Данихнов Владимир Борисович: другие произведения.

Шилов

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Черновик. Но черновик законченный, читать можно и нужно;) И критиковать тоже.

   Данихнов Владимир
   (darkstrelok@mail.ru)
   Чужой рай
  
  
   Шилов затянулся, наблюдая за исчезающим в грохоте и едком дыму геликоптером. Три, два, один - и нет уже никакого геликоптера, а небо снова синее, и пичуга оранжевая машет крыльями в вышине чуть левее солнца; солнца, которое жарит сегодня так, что асфальт плавится, а листва на деревьях жухнет и в трубочки сворачивается.
   Шилов затянулся крепко, насколько хватало легких затянулся, и немедленно закашлялся; сел на корточки, левой рукой загородив лицо от солнца, а правой схватил недокуренный бычок и с яростью вмял его в горячий асфальт; затушил. Поднялся, щелчком указательного пальца отправил окурок в желтобокую урну, промахнулся и вздохнул: э-эх...
   - Что, Шилов, опять опоздал? - насмешливо протянул Проненко. Шилов посмотрел влево, внимательно оглядел ехидную Колину физиономию, зацепился взглядом за нос, похожий на клюв, за выгоревшие на солнце брови и небритый подбородок и сказал:
   - Тебе, Проненко, лишь бы ехидничать. Ты-то ведь тоже опоздал.
   - Не опоздал я, Шилов, совсем нет, - осклабившись, ответил Проненко. - Я всегда вовремя прихожу.
   - Чего тогда в геликоптер не садишься?
   - А зачем? Я у стеночки, в тенечке посижу, за загрузкой понаблюдаю, с девчонками позубоскалю - большего мне и не надо.
   - Подонок ты, Проненко.
   - Подонок, - легко согласился Проненко, развернулся и пошел к дому. Дом был большой, трехэтажный, красного кирпича, с входными дверями из дымчатого стекла, с двумя изогнутыми фонарями над бетонным козырьком, флюгером-петушком на покатой крыше. Окон в доме было много и все разных размеров, формы и цвета.
   - Подонок ты! - крикнул Шилов вслед Проненко и сплюнул от досады. Ему хотелось еще немного поболтать с Проненко, но тот ушел, и Шилову стало совсем скучно и одиноко. Он попробовал закурить новую сигарету, но курить не получалось, от дыма першило в горле, и вместо того, чтоб наслаждаться вкусом крепчайшего табака, Шилов вспоминал, в каком шкафчике спрятал лекарство от кашля.
   Шилов поднялся, выкинул недокуренную сигарету в урну (опять промахнулся) и окинул окрестности тоскующим взглядом. Смотреть в этом районе было не на что: асфальтовый пятачок, разлинованный на квадраты белой фосфоресцирующей краской, да стандартные кирпичные дома, жмущиеся друг к другу по периметру площадки для геликоптера.
   Скука и жара.
   Загребая кроссовками мятые бумажки и пыль, Шилов свернул с площадки на тихую улочку, у обочины которой росли клены и акации. Там был тенек, но все равно душно, парило, как перед грозой. Шилов шагал, рукою ведя по низкому заборчику, и размышлял, какая Проненко все-таки скотина, хотя нет, не скотина. Проненко - сволочь беспринципная, которая раз сто уже могла улететь на геликоптере, но не улетела, а вместо этого при случае дожидается его, Шилова, и ехидничает в лицо, шутки неуместные отпускает. Хотя, положим, в чем он, Проненко, не прав? Во всем прав и зубоскалить право имеет, потому что пришел вовремя, а он, Шилов, как всегда опоздал, причем опоздал без всякой видимой причины. Проснулся вроде вовремя. Сварил в турке кофе, выпил, разгоняя остатки сна. Надел легкую белую шведку, влез в шорты, на ноги натянул старенькие кроссовки со стертыми носами, в которых так удобно и весело шагается. Вышел за полчаса до старта геликоптера. От дома до площадки - десять минут ходьбы спокойным шагом, то есть времени оставалось полным полно.
   Почему же ты опять не успел, Шилов?
   Раздражаясь на самого себя, Шилов с разбегу пнул изгородь, отчего за оградой зашелестела трава, и из кустов смородины выпорхнули юркие птички с оранжевыми перышками, громко зачирикали и улетели в самое синее небо. Шилов проводил их взглядом, и была в его взгляде вселенская тоска и ничего кроме вселенской тоски.
   - Почему же ты опоздал, Шилов? - сам у себя спросил он и сам же ответил:
   - А потому ты опоздал, Шилов, что вместо того, чтобы глобально людям помогать, размениваешься на мелочи. Ребята сейчас надрываются, делают что-то полезное, а ты, прости за откровенность, ерундой страдаешь. Запомни, Шилов, если завтра не успеешь, я попрошу Проненко, и он тебя тумаками угостит, от души угостит, потому что давно хочет тебя мордой в асфальт впечатать, по глазам его бесстыжим видно. Но боится. Он ведь мелкий в душе человечишка, как тля та; однако, если ты ему, Шилов, чистосердечно пообещаешь не давать сдачи, он все в лучшем виде исполнит...
  
   Ребята для нехитрых своих увеселений как обычно заняли дом напротив. Дом был большой, двухэтажный, с остекленной мансардой, с выбеленным до голубизны левым крылом, оплетенным до шиферной крыши диким виноградом. В погребе дома хранились изысканные вина в запыленных глиняных бутылях и неизысканный самогон в бутылках обычных, стеклянных, зеленых. Во дворе стояла деревянная беседка, внутри которой располагался замасленный дубовый стол, покрытый темными пятнами. Чем-то особенным веяло от этого стола, хотелось немедля забыть обо всех своих заботах, сесть за него и допиться до состояния полного душевного равновесия.
   Все в доме было для того, чтобы здорово погулять, отдохнуть и сердцем и душой.
   Когда Сонечка заиграла на гитаре, Шилов уткнулся носом в подушку и закрыл широкими ладонями уши, стараясь заглушить музыку, но музыка все равно просачивались и ласково просила: "Шилов, убери-ка руки...убери, послушай..." Сонечка пела про любовь, ребята подпевали ей, и Семеныч подпевал тоже, а потом кричал: "Ребята, а ведь здорово мы поработали, кучу народу спасли!" И ему нестройно отвечали, мол, да, здорово поработали, и еще поработаем, потому что людям всегда готовы помочь. Завтра с петухами встанем и - помогать. Потом Сонечка снова истязала струны и пела о самопожертвовании, а голос ее после какого-то количества опрокинутых рюмок становился пропитым, прокуренным, и вскоре совсем охрипла она, но все равно сипела про самопожертвование и несчастную любовь. Ей подпевали пьяными голосами, а Семеныч вдруг хлопнул себя по коленам и закричал:
   - Эй, а где Шилов? Шилов где?
   - Стыдно ему... - ответил кто-то, и Шилов узнал голос Проненко. Вот ведь, подумал Шилов, сволочь, никогда никуда не летает, а туда же - пьянствует со всеми и доносит.
   - Почему стыдно? - удивился Семеныч. - Какого, прости Господи, черта?
   - А вот так, - ответил меланхолик Проненко и попросил Сонечку:
   - Ты, Сонечка, не останавливайся, играй.
   - Непорядок! - заревел Семеныч и стукнул красным и волосатым кулачищем своим по дубовому столу, отчего, звеня, подпрыгнули в воздух рюмки и тарелки.
   - Да-да, - скучающе ответил Проненко.
   - Непорядок! - проревел Семеныч и затопал тяжелыми башмаками по асфальту.
   Он перебежал узкую улочку и загрохотал в дверь пудовыми кулачищами, заставляя ее, дверь эту, скрипеть и шататься, прогибаясь внутрь. Но Шилов не стал отвечать, повернулся на другой бок, крепче обнял подушку и с тоской поглядел в запыленное окошко, на полную серебряную луну, на пичуг оранжевых, которые сидели, сонные, на изгороди и острыми клювиками водили из стороны в сторону. На звезды серебряные любовался Шилов, а Семеныч стучал все громче и орал:
   - Шилов, мать твою! Открывай! Ну сколько можно... Аааа... да пошел ты!
   Семеныч ушел, и гулянка возобновилась. Сонечка и Проненко пели дуэтом, и голос Сонечки был почти как у классика Владимира Высоцкого, а голос Проненко был как у какого-то попсового певца, которого Шилов ненавидел когда-то, в прошлой жизни, но потом забыл за что, собственно, ненавидел и фамилию его тоже запамятовал. Певцам подтягивал Семеныч, и слова, выбирающиеся из его луженой глотки, сливались друг с другом и превращались в самый натуральный медвежий рев, а потом его голос и голоса остальных стали тише, и еще тише, и еще, и, наконец, певцы замолчали, и стало слышно, как украдкой звенят рюмки и кто-то вполголоса матерится.
   Шилов ворочался и считал до ста, а потом до тысячи, но часто сбивался и никак не мог уснуть - его это злило, и вскоре Шилов совсем перехотел спать. Он начал считать овец, но овцы путались в ногах и перемешивались с вялыми мыслями, что самым нахальным образом лезли в голову и не хотели ее покидать. Шилов плюнул, поднялся и в одних трусах прошлепал на кухню. Оцарапал голую пятку о щепку, торчащую из порога, выругался. Пятка болела, и Шилов допрыгал до рукомойника на одной ноге. Сполоснул лицо, набрал воды в сложенные ковшиком ладони, выпил. Вода была теплая и совершенно неприятная на вкус, пахла плесенью. Шилов сплюнул в раковину. Тщательно вытер лицо, и прошел, тихонечко ступая, к черному ходу, крепкой двери, сбитой из широких дубовых досок. Вышел на задний двор, где с наслаждением подставил лицо свежему ветру.
   Отсюда открывался замечательный вид на поля, на высокий холм, поросший пореем и лебедой, на деревянный крест на самой верхушке холма.
   Приглядевшись, Шилов заметил рядом с крестом чей-то силуэт и матюгнулся: опять! Он забежал в дом, накинул на плечи шведку, влез в джинсы и вышел на улицу. Открывая калитку, сообразил, что забыл обуться, но возвращаться не захотел и босиком побежал по притрушенной песочком тропке на вершину холма.
  
   Валерка подставил к кресту табуретку, взобрался на нее и прислонился спиной к иссушенному ветром и солнцем дереву. Левую руку прижал к перекладине креста ладонью наружу и пытался привязать ее просмоленной бечевой, но у него получалось плохо, точнее ничего не получалось. Валерка плакал, шмыгал носом и ерошил нервными пальцами редкие волосы.
   Шилов остановился в трех шагах, отдышался, сел по-турецки и принялся ковырять обгрызенным ногтем пятку, чтобы вытащить занозу. Шилов весь ушел в процесс вытаскивания щепки и не поднимал головы, а Валерка мучился с веревкой, неразборчиво бухтел под нос, но вскоре не выдержал и сказал:
   - Раз пришел, чего сидишь? Помог бы!
   Шилов не ответил, ковырял в ноге с двойным усердием, расцарапывал кожу, надеясь быстрее извлечь занозу.
   - Шилов, я к тебе обращаюсь!
   Шилов все равно не ответил. Он вытащил занозу и посмотрел на небо, а небо было красивое, праздничное, расстрелянное яркими звездами, и Шилов вспомнил, как выезжал на речку с друзьями когда-то. Денег у них не имелось, и они жгли костер чуть в стороне от базы, играли по очереди на старой раздолбанной гитаре (к ней еще была приклеена переводилка с красивой блондинкой) и пили водку до утренних петухов, которых, впрочем, и в помине не было.
   Они не пьянели, потому что ночью у реки всегда холодно, и алкоголь быстро выветривается. Девчонки жались к парням, и это было очень здорово. А затем постриженная под парня девушка в джинсовой рубашке взяла в руки гитару и ударила по струнам. Пела и играла неумело, как Сонечка, но всем нравился ее простуженный голос, и Шилову тоже нравился. Он смотрел вверх и видел небо с миллионом ярких звезд на нем, а потом смотрел на черную, как смола, водную гладь и видел миллион отраженных ярких звезд, и это тоже было очень-очень здорово.
   - Шилов... - тихонько позвал Валерка.
   - Чего, Валерк? - также тихо спросил Шилов и перевел взгляд на обиженно сопящего, похожего на колобка, толстячка Валерку.
   - Я - дурак? - спросил Валерка.
   - Не знаю, - честно ответил Шилов, вынул из кармана пачку сигарет и протянул Валерке:
   - Будешь?
   - Не курю, - ответил Валерка, взял сигарету и неумело прикурил. Шилов тоже прикурил, и два новых огонька загорелись на вершине холма, и два новых дымка потянулись навстречу ночному небу.
   Шилов развернулся, и, обхватив руками колени, стал смотреть на их маленький городок, а Валерка оттолкнулся рукой, подвинулся к нему поближе и тоже стал смотреть. От Валерки пахло душистыми весенними травами и смолой. Город под холмом казался темной безмолвной громадиной, только в двух или трех окнах горел свет, да еще придушенно играла гитара за домами.
   - Красиво, - выдохнул Шилов.
   - Я хотел повисеть на кресте, - извиняющимся тоном сказал Валерка, - совсем недолго хотел повисеть, а потом хотел слезть, и за это время, наверное, что-то изменилось бы, отчего нам всем стало бы лучше. И не только нам.
   - Все-таки ты - дурак, Валерк, - кивнул Шилов и сказал: - А знаешь, Валерк, как стало бы хорошо, если бы во всех окнах, ну то есть не во всех, но во многих загорелся бы свет, и зашумели бы люди. Я б тогда мог поселиться в любом доме, необязательно в том, напротив которого собираются Семеныч, Соня и компания, а в любом, по-настоящему любом, и везде не получалось бы у меня уснуть из-за людского шума.
   - Если бы я повисел на кресте, так могло стать, - сказал Валерка и трубно высморкался в траву: - Я просил и Соню, и Семеныча, и тебя часто просил, но вы не хотите прибивать меня к кресту гвоздями, поэтому я, как дурак, пытаюсь привязать себя веревками. Сам. Это обидно.
   - Не поэтому ты - дурак, - тяжко вздохнул Шилов и затушил сигарету о кочку. - Вовсе не поэтому, Валерка.
   Он встал, помог подняться Валерке и повел его, осунувшегося и осевшего, как полупустой мешок с картофелем, с холма к дому, к гитарным аккордам и электрическому свету. Звезды продолжали светить им в спину, ветер превращал высокую траву в серое море, рябил его, море это, и нашептывал что-то, скрипя разбросанными тут и там корягами, свистя в норах, вырытых полевым зверьем.
  
   Шилов проснулся перед рассветом.
   Подставив горячую шею под умывальник, он тщательно вымыл голову и смочил спину. Не вытираясь, надел хлопковую белую майку и шорты и пошел к Семенычу. Семеныч, как и всегда, остался сидеть за столом в гордом одиночестве, уставившись на батареи пустых бутылок и пирамиды грязных тарелок. Он стучал костяшками пальцев по столешнице и шептал под нос: "Вихри враждебные... веют над нами... вихри..."
   Шилов присел рядом, взял початую бутылку, плеснул в рюмку водки, опрокинул в рот. Водка за ночь охладилась, и Шилов не почувствовал жгучего вкуса, а только прохладу во рту и приятное тепло в желудке.
   - Я вот по какому делу, - сказал он без предисловий. - Валерка вчера опять на крест полез.
   Семеныч молчал и смотрел на дорогу через высокий заборчик, и Шилов тоже поглядел туда, но ничего особенного не увидел, потому что дорога была такая же, как обычно, пыльная и изрезанная паутиной ветвящихся трещин. У обочины скопилось изрядное количество мусора: веток, нанесенных после грозы, этикеток и окурков, накиданных Семенычем, Сонечкой и компанией.
   - Убрать бы надо, - сказал Семеныч. - Ужас как ненавижу беспорядок, вот только убирать с малолетства не приучен. Пар-радокс, - смачно добавил он.
   - Подметем, - пообещал Шилов. - Как раз Валерку припряжем, займем парня делом. С головой у него все хуже и хуже становится, без дела ему никак. Я его займу.
   - Займешь, - кивнул Семеныч, выпил водки и нахмурил густые свои брови:
   - Ты почему вчера не открыл, когда я в дверь барабанил?
   - Может, как раз на холме был, с Валериком общался? - соврал Шилов. - Вот и не услышал.
   - Может, и был. Может, и не услышал. Но, мне кажется, что ты лежал в постели, уткнувшись носом в подушку, и не хотел открывать, потому что тебе стыдно стало из-за того, что на геликоптер каждое утро опаздываешь и не попадаешь на работу вместе со всеми.
   - Может, и так, - согласился Шилов, и они оба замолчали и посмотрели на дорогу, на которой как раз появились призрачные воинства. С одной стороны дороги маршировали солдаты в серой армейской форме с автоматами в огрубелых руках, а с другой уныло плелись призывники в зеленой армейской форме с погонами на пуговицах, в пилотках с вышитыми звездами - эти сжимали в руках винтовки с прикрученными штыками. Солдаты остановились в пяти метрах друг от друга и подняли оружие. Стреляли в строгой очередности, хотя в чем именно эта очередность заключается, понять было невозможно. Падали солдаты тоже по какому-то своему ужасному плану, падали беззвучно, и в стороны брызгами разлеталась серая призрачная кровь, а в пыль летели призрачные головные уборы и призрачные автоматы. Солдаты умирали молча, и, казалось, пыль вздымается в том месте, где они падают, но это всего лишь утренний ветерок дул с холмов и ворошил пылюку.
   - Серые победят, - сказал Семеныч, хотя это и так было ясно, но Шилов кивнул и подтвердил:
   - Да, серые победят.
   - Они всегда побеждают, - сказал Семеныч, и Шилов снова согласился: да, мол, победят, всегда так и происходит.
   И серые действительно победили, хотя потеряли в этот день народу порядочно, а там, где раньше стояли зеленые, сейчас лежали их призрачные трупы, и ветерок,жали призрачные трупы зеленых ипорядочно и поднимал пыль и ворошил мусор на обочинетоже по какому-то ужасному плану3, казалось, шевелил волосы солдат и надувал форму, забираясь в рукава и воротники. Шилову подумалось, что зеленые солдаты очень молоды, что им нет и двадцати и лица чаще мальчишечьи, безусые. Он посмотрел на серых, и почудилось Шилову, что те стыдятся, отворачивают лица, потому что они-то воины подготовленные, в боях закаленные, хотят встретить стоящего противника, а воевать приходится против птенцов желторотых.
   Восходящее солнце полоснуло по дороге желтыми лучами. Призрачные армии растаяли в тот же миг. Семеныч поднялся, хлопнул Шилова по плечу и прогудел:
   - Ты, Шилов, немедленно к площадке геликоптера отправляйся и тогда верно успеешь, а я пойду ребят р-растормошу.
   - Хорошо, - пробормотал Шилов, настроение которого после призрачной бойни вконец испортилось. Вроде не впервые наблюдать пришлось, а все равно расстроился, да и зеленых жалко было; впрочем, и серых не меньше.
  
