что время поджимает. - Баскетболист.
Пахло хот-догами и соляркой.
- Не хочу уезжать, - сказала она.
- Надо, - возразил он. - Мама - это святое.
- Поехали со мной!..
- Саш, ну ты чего? Месяц всего. Жалкий месяц. Мама поправится, и ты вернешься. А у меня работа, знаешь же.
- Поехали со мной насовсем. В деревне так хорошо, правда! Там солнце и трава, а еще пруд за холмом. Тарзанка - я так любила на ней кататься в детстве. Я покажу тебе Самый Старый На Свете Дуб, и развалины древнего маяка. К нам приезжал археолог, он сказал, что когда-то на месте нашей деревни было море. Бескрайнее и синее, представляешь?
- Сашенька...
- Я боюсь. Я ненавижу город. Здесь так легко... потеряться. А у нас... у нас там есть маковое поле. Когда маки цветут, оно такое красное-красное...
- Саша, - он нежно коснулся пальцем ее подбородка и поцеловал в губы - мимолетно, едва-едва, и ей почудилось, будто это весенний ветерок пробежался по лицу. - Я буду тебе писать. Каждый день. Обещаю.
- Эй!..
Они оглянулись. Угрюмый, коротконогий гремлин в фирменной железнодорожной фуражке кивнул им:
- Поезд через минуту отправляется. Прощайтесь быстрее.
Шумел вокзал, деловито сновали вокруг люди и гремлины. Пахло талым снегом, пропитанным собачьей мочой, и сгнившими за зиму листьями. А еще - мазутом, беляшами и кислым пивом.
Саша не могла, не хотела, не умела оторваться от Коли. Но он подтолкнул ее легонько к вагону, помог донести сумку; уже через минуту, против своей воли, Саша стояла в тамбуре. Потеряно глядела на любимого и нерешительно махала ему рукой, а он улыбался в ответ.
Поезд тронулся.
Это было примерно месяц назад.
Когда Саша открыла глаза, уже стемнело. Ей показалось это странным: только-только было утро, а тут - на тебе. Она поднялась. Ноги болели, и Саша сняла туфли. Откинула их в сторону, а потом посмотрела на окно и сразу поняла, почему темно.
Окна не было. Ветки сирени, словно плющ, пробились сквозь кирпич и дерево, затянули окно так, что почти не было щелей. Сирень продолжала расти прямо из стены, закрывая последние отверстия, окончательно пряча окна.
Саша бросила дверь, подошла к окну и провела пальцем вдоль ветки, та отозвалась едва ощутимой дрожью. Пол усеивали лепестки, подгнившие и влажные. Пахло почему-то не сиренью, а чем-то сладковато-приторным. Мерзко пахло. Воняло.
Последний лучик света заплутал в ветках, и стало совсем темно. Саша толкнула ветки обеими руками - они прогнулись внутрь, но неохотно. Посыпалась штукатурка, сорвались последние лепестки.
Вдалеке - наверное, опять на кухне - плакал домовой. Саше стало страшно. Она кинулась к шкафу и долго рылась в нем вслепую, разыскивая фонарик. Обнаружила его на самой верхней полке и, замерев от страха - вдруг батарейки сели - нажала на кнопку. По комнате заплясал светлый кругляш. Саша направила его на дверь. Дверь была закрыта крепко. Домовой выл далеко.
- Ты меня не напугаешь! - крикнула Саша.
Она открыла дверь и посветила фонариком в комнату напротив: там тоже было темно. Балконную дверь медленно, но верно затягивали голые ветки сирени. Мертвые лепестки липли к полу.
"Главное, не запускать", - вспомнила Саша Иринкины слова и посветила на входную дверь.
Саша проснулась из-за кошмара. Ей показалось, что кто-то душит ее. Она открыла глаза и долго лежала в полной темноте, не двигаясь. Горло саднило, а расцарапанные в кровь пальцы ныли. Вчера она пыталась освободить от зарослей сирени входную дверь. Не вышло.
На мизинце правой руки Саша нащупала уцелевший ноготь и отгрызла его. Левой рукой вытащила из-под простынки фонарик и крепко сжала в руке. Долго не зажигала, чего-то ждала, но было тихо. А это значит, что домовой где-то рядом. В двух шагах. Стоит и смотрит на нее, готовый напасть в любой момент.
- Егор... - шепнула Саша темноте.
Тишина.
- Егор... прости меня...
