# Потолок. Глава 3

Аноним Данихноff

Мистический детектив.

Реалии - псевдоростовские.

Данихнов Владимир

Потолок

(мистический детектив)


Когда кажется - жизнь немного прошла,

И вырубил "ящик", и лампа дотла

Догорела в пыли, а на верном столе -

Ни строчки, лишь мат ползет вверх по шкале.


Замечаешь морщины на ушедших ногах,

А ночка в окне, да нет пара на "ах".

Есть только пара секунд и доставит портной

Последний костюм жениха этой ранней весной.


Не умирай, твой потолок

Возвращается в небо!

Эй, посмотри, твой потолок

Отправляется в небо!


ДДТ


## Глава 3. О случайных встречах


Ночь с субботы на воскресенье


Вспоминать.

Надо немножко отвлечься, потому что иначе в голову лезут всякие мысли. Причем мысли не мои - мысли тех людей, которых я спас. Вырвал из цепких лап смерти.

Как это пафосно звучит...

После того как потерял из виду Андрея, уфолога-любителя, я понял, что протрезвел. А еще понял, что мне совсем не хочется возвращаться на набережную и продолжать пить. Все, что я теперь хотел - это вернуться домой. Все, о чем я мечтал - это отоспаться.

Звезды, они провожали меня, злобные колючие небесные лампочки.

Много-много ярких огоньков, они ехидно подмигивали мне, когда я сошел с моста и, засунув руки в карманы, шагал по Ворошиловскому, мимо пустых машин и темных витрин. Времени было уже за полночь, поэтому я не стал терять время, выжидая маршрутное такси, а просто стал у обочины и принялся голосовать. Не прошло и минуты, как возле меня остановилась серая "пятерка". Водитель, небритый кавказец в красном спортивном костюме гостеприимно распахнул дверцу и, даже не спрашивая, куда мне надо ехать, сказал:

- Садись, братишка! Домчу с ветерком!

Было подозрение, что он уже принял на грудь, но все-таки я сел.

А уже через двадцать минут стоял в ста метрах от своего дома. Я стоял возле ларька и думал, что надо купить пива. Хотя бы две бутылки "Балтики 9" - в принципе этого должно хватить.

Я стоял возле освещенного ларька, а сонные с стекой лопнувших сосудов глаза продавщицы следили за моей небритой рожей. Некрасивая хмурая женщина в грязно-серой футболке и черных брюках. Она смотрела на меня и зевала, даже не подозревала, какая напряженная борьба идет в моем мозгу.

А ведь я знал эту продавщицу. Она должна была погибнуть в своей квартире, когда валялась на кровати вдрызг пьяная, а из конфорки выходил газ.

Это было сложно. Помнится, оказавшись в ее теле, я тоже почувствовал себя "малость" нетрезвым, и мне стоило некоторых усилий добраться до кухни, чтобы выключить печку.

Но полчаса назад, когда я стоял у ларька и разглядывал стройные ряды пивных бутылок, я об этом не вспоминал. Все, что я тогда хотел - это напиться и уснуть, провалиться в сон, как в черную яму.

И в тоже время:

- все, чего я не хотел - это напиваться.

Наконец, решился. В конце концов, с бессонницей пора пробовать бороться и без внешних "вливаний".

Просто надо сосредоточиться на чем-то приятном.

Приятное, приятное, приятное...

Печень - она не вечная. Нет, не то. Не очень приятная мысль, попробуем что-нибудь другое.

Лежу и сосредотачиваюсь. Валяюсь на своей кровати, вдыхаю запах пота, что, кажется, навсегда въелся в обои, одеяло, подушку, даже в мебель. В меня. Я лежу с открытыми глазами и слушаю как жужжит комар, который влетел через открытую форточку. Лежу с открытыми глазами и вспоминаю отца. Вспоминаю, как мы вместе проявляли фотопленку. Вспоминаю, как это было здорово, когда отец учил меня самостоятельно печатать фотографии.

Запомни, лучше всего использовать для проявления бачок из нержавеющей стали с проволочными катушками...

Сегодня у меня в мозгу намертво застряла девушка с цветной фотокарточки. Мишка, потный свитер, стерва-шлюха Катя. Девушка с фотки царапает скрюченными пальцами асфальт, но ее продолжают тащить во тьму. Она - я - кричу, визжу, ломаю длинные перламутровые ногти. Раздираю кожу на пальцах в кровь.

Вот тебе и приятные мысли.

Переворачиваюсь на другой бок. Cмотрю на стену, на обои, которые кажутся серыми в темноте. Я смотрю на стену и меня тошнит.

Вспоминать. Хорошие приятные мысли, надо на них сосредоточиться.

Зарядка катушек в темноте - это несложно. Надо просто попрактиковаться некоторое время в освещенной комнате с катушкой испорченной пленки.

Зарядочный конец пленки надо заправить в щель катушки, после чего намотать по часовой стрелке так, чтобы нижний край попадал между витками спирали. Нужно следить за тем, чтобы в одном витке не оказалось два слоя пленки - при проявке они слипнутся и кадры пропадут.

Часть очень важных кадров пропадет.

Например, девушка-шатенка с фотографии. Кадр-негатив: асфальт и четыре красных полосы на нем.

Меня тошнит. К горлу подкатывает кислый комок. Не хватает воздуха, а жужжание комара отдается в голове гулом "Боинга".

Мне плохо. Почему я не взял пиво? Почему решил сегодня не напиваться? Почему не забылся в пьяной дреме? Хотел воспитать силу воли? Ха!

Сегодня в моем мозгу крепко застряла женщина с руками пианистки.

Она стоит возле ржавого коричневого контейнера и плачет. Плачет без слез и ее горя хватает, чтобы заполнить весь город, всю нашу необъятную Родину, весь мир.

Ее горя вполне хватает, чтобы заполнить меня.

Оно проникает в меня и на глазах наворачиваются горячие слезы - чужие, не мои слезы!

- Хватит! - шепчу.

У меня раскалывается голова.

- Ненавижу! - говорю темноте, судорожно массируя виски, пытаясь прогнать боль, стараясь вернуть приятные мысли.

- За что мне это? - спрашиваю у окна.

Через окно скалится луна, и ухмыляются колючие звезды.

Чтобы уснуть, нужно вспоминать.

Отца.

Темная комната, и я впервые заряжаю катушку.

Папа где-то рядом.

Волшебное чувство.

Он и я - мы вместе.

Делаем что-то вместе.

Помни, что используемый проявитель должен соответствовать типу пленки. При проявлении катушку с пленкой надо медленно поворачивать по стрелке, нарисованной на крышке бачка, чтобы раствор перемешивался равномерно.

Когда время проявки закончится, остатки проявителя слей обратно в бутыль.

Я вою, держусь за голову и вою - так больно. Приятные мысли? Ну что вы... Я думаю о бутылках. О пузатых пивных бутылках, наполненных "Балтикой 9". О винных бутылках, наполненных "Кагором" или самым дешевым портвейном. О водочных бутылках, наполненных "Столичной". Я катаюсь по кровати, расшвыриваю во все стороны постельное белье. Простыня подо мной мокрая от пота, а соседка снизу увлеченно колотит ручкой швабры в потолок - я стараюсь орать тише. Пытаюсь не думать о всех тех людях, что должны были умереть. Я стараюсь не думать их мысли, но не получается.

Как же я их ненавижу!

Соседка перестает колотить в потолок.

Я вою.

Снова стук.

Однажды она не выдержит и позвонит в милицию, и что я буду объяснять ментам? Что по ночам в меня вселяются души других людей? Что я не смогу уснуть, если не нажрусь перед этим до посинения?

Света. Андрей. Сотня до них. Зачем это началось?

Надо уснуть.

Нужно отвлечься.

Вспоминать что-нибудь приятное.

Запах проявителя.

Во время фиксирования изображение проявленного негатива надо закрепить и удалить оставшиеся не проявленными компоненты светочувствительного слоя.

При промывании ты удаляешь остаточный фиксаж. Для этого катушку с пленкой либо погрузи в ванну с проточной водой, либо наполни бачок водой и оставь его стоять в течение нескольких минут, потом вылей воду, а бачок заполни новой порцией и так несколько раз. В проточной воде промывку нужно продолжать не менее получаса.