   - Ну что за чертовщина! - рявкнул Шилов, топнул ногой об асфальт и поглядел вокруг с яростью. Ярость свою он хотел выплеснуть на безмятежного Проненко, который глядел вслед улетающему геликоптеру и улыбался, грызя ноготь на большом пальце, но вспомнил утреннюю битву призраков и, сбавив тон, пробормотал:
   - Нет, это не дело.
   - Конечно, не дело, - весело усмехнулся Проненко и подмигнул ему: - Снова опоздал?
   - Не твоего ума... - буркнул Шилов.
   - Видел я, как ты с утра Валерку напряг дорогу подметать и коряги убирать, - протянул Проненко, - а сам к площадке пошел. Так даже он, Валерыч, прибрался, мусор на свалку оттащил и успел на геликоптер, а ты, Шилов, чего ж? Где мог так задержаться?
   - Смотрю я на тебя и думаю, Проненко, откуда ты, подлая скотина, здесь взялся?!
   Проненко хрюкнул, сунул руки в карманы и, качаясь с пятки на носок, сказал:
   - А вот такой я!
   - Нашел чем гордиться...
   - Ну, для чего-то я ведь нужен, Шилов, правда? Веселить вас всех тут собравшихся или для иного, но необходим.
   - Дурак ты, Проненко...
   - Это ты Валерку дураком зови, - злобно ответил Проненко, и глаза его потемнели: - А меня не имеешь никакого права так называть.
   - Когда ты все слышать успеваешь? - выдохнул Шилов, щеки которого от стыда порозовели.
   - Успеваю... - все также зло ответил Проненко и отвернулся к своему дому с окнами разноцветными. - А ты, чем скучать весь день, по городу прошвырнись, Сонечку отыщи.
   - Она не полетела? - спросил Шилов, щеки которого натурально запылали после этих слов.
   Проненко не ответил. Он сгорбился и под палящими лучами пошел к своему дому, и вблизи, со спины, Проненко напоминал древнего старика, а издали - серую сучковатую корягу, которую случайно прибило к берегу, и она, как слепой котенок, тычется в берег, не умея вновь вернуться на середину полноводной реки. Шилов глядел Проненко вслед, и казалось ему, что коряга жалобно скрипит и жалуется на чужом неведомом языке, и тошно на душе стало Шилову от этих мыслей и захотелось крикнуть: Проненко, а пойдем пивка выпьем или там водочки, поболтаем, помиримся. Но он не крикнул, а Проненко скрылся в подъезде, над козырьком которого день и ночь горели два старинных, причудливо изогнутых фонаря. Шилов посмотрел на дверь и вспомнил, что вчера она была из стекла, а сегодня, глядите-ка, металлическая, с врезанным вычурным глазком, что будто из янтаря отлит.
  
   Он увидел Сонечку сразу, только свернул в тихий переулок. Она шла вдоль обочины, останавливаясь возле каждого участка, и подолгу вглядывалась в окна пустых домов, а ее седые волосы облепили молодое, но уже изрытое морщинами лицо; глаза Сонечки, обычно мутно-зеленые, казались изумрудными, а загорелые до черноты руки наикрепчайшим образом вцеплялись в кромку забора. Глядела она на дома подолгу, неотрывно, а потом снова шла вперед. Шилов следовал за ней и любовался ладными Сонечкиными ножками, которые совсем не скрывали короткие джинсовые шорты с бахромой внизу, и Сонечкиной точеной фигуркой. Только Сонечкиными седыми волосами любоваться не получалось, потому что Шилову становилось грустно, когда он глядел на них.
   Соня остановилась возле одноэтажного маленького дома белого кирпича с плоской крышей и расхлябанной деревянной пристройкой для хранения всяческого барахла, и Шилов тоже остановился, а она вдруг вздрогнула и обернулась; приставила ко лбу ладонь козырьком - от солнца - и пробормотала:
   - А, это ты...
   Шилов подошел к ней и остановился в двух шагах, не зная, что сказать. Соня отвернулась к дому, прижалась грудью к изгороди и снова глядела на окна. Что-то высматривала. Шилов поглядел туда же: окна как окна, обычные деревянные рамы и чистые, свежевымытые, стекла, да и сам домик обычный, ничем не примечательный, с обыкновенной деревянной дверью и типичной крышей, покрытой самой обычной коричневой черепицей. Песочная дорожка ведет к домику, рядом с дорожкой сорные травы растут, а чуть дальше - яблони кривыми ветками к небу тянутся, и старый, разрушенный с одной стороны, колодец стоит, и колесо от телеги рядом с ним валяется.
   - Ты кого-то ищешь, Соня? - спросил Шилов.
   Она посмотрела на него и не ответила, отлепилась от забора и пошла дальше. Шилов шел за ней, проклиная палящее солнце, и мечтал о грозе, о ливне, о Сонечкиной ладной фигурке тоже мечтал немного, и в мечтах хотел обнять Соню, прижать к себе, но стыдился и поспешно гнал такие мысли прочь. Задумавшись, чуть не натолкнулся на Соню, которая замерла столбом посреди дороги, дожидаясь его.
   - Зачем за мной идешь? - спросила она, не оборачиваясь. - Зачем, скажи?
   - Помочь хочу, - ответил Шилов, растерявшись.
   - Вчера во время вылета я видела своего малыша, - сказала Сонечка. - Я видела своего малыша, и был он уже седой и старый, пускал слюни, нашептывая бессмыслицу, потому что впал в маразм, а я никак не могла помочь ему, и он умер на моих глазах.
   - Ты думаешь, он...
   - Я ничего не думаю! - крикнула Сонечка и заплакала. Шилов подошел к ней сзади и обнял, а она не отстранилась, как обычно, но и не прижалась в ответ, просто стояла и рыдала, а Шилов пытался утешить ее, но слова подбирались с трудом, и он больше молчал. Сонечка плакала громче и почти навзрыд, когда Шилов говорил, потому что знала, что он чушь городит, и Шилов это тоже понимал, и, смущаясь, умолкал, а потом сказал ни с того ни с сего:
   - Сонь, давай к речке рванем? Там хорошо, прохладно, жары проклятой нет!
   - Не хочу, - шепнула Сонечка. - Давай.
  
   Они сидели у самого берега, и Шилов думал, что неплохо бы искупаться, но раздеваться стеснялся, потому что Соня сидела все еще пасмурная - что она подумает, если он стянет одежду и самостоятельно начнет плескаться? Поэтому Шилов не раздевался, и даже шведку не снял, а сказал вместо этого:
   - Это даже хорошо, Соня, что ты своего сына не нашла.
   - Я знаю, - шепнула она.
   - Ведь если б ты нашла его, пускающего слюни, нам бы пришлось его в печальный дом отвести, и ничего хорошего из этого не вышло бы...
   - Я знаю! - произнесла Соня с нажимом и посмотрела на Шилова с такой яростью, что он захотел отсесть в сторонку и с немалым трудом удержался, чтобы все-таки не отсесть. Соня повернулась к речке лицом, и вода заиграла бликами на ее загорелом лице, а рыжий солнечный свет отразился в глазах ее. Шилов подумал, что ему мешает то глупое чувство, которое он испытывает к Сонечке, что если бы не оно, он бы давно сумел помочь Соне, убедил бы ее, как это глупо - надеяться встретить сына здесь, в городе.
   - Соня... - тихонько позвал Шилов, но она не ответила, подняла с песка камень-голыш и запустила его, размахнувшись, в реку. Шилов следил за камнем, который скакал по воде и не тонул, и считал, сколько раз камень успеет подпрыгнуть, а Соня шевелила губами и тоже считала, а потом камень булькнул и утонул, и Шилов сказал:
   - Шесть.
   - Нет, семь, - возразила Соня.
   - Шесть, точно тебе говорю!
   - Семь, и не спорь.
   - Но почему?
   - Потому что семь. Я так хочу.
   - Угу. Но все же шесть.
   - Ах, так! - разозлилась Соня и кинулась на него с кулаками, но он успел отскочить, и Соня шлепнулась животом в песок. Шилов наклонился к ней, чтобы помочь, но она резво повернулась на спину, схватила Шилова обеими руками за щиколотку и дернула. Он тоже повалился в песок, и они боролись, измазываясь в песке все больше и больше, а потом уже не злились, а смеялись, но все равно продолжали бороться, по инерции. В конце концов, Шилов поддался, и Соня оказалась сверху. Она сидела, упершись руками в плечи Шилова, а он держал ее за талию и смотрел в ее водянистые глаза и на ее розовую родинку на скуле, а Соня смотрела на него, внимательно, не отрываясь, а потом сказала:
   - Вот что, Шилов, надо нам охладиться немного, а для этого - искупаться.
   Она поднялась на ноги, повернулась к нему спиной и сняла майку. Под майкой у нее ничего не было, и Шилов увидел два заживших шрама на Сонечкиных ключицах. Шилов поднялся и нежно прикоснулся к ее плечам. Соня замерла, а он повел руками ниже, обвел шрамы подушечками пальцев, замыкая их в круг, и спросил:
   - Не больно?
   Она дернула плечом, и Шилов убрал руки. Сонечка стянула шортики, под которыми оказались черные атласные трусики, и Шилов вздохнул, сам не понял отчего: то ли потому, что хотел, чтобы трусиков не оказалось, то ли, наоборот, от облегчения. Сонечка топнула ногой, отбрасывая шорты в сторону, поежилась и побежала прямиком к речке; завизжала, врываясь в холодную воду, остановилась, присела, зачерпнула воды, облила себя, фыркнула, нырнула и поплыла. Шилов через голову стащил шведку и собрался снять джинсы, но вспомнил Сонечкины шрамы, вспомнил, что у него такие же, и остановился, накинул шведку на плечи, завязав рукава узлом, сел на берегу, руками обняв колени, и следил за плескающейся Сонечкой, а сам заходить в воду не спешил.
   Она кричала ему:
   - Заходи, вода прекрасная!
   Он отвечал:
   - Что-то не хочется!
   - Не слышу! - кричала она. - Заходи быстрее!
   - Не хочется! - кричал он.
   - Что?
   - Не хочется!!
   - Все равно заходи!
   - Нет!
   - Глупый, вода прекрасная!
   Он молчал.
   Сонечка вскоре устала купаться и вышла на берег. Шилов старался не смотреть на ее загорелую кожу, покрытую мурашками, на ее крепкую грудь с коричневыми сосками и капельки воды, которые делали тело Сонечки еще соблазнительнее. Шилову хотелось подойти к ней и стереть капельки, но он вместо этого уставился в песок и рисовал пальцем слово, а волны набегали на слово и подтирали его, как плохой ластик, но Шилов упорно подводил полустертые буквы. Тень накрыла слово, Шилов поднял глаза и увидел Соню, которая была очень близко, а из одежды на ней оставались одни трусики. От Сонечки пахло речной водой, а ее зеленые глаза завораживали и уносили за собой в неведомые дали.
   - Эй, Шилов, - нежно шепнула Сонечка, - ты так спешишь всем помочь... но мне кажется, тебе самому помочь надо.
   - Почему?
   - Ты как ребенок, Шилов.
   - Я - взрослый мужчина.
   - Никакой ребенок не признает, что он ребенок.
   Он улыбнулся, а Соня отвернулась, подхватила с песка майку и надела ее. Шилов снова посмотрел вниз и увидел, что вода совсем затерла слово; он попытался вспомнить, что именно писал, но не сумел.
  
   Этой ночью стало прохладнее, и оранжевые пичуги растопырили перышки, сохраняя тепло в своих тельцах, округлились и сделались как колобки из детской сказки. Шилов наблюдал за ними в окно, а потом посмотрел на потолок и подумал, что надо побелить его и закрасить все трещины, и помыть люстру тоже, кстати, надо. И сорвать паутину, лохмотьями свисающую в углах. И стереть пыль с мебели.
   В это время Соня запела жутко старую песню про апостола Андрея, и Шилов заткнул уши, стараясь забыть о хрипловатом голосе Сони. Он смотрел на потолок и думал, что все это совершеннейший вздор, что надо просто переехать в новый дом, а не чинить этот, что все так делают, один он остается в одном и том же доме уже с год, наверное.
   В окно стукнул камешек. Шилов сначала не понял, что это камень, решил, что гуляки рюмками звенят нарочно громко, чтоб его завлечь к себе, но камешек стукнул опять, стекло зазвенело, и Шилов поднялся. Сунул ноги в тапочки и прошлепал к окну. У окна стоял Валерка, и вид у него был всклокоченный, а темные глаза горели отраженным лунным светом. Валера подпрыгивал на месте от нетерпения, подмигивал Шилову и пальцем показывал на заднюю дверь, выйди, мол. Шилов тяжко вздохнул, натянул шведку и вышел во двор. Здесь было свежо, а полная луна делала все вещи серыми, и Валерку тоже делала серым, а лицо его - бледным, и только Шилов оставался разноцветным, потому что стоял под горящей электрической лампочкой, что свисала с козырька, покачиваясь на длинной проволоке.
   - Чего тебе, Валерка? - спросил, зевая, Шилов.
   - Пойдем за мной! - возбужденно ответил Валерка, оглядываясь и по-гусиному вытягивая шею, будто хотел заглянуть за дом Шилова и увидеть гуляк.
   - Да что случилось-то? - раздражаясь, спросил Шилов.
   - Идем, идем! Ты должен увидеть, потому что это касается Сони!
   - Какое тебе дело до Сони? - угрюмо поинтересовался Шилов.
   - Пойдем!
   Валерка не хотел ничего объяснять, и Шилову пришлось надевать брюки, носки и кроссовки, а еще пришлось сбегать на кухню, где он, зажимая нос двумя пальцами, спасаясь от вони (слишком давно не убирался и не мыл посуду), искал таблетки от головной боли, которая пришла, как обычно, неожиданно. Не найдя таблеток, Шилов подошел к умывальнику и сполоснул холодной водой горячее лицо и, мысленно проклиная Валерку, вернулся к задней двери. Валерка нетерпеливо переступал с ноги на ногу и вытягивал шею, а потом смущался и, краснея до корней волос, втягивал ее в плечи.
   - Пойдем! - Валерка потянул Шилова за рукав, и Шилов послушно потопал за ним.
   Они шли через поле. Трава была сухой и высокой, хлестала Шилова по ногам, забираясь в штанины. Валерка бежал уже далеко впереди, Шилов старался не отставать и, спотыкаясь, несся за ним. Вскоре они вышли на дорогу. Слева остался город, темная и необжитая его часть, а справа дорога спряталась за покрытыми буйной растительностью холмами. У обочины стоял деревянный указатель - скверно обструганный столб и заостренная деревянная планка cо стершейся надписью. Впрочем, Шилов и без указателя знал, куда ведет дорога, а вела она прямиком к печальному дому.
   - И что мы там забыли? - спросил он у запыхавшегося Валерки. Валерка махал руками, мол, сейчас отвечу, но не отвечал, а дышал хрипло, и в горле у него свистело. Валерка заходился в кашле и отплевывался. Шилов подошел к нему, наклонился, похлопал по плечу и спросил:
   - Слушай, может за водой сбегать?
   - Не-ет, - протянул Валерка, встал прямо и сказал уверенно:
   - Пойдем.
   - В печальный дом?
   - Да.
   - Но зачем?
   - Я знаю, что сегодня Соня искала в городе своего сына, - выдохнул Валерка. - Проненко мне сказал. И тогда я уговорил ребят вернуться пораньше, притворился, что мне плохо, побежал по улице, будто бы домой, и увидел, как Дух уводит седого старика. Я понял, что это Сонин сын, я почувствовал это, понимаешь? У меня случилось предчувствие!
   - Погоди-погоди, это значит...
   - Это значит, Дух объявит завтра, что Сонин сын поселился в печальном доме, и Соне станет плохо, поэтому нам надо уговорить Духа, чтобы он не говорил этого, но сам я не смогу никого уговорить, вот и позвал тебя...
   - О как... - пробормотал Шилов.
  