Справа зашуршало, и Саша подскочила на кровати, зажгла фонарь и долго водила им из стороны в сторону, но так никого и не увидела. Лепестки сирени покрывали теперь весь пол. Вместо стен и потолка была сирень.
Никого.
Саша еще долго сидела на кровати, продолжая бездумно нажимать кнопку. Потом свет фонарика потускнел, пятнышко из белого превратилось в грязно-желтое, и Саша выключила фонарик.
В темноте стало слышно, как бьется ее сердце.
А потом завыл домовой.
Дышать становилось все труднее, и Саша решила выбраться на кухню. Там есть вентиляция, а, значит, свежий воздух.
Лепестки шелестели под ногами. Очень громко, как показалось Саше. Она старалась шагать на цыпочках, но все равно шумела. В прихожей остановилась у покореженного ветками трельяжа. Секунду светила фонариком в зеркало.
У отражения было бледное лицо и круги над глазами. Повинуясь импульсу, Саша посветила ниже и посмотрела на живот. Не отпускала кнопку очень долго: через минуту фонарик мигнул в последний раз и погас.
- В городе легко потеряться, - сказала Саша невидимому отражению.
Она вернулась в город не через месяц, а через три недели. Мама только-только поправилась, но Саша уже спешила на вокзал за билетом. Следующим утром стояла на городском перроне, а Коля ждал ее, такой как всегда. Улыбающийся. С цветами. На этот раз - с веточкой белой сирени.
Нет.
Не такой как всегда. Что-то изменилось, и Саша, растерявшись, замерла на месте, задышала через силу, потому что к горлу подступили слезы. Коля подошел к ней, сунул сирень в приоткрытую Сашину сумочку и сказал:
- Нам надо серьезно поговорить.
В сумочке лежали все его письма и открытки; все его слова и признания.
В прихожей тихо и глухо зазвонил телефон, и Саша кинулась на пол разгребать лепестки. Искала аппарат долго и упорно, моля Бога, чтобы он не замолчал. Нащупала трубку и поднесла ее к уху:
- Алло! Алло...
В трубке плакали.
- Надо остаться друзьями, - сказал он. - Мы - взрослые люди. А ты мне дорога, серьезно. Не хочу тебя терять... окончательно.
Они сидели в кафе на набережной. Свежесорванная веточка сирени белела в граненом стакане, теряла лепестки один за одним.
- Давай устроим прощальный ужин, - предложил он. - Посидим, как раньше... в любом случае, просто так расходиться нельзя. Егор огорчится. Быть может, даже рассердится.
Она молчала. Потом попросила, на мгновение напрягшись, скороговоркой:
- Я хочу от тебя ребенка.
Его лицо будто окаменело:
- Саша... сама подумай, как это будет выглядеть.
Она молчала.
- Приготовишь мне свои фирменные котлеты? - с улыбкой попросил он.
В кладовке около туалета Саша нашла молоток. Искала его долго, потому что вой мешал сосредоточиться. Но нашла. Схватила деревянную ручку поудобнее.
И пошла на кухню.
- Парацетамол - очень вредное лекарство, - сказала ей аптекарша-гремлин. - А с этим снотворным тоже будьте осторожны. И держите в недоступном для детей и домовых месте.
Да. Еще раз, да.
- У вас болит голова? - аптекарь сморщила переносицу; у гремлинов этот "жест" означает обеспокоенность. - Кстати, вот, пчелиный яд, с трудом достала. И выжимка из кисти сдохшего от передозировки водяного. Берете?
Да, болит.
Беру.
На кухне было светлее: неяркий зеленоватый свет лился из вентиляции. Дышать стало легче, но не намного.
Саша подставила к мойке табурет, решительно залезла на него. С размаху врезала молотком по краю вентиляционного "окошка". Ржавая решетка отлетела сразу, кирпич легко крошился, обломки падали в мойку, к шурупам и грязным тарелкам. Саша ударила еще раз и еще.
Вой становился громче.
Она думала, что все будет тихо: Коля просто уснет и никогда не проснется.
Но Коля не хотел засыпать. Он хватался за горло и катался по полу, отхаркивая кровь, разбрасывая во все стороны остатки прощального ужина. Он хватал ее за руки, за выращенные ради него ногти и просил вызвать "скорую". Он опрокинул бутылку с кетчупом, и кетчуп пролился на стол и табурет. Несколько капель попало на пол и трудно было определить потом, где кровь, а где томатный соус.