Искусство.

Проявляя пленку, ты творишь.

Ты - не ниже любого художника.

Ты - выше любого писателя.

Да-да, это приятные мысли...

Мой папа, когда я вспоминаю его, перестает болеть голова, меня не тошнит, а тело не покрывается холодной испариной.

Но мне все равно страшно.

Скатываюсь с дивана на прохладный пол. Замираю, лежу тихо-тихо и вспоминаю. Вспоминаю свой первый поцелуй с курносым мальчишкой из дома напротив, свой разговор с известным палеоуфологом Денисом Моховым...

Это не мои воспоминания!

Это не мои мысли!

Они приходят в эту комнату каждую ночь, как плата за то, что все эти люди живы - зачем?

- За что?! - кричу и царапаю пальцами ДВП.

Как та девчонка с цепочкой, которую задушили год назад. Кажется, что меня сейчас куда-то потащат, что если не буду держаться - умру.

- Я не хочу... - шепчу неровно сбитым кускам ДВП. Лежу на животе, вдыхаю пушистую домашнюю пыль.

Попытаться уснуть - вот, что мне надо.

Вспоминать отца и его голос.

То, как он рассказывает мне...

Потом аккуратно стряхни пленку, держа ее за один конец. Это не очень легко, потому что, если нечаянно заденешь пленкой предметы в комнате, она поцарапается. Эмульсия, разбухшая при проявке, очень мягкая и легко повреждается. Для протирки пленку закрепи в висячем положении. А потом достань мягкий много-много раз стираный носовой платок. Очень аккуратно, не прилагая усилий, протри пленку со стороны подложки.

Луна светит сквозь грязные занавески на окнах, и меня вроде чуть отпускает. Но сна все равно ни в одном глазу.

Поднимаюсь с пола, некоторое время стою на коленях, стараясь справиться с тошнотой и головокружением.

Правда, смешно, что на меня в последнее время совсем не действует снотворное? Только алкоголь. Конечно, можно удвоить дозу, выпить больше таблеток, но вдруг после этого не смогу проснуться?

Встаю на ноги, шатаюсь, но встаю. Какой смысл не пить, если все равно на утро дрожат колени и болит голова?

В глазах боль, но она уходит. Если не пытаться уснуть, боли не будет. Останется только усталость.

Можно, конечно, попробовать вспоминать.

Отец и мое детство, моя молодость.

Папы уже нет...

Тихо-тихо-тихо... только приятные мысли, остальные - прочь от меня!

Потом пленку нужно сушить...

Надо вспоминать.

Для сушки на воздухе пленку подвешивают в не запыленном месте. Чтобы она не сворачивалась, нужно подцепить снизу какой-нибудь груз. Конечно же, не пудовую гирю...

Считайте, вы проявили пленку. Можете приступать к печати.

Можно, конечно, попробовать вспоминать.

Но в последнее время даже это не помогает.

А помогает вот что, в порядке убывания КПД, коэффициента полезного действия:

- пиво вперемешку с водкой;

- коньяк вприкуску с лимоном;

- джин пополам с тоником.

Выхожу в прихожую, включаю свет. В глазах рябит, мелькают разноцветные, красные преимущественно, круги. Смотрю на настенные кварцевые часы псевдо-ходики. Пластмассовая птичка, что навеки застряла на "чердачке" часов, ухмыляется мне, радуется, что хозяин опять не выспался.

Без пяти пять. Ложиться уже не стоит, если и усну - голова будет болеть весь остаток дня.

Фотография.

Не зря же я думал о проявке?

Вот они, мои джинсы, на вешалке. Достаю из заднего кармана сложенную пополам карточку. На ней - самая обычная ростовская девчонка.

Не сказать, что особенно красивая - что бы она о себе не думала - ну да ладно. Не это важно.

Главное, я не смог ее спасти.

Топаю в ванную комнату с фотографией в руках. Фотку засовываю под раму зеркала, сам наклоняюсь к ванне, открываю кран с холодной водой и подставляю под него шею. Держусь, чтобы не закричать - кажется, что кожа пузырится, болит нестерпимо, жжет. Зато потом ждет наслаждение.

Почти райское.

Смотрю в зеркало.

Синяки под глазами, красные прожилки в глазных яблоках, тело блестит от пота. Семейные трусы похожи на короткую белую юбочку, облепившую бедра.

- В кого ты превращаешься, Вова? - спрашиваю у своего несчастного отражения.

Отражение не знает. Оно криво улыбается, пожимает плечами, ему на все плевать.

Оно смотрит на фотку.

Ничего хорошего в последнее время со мной не происходит.

Но, по крайней мере, я все еще жив.

Я еще жив и должен найти Андрея. Обязан узнать, что связывает его с девушкой с фотографии. Не знаю почему, но должен. Просто не могу по-другому.

Но как его найти?

А если...

Девушка умерла год назад. Наверняка ее тело нашли. Был некролог. Он остался в газете. Просмотреть все некрологи в периодике за то время. Выбрать несколько подходящих и найти девушку. А если повезет - в некрологе будет ее фотография.

Осталась самая мелочь.

Пойти в публичную библиотеку и отыскать нужную газету.

Решение принято, и я шагаю на кухню заваривать чай, чтобы потом выпить его из пластикового стаканчика. У пластиковых стаканчиков есть одно полезное свойство - они не бьются.


Воскресенье


Здание публичной библиотеки города Ростова-на-Дону полностью построено из коричневого гранита. Три этажа самой библиотеки плюс многоэтажный архив. Перед самым входом - словно застывший в камне эскалатор с гранитными перилами только без ступеней. Это место облюбовали скейтбордисты и велосипедисты-экстремалы. Неподалеку расположился книжный рыночек - здесь торгуют списанной литературой. Иногда, кстати, попадаются любопытнейшие книженции.

Вообще, район очень приятный. Рядом журфак госуниверситета, здание Ростелекома, элитные дома, дорогие многоуровневые квартиры. Всего два квартала до центральной улицы и модного кинотеатра "Ростов". Совсем рядом магазин для хип-хоперов "Точка" и скамеечки, на которых восседают волосатые рокеры, наяривающие на гитарах. Когда я слез с автобуса и шагал по Пушкинской, мне навстречу вылетела девчонка в длинной красной футболке и ткнула в лицо помятую кепку. На дне кепки покоились монетки и несколько бумажек-червонцев. Дружок девчонки в этот самый момент пел что-то про одинокую птицу. Притворялся Бутусовым и всей группой "Наутилус Помпилиус" разом. Нау я уважал еще со студенческих времен, поэтому опустил в кепку пятерик. И пошел себе дальше.

Рокеры, студенты, девчонки, парочки - жизнь кипит, бурлит, словно в огромном чане.

Иногда мне кажется, что вся жизнь Ростова сосредоточена на этом маленьком промежутке Пушкинской - от Ворошиловского проспекта до публичной библиотеки.

Впрочем, сейчас плевать я хотел на эту самую жизнь. Радуюсь, подмигиваю яркому солнышку и стараюсь не уснуть на ходу. Я направляюсь в библиотеку, потому что мне кажется, что если узнаю, кто такая была эта девушка-шатенка, тогда найду и Маньяка.

А если я его найду...

Может быть, смогу спать ночами без дополнительных алкогольных вливаний?


Первое впечатление, когда заходишь в библиотеку, такое: ты очутился в праздничном, наполненном толпами народу склепе. Да-да, именно, склепе. Быть может, так кажется из-за того, что потолок в холле черный, мрачный? Если спуститься в раздевалку, ощущения только усилятся. Вниз и вниз, в самое пекло. А, может, в подземелья, где водятся драконы. В подземелья, где гномы хранят несметные сокровища, куют клинки и занимаются прочими, никому не интересными сказочными делами.

Хорошо, что сейчас лето и раздеваться не надо.

Склеп - это только первое впечатление. Потом кажется, что ты попал в светлый дворец. Где-нибудь в Венеции.

Для посетителей установлены мраморные тумбы, плавно переходящие в удобные кожаные сиденья. Эти кресла разбросаны между каналами, наполненными водой. В каналах журчат, разбрызгивают во все стороны серебряные капельки фонтанчики. Вокруг тропические растения в больших горшках. Все это великолепие находится в самой середине мира книг.