   Печальный дом серой громадой возвышался над холмами, будто бы раздвигал их в стороны немой своей мощью, и все его окна горели желтым, как кошачьи глаза, а из открытых форточек доносился чей-то тихий плач или бессвязный шепот. В некоторых окнах было серо и тихо, лишь иногда темные силуэты мелькали за задернутыми занавесками. Скрипели на ветру и стучали по шершавому серому камню ставни. Дух сидел на скамейке у высоких деревянных ворот, ведущих в дом, и раскуривал трубочку, лениво поглядывая в сторону Шилова и Валерки. Черные длинные волосы его были собраны в хвост, а из-под распахнутой шинели выглядывала покрытая въевшимися желтыми пятнами тельняшка. Ноги Дух вытянул вперед, и на ступнях его были одни портянки, запах от которых шел очень неприятный, а Дух знал это и еще дальше вытягивал ноги. Он ехидно улыбался, выпуская изо рта дымные кольца и отправляя их навстречу луне и звездам. Кирзовые сапоги он оставил на плоском камне рядом со скамейкой.
   Валерка стушевался, когда увидел Духа, и замер на месте, а Шилов, собравшись с мыслями (а больше - с духом), подошел к Духу и заговорил нарочно бодро, хотя никакой бодрости не чувствовал, а чертовски боялся и самого Духа, и этого проклятого места.
   - Здорово, служивый!
   - Здорово, Шилов, - лениво протянул Дух и свободной рукой пригладил сальные свои волосы: - Слушай, Шилов, давно тебя хочу спросить, среди ваших парикмахера нету случайно?
   - Парикмахера? - удивился Шилов.
   - Ну да, парикмахера. Понимаешь, давно постричься хочу, но не получается что-то, а какой я Дух с такими волосами? Ножом уже хотел обриться, но нож задевал куда-то, а у ваших спрашивать стыдно, только у тебя можно, потому что ты вроде хороший малый, да у этого придурка за твоей спиной тоже можно, но бесполезно, потому что он не ответит ничего, только от страха трястись будет.
   Шилов судорожно искал, что ответить, но ставни хлопали, люди за светлыми окнами перешептывались, а ветер гудел в водосточной трубе, и Шилов никак не мог собраться с мыслями. От портянок воняло просто невыносимо, а Дух, усмехаясь, вытягивал их чуть ли не к самому носу Шилова.
   - Дух, - сказал, наконец, Шилов. - Мы к тебе, собственно, по делу.
   - Да какие у вас дела могут быть? - удивился Дух и выпустил дым Шилову в лицо: - У вас дел не может быть по определению, кроме геликоптера вашего дурацкого, но ведь ты, Шилов, я знаю, на нем не летаешь. А вот вчера, например, у леса на западе из земли оружие поперло, винтовки, гранаты, даже гранатомет один выплюнуло - кто это все убирал? Дух! Помогал ему кто? Нет! Одни на геликоптере летали, другие голышом в речке купались! А потом? Очередной молчальник появился! Кто-нибудь помог его сюда привести? Нет, не помог! Даже не предложил помочь, не поинтересовался. А он здоровый гад, насилу дотащил. Хочешь на него взглянуть, Шилов?
   - Я...
   - Пойдем-пойдем! - воскликнул Дух, резво натянул на дурно пахнущие ноги кирзачи, поднялся и потащил Шилова к входной двери. Не успев опомниться, Шилов очутился внутри печального дома и обмер от страха, сердце его забилось как бешеное, а глаза глядели вокруг и не видели - до того жутко Шилову сделалось. Но Дух тащил за собой все дальше и дальше, и ничего страшного не происходило. Они шли по обычному коридору, на стенах которого висели нарисованные пастелью натюрморты и осенние пейзажи, под потолком висели люстры, составленные из хрустальных свечей, а на полу лежал мягкий красный ковер с вышитыми тюльпанами и розами. Встречались и двери, за которыми кто-то шептался и протяжно скрипели половицы, и Шилов снова вздрагивал, но уже спокойнее, и, чтобы отвлечься, следил за кирзачами Духа, за тем, как они оставляют грязные следы на чистом ковре. Он мысленно цокал языком, думая, что Духу придется трудиться остаток ночи, чтобы прибраться за собой.
   Дух остановился у одной из дверей, вытащил из-за пазухи связку ключей, быстро подобрал нужный и вставил в замочную скважину. Схватился за вырезанную из дерева лаковую ручку и потянул на себя, дверь скрипнула, и из комнаты громко, но непонятно зашептали, и страх вернулся к Шилову. Он хотел сказать: "Дух, знаешь что, я, пожалуй, не пойду с тобой", но не успел, потому что Дух подтолкнул его в комнату и захлопнул перед ним дверь.
   Шилов зажмурил глаза, а потом все-таки решился открыть их и сначала увидел только богато обставленную комнату: кирпичный камин, в котором уютно потрескивали березовые полешки, прекрасные картины на высоких стенах, изящную мебель красного дерева, старинный телефонный аппарат на столе, лампу с зеленым абажуром, сплетенное из виноградной лозы кресло-качалку. И лишь потом он почувствовал, что в комнате пахнет старческим потом и увидел безумного старика, который качался в кресле и смотрел вроде и на Шилова, а вроде и мимо. На старике был красный поношенный халат с широким поясом и большие красные тапки, в которых утопали желтые, болезненной желтизны, тонкие ноги. В зеленых его глазах, ярких как у молодого, Шилов увидел отражение Сонечки, однако больше ничего Сонечкиного не заметил. Старик пускал слюни, бормотал бессмыслицу беззубым ртом и продолжал смотреть сквозь Шилова.
   - Здравствуйте, - прошептал Шилов и замялся; поискал глазами, куда можно присесть, не нашел и остался стоять.
   Старик оттолкнулся ногами от пола, и закачался в кресле. Ноздри его раздувались как у зверя, который учуял незнакомый запах, на глаза наворачивались слезы, а костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники, побелели.
   - Я здесь, потому что... потому что хочу помочь вам, - сказал Шилов и подошел к камину, чтобы подбросить полешек, но дров в топке было полно, и Шилов остановился в нерешительности. Старик поворачивал голову вслед за ним, но смотрел все равно сквозь, и беззвучно плакал.
   Шилов подошел к столу, поднял телефонную трубку и поднес ее к уху; гудок, как и ожидалось, отсутствовал. Он вернул трубку на рычаг, телефонный аппарат тихо звякнул. Старик затрясся, задрожал и расхохотался, открывая беззубый рот, вывалив наружу желто-красный язык. В комнате завоняло кислым, и Шилов попятился к стене, не сводя глаз со старика.
   - Скажите, - прошептал он, - вы помните Соню?
   - Нищие, - вдруг очень ясно произнес старик и посмотрел сквозь Шилова, и Шилов обернулся, думая, что увидит картину, на которой изображены эти самые нищие, но ничего не увидел, кроме пустой стены, королевских обоев и черных теней, созданных камином, и изумрудно-зеленого отсвета, созданного абажуром. В углу стоял книжный шкаф, битком набитый старинными книгами, и Шилов подошел к нему. Провел пальцем по стеклу, открыл дверцу и вытащил наугад солидный том в черной кожаной обложке. Открыл фолиант на середине и хотел прочитать, но не сумел, потому что книга была исписана каракулями, некоторые из которых напоминали кириллицу, другие - латинский шрифт, а третьи - вообще непонятно что.
   Озадаченный Шилов поднял глаза и отшатнулся к стене, сжимая в руках книгу, потому что старик успел встать и подошел к нему, и в глазах его Шилов увидел безумие и отражение собственного страха.
   - Нищие! - проскрипел старик, вытягивая желтые трясущиеся руки к Шилову, а Шилов не знал, что говорить и что делать, и протянул старику книгу, но старик не взял ее, а потянул руки дальше. Книга шлепнулась на ковер. Сквозняк залетел в комнату и листал страницы, а Шилов закрыл глаза, сдерживаясь, чтобы не заорать, а когда открыл их, рядом стоял Дух и укоризненно качал головой старику, который, как ни в чем не бывало, сидел в кресле. Глаза старика были закрыты, и он, кажется, спал. Холодный влажный ветер залетал в окно и уносился через открытую дверь в коридор, из которого доносились шорохи и шепоты, сквозняк листал страницы написанной безумцем книги и развевал распущенные сальные волосы Духа.
   - Ну что? - спросил Дух, затянулся и выпустил дым в лицо старику. Старик кашлянул, но не проснулся. Шилов ответил, набравшись смелости:
   - Слушай, мне от тебя кое-чего надо...
   - Да знаю я, - ответил Дух, и голос его сделался грустным: - Не скажу ничего Соньке и вашим тоже не скажу, не переживай.
   - А зачем... все это?
   - Скучно мне. Веселюсь, как могу.
   - Блаженны нищие... духом, - вдруг очень четко произнес старик и снова уснул, откинул голову, захрапел, а Дух рассмеялся, толкнул Шилова в плечо шутливо и сказал:
   - Слыхал? Вот поэтому я и люблю это место!
  
   Пыль стояла столбом, геликоптер уносился в самое небо, а на самой средине взлетной площадки, у разделительной полосы, стояли Сонечка и Проненко и смотрели вверх, что-то кричали друг другу. Шилов остановился, не зная как поступить, и почти совсем уже решился уйти, но разозлился и заставил себя подойти к парочке. Увидев его, Проненко скривился и отвернулся, а Сонечка радостно улыбнулась, подбежала и чмокнула Шилова в щеку. Шилов хотел обнять ее, но руки повисли тяжелым грузом, прикипели к бокам, и он сказал, стараясь перекричать шум геликоптера:
   - А я опять опоздал.
   - Надо мне в следующий раз вместе с тобой пойти, - улыбаясь, сказала Сонечка, и Шилов сам улыбнулся, хотя еще минуту назад улыбаться не собирался. Но уж очень задорные ямочки появились на щеках Сонечки, уж очень заразно смеялись ее изумрудно-зеленые глаза.
   - Зачем? - спросил Шилов, а Проненко хмыкнул, развернулся и пошел к своему дому, но Шилов на этот раз не обратил на него внимания, он смотрел на Сонечку и не мог отвести взгляд.
   - Хотя бы узнаю, почему ты все время опаздываешь, - пожала плечами Сонечка и спрятала руки за спину, и Шилов отметил, что на ней та самая маечка, те же самые шортики, и, возможно, те же самые или похожие трусики. Было очень приятно вспоминать Сонечкины трусики, но в голову пришел вдруг образ пускающего слюни старика, и Шилов помрачнел.
   - Что с тобой? - нахмурилась Соня, заглядывая ему в глаза; взяла Шилова под руку и сказала: - Если это из-за меня, не волнуйся. Я подумала, что раз не нашла сына, значит все хорошо, и он попал не к нам и это просто замечательно! Да, я знаю, плохо так говорить и думать, но зато честно. Верно?
   - Верно, - угрюмо ответил Шилов, но Сонечка не обратила внимания на его тон, и повела Шилова по теньку мимо пустых кирпичных коробок, мимо серых складов и зажатых между ними высоких, похожих на свечки, деревянных домов с флюгерами-петушками. Она привела его на тихую улочку, где стояли, окруженные заборами, печальные одноэтажные домики, стучали на ветру розовые ставни и скрипели детские качели.
   - Знаешь, я так хотела, чтобы ты вчера пришел к нам на вечеринку! - щебетала Сонечка, и от голоса ее еще тревожней становилось на душе Шилова, и хотел он рассказать все как на духу о старике и Духе, но знал, что нельзя, и поэтому молчал. - Ты разве не слышал? Я пела так грустно и так печально, что растрогался даже этот сухарь Проненко, а уж ты, думаю, и подавно растрогался бы. Я ждала, что ты откроешь дверь, замрешь на пороге нерешительно, но ты не открыл и не замер, и мне стало очень обидно, и я напилась. - Она хихикнула. - Я всю ночь не спала и пила на брудершафт с Семенычем, но не целовалась с ним, не думай, совсем нет, да он и не настаивал. Как он может не спать каждую ночь, не представляю. Я вот не спала, и вроде хорошо себя чувствую, но иногда начинает клонить в сон, и безудержно хочется спать, кажется, упаду немедленно и буду лежать, грустная и мертвая, и никогда не встану. Я глупости говорю?
   - Нет, - лаконично ответил Шилов, и Сонечка почувствовала, что что-то не так с ним и замолчала, а рука ее, сжимающая локоть Шилова, напряглась, и шагов через сто Сонечка отняла руку. Они шагали все также рядом, но теперь молча, руки оба засунули в карманы и глядели только прямо перед собой. Шилову было стыдно из-за того, что не может сказать Сонечке всю правду, а Соня злилась на Шилова и, так как страшнее наказания придумать не могла, мечтала, чтобы Шилов споткнулся, упал и содрал колени до крови.
   Сами того не замечая, они свернули на посыпанную песком тропинку, петляющую между домами. Продирались сквозь заросли сирени, сцарапывая кожу на локтях, но помогать и касаться друг друга не спешили. Перелезли через заросшую амброзией и лебедой скособочившуюся изгородь и оказались на плоской как блин вершине холма, что высится к востоку от леса и к северу от города. Остановились, потому что не могли не залюбоваться пронзительно синим небом, и невесомыми облаками, похожими одновременно на игрушечных солдатиков и игрушечную бронетехнику, и желтым солнцем, которое подмигивало им сквозь облака, и птицами, оранжевыми и зелеными, которые взмахивали крылышками в вышине и щебетали что-то веселое. Шилов еще подумал, что в такой замечательный день птицы не могут кричать о печальном, что в такой день они могут кричать только о веселом, радостном, прославляя Бога и каждую Божью тварь на свете.
   Свежий ветер дул с речки и ласкал их лица. Шилов украдкой скосил взгляд и увидел, что Сонечка тоже скосила взгляд и смотрит на него, и они улыбнулись, вмиг забыв о взаимной обиде, схватили друг друга за руки и пошли навстречу ветру.
   Ни с того ни с сего земля под ногами дрогнула и зашаталась, и, казалось, пошатнулось само небо, и облака резко сдвинулись с мест. Они едва удержались на ногах. Сонечка крепче вцепилась в руку Шилова, а он кивнул в сторону леса и сказал:
   - Кажется, оттуда землю начинает трясти.
   - Пойдем, посмотрим? - предложила Сонечка.
   - Пойдем, - кивнул Шилов, и они пошли к лесу, а земля продолжала иногда вздрагивать и уходить из-под ног, но уже не так часто и неожиданно.
   Они спустились с холма и остановились, покоренные красотой вековечного леса, темного и грозного, заросшего широкими дубами, что, переплетясь кронами, создавали в лесу серый сумрак. От леса веяло древней мощью, неведомой силой, и Шилов подумал, что за все время, пока здесь живет, он ни разу не заходил в лес, а ведь можно было бы. Грибы, например, собирать. Ведь это здорово, наверное, подумал он, грибы собирать.
   - Ты собирала когда-нибудь грибы? - спросил Шилов у Сонечки, но она рассеянно покачала головой, потому что лес, наверное, вызывал у нее иные ассоциации, и совсем другое думала она, глядя в глубины вековечного сумрака.
   У кромки леса они заметили Духа, и Шилов вздрогнул, потому что вспомнил минувшую ночь, а Сонечка тоже вздрогнула, потому что, как и все городские, побаивалась Духа и не доверяла ему.
   Дух возился в земле, рыхлил ее лопатой, поддевал вместе с травой целые пласты и откидывал в сторону. Иногда он натыкался на куски чего-то металлического, вытягивал их из земли, складывал в кучу подобных штуковин. Когда начинала дрожать земля, Дух втыкал лопату глубоко в чернозем и держался за нее, вцепившись в черенок изо всех сил, а земля где-нибудь рядом с ним вспучивалась, превращалась будто бы в гнойный прыщ и вскоре взрывалась комьями перегноя и ошметками травы, а из того места, где лопнул "прыщ", торчала очередная железяка. Дух, только прекращались толчки, подбегал к вскрывшемуся гнойнику, поддевал странный артефакт лопатой, хватал его и кидал в кучу. Куча образовалась уже немалая. Неподалеку Шилов увидел удобную деревянную тележку с двумя длинными ручками и достаточно глубоким кузовом и крикнул Духу:
   - А чего ты сразу в тележку не складываешь?
   Дух не ответил. Он стоял на месте и напряженно прислушивался к чему-то, а потом вздохнул свободно, вынул из-за пазухи пачку папирос, спички и прикурил. На Духе была все та же грязная тельняшка, те же кирзачи, то же галифе и та же шинель, только на его голове теперь плотно сидела форменная зеленая фуражка с черным околышем и черным козырьком. Дух примостился прямо на земле и курил, сидя по-турецки, глядя на солнышко. Он щурил глаза, а из-под фуражки у него катились и срывались на землю капельки пота, заработанного тяжким трудом.
   - Вам не жарко? - скованно спросила Сонечка, но Дух не ответил, только крепче затянулся и стал стягивать кирзачи. Когда показались краешки портянок, Шилов отступил на шаг и утащил за собой Сонечку. Он успел познакомиться с крепкой солдатской вонью Духовских портянок и не имел желания снова их нюхать.
   - Дух, здравствуйте, - тоже переходя на "вы", пробормотал Шилов. - Я хотел спросить, почему вы сразу в тележку не складываете... хм... как я понимаю, это оружие?
   - Оружие, - степенно ответил Дух, и в голосе его прорезалась аристократическая надменность и неведомая Шилову сила. - Оно самое, автоматы и винтовки, в лучшем виде. Второй день уже землю в этом месте потряхивает, и гнойники вскакивают, а я, как видите, борюсь с ними изо всех своих скромных сил.
   Дух затягивался и выпускал дым навстречу солнцу, произносил слова важно, с достоинством, травка рядом с ним шумела тоже, кажется, степенно, а облака плыли над ним строем и на одинаковом расстоянии друг от друга.
   Дух сказал:
   - Что же касается вашего вопроса, господин Шилов, то ответ будет один: скука. Скука движет мною, господин Шилов. Медлительность времени в этих благословенных краях - вот, что хуже всего. Я мог бы складывать оружие прямо в тележку, но не делаю этого, чтобы появилась лишняя работа, чтобы занять лишнее время; время, которое в этих краях напоминает тягучий и невкусный кисель.
   - В плохом киселе встречаются комки, - сказала Сонечка.
   - Простите, гражданочка?
   - Говорю, не люблю когда кисель с комками.
   - Хм... - задумчиво протянул Дух, подивившись оригинальности Сонечкиной мысли.
   Сонечка тронула кроссовкой взрыхленный холмик, ковырнула землю и спросила:
   - Господин Дух, а откуда берется оружие?
   - Оружие, как известно, берется из дымных черных чудовищ, которые зовутся заводами, и человек к его производству не имеет ровно никакого отношения. К сведению, оружие производят угольные гномы, которых в простонародье кличут шахтерами. Шахтеры чаще занимаются некой разновидностью медитации, которая зовется забастовкой, но иногда роются в земле, как кроты, и добывают металлы, а их, металлы эти, переплавляют в огромных чанах и отправляют на заводы, которые, в свою очередь, отхаркивают готовые изделия. Иногда заводы промахиваются и отхаркивают изделия не туда, куда надо, и они, изделия, проникают в землю. Земля этому, естественно, не рада. Она дрожит и старается избавиться от инородных тел. Процесс избавления вы как раз и наблюдали.
   - Ну ладно тебе, Дух, ладно, хватит паясничать, - не выдержал Шилов, но Дух посмотрел на него с такой злостью, что Шилов вздрогнул, и показалось ему, будто Дух готов рассказать Сонечке о пускающем слюни молчальнике, а Дух кивнул ему со значением, как бы говоря: да, могу и расскажу, если не заткнешься.
   - Я готов простить вам это оскорбление, господин Шилов, - сказал Дух, вставая, стряхивая пепел с галифе и шинели. - Но при одном условии: вы поможете собрать оружие и сложить в тележку.
   Шилов вынужден был согласиться и до седьмого пота таскал оружие к тачке, а Дух больше командовал, но тоже иногда таскал, пистолеты в основном, и даже Сонечка отнесла три автомата и кинула их в тележку, а потом убежала к лесу, где журчал в промоине прозрачный ручей. Она долго мыла руки и лицо, фыркала, а Дух смотрел на Шилова, приподняв левую бровь, и Шилов не мог понять, что с ним, с Духом, произошло, ведь вчера почти друзьями расстались, а тут такой коленкор!
   - Ладно, потопал я, - меняя тон, сказал Дух, схватил обеими руками ручки тележки и напряг мускулы, а Шилов сделал шаг, чтобы помочь ему, но Дух снова яростно зыркнул на него, и Шилов отступил. Дух потащил тележку вдоль кромки леса, чтобы поскорее выехать на дорогу, ведущую к печальному дому. Шилов долго глядел ему вслед. Воздух нагревался, потому что солнце успело забраться в зенит, и растекался перед глазами горячими волнами, загораживая исчезающую вдали фигурку Духа и его тележку.
   Шилов спустился к ручейку, испытывая дискомфорт, потому что лес оказался совсем рядом, а под ногами шуршали сухие листья, и виднелись следы неведомых зверей, которые цепочками уходили под тень деревьев. Земля здесь была разрыта, но не гнойниками, рождающими оружие, а лесными крысами, и Шилова, привычного к городской жизни, это раздражало и пугало даже больше, чем оружейные прыщи и неведомая раса шахтеров.
   Сонечка сидела на коленях перед ручейком, пальцем едва-едва прикасалась к водной глади и тут же отводила руку. Шилов уселся рядом и посмотрел в прозрачную воду, посмотрел на разноцветные камешки, желтые, мареновые и медно-красные, на траву, которая клонила стебли к прозрачной воде, на улитку, что пыталась по гладкому камню выползти из воды. Это у нее почти получалось, но на самой вершине улитка соскальзывала в воду и обратно начинала свой путь. Шилов оглянулся на Сонечку. Она уселась на попу и обхватила руками колени, а подбородок положила между колен, и глядела в воду, нахмурившись - о чем-то размышляла. Шилов видел ее седые волосы и хотел спросить, почему они у нее, молодой, стали такими, но не решался, да и, в общем-то, не собирался нарушать возникшую тишину неловким словом или движением. Он замер и смотрел в Сонечкины зеленые глаза, на ее нос уточкой и потрескавшиеся от солнца и ветра губы.
   - Сколько тебе лет? - спросила Соня.
   - Двадцать восемь, - ответил Шилов и отвернулся к ручью. Заметил, что улитка вновь свалилась в воду и протянул руку, чтобы помочь ей, подтолкнуть, но Сонечка схватила его за запястье и сказала:
   - Пусть сама.
   Она держала его за руку, и Шилов чувствовал, как его кожа покрывается мурашками.
   Сонечка сказала:
   - Я думала, ты младше. Нет, правда. Иногда ты ведешь себя как взрослый мужчина, а иногда - как подросток.
   Она посмотрела на него, и Шилов опять ощутил, что его затягивает в омут ее зеленых глаз, а Сонечка прошептала:
   - Я не знаю, каким ты мне больше нравишься. Наверное, все-таки подростком.
   - Да ладно... - пробормотал Шилов, освободил руку и все-таки помог улитке, подтолкнул ее на вершину гладкого камня и даже дальше. Улитка замерла, спряталась в домик, после выглянула украдкой, развернулась и поползла обратно к воде.
   - Глупая улитка, - сказал раздосадованный Шилов, а Сонечка рассмеялась, вскочила на ноги и побежала к речке, держась ручья. Шилов пошел за ней. Сонечка останавливалась, поджидая его, и снова убегала; ждала, наверное, что Шилов погонится за ней, но Шилов не мог и не умел в этот момент бежать: он любовался Сонечкой и старался не смотреть на ее седые волосы, но не смотреть не получалось, и тогда он решил про себя, что волосы у Сонечки не седые, а просто-напросто выгорели на солнце. Убедив себя в этом, он побежал за девушкой и догнал ее у самой реки, поймал и обнял, и они поцеловались. Они целовались долго, страстно, до изнеможения. Шилов полез ладонью под Сонечкину маечку, но она оттолкнула его руку и прошептала, кусая его за ухо:
   - Не надо.
   - Ладно тебе, я вчера видел уже...
   - Вчера не считается. Вчера ты был как родной брат.
   - Ты часто раздевалась перед родным братом догола?
   - Ну тебя!
   Они сели на берегу реки, как вчера, смотрели на воду и рассказывали друг другу о своем прошлом. Шилов рассказывал больше о студенческих годах и о походах на речку, которая была похожа на эту как две капли воды, а Сонечка рассказывала о своем сыне, тактично умалчивая о муже, и это было хорошо, и Шилов даже забыл на время о том ее сыне, которого увидел в печальном доме. Сонечка положила голову ему на колени, он гладил ее седые волосы и рассказывал о школьных годах, о матери, которая потеряла мужа, его отца, на войне, еще о чем-то очень важном. Потом в небе застрекотал и блеснул матовым боком на заходящем солнце геликоптер, и они поспешно засобирались, чтобы успеть встретить народ, потому что Шилов пообещал Сонечке провести этот вечер с ними со всеми.
  