Саша сидела на стуле и грызла ногти. Ждала, когда Коля все-таки уснет.
На следующее утро она никуда не пошла. Заглянула на кухню и не нашла там Колю. Вернулась в прихожую и вынула из сумочки его письма и открытки...
Потом, одетая, она зашла в ванную комнату и, не раздеваясь, приняла душ. Пыталась смыть с головы краску, а с пальцев - красные пятна. Кетчуп и кровь.
Еще спустя день завыл домовой.
Вентиляционного окошка не стало. Появилась рана: растерзанные ветки сирени, раскрошенный кирпич и огромная черная дыра, в которую полезла Саша с молотком в руках. Осколки кирпича царапали руки, в нос забивалась сухая штукатурка, но Саша упрямо продиралась вперед. Она не знала, как ей удается помещаться в этом, по идее узком, тоннеле.
Просто Саше надо было добраться до Егора.
И не стало вентиляции: вместо нее появился достаточно широкий коридор без начала и конца; возник ядовито-зеленый свет за одним из поворотов; ввинтился в уши волчий вой.
Обрывки исписанной бумаги и картона: на открытках изображена сирень.
На каждой открытке - сирень. Белая.
Отгрызенные, покрытые бесцветным лаком ногти, которые теперь царапают руки и ноги, впиваясь в беззащитную кожу.
Таблетки парацетамола, серый порошок - сильное снотворное и воняющая дерьмом выжимка из кисти сдохшего от передоза водяного. Нельзя дышать, потому что эта гадость попадает в ноздри. А оттуда - в кровь.
И зеленый свет за углом.
Все это происходит здесь и сейчас: пока Саша ползет по вентиляционной шахте.
Домовой выл.
Коридор вывел в пещеру, к потолку которой прилипли волшебные зеленые огоньки; в стенах Саша увидела много-много черных дыр - вентиляционных ходов. Посреди пещеры неподвижно лежал ее Коля. Вокруг него возился черный пушистый комочек, который чем-то напоминал ежика; вот только руки у него были, как у людей - пять пальцев и крохотные ладошки. Большой палец длиннее человеческого.
Саша потрогала синячки на шее.
Это его дом, подумала она. Его жилище. Как оно помещается... в вентиляции?
Волшебство?
Домовой украшал Колю веточками сирени; засовывал их в карманы, под ремешок, за уши, в носки; клал веточки на глаза; иногда останавливался и хрипло дышал на Колину кожу, быстро-быстро тер ее рукой, словно пытался отогреть, а потом выл. Тоскливо, без всякой надежды.
Саша выбралась из вентиляционной шахты и спрыгнула на пол; сделала шаг. Лепестки мягко пружинили под ногами. Будто осенние листья.
Коля был одет, как в тот самый день. Позавчера. Или сколько уже прошло дней?
Только носки на нем были другие - те самые, что связал домовой.
- Егор! - позвала Саша.
Домовой замер. Бесформенный колобок, он дрожал, и длинные черные волоски на его голове, похожие на иголки, дрожали вместе с ним.
- Кто из нас чудовище? - спросила тогда Саша. - Ты или я?
Он молчал.
- Кто закрыл мою квартиру? Откуда... сирень? Ногти? Обрывки писем? Парацетамол? Ты читаешь мои мысли или...
Он молчал.
- Это ты сделал? Ты? Отвечай!
Егор обернулся, и Саша вздрогнула, увидев его глаза.
Зеленые. Чужие. Детские.
Ребенок?
Домовой протянул ей розовый кулачок. В нем были зажаты ее носки, черно-белые и несуразные. Большие, на несколько размеров больше, чем надо. Нестиранные, с присохшей темно-красной корочкой. Кетчуп или кровь - неизвестно.
Она спрятала их в стиральной машинке. Это ее носки.
Ее.
Идержите в недоступном для детей и домовых месте.
Ее домовой нашел их. И захотел вернуть.
Саша замахнулась.
Они сидели рядом, обнявшись; баловались, как дети. Коля пытался подцепить краешек Сашиного носка своим; нитка цеплялась за нитку, и Саша поддержала шутливую борьбу. Кто кого? Чьи носки окажутся на полу первыми?
Повинуясь внезапному порыву, они замерли. В комнате стало тихо. Саше почудилось, что электрический камин еле слышно потрескивает. Словно дрова в печке. Было очень уютно. Как в старом деревенском домике, где она провела детство и юность.