В самой середине Вселенной книг.

В центре маленькой Венеции - статуя: столб и небольшой земной шар, вытесанный из камня. На искусственной Земле стоят гранитные люди, жившие в разные эпохи, в разных странах.

Шар напоминает мутировавшего морского ежа, но все равно он очень красивый.

Мне любоваться на каменную Землю некогда. Хочу спать, глаза слипаются, журчание фонтанчиков раздражает уши. Тишина и покой - вот, что мне нужно сейчас.

Я прохожу сквозь будочку контроля, предъявляю веселой бабульке свой читательский билет. Та улыбается, весело болтает с соседкой, которая ставит штампы на требовательные листки.

Теперь - на третий этаж. В отдел периодики.


Немолодая полная женщина в ярко-красной блузке и бордовой юбке стоит возле книжных полок, заполненных не книгами, а коробками с карточками. Женщина-библиотекарь стоит, облокотившись о стойку и жует большое красное яблоко. Грустные серые глаза смотрят на меня с такой невыразимой печалью, что я хочу спуститься на первый этаж, спрятаться куда-нибудь, например, в туалет.

Зачем? Нюх, наверное, предчувствие беды...

Хочу сесть на закрытую крышку унитаза и отдышаться. Спрятаться. Такое чувство, что эта женщина - потенциальная самоубийца. А я так близко. Опять придется кого-то спасать. Вместо того, чтобы завалиться на удобный диван, свернуться калачиком с книжкой в руках и минут через десять уснуть, выронив томик, придется переживать ее мысли...

Однажды, я не захочу помогать. Я дам свершиться тому, что должно - пускай человек погибнет. Уже раз сто пытался забыть, плюнуть, но пока не получалось. В груди становится тесно, когда я продолжаю путь смертника, не меняя ничего, кислота, желчь подкатывает к горлу - не получается, не выходит.

Как-то почти решился: пьяненький мужичок, от которого ушла жена, выпал из окна девятого этажа. Не было в его мыслях ничего хорошего, доброго. Он избивал жену, колотил детей, вместе с дружками-алкашами промышлял гоп-стопом - зачем такому жить? Даже когда Варька ушла, ублюдку не было стыдно - он жалел себя, упивался жалостью, тонул в ней.

Разве надо было оставлять его в живых? Ведь это даже не убийство, это судьба. Повторить чужой путь - ничего сложного.

Я подхожу к стойке. Впереди стоит паренек-студент в черной рубашке, черных джинсах и черной кожаной жилетке. В руках у него кипа книг и журналов. Паренек протягивает женщине в красном требовательный листок и говорит:

- Мне нужна газета.

- Это понятно, - говорит она и с грустным видом отгрызает от яблока очередной кусок. Если приглядеться, можно увидеть маленький черный кружочек на непострадавшей половинке фрукта. В центре кружочка дырочка, а из нее выглядывает крошечный червячок.

Книжный червь - вот, что приходит на ум в первую очередь.

В библиотеке пахнет книжной пылью и сочными яблоками.

- Какая газета? - спрашивает библиотекарь.

- Любая, - говорит парень.

Он добавляет:

- Мне нужно несколько разных газет. Просто для того, чтоб сравнить их. Ну, вы понимаете. Выписать там пару моментов, еще что...

Парень смотрит на библиотекаря, а она на него. Внимательно так, словно перед ней не студент, а диковинная, и при этом крайне неприятная на вид вещица.

- Я с журфака, - зачем-то объясняет паренек в черном.

В четырехэтажное здание журфака Ростовского Государственного Университета можно попасть, если выйти через центральный выход публичной библиотеки, перейти на другую сторону Пушкинской и повернуть направо. Пара десятков шагов, и вы на месте. Там же можно забежать в кафешку со звучным названием "Эзоп и К". А можно пройти чуть дальше и очутиться в зональной библиотеке, в которой зависают ргушники.

- Ну и что, что ты с журфака? - спрашивает библиотекарь и отгрызает кусок от той половины, где спрятался червь.

У нее на бэйджике имя "Галина".

- Спустись на первый этаж и купи газету в ларьке, - говорит Галина.

- Э-э... - мямлит паренек.

Он делает шаг в сторону, потом возвращается. Одной рукой держит книги, другой роется у себя в карманах, растерянно поглядывая на женщину.

Шальная мысль: сейчас он достанет пистолет и всех тут перестреляет.

- Денег нет на газеты? - ласково спрашивает женщина. Грызет яблоко и чуть ли ни с ненавистью смотрит на паренька.

- Э-э... - говорит паренек. Прячет глаза, скорее по инерции продолжает рыскать по карманам.

- А вот не фиг по вечерам гулять по улице и пропивать стипендию, - заявляет библиотекарь.

- Я сама неподалеку на Пушкинской живу, - говорит она.

Паренек, кажется, мечтает провалиться сквозь землю. Он готов признать все грехи, которые ему приплетает толстая женщина, лишь бы она отцепилась, выдала газеты и перестала кидаться обвинениями.

Галина говорит:

- У меня пьяная болтовня твоей братии, крики и скрежет гитары уже в печенках сидят!

- Э-э... - бубнит паренек. Со страхом смотрит на женщину, рукой продолжает шарить в кармане. По-моему, он забыл, зачем это делает.

- Дуй к карточкам, - говорит Галина, не уточняя, где находятся необходимые пареньку эти самые карточки. - Выпиши названия газет, которые нужны, а потом возвращайся. С заполненными листками. Понял?

Интересно, почему эту фурию до сих пор не уволили?

Паренек кивает и торопливо уходит, семенит в противоположный угол зала, старается слиться с толпой студентов, спрятаться за ящиками-каталогами. Я остаюсь один на один с женщиной в красном.

Она доедает яблоко, а огрызок аккуратно прячет под стойку.

Спрашивает у меня:

- Вам чего?

- Мне нужно найти некролог.

Объясняю:

- Мне нужно просмотреть все номера "Вечернего Ростова" за прошлый год. Особенно за лето.

- Тоже с журфака? - спрашивает Галина с подозрением.

- Журналюга? - интересуется она.

Я говорю:

- Да, а что?

Маленькая ложь. Интересно, что она ответит. Пошлет вслед за несчастным студентом?

Но Галина вдруг отводит глаза:

- Брешешь ты все.

Протягивает мне требовательный листок, тяжко, хрипло вздыхает, и три ее подбородка колышутся, словно малиновое желе.

Говорит, уставившись в стойку:

- Заполняй. Через полчаса придешь за подшивкой. Может, даже раньше.

Я беру со стойки черную гелиевую ручку и заполняю листок. Продолжаю писать, а потом спрашиваю зачем-то:

- Вам плохо?

- Видел вчера новости по телевизору? - спрашивает Галина.

Я молчу, потому что к горлу подкатывает желчь, потому что я давным давно научился чувствовать, когда что-то не в порядке. И сейчас не хочу слушать то, что скажет мне эта женщина. Ничего хорошего, потому что, она не скажет.

Женщина-библиотекарь спрашивает:

- Еще в "Дне Дона" показывали, видел?

Молчу, слова не нужны - только тихий скрип по бумаге авторучкой. Если бы он мог заглушить Галину - вот это было бы здорово.

Галина говорит:

- Мою внучку показывали. Знаешь, она всегда мечтала попасть в телевизор. Ведущей стать или артисткой - все, что угодно, лишь бы показали по ящику.

Не хочу, не хочу, не хочу - как заклинание заблудившейся в себе души.

- Позавчера вечером мою внучку убили.

Обрыв, и душа падает в пропасть, срывается с края - ничем ей уже не помочь.

Галина шепчет:

- Вчера внучка попала в телевизор. Ей было всего шестнадцать. Ее зарезали. Зарезал. Маньяк.

Молчу - потому что бывают такие моменты в жизни, когда слова не нужны. А может и нужны, но такие, которые я ни за что не смогу подобрать. Не умею, не научен.

Заполняю листок и протягиваю бумажку Галине, немолодой женщине в красном.