   Семеныч поднял рюмку и закричал, что надо выпить за Шилова, который, наконец, выбрался из своей норы и за Сонечку, которая его из этой норы вытащила. Он шумно радовался и заявлял, что именно он упросил Сонечку остаться сегодня в городе и спасти Шилова от заточения. И все с ним соглашались. Семеныч пил с Шиловым на брудершафт, но не целовался. И все кричали: горько! но Семеныч грозил шутникам толстым пальцем и быстрой расправой - если продолжат острить в том же духе. Потом он пил на брудершафт с Сонечкой, и тоже не целовался, а потом с Проненко и опять не целовался. Проненко сидел напротив Шилова и как обычно кривил губы, а Сонечка сидела рядом с Шиловым, и Шилов был счастлив, так счастлив, что даже прощал Проненко его гаденькую ухмылку.
   Стол ломился от яств, но больше ломился он от бутылок, наполненных алкоголем, амброзией, как называл его Семеныч. Луна светила над беседкой, где они собрались, и комары, увы, тоже оказались легки на помине, но Шилов заметил, что чем больше алкоголя принимаешь, тем меньше комары кусают, и пил поэтому очень много, и совсем скоро вовсе перестал замечать комариные укусы, да и многих людей за столом перестал замечать тоже. В конце концов, у него получалось видеть только шумного Семеныча и его красный нос картошкой и Сонечку, которая сидела рядом.
   Сонечка подмигнула ему и потребовала гитару. Федька, чернявый малорослый мужичок, кинулся в дом, откуда притащил не только гитару, но и бутыль прекрасной вишневой настойки. Семеныч тут же потребовал, чтобы Шилов выпил с ним на брудершафт, и Шилов выпил с ним на брудершафт вишневой настойки, одуванчикового вина и самогона, а Сонечка все это время играла на гитаре. Шилов думал, какой же он был дурак, что сравнивал женственный голосок Сонечки с простуженным голосом Высоцкого, и смотрел на нее, не отрываясь. Соня отложила на время гитару и выпила с Шиловым на брудершафт, и они страстно поцеловались, а все улюлюкали, свистели и аплодировали, Федька отмочил сальную остроту, но на него никто не обиделся, кроме Семеныча, который хотел залепить Федьке затрещину, но его удержали. Семеныч долго буйствовал, а потом ради примирения выпил с Федькой на брудершафт и обнял его, и троекратно расцеловал в губы, как он сам это назвал - "по-коммунистически". Федька долго тер помятые плечи и называл Семеныча "натуральным медведем". Потом Федька поднялся и вытянулся во весь рост и начал говорить тост, но его никто не слушал. Федька забрался на скамейку с ногами и громогласно потребовал внимания, после чего завел длинную и пространную речь, в которой похвалил всех, кто участвовал в сегодняшней экспедиции и всех, кто не участвовал. Он рассказал о новых успехах, о том, скольких людей они спасли от эпидемии, которая бушевала на западном побережье Африки и на Мадагаскаре. Он рассказал о попытке массового самоубийства школьников в Сицилии, о полярниках, которых унесло на льдине в Баренцево море, и о многом еще рассказывал Федька, а Шилов завидовал ему и обещал самому себе, что завтра обязательно полетит на геликоптере. Он посмотрел напротив и увидел, что Проненко не на месте, и это показалось Шилову жутко подозрительным. Он встал, извинился перед компанией, пообещал, что скоро вернется, но никто на него не обратил внимания, потому что все спорили с Федькой, который как всегда напутал с цифрами.
   Спотыкаясь о ровную землю, Шилов вышел за калитку и почти сразу наткнулся на Проненко, который сидел у обочины и водил пальцем в пыли, рисуя какое-то слово.
   - Ты чего ушел? - спросил Шилов, усаживаясь рядом.
   - Потому что я никогда не полечу на геликоптере, - грустно ответил Проненко, и Шилов подумал, что впервые видит его таким, настоящим, живым. - И ты тоже.
   - Почему это? - возмутился Шилов и захотел дать Проненко в глаз, а потом захотел заплакать, потому что понял, что тот говорит правду, снова возмутился и обернулся к Проненко, чтобы высказать ему в лицо все, что он о нем думает, но Проненко уже встал и брел вдоль обочины, сгорбившись, руки спрятав в карманы. Шилов глядел ему вслед и думал, что Проненко все-таки похож на корягу. А еще он думал, что может представить жителем этого города любого: и врунишку Федьку, и шумного Семеныча, а вот Проненко представить не может и не уверен, что Проненко не попал сюда по ошибке.
  
   Шилов проснулся в своей кровати, увидел жирную зеленую муху, которая сидела на потолке, расправляя в лунном свете крылышки, и долго думал, что он в ней, в кровати этой, делает, но так и не сообразил. Встал, шлепнул муху скрученной простыней, прошел на кухню, где, отфыркиваясь, умылся водицей. Вода сняла головную боль и подлечила сухое горло, и Шилов смог, наконец, сообразить, что проснулся он не просто так и не из-за мухи, а оттого, что в окно стучали. Он подошел к окну, прижался к холодному стеклу носом, но никого не увидел. "Сон", - подумал Шилов. Отвернулся, стремясь быстрее возвратиться на кровать, но в окно опять стукнули. Шилов обернулся и вновь никого не увидел. За окном было черно.
   - Что за чертовщина... - пробормотал раздраженный Шилов, силясь вспомнить, когда же он и главное как успел попасть на кровать. Он взглянул на часы, которые тикали на стене, и увидел что до рассвета еще полтора часа. Тут снова раздался стук. Шилов подошел к окну и хотел распахнуть его, но увидел птицу с оранжевым опереньем, которая стучала клювом по стеклу, и осторожно отворил правую створку. Птица нырнула в образовавшийся раствор, подлетела к нему и села на протянутую руку. Шилов увидел, что к ее лапке капроновой ниткой привязана свернутая в трубочку записка.
   Шилов отвязал записку и увидел на ней два слова: "Приходи. Дух". Шилов матюгнулся для порядка, но тут же начал искать одежду, потому что Духу отказать не умел, особенно после памятного посещения печального дома. Шилов оделся, глянул по пути в зеркало, поскреб пальцами щетину, с тоской посмотрел на бритвенный станок на трюмо, но бриться передумал и выбежал через заднюю дверь во двор.
   По небу ползли косматые черные тучи, которые загораживали и луну, и звезды. Шилову стало зябко в легкой рубашке, но возвращаться он не хотел и упрямо тащил разбитое свое тело вперед. С подножья холма полюбовался на крест и силуэт Валерки, который в очередной раз взбирался на табурет. Шилов помахал ему рукой, а Валерка помахал в ответ и крикнул:
   - Помоги!
   Шилов притворился, что не замечает его и не слышит, и пошел быстрее, руки засунув в карманы, а голову вжав в плечи, как трусливый зверь.
  
   Дух сидел на скамейке у дверей и раскуривал трубку, набитую душистым яблочным табаком, а ноги, упакованные в вонючие портянки, вытягивал вперед и смотрел на Шилова с легкой насмешкой, как в прошлый раз, да и позапрошлый, впрочем, тоже.
   - Что случилось? - спросил Шилов резко, потому что кривляния Духа и его вонючие портянки ему порядком надоели. Он был настолько зол, что совсем не пугался шепота из окон и стука ставен, хотя в этот раз дом выглядел еще страшнее из-за тьмы, которую принесла приближающаяся гроза.
   Дух кивнул ему, вытряхнул табачок из трубки, сунул трубку за пазуху и достал портсигар, открыл его, двумя пальцами извлек папиросу и предложил ее Шилову. Шилов отказываться не стал, присел рядом с Духом, и они закурили.
   - Что случилось? - повторил вопрос Шилов.
   - Да так... - протянул Дух и вдруг гаркнул: - А ну лови!
   - Кого? - опешил Шилов и огляделся по сторонам.
   - Ведьма в кустах! - крикнул Дух и запустил в кусты смородины горящей папиросой. Окурок исчез в зарослях, в кустах зашумело, раздвинулись ветки, и быстрой тенью какая-то тварь скользнула над землей, вгрызлась в чернозем, разбрызгивая грязь, и исчезла.
   - Что это? - спросил Шилов севшим голосом. - Шахтер?
   - Ведьма, - невозмутимо ответил Дух. - ДПИ. Дух Переизбытка Информации.
   - Чего?
   - Дух, говорю, Переизбытка Информации. На земле столько информации скопилось в последнее время, что ее попросту некуда девать, и она отлетает прямиком к нам.
   - Угу, - буркнул Шилов, который ничего не понял.
   - Темная ты, Шилов, личность, - сказал ему Дух.
   - Ты за этим меня звал? - спросил Шилов. - О моей необразованности поговорить?
   - Нет, - подумав, сказал Дух. - Я звал тебя помочь. Ты, Шилов, личность хоть и темная, но, как и я, неординарная. Скажи мне, Шилов, ты знаешь, кто к нам в город попадает?
   - К нам в город попадают плачущие и кроткие, алчущие правды и милостивые, изгнанные за правду и чистые сердцем, - отчеканил Шилов.
   - Ну да, в общем-то. А еще нищие духом, которые живут на верхних этажах этого дома, и солдаты-миротворцы, которые живут на нижних.
   - У печального дома есть нижние этажи? - помолчав, спросил Шилов.
   - Их даже больше, чем верхних, - уверил его Дух, затянулся, выпустил очередное колечко в напитанный озоном воздух, а потом сказал, помявшись для порядка: - Вот в этом-то и проблема, Шилов. Давно к нам не попадают ни алчущие правды, ни кроткие, а изгнанных за правду хоть и отбавляй, да только правда у них неправильная какая-то, и изгоняют их обычно не отовсюду, а из одной-единственной страны. Солдат-миротворцев много, но толку от них? Большинство оседает на нижних этажах и выпустить их нет никакой возможности, потому что порушат здесь все.
   - И что?
   - А то, господин Шилов, что неоткуда добродетельным горожанам браться, которые бы в геликоптере летали! И вчера случилось такое, чего я ожидал и боялся: крылья прорезались у нищего духом.
   Шилов молчал, не понимая, что хочет сказать Дух, а потом, кажется, понял и посмотрел на Духа со страхом. Он вспомнил Сонечкиного сына и тонкую струйку слюны, протянувшуюся изо рта его; представил, как распахивается халат Сонечкиного сына, и оседает на пол ненужным тряпьем, как вырастают за спиной Сонечкиного сына два огромных крыла, и видна дряблая желтая кожа его, и безумные глаза его горят изумрудами, как у кошки.
   - Ты понял, господин Шилов, - кивнул Дух, приподнял штанину, почесал голень и плюнул сигарету в те же кусты - оттуда выскользнула и умчалась в землю очередная информационная ведьма.
   - И что делать? - спросил Шилов.
   - Мне-то откуда знать? - удивился Дух и вытащил из-за пазухи сигарету. - Вот только дело это оставлять нельзя, никак нельзя, господин Шилов!
   Ветер шуршал травой, ветер приносил загадочные тоскливые звуки из-за холмов, играл листьями и сухим бурьяном, распространял вокруг запахи ароматных трав. Ветер, будто насмехаясь над Шиловым, кидал ему в лицо сор, и убегал, улетал, уносился, а Шилов утирал испарину, выступившую на лбу, и думал, как же много он еще не знает о родном городе. Он посмотрел на небо и увидел падающую звезду, и длинный шлейф из маленьких быстро гаснущих звездочек за ней. Шилов внезапно вспомнил слова дедушки, старого доброго дедушки, который однажды посадил внука на колени и сказал, что падающая звезда - это душа умершего ангела. Маленький Шилов спросил, как такое может быть, что ангелы умирают, но дедушка не ответил. Он, глупый мальчишка, повернулся и увидел, что по морщинистому лицу деда ползут, словно муравьи, слезинки. Он коснулся дедушкиной щеки, коснулся слезинки, и она осталась на его пальце. Он поднес палец ко рту и попробовал слезинку на вкус, а она оказалась соленой как море, в которое, наверное, падают ангелы, чтобы затушить огонь, горящий в их сердцах. Дедушка шмыгнул носом смущенно и пробасил, мол, глупости, в глаз что-то попало, а ангелы, конечно, не умирают, потому что Бог совсем рядом с ними, а те, кто рядом с Богом и не покидают его, не умрут никогда.
   - Выход есть, но мне, Шилов, понадобится твоя помощь.
   - Помощь? - глухо переспросил Шилов.
   - Да, помощь, - сказал Дух, затянулся сигаретой и скривился. Наклонился, вмял бычок в ножку скамейки и сказал:
   - Ненавижу сигареты. Лучше трубки вишневого дерева ничего нет.
   - Что надо делать? - спросил Шилов.
   - Я тебе скажу что, - сказал Дух, доставая трубку вишневого дерева. - Но запомни: ты никому и никогда не должен этого рассказывать.
  