Она кладет листок на деревянную стойку и проводит по нему морщинистой рукой. Аккуратно разглаживает листок, вытягивает из-под стойки желтый пластмассовый футляр с трещинкой на боку, вынимает из него большие круглые очки и цепляет их на нос. Все это происходит медленно и торжественно, как на параде. Смотрит на меня.

Говорит тихо, так тихо, что на этот раз я смог бы заглушить ее авторучкой - но писать уже нечего:

- Сейчас все найдем, сынок.


Сижу за письменным столом. Тихо, только едва уловимый шепот соседей разносится по залу. В основном здесь студенты и школьники. Людям приходится много читать, пока они учатся. Потом они забывают о книгах. У людей появляются другие интересы: рестораны, туризм, женщины, мужчины, работа. У некоторых - наркотики. У других - алкоголь. У третьих - диван и телевизор, и так каждый вечер, пока хватает сил жать на кнопки и переключать каналы.

Книги остаются единицам.

Впрочем, я и сам сейчас ищу вовсе не книгу.

Шум, похожий на самолетный гул, сначала тихий - он становится все громче и громче, начинает давить на уши.

Что происходит?

Отрываюсь от ящика с каталогом периодики, растерянно верчу головой. Вроде все тихо: студенты сидят за столами, склонив головы к тетрадкам, переписывают что-то из старых потрепанных книг. Кто-то задумчиво смотрит в окно мимо комнатных растений, расставленных на подоконниках. Солнечные лучи лениво пронизывают стекла, смешиваются со спокойным тихим гулом библиотеки, рисуют светлые квадраты между ящиков-каталогов.

Почему в ушах шумит все сильнее и сильнее?

Провожу рукой по волосам, касаюсь ушной раковины. Прижимаю руку к уху очень крепко. Шум только нарастает. Такое чувство, что звук рождается прямо в голове.

А потом я снова как гитарная струна.

И я успокаиваюсь, но и злюсь одновременно.

За последнюю неделю это уже третий раз. Что происходит с моим городом?


Я стою в маленькой пыльной комнате, в которой из мебели только старая кафедра из красного, полусгнившего дерева и несколько табуреток. А еще плакаты с изображением НЛО на стенах и старинный телефон в углу. Телефон выглядит так, словно отлит из цельного куска чугуна. Можно представить, что им пользовались революционеры в семнадцатом году прошлого века. Кричали в трубку: "Немедленно взять телеграф! Захватить все мосты!"

Смотрю на телефон, разглядываю каждую царапинку и пятнышко.

Я только что звонил ей.

После прошлой ночи, когда ни с того ни с сего чуть не покончил с собой, я подумал, что это всё - ну, то есть, конец. Я решился. Сказал ей то, что должен был. Выкинул мобильник с номером ее телефона. Вернулся домой и спокойно спал целую ночь без слез в подушку, без пачки сигарет, выкуренной за час на балконе, без головной боли наутро. Я спал и мне снилось что-то приятное.

Снилась она. Снилось, что мы гуляем по Пушкинской, и она передо мной извиняется. Говорит, что была неправа. Объясняет, что просто она такая, какая есть, но попытается исправиться.

Ради меня.

Я проснулся рано утром, оделся, кое-как привел себя в порядок и побежал в клуб. На улице было пасмурно, но я, наоборот, радовался этому. С погодой всегда так - если на улице солнечно, значит, случится какая-нибудь гадость. Если пасмурно, если льет дождь - все будет хорошо.

Я прибежал в клуб, отворил потрескавшуюся от времени дверь своим ключом. Не сразу - руки дрожали, ключ не хотел поворачиваться. Потом протопал по влажным кривым ступенькам вниз, а сверху сыпалась штукатурка, будто новогодний снег, словно я спешил к елке за подарками.

Позвонил ей по этому самому телефону.


Пока звонил, выглянуло солнышко. Разогнало тучи.


В углу валяется пустой пятикубовый шприц.

Кто из наших ребят колется? Из тех, у кого есть ключ? Скорее всего, Семка с Военведа. В последнее время он приходит на собрания сам не свой: глаза бегают, руки трясутся, дрожат. А еще он одевает рубашку с длинными рукавами даже в тридцатиградусную жару.

В пыльном, заросшем паутиной углу валяется одноразовый пятикубовый шприц - вот и всё, больше ничего сейчас я не замечаю.

Что происходит с людьми после смерти?

Может быть, мы становимся приведениями?

Как, например, "Черная монахиня" - призрак, который бродит в одном английском банковском саду. Считается, что это призрак Сары Уайтхед, сестры бывшего служащего банка Филиппа Уайтхеда. Его приговорили к смертной казни за подделку чеков. Сара была потрясена смертью брата и в течение двадцати пяти лет являлась в банк и искала там Филиппа.

Когда Сара умерла, ее похоронили в старой церкви возле банка. И вот уже более ста пятидесяти лет ее часто видят здесь скитающейся в вечных поисках давно умершего брата.

Сара так любила брата.

А я так люблю ее - свою бывшую девушку.

Буду ли я являться к ней по ночам, буду ли приходить к ней во сне, как немой укор, словно наказание за прегрешения?

В пыльном углу, рядом с огромным черным пауком валяется шприц.

Подхожу к нему, наклоняюсь пониже, смотрю на паука. Хищник вяло шевелится, медленно подбирается к жирной мухе, застрявшей в его сетях. Насекомое жужжит, перебирает лапками, и запутывается все больше.

Мне противно, но я подбираю шприц.

Выдираю его из паутины, при этом случайно освобождаю муху. Насекомое радостно носится вокруг меня, паук, вероятно, матерится на своем паучьем наречьи.

Пытаюсь вспомнить как медсестра колола меня в вену в прошлом году.

На самом деле, ничего сложного, надо:

а) сжать кулак;

б) перетянуть жгутом руку.

Или наоборот?

Самоубийцы обычно перерезают вены, открывают все двери в квартире, звонят в скорую, к родственникам, к друзьям - ко всем, до кого получается дотянуться. Они не хотят умирать, они желают, чтобы их заметили.

Работаю кулаком.

Вена кажется синей, бесконечной дорогой, уходящей в далекую-далекую ладонь.

Набираю в шприц воздух

В углу чинит паутину толстый черный паук.

Прокалываю кожу...

Стою в пыльной, душной комнате и чихаю.

Блин, как этот придурок вообще здесь мог находиться? Воняет словно на мусорной свалке, кафедра больше всего похожа на трухлявый пень, пыли в воздухе больше, чем кислорода.

Стараюсь дышать через нос и чем реже, тем лучше. Смотрю на "революционный" телефон.

Какого черта этот повернутый на всем аномальном идиот опять позвонил своей бывшей пассии?

Какого черта меня снова утянуло сюда?

Ах да, клуб уфологов на Пушкинской где-то. Или Горького? Короче говоря, неподалеку от публички.

Ладно, в чем-то это даже неплохо. Зато получше его узнаю. И адрес клуба точный заодно.

В пыльном стекле отражается мое - его - пухлое розовощекое лицо, глупые квадратные очки, прическа-ежик. Оглядываю свою одежду: серая легкая "шведка", черные джинсы, фирменные кроссовки "Nike". Ну что же, сегодня Андрей одет более-менее прилично, не то, что ночью.

Впрочем, тогда Андрей был уверен, что умрет, а сегодня он решил, что его подруга поведется на глупый рассказ об идиотском сне, и они помирятся.

Телефона я ее наизусть не помнил, да это и не помогло бы. Два раза один и тот же фокус не срабатывает. Он и один раз не сработал, если уж на то пошло.

Как ты не можешь понять, Андрюша, что твоя бывшая девушка взяла все из ваших отношений? Какого черта ты бьешься лбом о частокол? За ним все равно уже никого нет...

В углу черный паук подбирается к жирной мухе.

В углу валяется одноразовый пятикубовый шприц.

Подхожу к шприцу, пауку и мухе.

Наступаю на них кроссовком.

Давлю изо всех сил, пока шприц не трескается. Заодно избавляю от мучений муху.


Клуб ростовских уфологов со стороны улицы похож на обычное полуподвальное помещение. Которым он собственно и является. Узкая лестница, уходящая примерно на метр под землю, ржавый металлический козырек над железной дверью. Рядышком бар "Устрица", выглядит гораздо солиднее, по крайней мере, в сравнении с клубом. Черные тонированные панорамные окна, стена, выкрашенная под кирпич, плоская пивная кружка над входом, потрескавшаяся и разбитая. М-да. А ведь практически центр города.

Тот я, что сейчас сидит в библиотеке и ищет газету с некрологом погибшей девчонки, занят нудным делом в общем-то, и я даже рад, что меня "перекинуло" в тело Андрея. Можно повеселиться.

Хм. Что же сделать такое, чтобы он перестал вспоминать свою подружку?

Впрочем, что тут думать? Сегодня выходной, а он - я - молод и красив. Ну не то чтобы очень красив, однако очки можно и снять!

Снимаю очки и кладу в карман. Подслеповато щурусь на расплывшиеся силуэты ярко-зеленых лип, аккуратных скамеечек и ларьков, забитых сигаретами и пивом. Несколько раз моргаю. Ничего, вполне терпимо.

Итак, я молод и красив, и мне срочно нужно перебить то дурацкое чувство любви-привязанности, что застряло в груди этого молокососа.

Что делаем? Правильно, Вовочка! Как хорошо, что ты о них все время думаешь.

Снимаем девчонку.

Оглядываюсь по сторонам. На ближайшей скамейке сидят как раз они самые. В количестве две штуки. Явно не мой - его - калибр - одеты так, словно прямо сейчас собираются на светский банкет. Фигурки - как у моделей. Или даже лучше. В зубах у каждой сигарета толщиной со спичку, вероятно, "Vogue" или новый "Parliament". Доносятся обрывки разговора:

- ... А я ему сказала: двести евро на духи? Ты меня за кого держишь, милый? Я тебе, что, девочка с рынка...

- ...Да, а тот костюмчик из бутика, что он мне купил, цвета какого-то странного, неприятного. Ну ты знаешь, я обожаю бежевый, нежненький такой, а он вроде и бежевый, но в тоже время...

- Не бежевый, - заканчиваю я за нее и шагаю по тротуару прочь от стильных девчонок. Те пялятся мне вслед. Наверное, презрительно.

Иду вперед в сторону публички. Так и с собой скоро встречусь. Блин, ну что делать?

Скамейки или пустые или заняты влюбленными парочками.

Читай по губам: а также бабушками с внуками, молодыми мамами с колясками и подростками с огромными собаками. Некоторые собаки в намордниках, другие без, и мне кажется, что они злобно скалятся вслед. Как те стильные девчонки.

У каждого мальчишки должна быть собака.

А у меня в детстве собаки не было. Не нравятся они мне. Тупые и преданные до безобразия. То ли дело коты - гордые свободолюбивые животные. С пушистыми хвостами, за которые их было так приятно тягать в детстве.

Дохожу до зональной библиотеки, сокращенно - зоналки. Чуть далее, возле здания факультета журналистики и филологии РГУ толпятся студенты. Некоторые пьют пиво, другие сидят на скамейках и лениво листают конспекты. Подходящей кандидатуры нет. Все девушки либо заняты, либо выглядят как неприступные крепости. Будь я в своем теле, еще бы рискнул. Но Андрей такой впечатлительный. Отошьют его, а он возьмет и с моста спрыгнет.

Опять.

Напротив и чуть левее замечаю кафешку под открытым небом. Бело-синее полотнище, защищающее посетителей кафе от солнца, сплошь покрыто надписями "Балтика". За пластмассовыми столиками сидят студенты и студентки. Возле стойки расположилась в меру пухленькая, в меру симпатичная девчонка в джинсовом костюме. Совершенно не в моем вкусе, и вряд ли во вкусе Андрея - в воспоминаниях его подружка маленькая и стройная. А еще темноволосая, а эта - крашеная блондинка.

Ну и фиг с ним. Сам виноват. В конце концов, я не нанимался к Андрею ангелом-хранителем. Второй раз за сутки спасаю!

Перехожу дорогу, заваливаю в кафе. Из соневских динамиков, что сиротливо лежат на стойке, льется бодренькая попсовая мелодия. Динамики лежат между краниками с различными сортами "Балтики". Из краников льется пиво. Песенка ненавязчивая и легкая - о несчастной любви, о том, как главная героиня - она же певица - посылает главного героя на три веселые буквы. Потом объясняется, отчего же эти три буквы такие веселые. Потом главный герой посылает героиню. Они снова влюбляются друг в дружку. И так по кругу.

Слегка ошалевший подхожу к стойке и поворачиваюсь к девушке в джинсе.

Кстати, у нее действительно симпатичное лицо и большая грудь. Ну или напихала тряпок в лифчик. Какая разница? Не мне с ней встречаться. Скептически оглядываю девушку, стараясь выискать побольше недостатков. Стараюсь, чтобы мне не было так стыдно.

Мыслей в голове мало, и я ляпаю:

- Привет. Тебе нравится "Сплин"?

- Это все, что ты можешь спросить у девушки при первой встрече? - ехидно осведомляется блондинка. Подносит к губам сигарету "Kent", затягивается. Потом легенько касается кончиком сигареты стеклянной пепельницы. Вроде как стряхивает пепел. На фильтре остаются следы ярко-красной помады.

Я как завороженный слежу за сигаретой. Мне за ней почему-то приятнее наблюдать, чем за девушкой.

Потом говорю нарочито бодро:

- Я, может быть, много хочу спросить, но спрашиваю именно это.

Она отвечает, все также не глядя на меня:

- А если вдруг не захочу отвечать?

- Не отвечай. Но беседа уже завязалась.

Девушка непроизвольно улыбается. Голубые (или это контактные линзы?) глазки стреляют в мою сторону.

Потом снова прячет лицо за маской отчуждения.

Маска отчуждения! Звучит-то как!

Я говорю, проводя пальцем по крышке стойки:

- Мне вот "Сплин" нравится. Даже очень. Особенно песня "Свет горел всю ночь". Самая обалденная песня, хоть и старая уже. Про то, как одни люди спокойно спят в своих кроватях, а в этот самый момент другие ждут своих любимых. Дочерей, мужей, друзей. Ждут, а их нет. Ждут всю ночь, не выключают свет, а любимые не возвращаются. Может быть, они уже умерли. Может быть, их уже нет. Но их продолжают ждать. Продолжают надеяться. Ты меня понимаешь?

Блондинка смотрит на меня, выпучив глаза.

Что-то я не то несу.

Пытаюсь взять себя в руки и спрашиваю:

- Ты слышала эту песню?

Девушка отвечает тихо и вроде как задумчиво:

- Нет.

Она смотрит на меня с любопытством и говорит:

- Я только из ихнего "Орбит без сахара" и помню.

Я улыбаюсь во весь рот:

- О! Вот видишь, как у нас много общего! Пива хочешь?

Девушка хмурится.

Она отводит взгляд и врет:

- Вообще-то я парня жду.

Спрашивает, сопротивляясь для вида:

- Может, не стоит?

И я говорю:

- Ничего-ничего! Парня твоего тоже угостим.

Говорю блондинке, поворачиваясь к бармену:

- Я уважаю чужих парней.

Молодой бармен-мулат в идеально отглаженной сине-белой форме смотрит на меня. Он улыбается вроде как искренне, хотя может и притворяется. Ненавижу "дежурные" улыбки!

Вообще, по выражению лица непонятно, какой он человек. Может, беспокоится о своей больной бабушке, которая живет где-нибудь в Конго, а, может, представляет, как после окончания работы вернется домой и зарежет на кухне петуха, а горячую кровь сольет в грязную раковину. Или выпьет все до последней капли.

Черт, наверное, я книг по вуду перечитал много в свое время. Или фильмов насмотрелся.

- Два "Старопрамена", - говорю я.

Бармен улыбается еще шире и говорит на чистом русском:

- Братишка, ты что? Какой такой "Старопрамен"? Ты читал надписи на стенах нашего замечательного бара под открытым небом?

- Э-э...

Блин, так опростоволосился.

Просить пиво конкурентов на суверенной территории "Балтики".

Хотя, почему нет?

Блондинка говорит:

- Ежик, нам две "Балтики 7".