   Они вошли в дом, когда снаружи начался дождь, который сначала был совсем слабый, но с каждой минутой усиливался. Ветер снаружи дул все резче и бил по стенам яростнее. Гремел гром, и электрические лампочки мигали в унисон ударам, а Шилов вздрагивал и смотрел на картины, которые висели на стенах, и теперь это были не натюрморты - яблоки, груши и виноград, и не пейзажи - реки, леса и озера, а одни только люди в черных одеяниях. Они были на одно лицо, и их бледная кожа, темные глаза и ядовитая улыбка наводили тоску на Шилова; ему казалось, что портреты следят за ним. Он отворачивался и смотрел в окна, смотрел на звенящие под напором стихии стекла, смотрел на капли, которые размазывались по стеклу кривыми линиями. Капли совсем скоро слились в единый водяной поток, за которым не видно было ни неба, ни холма, ни посыпанной гравием дороги.
   Дух шел впереди, и Шилов думал, что он ведет на нижнее этажи, но Дух привел его к комнате, где жил Сонечкин сын. Дух отворил дверь, и они вошли. Шилов замер, не решаясь переступить порог, а Дух прошел на середину комнаты и остановился перед креслом-качалкой. Ничего в обстановке комнаты не изменилось, так же горел камин, и шелестела на полу желтыми страницами книга, испещренная каракулями. Дождь хлестал в открытое окно, капли долетали до камина и шипели, испаряясь, мочили зеленый колпак светильной лампы, который перекосился от постоянных ударов. Изумрудные пятна света бегали по изрезанному морщинами лицу старика который сидел, закрыв глаза, в кресле. Что-то изменилось в нем, и Шилов сначала не понимал что именно, а потом подошел ближе и увидел, что на спине Сонечкиного сына вырос горб, а красный халат его натянулся спереди, плотно облегая грудь. Широкий пояс врезался в живот старика, а рукава стесняли движения.
   - Молчальник! Молчальник, проснись! - позвал Дух и потряс руку старика. Сонечкин сын открыл глаза и уставился непонимающе, но вполне осмысленно, открыл рот, и Шилов подумал, что сейчас он скажет что-нибудь внятное, например: "Оставьте меня в покое!" или вообще матом пошлет, но старик ничего не сказал да так и застыл с открытым ртом, а изо рта его потекла слюна. Редкие седые волосы на голове молчальника промокли от дождя и прилипли к голове, укрытой, словно хлопьями снега, перхотью, и это было крайне неприятное зрелище.
   Дух схватил тонкое запястье Сонечкиного сына, помог ему подняться и повел за собой. Шилов пропустил их и захотел подойти к окну, чтобы захлопнуть его, но Дух сказал:
   - Оставь.
   И Шилов не стал закрывать окно.
   Они опять шли по длинному коридору, и бледные люди с картин смотрели на Шилова осуждающе, а он старался не глядеть на них, внимательно смотрел на шаркающего впереди старика и на то, как трясутся его руки. Изо рта Сонечкиного сына все время сочилась и капала на пол желтая слюна, капала на ковер, впитывалась и оставалась на нем коричневыми пятнами. Шилов старался обходить или переступать эти пятна.
   Они вошли в еще одну дверь, в еще один коридор, который привел их к лестнице, спиралью уходящей вниз, и Шилов недоумевал, зачем они тащат старика туда, где живут миротворцы, но спросить не решался.
   Бетонная лестница привела их в залу, где не было электрического света, а стены, пол и потолок оказались совершенно голые. Зала освещалась свечами, и свечи эти были странные, потому что по зале пробежался сквозняк, но огоньки свечей не шелохнулись и продолжали гореть также ярко и ровно. Шилов подошел к одному из столов со свечами, и дунул на одну, но огонек не погас и даже не отклонился.
   Стены в зале были сложены из крупного серого камня, шершавого и во влажных потеках, и в этих стены было врезано много железных дверей, из-за которых приглушенно кричали люди. Шилов никак не мог понять: то ли это люди кричат так тихо, то ли двери заглушают их. Он спросил у Духа:
   - Когда мы придем?
   Дух стоял с Сонечкиным сыном под руку посреди залы и внимательно глядел по сторонам, шевелил губами, показывая указательным пальцем свободной руки поочередно на все двери, будто проговаривал про себя считалочку.
   - Пятая, - сказал он, наконец, и повел старика к двери, а Шилову ничего не оставалось, и он пошел вслед за ним.
   Они вошли в большую каменную комнату с высоким потолком, под которым висело колесо от телеги, к которому, в свою очередь, беспорядочно лепились горящие свечи. Пол здесь был скользкий, влажный, и он холодил ноги даже сквозь толстые подошвы кроссовок. У стены стоял большой дубовый стол на низких ножках, покрытый темными пятнами, а рядом прислонился к стене шкаф без дверок, на широких полках которого лежали необычные, в основном, инструменты, хотя встречались и привычные пилы, молотки, длинные толстые иглы и мотки прочных ниток. Под столом стояло ведро, тщательно вымытое и блестевшее, а слева Шилов увидел две табуретки и врезанные в стену цепи с кандалами, которые тоже блестели, надраенные. Вообще все в комнате было чистое, блестящее и пахло карболкой, и Шилов даже удивился, зачем Дух считал двери, ведь он, наверное, убирался здесь совсем недавно и должен хорошо помнить комнату и ее расположение.
   Дух подвел старика к столу и заставил его лечь на столешницу животом вниз. Погладил горб молчальника. Плечи старика затряслись и он, кажется, заплакал. Шилов подошел ближе, чтобы видеть, что делает Дух, а Дух взял из шкафа длинный острый нож и стал разрезать халат на спине Сонечкиного сына, и делал он это медленно и торжественно, придерживая материю двумя пальцами свободной руки. Обернулся и сказал Шилову подчеркнуто официально:
   - Вы, Шилов, будете моим ассистентом на операции.
   Шилов кивнул, хотя не совсем понял, что от него требуется, а Дух протянул ему нож и приказал:
   - Шилов, верните нож на место.
   Шилов взял нож за рукоятку и положил его на полку, Дух схватился за края разрезанного халата и развел их в стороны, обнажая белые недоразвитые крылья, которые росли из желтой спины старика. Старик вздрогнул, и Шилов вздрогнул тоже, потому что понял, что собирается сделать Дух, и хотел уйти, но не ушел. Он хотел остановить Духа, но не решался. Он хотел закричать "Как же так! Дух, вы - подлец!" или что-то в этом роде, но не кричал и оставался на месте.
   Дух попросил:
   - Шилов, дайте пилу.
   Шилов повернулся к шкафу и достал острую, поблескивающую пилу, и когда вытягивал ее из груды инструментов, она зазвенела металлически, и он вздрогнул. От пилы пахло машинным маслом, а зубчики ее были острые, такие острые, что, отдавая пилу Духу, Шилов, коснувшись их нечаянно, немедленно порезался.
   - Шилов, подержите левое крыло, - приказал Дух, и Шилов схватился за крыло и поднял его кверху. Перья оказались не совсем белые, а с желтизной, пахло от них чем-то неприятным, они оказались влажные и легко ломались, расползались в пальцах и опадали на стол. Дух схватил крыло поудобнее и стал его пилить, а Шилов старался не смотреть ниже, он смотрел только на свои руки, судорожно сжимающие крыло, и мечтал не слышать, как всхлипывает старик, уткнувшийся носом в столешницу.
   - Не переживайте, Шилов, - сухо произнес Дух, - здесь нет боли.
   Нет боли, повторил про себя Шилов, нет боли. Совсем нет боли, и сердце мое не болит, это только кажется, я выдумываю.
   Шилов оттягивал крыло изо всех сил, но оно вдруг перестало держаться, и Шилов свободно поднял крыло над головой и увидел кровь в месте отреза, и перья, которые сыпались с крыла, как сухие осенние листья. Он держал крыло перед собой и тупо глядел на него, а Дух выхватил его у Шилова из рук и сказал жестко:
   - Что это вы, Шилов, делаете? Медитируете? Прошу вас, в следующий раз сразу же кидайте крыло в ведро!
   Дух подошел к рукомойнику, который висел на стене рядом, и тщательно промыл пилу, избавляя ее от перьев и крови, а потом вытащил из-под стола большую цилиндрическую банку, на которую был наклеен бумажный прямоугольник с надписью "спирт" и отвинтил крышку. В комнате действительно запахло спиртом, а Дух сунул в банку пилу так, что только ручка ее осталась торчать снаружи, и приказал:
   - Шилов, найдите еще одну пилу.
   Шилов долго рылся в шкафу в поисках пилы, однако ему попадались любые инструменты, но только не пила. Дух раздраженно ворчал за спиной, и Шилов чувствовал, как на лбу выступает холодный пот, и руки его задрожали. Он спешил, так спешил, что вновь порезался об острейшие зубчики пилы, но боли не почувствовал, а, обрадованный, протянул инструмент Духу. С кончика пилы свисала кровяная капелька, Дух смахнул ее, и снова заставил Шилова держать крыло. Он усердно пилил, а старик стал дергаться и сучить ногами, поэтому Шилову пришлось одной рукой держать крыло, а другой вцепиться в шею старика и крепко прижать его к столешнице.
   С мерзким хрустом отделилось второе крыло. Шилов немедленно кинул его в ведро, и оно шлепнулось туда с хлюпающим звуком, а в воздухе закружились желтые и красные перья, которые величаво опускались на пол и на спину старика, из которой торчали два окровавленных обрубка. Шилов отошел в сторону, с трудом сдерживая тошноту, а Дух, который отмывал вторую пилу, сказал ему:
   - Вы, Шилов, куда коньки намылили? Мы с вами, Шилов, не закончили еще операцию. Видите эти обрубки? Из них вырастут два новых крыла, если мы не покончим с ними раз и навсегда. Подойдите к операционному столу, Шилов, и возьмите молчальника за плечи. Крепко прижимайте его к столу, Шилов, пока я буду удалять корни.
   Он так и сказал: "корни", и Шилову вспомнился стоматологический кабинет, которого он, помнится, жутко боялся в детстве. Шилова затошнило сильнее, но он переборол поганое чувство, подошел к Сонечкиному сыну, взял его за вздрагивающие плечи и с силой вжал их в стол. Дух самостоятельно достал из шкафа два ножа, пинцет, молоток, и странное приспособление, похожее на кусачки, и еще кучу инструментов, назначение которых Шилову было непонятно.
   Дух сделал надрез рядом с обрубками крыл, а Шилов стал смотреть в потолок и вспоминать Сонечку; то, как они сидели на берегу, как она держала голову на его коленях и жевала травинку, то, как он захотел Соню поцеловать, но Соня улыбнулась и сказала: "На сегодня хватит". Он гладил ее седые волосы, проводил пальцами до самых корней волос, надеясь увидеть, что хотя бы корни темные, но корни тоже оказались седыми.
   Старик забормотал нечленораздельно и попытался встать, но он был слабый, руки Шилова оказались сильнее. Шилов смотрел в потолок и думал: "Глупый молчальник, не знает, что мы для его блага стараемся". Еще он подумал, что молчальник - вполне подходящее словцо, не то что "старик" или "Сонечкин сын", потому что молчальник - это даже не человек, а неразумное животное, лишенное дара речи. А больше ничего Шилов не думал, потому что думать в этот момент было больно и крайне неприятно.
   В ведре хлюпнуло, и Шилов понял, что Дух извлек первый корень. Он продолжил смотреть в потолок, а на руки ему брызнуло горячим и липким, но Шилов не стал глядеть вниз, чтобы убедиться, что это кровь.
  
   Разбитый и сонный Шилов не стал идти домой, чтобы отоспаться. Вместо этого он обошел свой дом по тропинке, захламленной сигаретными окурками и пивными банками, и вышел на блестевшую после дождя асфальтовую дорогу, и увидел за изгородью Семеныча, который, как обычно, сидел за столом, хмурый, похожий серым своим лицом на нынешнее небо. Семеныч глушил водку. Стаканами. Он наливал в стакан из разных бутылок, в которых была водка разных сортов, тщательно перемешивал, встряхивая стакан в руке, и глушил. Шилов подошел к калитке, открыл ее и вошел. Уселся рядом с Семенычем. Тот кивнул и налил ему, они молча выпили, и смотрели на то, как по лужам в ногу маршируют призраки солдат, как они останавливаются и поднимают оружие, а невидимые генералы кричат им: "Товсь!", а потом: "Цельсь!", а потом: "Пли!" Они смотрели, как невидимый огонь раскаляет воздух над дорогой, и солдаты обеих армий валятся на асфальт безвольными куклами, а в стороны разлетаются фуражки и каски, и зеленых солдат становится все меньше и меньше, причем гораздо быстрее, чем серых.
   - Ты зря не летаешь с нами, Шилов, - сказал Семеныч, разглядывая солдат поверх рюмки. - Мне кажется, ты смог бы что-нибудь сделать с этой бойней.
   - Думаешь, она что-то значит? - спросил Шилов.
   - Конечно. Не просто же так? Мы летаем помогать людям каждый день, но битва продолжается, а ты никак не можешь успеть на геликоптер, так что, наверное, из-за тебя она, битва, не заканчивается.
   - Чем я отличаюсь от вас? - спросил Шилов.
   - Чем-то ведь отличаешься, - горько вздохнул Семеныч, и Шилов тоже горько вздохнул, потому что ему стало немного обидно и неприятно от того, что он чем-то отличается, а еще стало стыдно, что за столько дней пребывания в городе, он ни разу не слетал на геликоптере, чтобы помочь людям.
   Упал последний солдат зеленой армии. Серые вояки смотрели на устроенное побоище с грустью и неслышно переговаривались, отворачивались от тел и что-то преувеличено бодро кричали, беззвучно раскрывая рты. Сегодня они задержались на дороге, потому что солнце долго не хотело выглядывать из-за туч, но потом все-таки проклюнулся одинокий луч и осветил дорогу, заставив ее сверкнуть миллионом солнечных зайчиков. Прозрачные солдаты испарились.
   - Вот что, Шилов, - сказал Семеныч. - Дуй-ка ты домой, переоденься и возвращайся сюда. Пойдем сегодня к геликоптеру все вместе. Тогда точно успеешь.
   Шилов кивнул, допил водку, встал и побежал к дому, разбрызгивая кроссовками грязную воду. Во время бега взглянул на свои руки, на рукава рубашки и увидел, что они заляпаны кровью и перьями ангела и понял, что Семеныч видел его таким, но ничего не спросил. Шилов крепко сжал зубы и закрыл глаза, остановился, досчитал до десяти, чтобы успокоиться, а потом, на всякий случай, еще раз - до двадцати, открыл глаза и пошел спокойно, не торопясь. Вошел в дом, где немедленно разделся, кинул штаны и рубашку в кучу грязного белья, скопившуюся в кладовке, прошел в зал, где достал из платяного шкафа недавно появившиеся серые хлопковые брюки, расклешенные внизу, серую майку-безрукавку и серый пиджак свободного покроя. Оделся и присел на диван на дорожку. Ни с того ни с сего у него закружилась голова, и Шилов закрыл глаза. Он стал дышать ровно и глубоко, но голова все равно кружилась, и тошнило к тому же, а тело чесалось, потому что Шилову казалось, будто к его коже липнут желтые и испачканные красным перья. Он судорожно чесался через майку, а потом залез под нее рукою и расцарапывал кожу до крови, но никаких перьев, естественно, не находил. Тошнило все сильнее, и Шилов прилег на диванную подушку, чтобы успокоить разбушевавшийся желудок и лежал тихо-тихо, желудок успокаивался, и Шилов думал: вот еще пару минут пройдет, и пойду к Семенычу и ребятам, вот еще минутка и пойду...
   И уснул.
  