Бармен кивает, подмигивает мне и начинает наполнять кружки пивом. Похоже, нормальный парень. Свой в доску. А я уже несчастного петуха стал жалеть...

Девушка протягивает руку и говорит:

- Линда.

Она улыбается и спрашивает меня:

- А тебя как зовут, красавчик?

Я пожимаю ее ладонь и говорю:

- Во...

Моргаю и исправляюсь:

- В смысле, Андрей.

Линда смеется. У нее в принципе красивая улыбка, но я не успеваю разглядеть девушку в подробностях, потому что меня сворачивает в спираль, в чрезвычайно тугую пружину, а потом выталкивает наружу с огромной скоростью.

Чуть больше скорости звука.


Сижу все за тем же столиком. Слева - толстая пачка газет. Справа - пачка газет еще толще. Посередке - фотография девять на двенадцать девушки-шатенки. Она улыбается широко, так, что видны передние зубки. Она улыбается и смотрит вверх. На заднем плане деревья, тополиная роща что ли. Небо чистое и голубое. Что она там видит? Одинокую птицу?

Передо мной раскрытая газета. Некролог. Мужчина пятидесяти лет. Горячо любимому от детей и...

Передо мной раскрытая газета. Некролог. Мальчишка пятнадцати лет. Горячо любимому от родителей и...

Передо мной...

Блин!

Девушка, которая сидит спереди вздрагивает и оборачивается. Я утыкаюсь в газету и притворяюсь, что внимательно ее читаю.

Ну это ж надо так опростоволоситься? Вчера ночью потерял Андрея, сегодня опять нашел его и совсем вылетело из головы, что надо побольше разузнать о девушке с фотографии.

Идиот.

Когда такой шанс еще выпадет?

Побежать вниз, пока он сидит в кафе?

Передо мной раскрытая газета. Некролог. Женщина семидесяти лет. Горячо любимой от внуков и...

Дзень.

Почему это всегда происходит по разному?

В голове звенит будильник. Пора, Вовка, пора. Пора тебе, твою мать, снова помогать людям.

И пяти минут не прошло, мать ее, а уже пора.


Мы сидим за белым пластмассовым столиком вместе с Линдой. Вместе с девушкой, с которой я только что познакомился. Впервые в жизни сам подошел и познакомился! Рассказывал ей какую-то чушь о группе "Сплин", песни которой в жизни ни разу не слышал.

Но это не важно. Я сам подошел к девушке! И, кажется, я ей нравлюсь.

Мы сидим и пьем пиво. Линда улыбается мне. Она светловолосая, на щеке рядом с носиком красивая родинка, а когда она смеется, видны только ее верхние зубки. Они белоснежные и ровные. Очень красивые.

- А ты прикольный, - говорит Линда.

Она проводит длинным ногтем по своей кружке и смеется:

- Ни разу не видела людей, настолько увлеченных своим делом.

Спрашивает, проводя пальчиком по стеклу:

- А что это за Зона 51, о которой так часто говорят эти ваши уфонавты?

- Уфологи, - машинально поправляю я ее.

Потом объясняю:

- Зона 51 - это сверхсекретная правительственная военная база в США, предназначенная для совместного использования землянами и пришельцами. В ней держат разбившиеся летательные объекты инопланетян.

Я смотрю на высокое здание Ростелекома напротив, на парочки, гуляющие под жарким июньским солнышком и говорю:

- Некоторые исследователи считают, что...

Она.

Она идет по улице в легких брюках-стрейджах, в белой маечке на голое тело. Она идет по улице с плейером в руках. Густые черные волосы связаны в хвостик разноцветной резинкой.

Она идет по улице и смотрит на меня. Она смотрит на нас с Линдой. Она глядит с такой ненавистью, что мне хочется выть от тоски.

Ее взгляд прожигает мое сердце насквозь, и я понимаю все, что натворил за последние сутки.

Оскорбил ее по телефону.

Послал на три буквы.

А теперь еще у нее на глазах сижу и болтаю с другой девушкой.

Линда спрашивает:

- Эй, Андрюш, что с тобой?

Я гляжу на соседку.

Смотрю на нее и понимаю, что она редкостная уродина. Что она просто червь по сравнению с моей...

Я вскакиваю из-за столика и кричу вслед любимой:

- Ника!..

Она уже не смотрит на меня.

Ника идет вперед, не оборачиваясь.

Она идет вперед и не смотрит по сторонам.

Линда встает и говорит:

- Андрей...

Я отталкиваю ее - толстуха падает обратно в пластмассовое кресло.

Я вижу, как навстречу моей Нике движется автомобиль.

Все мы по юности мечтали спасти любимую. Мечтали вытолкнуть ее из-под колес машины, а сами, чтоб отделались легким испугом. Ну максимум, чтоб ногу сломало или, например, руку.

Я расшвыриваю столики и несусь к Нике.


Автомобиль сигналит, поворачивает.

Ника не соображает, что происходит. Бежит вперед, как раз ему навстречу.

Еще секунда.

Столики летят во все стороны, остаются позади...

Я прыгаю вперед. Почти как в мечтах.

Спасти Нику, и чтобы она любила только меня. Одного меня. Чтобы она была благодарна, обязана только мне. Чтобы она не говорила: "время, проведенное с тобой было самым прекрасным, но..."

Я прыгаю и толкаю ее вперед. Падаю.

Теперь надо успеть отпрыгнуть самому. Максимум, что случится - сломаю руку. Или, к примеру, ногу.

Боль в голове.

Боль в голове, она растет, нарастает, накатывает как волна, словно цунами.

Последняя мысль: раздавленный помидор.

Мы сидим за белым пластмассовым столиком вместе с Линдой. Вместе с девушкой, с которой я только что познакомился.

Бежать отсюда, пока не подошла эта самая Ника!

Линда говорит:

- А ты при...

Осечка. Она испуганно хлопает глазами, пока я встаю из-за столика. Видок у меня, наверное, еще тот. Впрочем, ничего особенного - по крайней мере, голова на месте. По крайней мере, ее еще не переехало колесо "тойоты-чероки".

Расшвыриваю столики и бегу в противоположную сторону. Мельком еще успеваю заметить удивленное лицо бармена-мулата. Прячусь за тентом кафе. Украдкой выглядываю из-за угла. Вот и она.

Ника спокойно шагает по тротуару, качает головой в такт музыке, что льется из наушников. У нее веселое лицо. Красивое лицо.

Наверняка идет на встречу к очередному хахалю.

Я стою за углом кафешки и тяжело дышу. Где-то неподалеку Линда материт проклятых мужиков. Где-то совсем рядом она говорит бармену:

- Ежик, давай еще пива.

Линда спрашивает:

- Почему мне все время попадаются чокнутые придурки?

И мулат ей отвечает:

- А ты у придурков спрашивала?

Ника в этот момент останавливается и пропускает лихача, который вздумал рассекать по переулку Университетскому на джипе.

Все в порядке.

Я еще некоторое время смотрю ей вслед. Потом осторожно ухожу.

Иду куда-то во дворы, мимо одноэтажных частных домов и зданий старого фонда. Вокруг сплошные таблички: "Здесь жил известный драматург и писатель", "Здесь родился знаменитый художник-авангардист"...

Я не замечаю, куда я иду. Очки в кармане, а глаза застилают проклятые слезы.

Какого черта? Это он любит Нику, а не я! Меня с этой дурой абсолютно ничего не связывает!

Прохожу каким-то проулком, захожу в арку. Надо мной нависают старинные дома. Кажется, что надо мной нависает сама История.

Плевать.

Человек, который не помнит своего прошлого, обречен.

Какая жалость. Я помню не только свое прошлое, но все равно чувствую - ничем хорошим это не закончится.

Возле деревянной лестницы, ведущей сразу на второй этаж, пылится одинокая "копейка". Рядышком - выкрашенный в жуткий грязно-зеленый цвет деревянный сортир. Моя цель.

Конечная точка, последний лагерь.

Моя собственная Зона 51.