   Шилову снилось бескрайнее поле, протянувшееся до самого горизонта и, наверное, дальше. Поле было каменное, серое, и небо тоже было серое, свинцовое, а на горизонте поле и небо сливались в одно, и сложно было определить, где кончается земля, и начинается небо. Воздух в этом месте оказался сухим и колючим и жег легкие; Шилову подумалось, что в воздухе есть ядовитые примеси, поэтому он дышал через плотно сжатые губы, а носом старался вообще не дышать, но получалось поначалу все равно скверно, долго приноравливался.
   Шилов повертел головой и увидел единственный холмик на все поле, который выделялся черным чернильным пятнышком. Шилов решил пойти к нему. Он сделал шаг в направлении холмика и только тогда сообразил, что на нем странная серебристого цвета одежда, которая плотно облегает кожу. На одежде не оказалось застежек и "молний", а высокий воротник неприятно сдавливал горло. На руках обнаружились перчатки из того же материала, и Шилов попытался стянуть их, но ничего у него не вышло, перчатки сидели как влитые. Шилов плюнул и продолжил путь к холмику. Под ноги ему попадались мелкие камешки, которые выглядели острыми, но Шилов наступал на них и совсем не чувствовал боли. Он остановился и с размаху топнул о заостренный булыжник, но ничего не почувствовал. Наклонился и понял, что высокие серебристые сапоги на его ногах необычные: они изменялись прямо на теле, трансформировались и плавно обтекали камни и холмики, заполняли собой колдобины и трещины в земле. Шилов сделал несколько шагов, и ему показалось, будто он шагает по гладкому шоссе, а не каменистой равнине - такие удобные были эти сапоги.
   Сзади что-то хлопало по спине, и Шилов остановился, нащупал рукой шлем, прикрепленный, словно капюшон, к костюму, потянул его на себя и водрузил на голову. Шлем начал вдруг растекаться, вытягиваться к шее, обволакивать лицо Шилова. Ему стало нечем дышать, он запаниковал, схватился за шлем и потянул его кверху, а тот неожиданно легко поддался, щелкнул и тряпкой шлепнул по спине. Шилов стоял, пытаясь отдышаться, но воздух казался все таким же едким, и Шилов успокоил дыхание и снова поспешил к холмику, потому что чувствовал: там кроется какая-то важная тайна.
   Тучи клубились у него над головой, неслись, ведомые ветром, ему навстречу и дальше, и Шилову с каждым шагом становилось все сложнее и сложнее идти, потому что ветер бил колючей пылью в лицо и сносил с ног. Шилов закрывался от ветра ладонью. Он хотел надеть на голову шлем, но боялся, что не сможет снять его. Шилов понимал, что чувство это глупое, и что шлем, растянувшись по лицу, наверняка станет прозрачным и позволит дышать, но все равно не надевал его.
   Холмик приближался очень медленно. Справа от него Шилов увидел серый вихрь, который кружился на месте, вытянувшись от земли к самому небу. Вихрь был серый и сливался с небом и с землей, и именно поэтому Шилов не заметил его сразу. Он остановился и из-под ладони разглядывал смерч, надеясь найти объяснение столь чудному явлению природы, но в голову ничего не приходило, и он продолжил путь.
   Холмик становился все больше и больше, и вскоре Шилов увидел, что это никакой не холмик, а металлический объект, похожий на перевернутую дном вверх иссиня-черную суповую тарелку. Диаметром штуковина была метров пятнадцать, а высотой метра четыре. Выглядела совершенно гладкой, а слева, прислонившись к ее боку, сидел человек в сером костюме, похожем на тот, что был на Шилове.
   Ветер возле "тарелки" стал тише, будто объект генерировал особое поле, защищающее от непогоды. Шилов отнял руку ото лба и стал обходить тарелку по кругу, чтобы заглянуть незнакомцу в лицо. Остановился напротив него и увидел, что чужак сидит, вытянув ноги вперед, что на голове его серый непрозрачный шлем, однако Шилов отчего-то был уверен, что чужак все видит. Шилов поднял руку открытой ладонью вперед и крикнул:
   - Привет!
   Чужак не ответил. Где-то сбоку шумел вихрь, и, кажется, силовое поле тарелки переставало справляться с ним: ветер проникал сквозь дыры в этом самом поле и приносил с собой особенно едкий воздух, наполненный влажными частичками, которые нещадно драли горло Шилова и будто кислотой выжигали его легкие.
   Шилов сделал два шага навстречу, руки держа на виду, хотя незнакомец не делал угрожающих движений. Он вообще не двигался, и Шилову подумалось вдруг, что чужак мертв, что он, Шилов, остался один в этом враждебном краю, что скоро вихрь окончательно пробьет защиту тарелки и разнесет все вокруг, что надо бежать...
   Чужак поднял руки, и Шилов замер на месте, а чужак коснулся руками головы, провел руками от шеи к подбородку и выше. Шлем стал сползать с его головы и превратился в серый капюшон, который незнакомец убрал за спину. Чужак взъерошил густые черные волосы и улыбнулся Шилову узким безгубым ртом. Лицо его было бледным до прозрачности, сквозь кожу виднелись кровеносные сосуды, а на щеках и обтянутых сухой кожей скулах играл нездоровый румянец. Носа у незнакомца не оказалось вовсе, а глаза были большие и серые, как костюм, как земля под ногами и небо над головой. Вертикальные зрачки чужака двигались вслед за Шиловым, а руки все ерошили и ерошили волосы. Шилов следил за этими худющими руками, на которых было по четыре пальца - два длиннее, два короче - за беззубым ртом незнакомца, за острым подбородком и думал, что чужак кого-то напоминает, кого-то очень знакомого, вот только нет никакой возможности понять, кого именно. Чужак походил и на Сонечку, и на Семеныча, и на Федьку, и на Проненко, и на Валерку, хотя нет, не походил он на них, совсем не похож был, но что-то общее все-таки имелось, может улыбка - странная, загадочная, виноватая. Чужая.
   Чужак открыл рот, но ничего не сказал и этим напомнил Сонечкиного сына. Желтая слюна потекла из его рта и повисла на подбородке, но незнакомец не обратил на нее внимания, вытянул правую руку и всей ладонью показал куда-то в сторону. Шилов проследил за его взглядом и увидел, что незнакомец указывает на вихрь.
   - Опасно? - спросил Шилов.
   Чужак медленно помотал головой и продолжал тыкать пальцами в сторону вихря, и глаза его слезились и моргали часто-часто, потому что ветер сыпал в них песок.
   - Что?
   Чужак откинулся назад и посмотрел в небо, его кадык судорожно дергался вверх-вниз, будто незнакомец сглатывал что-то. Рука чужака продолжала показывать на вихрь, пальцы его дрожали, и Шилов увидел, что на них нет ногтей, а кожа в том самом месте гладкая и полупрозрачная, как и на лице.
   - Чего ты хочешь? - закричал Шилов, но чужак не ответил, и Шилов подумал, что он все-таки чертовски напоминает и Семеныча, и Сонечку, и всех остальных, но почему - сообразить не мог.
   - Ты хочешь, чтобы я пошел туда?
   Чужак снова посмотрел на него и медленно кивнул, не опуская руки, и изо рта его протянулась вторая слюнная струйка, и Шилов подумал, что чужак умирает, что ему надо помочь, но он не знал - как, он ничего не знал, кроме того, что чужак просит его пойти навстречу вихрю.
   - Я не пойду, - сказал Шилов твердо. - Я погибну, если пойду!
   Чужак смотрел, не отрываясь, а ветер становился злее и яростнее, толкал Шилова в спину и в бок, гудел в ушах и вскоре Шилов не слышал ничего кроме ветра, и не видел ничего, кроме глаз чужака с черными вертикальными зрачками.
   Чужак нахмурился и ткнул пальцем вперед. Он сглатывал слюну, слизывал ее с подбородка длинным, раздвоенным на конце желто-красным языком и настойчиво тыкал пальцем в сторону смерча, а Шилов медленно отступал назад. Он с трудом сдерживался, чтобы не убежать, чужак поворачивал свою тонкую шею вслед за ним, и открывал, и закрывал рот, будто заходился в яростном крике, но ничего не было слышно. Чужак тыкал пальцем, смерч становился шире, что, впрочем, может, только казалось Шилову; казалось от того, что смерч медленно подползал к тарелке, к незнакомцу, ну и к Шилову заодно.
   - Я не пойду! Не пойду! Не...
  
   - ...ты опять не полетел с нами.
   Шилов открыл глаза, часто моргал и открывал рот в беззвучном крике, но в горле у него пересохло, и он не смог произнести ни звука. Смотрел перед собой и видел стену, оклеенную сиреневыми обоями, круглые механические часы на стене с надписью "Шворц", густую паутину под потолком, окно, за которым на землю опускались синие сумерки, за которым возвышался холм и холодный ветер шевелили стебли травы. За которым опять моросило.
   Шилов перевернулся на спину и приподнял голову. Рядом сидела Сонечка. Она распустила волосы, как чужак из сна. На ней был джинсовый комбинезон и теплая рубашка в красную и черную клетку, она сидела на диване возле ног Шилова и смотрела на него с печалью и грустно улыбалась, а Шилову снова стало плохо, потому что он помнил, как вырезал Сонечкиному сыну незаконно выросшие крылья.
   Шилов сел на диване прямо, взъерошил волосы и протер заспанные глаза, улыбнулся виновато и сказал:
   - Прости, Сонь, так получилось, уснул...
   - Я не заметила, когда ты вчера ушел, - сказала она.
   - Плохо стало, - соврал Шилов. - Всю ночь не спал.
   - Понятно.
   - Ты давно сюда попала? - спросил вдруг Шилов.
   - Очень давно, - ответила она, наклонила голову вперед, и внимательно рассматривала диванную обивку, водя по ней пальцем: - Сегодня мы предотвратили затопление Венеции и взрыв на электростанции под Москвой.
   - Это хорошо, - сказал Шилов и взял ее за кисть, но она выдернула руку и продолжала водить пальцем по обивке, а Шилов помялся и сказал:
   - Ты обижаешься на меня?
   - Да.
   - Прости...
   - Да ладно, - сказала она, пожимая плечами. - Просто я надеялась, что ты будешь сегодня со мной.
   - Я обещаю, завтра полечу с вами.
   - Я верю, - серьезно ответила она, встала, тряхнула головой, посмотрела в окно и сказала:
   - Дождь. А давай, Шилов, прогуляемся под дождем, потопчем мокрую траву?
   - А на вечеринку Семеныча ты разве не собираешься?
   - Не хочется почему-то.
   - Давай.
   Они вышли через заднюю дверь, и Шилов тотчас же неловко стукнулся лбом о лампочку, что свисала с козырька. Он тер лоб, и, виновато улыбаясь, клял глупую лампочку, а Сонечка улыбнулась, но тут же нахмурилась и, сунув руки в широкие карманы, доходящие почти до колен, пошла к калитке, а Шилов последовал за ней.
   Они вышли в поле и стали подниматься по мокрой траве к холму; она впереди, а он чуть сзади. Дождь мельчайшими капельками бил по их лицам, и Шилов поднимал руку и вытирал рукавом лоб, брови и глаза. Земля под ногами раскисла, и ноги Шилова тотчас же промокли и замерзли, и он подумал, что теперь наверняка простудится, сляжет с температурой и не сможет выполнить обещание, которое дал Сонечке. Не полетит завтра на геликоптере, чтобы вершить добрые дела.
   Шилов глядел Сонечке в спину, а она смотрела только вперед, и Шилов в который раз залюбовался Сонечкиной спиной и Сонечкиной ладной попкой. Он мечтал обнять девушку, но сегодня Соня была такая же далекая и чужая, как позавчера, а может и еще дальше. Он смотрел на нее, и когда она остановилась, остановился тоже.
   - Шилов... - тихо позвала Сонечка, и голос ее сорвался, и он понял, что случилось нечто плохое. Подошел к Соне, замер и стоял рядом с ней и смотрел на Валерку, который в своей черной ветровке и черных джинсах казался продолжением креста, на котором висел, опустив безвольный подбородок на цыплячью грудь. Промокшие Валеркины волосы облепили лоб, и открыли изрядную лысину на макушке, а глаза его были закрыты, и под левым расплывался большой фиолетовый синяк.
   Молния осветила небо, и Шилов вздрогнул, потому что увидел, что ладони Валерки прибиты гвоздями к перекладине, что шляпки гвоздей торчат из дыр в джинсах на голенях. Шилов увидел темные пятна на брюках, и засохшие струйки крови на ладонях Валерки. Он подошел к кресту и тронул Валеркину руку, провел ладонью до его подбородка, схватил двумя пальцами и приподнял его, чтобы заглянуть в Валеркины пустые глаза и только тогда осознал, что случилось немыслимое - Валерка умер. Шилов отступил на шаг и увидел, что из правого кармана Валеркиных джинсов выглядывает краешек блокнота с обложкой, обтянутой дерматином. Шилов вытащил блокнот и перелистал его, но буквы не складывались для него в слова, а слова - в предложения, потому что Шилов понял вдруг, что Валерка висит здесь с того времени, когда он на пару с Духом выдирал крылья у молчальника.
   Сонечка плакала за его спиной. Он подошел к ней и обнял, а она не отстранилась, и седые ее волосы нахально лезли в лицо Шилову, щекотали его ноздри, и он хотел чихнуть, но сдерживался. Смотрел на белое, похожее на простоквашу лицо Валерки и понимал, что нечто надломилось в нем, в Шилове, что нечто сломалось и в мире, который окружает его.
  
   Они хоронили Валерку на восточном склоне холма. Притащили фонарики, и при неверном электрическом свете копали мокрую землю. Копали долго, потому что работа была непривычной, а дождь то прекращался, то вновь начинался, и чернозем под ногами совсем скоро пропитался сыростью и напоминал болото. Когда яма стала достаточно глубокой, Федька и Семеныч подтащили к ней тело Валерки и, раскачав, кинули его навстречу холодной землице. Землица влажно причмокнула, принимая тело. Вверх полетели грязевые брызги.
   Сонечка шептала, что это неправильно, что нужен гроб, настоящий деревянный гроб и бородатый батюшка с кадилом, но никто ее не слушал, и люди двигались как во сне, как в жутком, непрекращающемся кошмаре, когда знаешь, что происходящее - сон, но проснуться не можешь.
   Они выстроились в очередь, и каждый кинул в могилу горсть раскисшей земли, и Шилов, бросая свою горсть, увидел лицо Валерки, измазанное в грязи. Он кинул, и мокрая земля залепила Валеркины глаза, попала ему в приоткрытый рот, на посиневшие губы. Шилову стало плохо, а на лице - он почувствовал - появилось выражение брезгливости, и он поспешно отошел, чтобы никто этого не заметил. Когда закапывали Валерку, он не участвовал, вместо этого обнял Сонечку и шептал ей на ухо, успокаивая, а она грызла кулак, крепко прижав его к губам и носу, и плакала. Шилов все шептал и шептал и вдруг поймал себя на том, что обращается к себе и утешает себя, называя вслух свое имя, и замолчал, но Сонечка, слава Богу, ничего не заметила. Когда с могилой было покончено, Федька воткнул в землю крест, наспех сооруженный из двух досок и одного гвоздя, отошел в сторону, а вперед вышел грязный по пояс Семеныч в спецовке. Он нацепил на переносицу широкие очки с толстыми линзами, и стоял с раскрытым Валеркиным блокнотом в руках, а Федька за его спиной светил на страницы фонариком. Семеныч говорил про то, каким замечательным человеком был Валерка, а сам листал блокнот и внимательно разглядывал страницы, и, казалось, что говорит не он, а кто-то иной, потому что Семеныч на самом деле слишком погружен в чтение.
   Семеныч обвинял их в том, что не уследили за Валеркой, что слишком мало обращали на него внимания, вот он и свел счеты с жизнью, а Шилов думал, что это чушь и никак не мог Валерка свести счеты с жизнью, прибив самого себя к кресту; Шилов думал, что Валерку убили, но вслух этого не говорил и притворялся, будто внимательно слушает панихиду Семеныча.
   - Вот! - сказал вдруг Семеныч и стал вслух зачитывать отрывок из блокнота: - "И нет у меня здесь друзей, хоть я и очень надеялся на то, что они появятся. Один Шилов иногда обращает на меня внимание, но и он вечно в делах и заботах. Значит, нет у меня никакой возможности помочь миру, кроме как через самопожертвование. Я должен повисеть на кресте и умереть ради того, чтобы вернуть долг миру". Вот! - повторил громогласно Семеныч, и все молчали, пристыженные этим самым "Вот!", и только дождь не стыдился и шлепал по земле у их ног да и по ногам тоже, а гроза гремела совсем близко, вспышками ослепительно-белого озаряя бледно-серую землю.
   Семеныч водрузил очки на лоб и посмотрел вверх и вперед, и все стали поворачивать головы, чтобы посмотреть туда же. Шилов тоже обернулся и увидел, что к холма к ним спускается Дух. Хозяин печального дома сменил форму, и был теперь при параде, а на груди его позвякивали медные, серебряные и золотые медали; левой рукой Дух придерживал роскошную фуражку с плюмажем, а правой словно механический робот со свистом разрезал воздух. Он остановился неподалеку и стащил с головы убор, вытянулся в струнку и замер, разглядывая собравшихся и крест над могилой, а все смотрели на его лысую голову, исцарапанную тупым лезвием.
   - Чего тебе? - глухо спросил Семеныч, но Дух не ответил. Он постоял несколько минут и молчал при этом, и все молчали тоже, а потом он развернулся, притопнул сапогами и пошел прочь, чеканя шаг, и Шилов увидел на его сапогах золоченые шпоры с серебристыми зубчатыми колесиками, а кто-то прошептал отчетливо: "Дух... Дух убил..." Шилов обернулся, чтобы посмотреть, кто шептал, но столкнулся с тяжелым из-под бровей взглядом Семеныча и вздрогнул, потому что вспомнил, что Семеныч видел его утром в одежде, покрытой пятнами крови. Шилов отвел взгляд и зарылся носом в шелковистые Сонечкины волосы и всю церемонию избегал заглядывать в глаза Семеныча, однако чувствовал - Семеныч следит за ним.
  