Захожу в сортир. Над квадратным очком кружат крупные зеленые мухи. Воняет понятно чем. На гнилой доске справа надпись черным маркером: "Подойди ближе. Ты себе льстишь"

И я произношу громко, вытирая слезы и сопли рукавом:

- Послушай меня, Андрей. Я знаю, что ты сейчас думаешь. Ты считаешь, что говоришь это сам себе. Но это не так. Сейчас в твоем теле я. Меня зовут Володя. Очень приятно познакомиться. Я, знаешь ли, только что спас тебя от смерти, но это все фигня.

Сморкаюсь в рукав и говорю:

- Ты, наверное, удивлен. Не понимаешь своих поступков, да? Так вот, приятель, все эти поступки на самом деле совершил я.

Кусаю себя за мизинец, больно, до крови и говорю, выплевывая красную слюну:

- Ты бы ведь так не поступил, правда? Лишнее доказательство, Андрюш. Я понимаю, что тебе потом покажется, что ты это сам себе говорил. Что ты сам себя кусал. Что ты сходишь с ума. Это не так, Андрей, поверь мне.

Со всей дури бьюсь головой о стену сортира, кричу от боли и цежу слова сквозь стиснутые зубы:

- И этого ты бы тоже не сделал, так ведь? В твоем теле сейчас я. Меня зовут Владимир. Рад знакомству. Хотя знаешь, фигня, не рад абсолютно. Надоел ты мне. Три смерти за стуки - как это называется? Я скажу как: тенденция. А мне такие тенденции и на хрен не нужны.

Достаю очки и наступаю на них ногой.

Говорю, пока кровь стекает со лба, заливает глаза и попадает в рот.

Глотаю кровь и говорю:

- Мне надо сегодня с тобой встретиться, Андрей. Через два часа в баре "Лазария" на Садовой. Знаешь, где это? За Буденновским проспектом, в сторону железнодорожного вокзала. С той стороны, где редакция "Вечернего Ростова".

Макаю палец в рану на лбу и говорю:

- Я понимаю, что после того, как меня "выкинет" из твоего тела, Андрюш, ты подумаешь, что все это просто наваждение. Дурной сон там или еще что.

Палец в крови, и я подношу его к стенке сортира.

Пишу на досках и говорю:

- Но ты лучше проверь. Меня узнать легко: я в черных джинсах, черной майке-"хулиганке" и черных очках. Нет, без очков. Сниму их. Ненавижу очки, дужки на кожу неприятно давят. Не знаю, зачем я их купил. Дань моде, наверное. Ладно, не важно. Еще я небритый, прическа полубокс. Скорее всего, мест будет полно, поэтому постараюсь сидеть за отдельным столиком.

Пишу кровью Андрея на стене сортира и говорю:

- Мы должны помочь друг другу.

Кровь растекается, буквы выходят смазанными, неровными, некрасивыми.

Я только что основал новое движение у граффитистов - рисунки кровью на стене. Странно, что никто не догадался раньше.

Надпись на досках:

"Истина где-то рядом".

Привет, поклонники сериала "Секретные Материалы"!

Говорю:

- Я тоже увлекался инопланетянами.

Добавляю устало:

- В свое время.

Смотрю в потолок сортира - черный гнилой потолок - и говорю:

- Я даже сам смастерил телескоп и каждую ночь следил за небом, ждал когда прилетят инопланетяне. Не хватало мне этого мира, Андрюш. Я...

Не успеваю договорить - меня "выключает".


Я стою возле пивного/сигаретного ларька в десяти шагах от бара "Лазария" и курю. Курю не затягиваясь. Подержу дым во рту и выпущу. В горле першит, губы сухие, потрескались, на зубах будто песок. Наверное, мне приснился этот город, на самом деле я один посреди бесконечной пустыни. Никого и ничего рядом.

До назначенного срока еще полчаса. В библиотеке я так ничего и не нашел. Впрочем, без разницы. Если Андрей не прыгнет очередной раз под колеса, то через несколько минут я узнаю, кто она такая.

Со стороны вокзала медленно шагает полный дядька в старом сером пиджаке и черных шерстяных брюках. На вид ему лет шестьдесят. В руках дядька держит раритетную гармонь.

Я знаю его. Помнится, в свое время частенько приходилось путешествовать на электричке в университет и обратно. Этот дядька ходил по вагонам и играл что-то грустно-лирическое. Потом его то ли выгнали с электрички, то ли устал ездить - он расположился в районе остановки "Сельмаш". Стоял себе возле подземного перехода и играл одну и ту же мелодию. Пел одну и ту же песню. Просил одну и ту же девушку "не покидать его".

А сейчас он идет с вокзала, иногда останавливается, чтобы утереть со лба пот и отдышаться.

Он тоже ростовчанин.

Он тоже часть моего города.

Я выкидываю окурок в урну, подхожу к пожилому мужчине с гармонью. Он останавливается, смотрит на меня.

Говорю:

- Извините.

Еще я говорю:

- Я часто видел вас в то время, когда вы играли в электричке. Я никогда не давал вам денег.

Мужчина говорит:

- Ничего страшного.

Голос у него сиплый, тихий-тихий. Наверное, он уже не поет. Просто играет.

Вытягиваю из кармана смятую пятисотенную бумажку и говорю старому музыканту:

- Возьмите. Больше у меня нет...

Он со страхом смотрит на меня.

Мужчина поправляет гармонь и говорит очень-очень тихо:

- Что я должен сделать?

Я всовываю в дрожащую руку бумажку и говорю:

- Ничего. Пожалуйста... просто идите.

- Но я...

Пожилой мужчина с гармонью мнется на одном месте и спрашивает:

- Скажите хотя бы, за что?

И я говорю:

- За все те годы.

Потом отворачиваюсь:

- Пожалуйста, уходите. Пожалуйста...

Читай по губам: не дайте мне почувствовать себя таким офигенно благородным.

Это не то, что я хочу.

А хочу я вот чего:

- совершить какой-нибудь хороший поступок;

- забыть о нем;

- и чтобы он не возвращался по ночам вместе с чужими мечтами.

Мужчина с гармонью уходит, и я достаю очередную сигарету.

"Донской табак" - это не то, чем можно похвастаться. Лучше курить "Приму" и говорить всем, что ты любишь только крепкий табак, а всякие там новомодные фильтры не признаешь как явление. Лучше курить "Парламент" или "Собрание" и говорить всем, что это еще дерьмо по сравнению с "настоящими" сигаретами. Или кубинскими сигарами.

А чем можно похвастаться, если куришь "Донской табак"? Не скажешь же, что ты куришь средние по цене сигареты (даже ниже среднего), ешь и пьешь в средних по цене кабаках, предпочитаешь девушек симпатичных, но не красивых, потому как последние тебе все равно не по карману?

Крайности - это всегда прикольно. Золотая середина на фиг никому не нужна. Взойди на олимп или окунись в дерьмо - и люди тебя заметят.

- Извините...

Сначала мне кажется, что вернулся мужик с гармонью. Потом я оборачиваюсь.

Со стороны Андрей больше похож на крупного, но неуклюжего медведя. Голова как перевернутое ведро. Водянистые голубые глаза растерянно мигают, рана на лбу залеплена неровно вырезанным куском бумажного скотча. Заляпанную кровью и соплями "шведку" Андрей снял и переоделся в строгую накрахмаленную белую рубашку.

На встречу ко мне как на праздник?

- Я так глупо себя чувствую, - говорит Андрей и отводит взгляд.

Угу. Первое свидание, блин.

Он спрашивает:

- Вас зовут Володя?

А ведь, несмотря на свой вид, он и впрямь очень молод. Двадцать два года, не старше. Скорее, младше.

Я выкидываю окурок и киваю.

Потом говорю:

- Хорошо, что ты раньше подошел, Андрюш. Устал я что-то тут стоять.

- Я еще раньше мог, просто подумал...

- Пошли в бар.


Мы садимся за маленький столик. За тот же самый, где накануне сидели с Игорьком. Молодая официантка узнает меня и приветливо улыбается. Юбку она успела отстирать - пятнышко от кетчупа пропало. Смотрю ей в лицо и замечаю здоровенный прыщ под носом.

Хочется опрокинуть официантку на стол и залить прыщ "Клерасилом". Лить и лить, пока он не отвалится.

Волшебная сила рекламы.

Улыбаюсь ей в ответ и говорю:

- Здравствуйте.