   Эту ночь Сонечка спала вместе с Шиловым. Они лежали на одной кровати совсем близко друг к другу, одетые. Соня плакала, а он утешал ее, бегал на кухню за водой, если Соня просила пить, и поил ее с кружки как ребенка, вытирал ее слезы полотенцем, а затем ложился рядом и рассказывал какую-то совершеннейшую бессмыслицу, лишь бы не молчать. Сонечка успокаивалась и вскоре уткнулась носом в подушку и мирно засопела, а Шилов прикрыл голые ее ноги простынкой и осторожно, чтоб не скрипнуть половицей, поднялся. Взял с тумбочки пачку сигарет и вышел во двор, но не с той стороны, где крест, а с фасада. Входная дверь бесшумно открылась, и он увидел Семеныча, который стоял у его забора спиной к нему и курил. Семеныч не сменил грязную спецовку, и грязь засыхала прямо на одежде. Шилов подумал, что, наверное, стоит вернуться тихонько в дом и покурить с другой его стороны или хотя бы подымить в форточку, и совсем уже собрался закрывать дверь, но Семеныч сказал довольно громко:
   - Смотри-ка, Шилов, тучи разогнало и небо теперь чистое-чистое, а воздух свежий, вкусный и цветочным ароматом напоен. Самое время закоптить легкие очередной сигареткой. Э-эх, да я п-поэт почти. Ты выходи, не стесняйся.
   Шилову ничего не оставалось, и он вышел, прислонился к забору слева от Семеныча и достал сигарету. Семеныч протянул ему зажигалку, и Шилов прикурил. Они стояли рядом и смотрели на серебряную луну и на звездное небо, по которому плыли редкие круглые облака. Пока Шилов курил первую сигарету, он успел заметить, как упали четыре звезды. Он вздрагивал каждый раз, когда срывалась новая. С речки дул ветер, и был он на удивление теплый, ласково согревал замерзшего после дождя Шилова. Влажно поблескивали крыши и серые водостоки, а во дворе напротив горела стосвечовая лампочка, и кружилась мошкара над неубранным столом, на котором в беспорядке валялись бутылки, опрокинутые ветром.
   - Х-хорошо! - сказал Семеныч, и Шилов согласился, да, мол, действительно хорошо.
   - Помнишь наш утренний разговор? - спросил Семеныч, и Шилов кивнул, да, мол, помню.
   - Ты опять не пришел на площадку вовремя. По словам Проненко ты вообще не пришел, и мне начинает казаться, что ты, Шилов, избегаешь геликоптера.
   - Это неправда, - тихо ответил Шилов.
   - Я верю, - легко согласился Семеныч. - Не такое это место, чтобы кто-нибудь врал. Нет у нас тут врунов, воров и убийц.
   "Вруны есть", - подумал Шилов. - "Все врут понемножку. Воров и впрямь нет, потому что нечего воровать, всё у всех есть, пойди и возьми. А убийцы..." - Он посмотрел на Семеныча, на его большой нос и жалящие, будто осы, глаза, а Семеныч тоже повернулся к нему и посмотрел цепко и пронзительно. Шилов первым отвел взгляд.
   - Возвращаясь к нашему утреннему разговору, Шилов... - растягивая слова, произнес Семеныч, - ты грязный был весь, а на одежде - пятна мелким крапом. Красил, небось, что-то?
   - Да, - ответил Шилов и немедленно исправился: - То есть... то есть, нет. Не красил, а собирался, спустился в подвал за банкой краски и поднял ее наверх, чтобы разогнать сон, но вдруг передумал и решил прогуляться. Когда ставил банку с краской на пол, чуть не уронил ее, и часть краски попала на одежду.
   - Что красить хотел? - глухо спросил Семеныч, и душа Шилова ухнула в пятки, но он продолжал гнуть свое:
   - Да так... дверь, в общем, входную. Зачем и сам не знаю. Разнообразия захотелось. Дай, думаю, покрашу, погляжу, что получится, а если не получится - так в новый дом перееду и баста.
   - Понятно, - ответил Семеныч, а Шилов мысленно наорал на себя, потому что не мог и не хотел рассказывать о Духе и обескрыленном Сонечкином сыне, но и такую чушь выдумывать не должен был.
   - Вот что, Шилов, - сказал Семеныч. - Я надеюсь, завтра ты прибудешь на площадку вовремя, а если нет... - Он замолчал, затянулся, выпустил дым длинной струей, как чайник или, к примеру, паровоз и продолжил молчать, хотя Шилов ждал окончания фразы. Он ждал очень долго, а Семеныч затянулся еще пару раз, сплюнул тягучей желтой слюной на блестящий асфальт и выкинул окурок в лужу; открыл калитку и вышел на дорогу; замер у обочины, будто вспомнил что-то важное и сказал, не оборачиваясь:
   - Знаю, Соня с тобой ночует сегодня. Она девчонка замечательная, я ее как родную дочь люблю и оберегаю. Хочу, чтобы у нее все было хорошо. Ты понимаешь меня, Шилов?
   Шилов кивнул, хотя Семеныч не мог его видеть, нервными пальцами вынул из пачки и закурил новую сигарету, а Семеныч перешел дорогу, вошел в беседку и сел за стол; налил себе водки. Семеныч выпивал, а Шилов выкурил третью сигарету, а потом четвертую. Он следил за Семенычем, за его волосатыми ручищами, которые подносили ко рту рюмку за рюмкой, он следил за его согбенной спиной и густыми бровями, из-под которых в пустоту обвиняющее глядели непрощающие глаза. Шилов достал пятую сигарету, но дрожащими пальцами случайно отломил фильтр, смял остаток в кулаке, кинул на землю и впечатал каблуком в асфальт.
  
   Шилов проснулся в пять утра, увидел рядом с собой спящую Сонечку и вспомнил, что вчера случилось, но после бессонной ночи не мог толком осмыслить произошедшее, поэтому пошел на кухню, где заварил в турке крепчайший кофе и выпил его без сахара и сливок, залпом, как водку. Сон прошел, но скудность мысли осталась, и Шилов решил выйти освежиться, но через переднюю идти не стал, потому что боялся нового разговора с Семенычем; обулся и вышел через задний двор. Было еще темно, но рассвет уже занимался морковной и багровой красками на востоке, а крест торчал на вершине холма как черная несмываемая метина на синем небе, как татуировка, которую, казалось, старались облетать даже облака.
   Шилов отвернулся и, пытаясь ни о чем не думать, пошел, куда глаза глядят. В голове все время вспыхивал образ прибитого к кресту Валерки, и чем больше Шилов старался не думать о нем, тем хуже это у него получалось, и если Шилов вспоминал Лерку, крест проглядывал сквозь развевающиеся седые волосы, если вспоминал речку, крест превращал ее в топкое болото и как уродливый прыщ торчал над водной гладью, если вспоминал свой дом, крест, разворотив деревянные полы, упирался в потолок, и с немым укором глядел на Шилова мертвый Валерка, прибитый к нему; желто-красная слюна капала из его открытого рта. "Полетел бы на геликоптере и все бы было в порядке", - шептал Валерка. - "Полетел бы..."
   Выкинув из головы эти мысли, Шилов огляделся и понял, что вышел на дорогу и направляется к печальному дому; он хотел повернуть обратно, но ноги сами несли его дальше, и вскоре Шилов вошел в памятную долинку, которая в рассветных лучах солнца выглядела не так страшно, а скрипы и хлопанье ставен заглушало чириканье желтопузых птиц. Дух сидел на своей верной скамеечке. На нем была старая буденовка, он курил приму в длинном закопченном мундштуке. Дух смотрел на небо, а на земле у его ног валялись странные устройства, похожие на винтовки, которые Дух выкапывал у кромки леса. Устройств было два.
   - Здорово, Шилов! - приветливо воскликнул Дух, мигом соскочил со скамейки и подобрал с земли винтовки; одну повесил на плечо, пристегнув ремешок к погону, а вторую кинул Шилову, который поймал ее и озадаченно повертел в руках.
   - Что это, Дух? - спросил Шилов, гадая на "вы" с Духом следует разговаривать сегодня или все-таки на "ты".
   - Это, друг мой Шилов, винтовки для охоты за ведьмами, - ответил дружелюбный Дух и щелчком пальца поправил сползающую на глаза буденовку. - Я их переделал из тех, которые из земли вылупляются.
   - Зачем они?
   Дух расхохотался, подошел и толкнул Шилова в плечо:
   - Говорю же, для охоты на ведьм. Ты чего, кстати, задерживаешься? С час тебя жду уже.
   - Мы вроде не договаривались... - ответил Шилов неуверенно.
   - Не договаривались, - кивнул Дух. - Но я знал, что ты придешь.
   Он присел на корточки и поманил Шилова пальцем, и Шилов присел рядом с ним, а Дух пальцем нарисовал на податливой земле три дерева (палочка и кружочек сверху), двух человечков, пяток колобков без ртов и носов, зато с глазами, и лучистое солнышко и сказал серьезно:
   - Диспозиция, Шилов, такова: вот лес, в котором ведьмы, вот мы, которые стоят напротив леса и должны в него войти без всякой - заметь! - рекогносцировки. Вот солнце, которое в лесу нам не поможет, потому что кроны деревьев в нем срослись и не пропускают солнечный свет. В ходе спутниковых наблюдений я, Шилов, выяснил, что ведьмы скапливаются в этой части леса, - Дух ткнул пальцем в рисунок и дорисовал возле деревьев две волнистые линии, - именно здесь, возле реки. Если мы не уничтожим эти проклятые информационные сгустки, Шилов, они проникнут в город и наведут шороху среди гражданского населения, поэтому надо действовать быстро и решительно. Ты готов?
   - А какие могут быть спутниковые наблюдения, если кроны деревьев сплелись?
   - Какие-какие!.. - с едкой ухмылкой ответил Дух. - Инфракрасные! Так ты готов?
   - Готов, - буркнул обалдевший от такой информации Шилов. Сначала он хотел отказаться, но вспомнил Семеныча, представил, как будут смотреть на него, Шилова, ребята, как они начнут перешептываться за его спиной и замолкать, когда он посмотрит им в глаза, и решил пойти с Духом.
  
   Лес встретил Шилова и Духа угрюмо, неприветливо, мрачным, беспокойным шепотом в листве, и Шилов почти тотчас же споткнулся о корягу, ловко спрятавшуюся среди травы, и долго скакал на одной ноге, матерясь шепотом, а Дух показал ему кулак и крикнул на весь лес, вспугнув оранжевых пичуг, что сидели на ветках:
   - Молчи, солдат!
   Шилов замолчал, но не от того, что Дух приказал, а потому что испугался, что крик его приманит к ним ведьм, и они, ведьмы эти, сотворят с Шиловым что-то ужасное, хотя Шилов совсем не представлял, что такого ужасного может совершить черный сгусток с огненными глазами, а спросить у Духа стеснялся. Дух вел себя странно, перемещался по лесу перебежками от одного дерева к другому, вжимался спиной в шершавую кору и стрелял глазами во все стороны, а вороненую винтовку прижимал к груди нежно, как любимую женщину, и, кажется, иногда поглаживал казенник. Будто ободрял. Шилов брел за ним напролом, глядя под ноги, но один раз все-таки отвлекся и в тот же миг угодил кроссовкой в муравейник. Долго стоял, упершись рукой в вековечный ствол, прикладом счищал и давил муравьев, которые самым наглым образом ползли, забираясь под штанину. Покончив с ними, поднял голову и не увидел Духа. Стал судорожно оглядываться по сторонам, но вокруг были только деревья, а под ногами мягким ковром стелилась трава. Ветер шелестел листвой, нашептывал что-то непонятное, чужое, и от этого шепота Шилову стало жутко. Он взял оружие наизготовку и внимательно следил за лесом, прислушивался к каждому шороху и тихонько звал Духа; кричать не решался. Вроде бы вспомнил, в какую сторону напарник направлялся и пошел туда, но скоро уперся в край лога, склон которого круто уходил вниз, а дно заросло чемерицей. По дну бежал, стучал о гладкие камни и блестел на солнце прозрачный ручей. Деревья в этом месте расступались, и солнце светило Шилову прямо в глаза. Он, привыкший к сумраку леса, щурился и беспокойно оглядывался, пытаясь угадать, куда подевался Дух. Заметил след на земле; след был свежий, но смазанный, и Шилов не мог твердо сказать, человеку принадлежит он или нет.
   Тем не менее, Шилов пошел по краю лога в сторону, куда вроде бы указывал след. Солнце светило ему в спину, и Шилов подумал, что направляется как раз к реке. Он шел и шел, ожидая, что в любой момент увидит воду, но река не объявлялась, зато в больших количествах объявились комары, которые принялись немилосердно кусать Шилова. Он отмахивался руками и прикладом, а потом комаров стало меньше, и Шилов обрадовался, но тут же замер и потянул носом - из оврага потянуло гнилым запахом. Шилов подошел к краю лога и, присев на корточки, осторожно заглянул вниз, и увидел огненно-красные глаза, и что-то темное, похожее на кляксу, в высокой траве, а рядом с этим темным - три или четыре трупика оранжевых птиц, которые, собственно, и источали вонь.
   Шилов стоял и смотрел в кровавые глаза и не мог отвести взгляд. Он поднял винтовку и собрался прицелиться, но тварь метнулась по дну лога. Трава расходилась за ним как волны на море. Шилов целился из винтовки, ствол мотало из стороны в сторону, но Шилов кое-как совладал с дрожащими руками, прицелился с запасом, направив ствол чуть вперед, и выстрелил. Запахло озоном, из дула вырвался огненный сгусток, который, кажется, спалил воздух перед Шиловым; отдача была слабая, а вот жаром Шилова обдало нехило. Шилов отшатнулся и не успел посмотреть, попал в ведьму или нет. Он долго дул на обожженные пальцы. Осмотревшись, увидел, что трава пожелтела и скукожилась там, где он только что стоял, и прошел немного вдоль лога, позволяя холодному ветру остудить горячее лицо. Снова подошел к краю, глянул вниз, но ничего не увидел, кроме горелого пятна на земле. Решил, что промахнулся.
   Сзади зашуршало, и Шилов резко обернулся. Успел увидеть несущихся на него ведьм. Нажал на спусковой крючок, воздух перед ним полыхнул и, кажется, огнем на этот раз опалило его ресницы. Шилов вскрикнул от боли, сделал шаг назад, нога не нащупала опоры, и он, качнувшись, упал и покатился по склону. Уцепился за корень, что торчал из земли, и остался висеть, вжимая тело в почти отвесный склон. Винтовка выпала из рук и укатилась на самое дно. Шилов посмотрел вниз и увидел трупики оранжевых птичек прямо под собой и винтовку. Кое-как развернулся, отпустил корень и на заднице почти безболезненно сполз вниз. Воняло нестерпимо, но Шилову было не до того. Он схватил винтовку и направил ее вверх. Солнце ослепило глаза, и Шилов часто моргал и, вытирая выступившие слезы, смотрел на нависающие над ним стволы деревьев, и ждал, что вот-вот оттуда вынырнет ведьма, но ведьма не появлялась, и Шилов решил, что подстрелил ее. Озираясь, он прошел вдоль ручейка по дну лога и нашел кусок выжженной травы, куда попал в первый раз, но никаких следов ведьмы не обнаружил. "Наверное, после выстрела они исчезают..." - подумал Шилов.
   "Что же это за существа такие", - с раздражением думал Шилов, наступая в пепел, в который превратилась трава, и расшвыривал его, пепел этот, носком кроссовки. - "И что за оружие"?
   Шилов обнаружил, что оружие не только сожгло траву, но и обезводило почву, которая стала сухой и под ногами Шилова вздымалась серой пылью - и такой она было до глубины в полтора пальца. Подивившись мощи оружия, Шилов продолжил путь по дну оврага. На этот раз он шел медленно и часто останавливался, прислушиваясь к шорохам и голосам лесных птиц, а потом снова шел и до рези в глазах вглядывался в каждый холмик и трещину в земле, потому что ведьмы представлялись ему плоскими, как блин, а значит, вполне могли спрятаться в узкой трещине или за холмиком.
   Метров через сто Шилов услышал впереди шум реки, вздохнул свободней, и ускорил шаг. Он почти бежал уже и совершенно потерял бдительность, когда навстречу ему из зарослей орешника выскочили сразу две ведьмы; Шилов затормозил, поднимая винтовку, но ведьмы были совсем близко, в метре, в сантиметре, в миллиметре, и он открыл рот, чтобы закричать, но не успел.
  
   Шилов стоял посреди огромной комнаты, полы, стены и потолок которой были выполнены из серого пластика; скорее всего, это был конференц-зал. Перед Шиловым стоял длинный отполированный до зеркального блеска стол, который окружали стулья с высокими спинками, обитыми красным бархатом. Стульев было много, под сотню, но все они, кроме одного, пустовали, а за тем одним сидел, развалившись, невысокий, но крепкий мужчина в мышиного цвета военной форме без знаков отличия. Заплывшие его глазки метались в глазницах без всякой системы; мужчина стучал пальцами по лаковой столешнице. Шилов следил за его пальцами, отстукивающими морзянку, и думал, что ничего нет важного в этих самых пальцах, которые стучат, но оторваться не мог и продолжал смотреть, как загипнотизированный. Он хотел спросить у мужчины, как он, Шилов, здесь оказался, ведь только что были лес и ведьмы, но не сумел вымолвить ни слова.
   - Мне вас рекомендовали, господин Шилов, - приятным баритоном произнес мужчина, и Шилов, наконец, смог оторваться от его узловатых розовых пальцев и посмотрел мужчине в лицо. Лицо его было такое же розовое, как и пальцы, а щеку уродовал длинный красный шрам, которого мужчина совсем не стеснялся и, кажется, даже нарочно выпячивал. Взгляд у мужчины, когда он перестал озираться, оказался доброжелательный, добрый такой, а улыбка искренняя и открытая, и именно поэтому Шилов не поверил ей. Слишком уж приятное и располагающее к душевному разговору, если не считать шрама, лицо было у собеседника, поэтому Шилов отвернулся и посмотрел вдоль стола на голографическую карту на стене. Местность на карте оказалась ему незнакома, но он все равно глядел только на нее, лишь бы отвлечься.
   Не дождавшись ответа, мужчина в форме сказал:
   - Говорят, вы лучший специалист.
   - Я - не специалист, - сказал Шилов и удивился словам, что срывались с его губ, кажется, против воли, но продолжил: - В большинстве ситуаций, в которых я оказывался, у специалиста не было бы ни шанса.
   - Об этом я и говорю! - преувеличенно бодро произнес мужчина в форме. - Софья Плошкина сказала, что вы лучший.
   Шилов вздрогнул, и опять не понял, почему, хотя имя это что-то напомнило ему. Софья? Соня? Сонечка?
   - Перейдем к делу, - губы Шилова зашевелились и произнесли фразу, которую он совсем не собирался произносить.
   - Что ж, - пробормотал мужчина в форме, - перейдем. Скажите мне, господин Шилов, что вы знаете о...
  