Поворачиваюсь к Андрею и спрашиваю:

- У тебя есть деньги?

Он кивает.

- Просто я свои случайно потратил, - объясняю и вежливо прошу официантку:

- Нам два пива, пожалуйста. "Дон". Троечку. Холодненькое, если можно.

Официантка спрашивает:

- Может, сразу бочку "Балтики 7"? Или две? Как вчера?

Это она типа так шутит. Я смотрю на картину на противоположной стене, потом гляжу в ее глаза, подведенные карандашом. Только бы не замечать чертов прыщ! Говорю:

- Нет, сегодня мы пьем по-детски.

Официантка уходит. Она вертит попкой, и я смотрю на ее юбку. На ее юбку без пятнышка.

Я слежу за официанткой, а Андрей смотрит на меня исподлобья, словно нашаливший ребенок.

Он говорит:

- Мне кажется, я сошел с ума.

Смотрю на ровные ряды бутылок. Вспоминаю Игорька. Неужели это моя судьба, карма, если хотите - выслушивать чужих людей? Каждый, с кем встречаюсь, ставит целью загрузить меня по полной программе собственными проблемами.

- Такое бывает, - говорю. - В смысле, что кажется.

Когда кто-нибудь захочет выслушать меня?

- Это ты сегодня говорил за меня... в туалете?

Андрей спрашивает:

- Скажи, зачем ты меня избил?

Смотрю на него и пожимаю плечами:

- А ты бы иначе не поверил, Андрюш. Ты и так с трудом поверил, правда ведь?

Он опускает взгляд. Я вижу его макушку - донышко головы-ведра. Донышко покрыто непослушным ежиком волос.

Ну что за ассоциации?

Мне этот тип неприятен. Он злит меня, а еще меня злит, что я зачем-то отдал полштуки прохожему бомжу с гармошкой. Приступы милосердия, как от них излечиться?

Андрей шепчет:

- Я не знаю...

Он говорит:

- Я всегда искал что-то за гранью этого мира.

Андрей говорит и смотрит куда-то в сторону. Глаза парнишки подозрительно блестят, а меня просто тошнит от его слов. Я ненавижу этого инфантильного придурка, мысленно обещаю сам себе, что если его угораздит еще раз погибнуть - спасать не буду. Ни за что.

Андрей говорит:

- Я искал что-то "иное"... а когда нашел...

Он смотрит на меня и мямлит:

- Не знаю, рад ли теперь...

Достаю из кармана фотокарточку и кидаю ее на стол.

Говорю:

- Если честно, мне от тебя надо только одно. Скажи, кто эта девушка?

Андрей смотрит на фотографию. Запускает пятерню в волосы, шепчет:

- Ника...

Имя его бывшей подружки.

Официантка приносит нам две кружки пива, и я спрашиваю:

- Чего?

Она объясняет, ковыряясь в прыще пальцем:

- Как заказывали.

Говорю:

- Это я не вам.

Андрей спрашивает:

- Откуда у тебя фотка Ники?

- Это не может быть фотографией Ники!

Смотрю на Андрея внимательно, пытаясь понять, зачем он врет, и произношу раздельно, по слогам:

- Ника жива.

- Ну да, жива, и это ее фотка, - отвечает Андрей, почесывая прыщ возле носа. Они что, все тут сговорились? Его прыщ кажется точной копией прыща официантки!

Мотаю головой - что за идиотские мысли?

Официантка смотрит то на меня, то на Андрея и спрашивает:

- Ребята, у вас проблемы? Помочь чем?

- Девушка с фотографии умерла год назад, - говорю.

Андрей смотрит на меня, ковыряется в прыще возле правого уха и из-под пальца у него начинает течь желтая жидкость. Гной. Рана на лбу кровоточит - из-под скотча вытекает капелька густой темно-красной жидкости.

Андрей пытается испепелить меня взглядом и цедит сквозь губы:

- Не говори так о Нике. Она жива! Она жива, и я разговаривал с ней сегодня утром! Да, черт возьми, я даже видел сегодня на Пушкинской!

Официантка спрашивает:

- Вам помочь?

Я киваю:

- Да, Ника жива. Но девушка на фотографии не может быть Никой!

Потом говорю официантке, тихо, но настойчиво:

- Пожалуйста, помогите нам. Принесите два пакетика "Кириешек". Это поможет, честное слово

Андрей кладет на стол руки, сжатые в кулаки и говорит:

- Эту фотку дала мне сама Ника. Это она, пять лет назад. Просто сейчас Ника перекрасила волосы и немного изменилась. Такое бывает.

Официантка фыркает и уходит, что-то бухтя себе под нос.

Смотрю на карточку. Пытаюсь вспомнить лицо подружки Андрея. Да, что-то общее у них есть, но все равно это не она!

Это девушка, которая умерла год назад. Наверняка.

Андрей протягивает руку к фотографии и спрашивает:

- Можно?

Я выхватываю фотографию у него из-под носа, и запихиваю ее в задний карман джинсов. Говорю:

- Не стоит, Андрюш. Забудь об этой девушке.

Потом я говорю:

- Забудь о Нике и еще: дай мне номер ее телефона.

Андрей смотрит на меня, и его глаза наливаются кровью. Он спрашивает:

- Зачем тебе ее телефон?

Я злюсь. Злюсь на весь мир, а, прежде всего, на этого придурка, который никак не хочет понять, что его кинули. Я злюсь на этого идиота, который каждую проблему готов решить одним способом. Я злюсь на этого олигофрена, грусть и мечты которого будут назойливо лезть в мой мозг каждую ночь, если не напьюсь перед этим.

Говорю:

- Поверь мне, Андрюш, мне наплевать на твою девчонку.

Андрей скрипит зубами, пока я говорю.

- Я не собираюсь прыгать к ней в постель. Не буду ее соблазнять. Мне надо поговорить с Никой о девушке с фотографии. Эта девушка умерла год назад на моих глазах, и эта девушка - не Ника. Поверь мне.

- Это сложно, - шепчет Андрей. Пьет пиво, морщится.

А я говорю:

- Забудь о Нике. Она не для тебя, Андрюш. Она никогда не будет твоей. Она не оценит твоих стараний. Ей плевать на тебя. Поверь, я не вру.

Он смотрит на меня и говорит:

- Я верю.

Официантка приносит кириешки в тарелочке - ставит их на столик, бухает нарочно громко.

- Но уже ничего не изменишь

Андрей смотрит мне в глаза, и я перестаю злиться на этого придурка, идиота и олигофрена.

И тогда я говорю:

- Послушай, хотя бы сделай мне одолжение. Больше не пытайся покончить с собой. Ладушки?

Андрей кивает:

- Ты вселяешься в мое тело только в то время, когда я хочу покончить жизнь самоубийством?

Не совсем так, но близко. Сообразительный парень. Я киваю.

Андрей достает из кармана маленький черный блокнот, ручку. Выдергивает страничку из блокнота, царапает на листке номера телефонов. Сотовый и обычный, городской.

- Городской - это мой, - объясняет он.

Потом Андрей мнется, кусает губу, но все-таки говорит:

- Позвони мне завтра вечером, хорошо? Расскажешь... о ней. Как выглядит, о чем думает, что говорит... Ну, в смысле, всё.

Я растерянно киваю.

Андрей вдруг смеется:

- Надо же! Ни о чем больше думать не могу! Только о Нике.

Он говорит:

- Всю жизнь ждал чуда, а когда чудо само приперлось, мне все равно! Ни капельки не колышет меня это чудо.

Андрей говорит громко, но я ему не мешаю.

Мне грустно. Беру листок, складываю его пополам. Смотрю на Андрея, но ему, кажется, уже все равно. Он сидит и пьет пиво. Глядит мимо меня на улицу сквозь витрину.

Допиваю пиво, засовываю в рот пригоршню "Кириешек" и собираюсь уходить.

- Счастливо, Андрюш, - говорю я придурку, идиоту и олигофрену.

- Все будет хорошо, - говорю несчастному парню, которого угораздило влюбиться.

- А я ведь и пива раньше не пил, - говорит Андрей.

Потом он опускает голову и шепчет:

- Пока.


## Глава 2">

« вернуться назад

## Глава 4">

читать дальше »

© Данихноff