   Шилов не дослушал конец фразы, потому что его затошнило. Он наклонился и вырвал. Смотрел в пол, но пола не было, под ногами шуршал белый песок, а речка шумела совсем рядом, и кто-то умывал его лицо прохладной водицей. На самом-то деле, он вовсе не стоял в длинном и темном конференц-зале, а сидел на берегу реки, и блевал на этот самый берег столько, сколько хватало желудка. Кто-то помог ему подняться и отвел в сторону. Шилов вяло передвигал ногами и чувствовал себя слабым, как младенец. К ноге его прилипла серая ракушка, и он встряхивал кроссовкой, чтобы освободиться от нее, но не получалось, и он закрыл глаза, чтобы уснуть, но его снова окатили водой, и он закричал, пытаясь оттолкнуть обидчика, но руки не слушались, и Шилов упал спиной на песок. Долго лежал, глядя в безоблачное небо. Небо было чистейшее, умытое прошедшими дождями, и Шилову оно нравилось. Потом небо загородила улыбающаяся физиономия Духа.
   - Дух, я умер? - спросил Шилов и удивился, услышав свой голос - таким далеким и чужим он стал.
   - Нет, солдат, ты жив и еще поборешься, - ответил Дух и из сложенных ковшиком рук еще раз плеснул на него водой. Шилов почти ожил, по крайней мере, смог сесть и сидел, качаясь из стороны в сторону, как пьяный. Вода, пахнущая тиной, стекала с его волос и попадала в рот, Шилов сплевывал ее. Дух уселся рядом с ним по-турецки и прикурил. От запаха табака Шилова опять затошнило, но блевать было нечем, поэтому он просто сглатывал тягучую кислую слюну и сипло дышал, широко раскрывая рот.
   - Что случилось? - спросил Шилов у Духа.
   - Ведьмы в тебя, Шилов, пролезли и накачали ненужной информацией. Но я их сжег, не бойся!
   - Но как же... почему я не сгорел...
   Дух расхохотался, а Шилов скривился, потому что смех у Духа был неприятный, каркающий, и от него еще больше болела голова.
   - Смотри, - сказал Дух и сунул ему винтовку под нос. - Здесь на казенной части рычажок специальный есть, у которого два положения. В первом положении оружие только на ведьм действует, а во втором и человека сжечь может. Я тебе разве не объяснял, солдат?
   - Нет... - помотал головой Шилов, а Дух рявкнул:
   - А ну не раскисать! Поднялся! Быстро!
   Шилов попытался послушаться, но ничего у него не вышло, ноги подкосились, и он упал на колени. Увидел перед собой реку и песочек с торчащими из него камешками и ракушками. Глаза у Шилова заболели, потому что вода в реке блестела как тысяча елочных игрушек, и это казалось ему самым красивым зрелищем на свете.
   - Там птички дохлые... в овраге, - сказал Шилов.
   - Птичий мозг хрупкий и не выдерживает объема информации, который навязывает ведьма, потому птица быстро подыхает, - спокойно ответил Дух и снова рявкнул: - А ну встать! Встать, я сказал!
   - Не могу я, Дух, - честно ответил Шилов, любуясь речкой. - Оставь меня в покое, дай отдохнуть.
   - Ладно, - подумав, сказал Дух. - Собственно, я уже перебил большую часть ведьм и знаю, где прячутся оставшиеся, сейчас схожу туда и покончу с ними. С тобой же ничего не случится, потому что твари эти боятся открытых пространств. В общем, подожди меня часок, пойду проведаю ведьм. Вот, кстати, твоя винтовка. Сейчас она в положении "только против ведьм".
   Винтовка шлепнулась рядом, и Шилов кивком поблагодарил Духа. Услышал, как тот уходит, громко шлепая по песку босыми ступнями, и крикнул вслед:
   - Дух, ты меня как живца использовал?
   Он ждал ответа, но Дух не сказал ни слова, шаги его вскоре стихли вдали, и Шилов подумал, что, верно, он не кричал, а сказал шепотом, поэтому Дух не услышал и не ответил. А, может, ему стало стыдно за Шилова, за то, что он мог подумать такое?
   В реке плескалась рыба; иногда она подплывала к самой поверхности, вода в том месте бурлила, рыбья чешуя блестела на солнце серебром, и Шилов подумал, что хорошо бы отец оказался рядом, и верная камышовая удочка очутилась в руках. Они б тогда сидели с раннего утра на бережку среди камышей и в полной тишине ловили рыбу, а над берегом висели б клочья молочно-белого тумана, за которыми угадывались бы очертания другого берега и доносились странные звуки. Было бы жутковато, но от этого только интереснее.
   - Шилов!
   Шилов повернулся и увидел длинные загорелые ноги и линялые джинсовые шортики с бахромой внизу, поднял голову и увидел белую ситцевую рубашечку с закатанными рукавами и руки, сложенные крест накрест на груди, а потом задрал голову чуть ли не к небу и увидел Сонечкино лицо, которое ничего не выражало, которое было совершенно пустое и чужое.
   - Привет, Соня, - пробормотал Шилов.
   Она присела рядом, взяла его за руку, пытливо заглянула в его глаза и спросила тихо, так тихо, что Шилову показалось, будто она выдавливает слова из себя:
   - Шилов, ты куда пропал?
   - Вместе с Духом на ведьм охотился.
   - Зачем ты водишься с этим Духом, Шилов? Он - хозяин печального дома, а место то проклятое! Значит, и он проклят.
   Шилов пожал плечами:
   - Он вроде нормальный, просто необычный...
   Сонечка отвернулась к реке и смотрела на нее долго и внимательно, а потом прошептала:
   - Я разговаривала с Семенычем, и он сказал, что Валерка не мог прибить себя гвоздями к кресту самостоятельно.
   Шилов тоже стал смотреть на речку, и то, как она сверкала, и играла бликами настраивало его на добродушный лад, и он совершенно не мог волноваться из-за какого-то там Семеныча. Ему казалось, что если посмотрит на реку еще немного, то что-то поймет, что-то очень важное.
   - Сонечка, родная, а давай смастерим удочки и как-нибудь утречком придем на берег, ловить рыбу?
   - Семеныч сказал, что видел тебя вчера утром, измазанного кровью.
   - Придем рано-рано утром и будем рыбалить и не думать о том, что надо куда-то лететь и кого-то спасать.
   - Семеныч сказал... - пробормотала Сонечка, и голос ее дрогнул. - Он сказал, что это ты, наверное, убил Валерку.
   - А потом мы поймаем рыбу. Мы поймаем здоровенную щуку или леща или карпа или сома, усатого и жирного сома, которого мы подержим в руках, а он станет разевать рот и хватать воздух, а жабры его будут раздуваться. Тебе, Сонечка, станет жалко сома, и мы кинем карпа в воду. Лещ сверкнет чешуей на солнце и уйдет на дно, а мне сначала будет обидно, что я отпустил щуку, а потом станет все равно, потому что рядом - ты и никакая форель не заменит мне тебя. Потому что в рыбалке рыба - не главное.
   - Семенычу очень плохо, - прошептала Сонечка. - Ты не представляешь, насколько ему плохо.
   - Я не убивал, - сказал Шилов и умолк, потому что сам себе не поверил, потому что голос прозвучал фальшиво - хоть и не врал.
   - Зачем ты сбежал рано утром? - спросила Сонечка, и голос ее стал звонкий, и сама она как-то подобралась, вытянула шею, как обычно делал ныне мертвый Валерка, а кожа ее покрылась мурашками, руки на коленях задрожали, и она то сцепляла их в замок, то гладила ими голые свои колени, то сжимала в кулаки. - Почему ты никогда не садишься в геликоптер? Ты ни разу не летал с нами с самого своего появления!
   - Не знаю... - грустно ответил Шилов. - Думаешь, не хочу? Хочу, но что-то все время мешает.
   - Не знаю, верить тебе или нет, - прошептала Сонечка, и Шилов захотел погладить ее волосы, но она стала далекой и чужой, а может это он, Шилов, стал чужой - кто знает? в любом случае, он не решился.
   - Я не убивал, - повторил Шилов.
   - Но Семеныч видел тебя, и на твоей одежде была кровь!
   - Причина в другом, - сказал Шилов и снова не поверил себе.
   - В чем же? - спросила она.
   - Я не могу ответить, - сказал Шилов и вспомнил, как они с Духом вели Сонечкиного сына обратно в его комнату, как старик дрожал и плакал, а бинты, которые закрывали шрамы на его спине, пропитались кармином, и кровь сочилась из-под них, капала на красный ковер и впитывалась в него. Шилов шагал за ними след в след и думал, что ковер, может быть, когда-то был белый, но много людей, у которых обрезали крылья, прошли по нему, и поэтому он покраснел.
   - Почему? - спросила Сонечка и посмотрела на него. Шилов увидел в ее глазах слезы, и захотел утешить ее, рассказать правду, но понимал, что от правды станет только хуже, и молчал.
   - Семеныч даст тебе, Шилов, последний шанс, - сказала Сонечка, отвернувшись, и поднялась на ноги: - Если ты завтра не придешь на площадку и не сядешь вместе со всеми в геликоптер, он пойдет на крайние меры.
   - Какие... меры?
   Она не ответила.
   Она пошла вдоль берега прочь от него, а он сидел и смотрел ей в спину. Шилову хотелось выть с тоски, хотелось побежать, догнать Сонечку и пообещать ей все, что она захочет; хотелось обнять ее и расцеловать, заняться с ней любовью прямо здесь, на берегу, но вместе с этим к Шилову пришли другие чувства: невнятная злоба, направленная непонятно на что, раздражение и нежелание - теперь особенно - лететь завтра на геликоптере. Шилов вспомнил свои прошлые походы к стартовой площадке и понял, что всегда противился этой святой обязанности, всегда нарочно сдерживал шаг, притворяясь, что любуется птицами или небом, а если времени оставалось слишком много, насвистывая, открывал калитки и заходил в пустые дома. Бродил по гулким, в идеальном порядке, комнатам, уговаривая себя, что занят важным делом, что подбирает себе новый дом вместо старого, который захламлен грязной посудой, нестиранной одеждой, липкими бутылками и раздавленными окурками. Если мимо проходила веселая толпа, которой руководил Семеныч, Шилов становился у окна, сложив руки на груди, и смотрел на них, но выходить наружу не спешил. Ждал, когда последний человек скроется за поворотом, да и тогда не выходил, а всё смотрел и смотрел в окно, утыкался носом в запотевшее стекло, и ему казалось в такие моменты, что он упускает нечто важное, какая-то мысль вертелась в мозгу, но Шилов никак не мог ухватить ее за хвост и очень переживал по этому поводу.
   Кто еще никогда не летает на геликоптере и почему?
   Проненко.
   Дух.
   Можно понять, почему не летает Дух, у него и без того работы немало, но почему не летит Проненко? Не мерзавец ведь он и не подлец, на самом-то деле, такие сюда не попадают. Так почему же?
   Шилов поднялся на ноги, сделал два неуверенных шага, чуть не упал в песок, но разозлился на самого себя, сплюнул смачно, собрался, сунул руки в карманы и упрямо побрел вперед.
  
   Солнце совсем недавно миновало зенит и жарило, как обычно, от души, превращая открытые пространства в духовку. В тени, впрочем, было не намного лучше. Шилов шагал по стартовой площадке и внимательно разглядывал дом с окнами разных размеров и форм. Он разглядывал дверь, которая сегодня была деревянная и покрыта морилкой, хотя несколько дней назад она была железная с янтарным глазком, а до этого - обита дерматином кофейного цвета, а еще раньше сделана из дымчатого стекла.
   Шилов подошел к двери, щелкнул большим пальцем по лампочке, которая качалась под козырьком, отметил про себя, что у него точно такая же висит и качается у двери на задний двор, и позвонил в дверь. Долго ждал, нервно притопывая ногой, но никто не открывал, и Шилов постучал в дверь кулаком, приложился ботинком, а потом отступил на пару шагов и крикнул нестандартным окнам:
   - Проненко, открывай!
   Проненко не открывал. Шилов внимательно осмотрел лампочку, качающуюся под козырьком, над самым его, Шилова, носом и подумал, что раньше тут висела вовсе не лампочка, а два старинных фонаря с искусственными свечами - с нитью накаливания вместо фитиля - за стеклами. И Шилову вновь почудилось, будто не принадлежит он этому миру, будто есть нечто неправильное в нем, в Шилове, и совершенно чужеродное здешним домикам красного кирпича и серого шершавого камня, здешней прозрачной речке и мелкодисперсному белому песочку, здешнему чистому до звонкости небу и пушистым белым облакам. Шилов схватился за ручку двери, которая вела в дом Проненко, чувствуя, как кусками сгнившей материи расползается его представление о мире, как что-то поднимает завесу над закрытыми участками его подавленной памяти. И он почти уже вспомнил, что это был за чужак в его недавнем сне, и что это был за вихрь от земли до неба. Он вспомнил. Почти...
   Шилов открыл дверь, ожидая увидеть ухмыляющегося Проненко, ожидая, что у того в руках окажется пистолет, направленный Шилову в сердце, и Проненко скажет: "А вот так, дружище Шилов, заглянул ты сюда и увидел то, что не положено, поэтому и умрешь".
   Шилов открыл дверь, но не увидел ни Проненко, ни кого другого, да и прихожей или холла, украшенного гобеленами, который он почему-то ожидал увидеть, не увидел тоже. Ничего не было за дверью, кроме вечной и беззвездной тьмы, в которой вспыхивали и тут же гасли тусклые белые огни. Шилов стоял на пороге и смотрел в эту тьму, и казалось ему, что если сделает еще шаг, провалится туда и навсегда останется летать в беспроглядной тьме бездушным куском льда, а после сгинет без следа.
   Он захлопнул дверь, трясясь от нервного возбуждения, и отошел назад на несколько шагов; взглянул на дом оттуда. Увидел, что окна в доме постоянно меняются и становятся то круглыми, то треугольными, то прямоугольными, а то и вовсе перекашиваются, искривляются, как на картинах абстракционистов, и будто улыбаются нахально, с треском растягивая рамы в стороны, и хохочут со злобой Шилову в лицо.
   - Чертовщина какая-то... - пробормотал Шилов, пятясь.
   - Эй...
   Шилов вздрогнул, но заставил себя спокойно обернуться и вздохнул с облегчением. Перед ним стоял не Проненко, а Дух в игриво сдвинутой набок буденовке. Из-под буденовки выбивался вихор, и Шилов отметил про себя, что совсем недавно Дух был лысый. Однако удивляться уже не мог - после того, что увидел за дверью.
   Дух поигрывал ружьецом, вертел его в руках и так, и этак, смотрел на небо, на пролетающих оранжевых пичуг. Шилов вспомнил, что одна из таких птиц доставила ему послание от Духа, и спросил:
   - Послушай, Дух, а как ты птиц заставляешь слушаться?..
   - Они хорошие, птицы, - невпопад ответил Дух и улыбнулся своим мыслям: - В прошлой жизни у меня была замечательная голубятня, и туда прилетали не только голуби, но и воробьи, и синицы, и другая пернатая живность. Я кормил птичек с руки и отпускал в небо. Потом началась война, меня призвали на фронт, и я воевал, а когда вернулся домой, оказалось, что деревня осталась в полном порядке, и ни один дом не пострадал, только в голубятню мою попала бомба и полностью ее разрушила. Представляешь, Шилов? Из всех построек в деревне бомба выбрала именно мою голубятню. Кому, спрашивается, она повредила?
   - Я...
   - Теперь я знаю, Шилов, что случилось и почему. Какой-то человек, похожий на тебя, не летал на геликоптере, и в мире случались беды, которые он мог предотвратить и умирали люди, которых он мог спасти. Этот человек не был плох, Шилов, он просто позволял случиться злу.
   Глаза у Духа сделались безумные, ствол винтовки медленно поворачивался в сторону Шилова, и Шилов думал, что надо отступить, что надо немедленно бежать от безумца, но не мог сдвинуться с места и ждал чего-то, каких-то слов Духа, которые бы помогли ему понять, в чем дело, что творится в этом городе.
   - Валерка - хороший парень, - сказал Дух грустно. - Он хотел помочь людям, но у него не получалось и тогда я помог ему. Пошел за тобой, Шилов, а когда ты зашел за свой дом, я поднялся на вершину холма. Валерка испугался меня, но я успокоил его. Я предложил ему помощь, он отказался, я дал ему в глаз, и он согласился ее принять. Я прибил руки и ноги Валерки к кресту, и он умер, пожертвовал собой, отдал жизнь многим и многим несчастным. Может быть, чьей-то голубятне?
   - Ты убил Валерку? - промямлил Шилов, который совсем перестал что-то понимать.
   - Я надеялся, что заподозрят тебя и чтоб загладить вину, доказать обратное, ты полетишь на геликоптере и будешь, наконец, помогать людям!
   - Что? Из-за такой глупости ты убил Валерку?..
   Дух держал в руках винтовку и целился в Шилова, а тот стоял и не двигался, потому что происходящее казалось ему совершеннейшей дичью, он даже подумал, что уснул и вот-вот проснется. Он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что ничего не изменилось, что Дух по-прежнему смотрит на него в узкую прорезь прицела:
   - Ты, Шилов, в Бога-то веришь?
   Шилов молчал. Он увидел быструю тень, что скользнула по асфальту и скрылась, зашуршав облупившейся краской. Он внимательно следил за посадочной площадкой, и приметил место, где с глухим треском ломался асфальт. Вновь мелькнула тень и вновь исчезла в земле, но на этот раз гораздо ближе к Духу.
   - Воды в рот набрали, господин Шилов? - с усмешкой спросил Дух. - Знаешь, а я ведь, нажав на курок, не человека убью, но блоху, тварь дрожащую, которая помочь людям решиться не может из-за собственной трусости. Так что все в порядке, и совесть моя чиста останется.
   Взметнулись сухая белая краска и пыль, и информационная ведьма бросилась к Духу, и влетела, вошла в его спину и растворилась в ней. Глаза Духа в тот же миг стали бессмысленные, и он упал на колени, выронив винтовку. Изо рта его протянулась струйка слюны, и это показалось Шилову жутко знакомым.
   Шилов действовал быстро: он подбежал к Духу и подхватил с асфальта винтовку. Шилов дрожал от переизбытка адреналина и направлял оружие на Духа, но выстрелить не решался, хотя все внутри кричало: стреляй! убей гада, иначе он убьет тебя! Сердце бешено билось, выворачивая грудную клетку наизнанку, и успокоить его можно было одним способом - выстрелив.
   - Вы все хотите, чтобы я полетел на Геликоптере, - сказал Шилов тихо, обращаясь больше к себе, чем к Духу: - С самого моего появления, вы хотите, чтобы я сел в этот чертов летательный аппарат и улетел, но я не делаю этого. Вы изворачиваетесь, придумываете что-то, давите на жалость, обещаете подарки или пытаетесь заставить с помощью винтовки. Зачем?
   Дух не отвечал, глазные яблоки его закатились, и сам он дергался как в эпилептическом припадке. Лицо его побледнело, синие полоски вен проступили на его теле.
   - Если я убью тебя, меня отправят на геликоптере обратно? - спросил Шилов. - Это еще один способ впихнуть меня туда? Ты, Дух, даешь себя убить?
   Дух не отвечал.
   Шилов поднял винтовку, прицелился и выстрелил.
   Дух упал на асфальт и лежал так некоторое время без движения, а ветер шевелил его длинные кудри, и солнце возвращало его лицу загар. А потом ветер прижал к ноздрям Духа клочок бумажки, и он, сморщив нос, оглушительно чихнул, заморгал глазами и сел на земле, очумело глядя на Шилова. Шилов молча наблюдал за Духом, а винтовку опустил стволом к земле и не шевелился, ожидая реакции хранителя печального дома.
   - Шилов... - прохрипел Дух. - Шилов...
   Буденовка слетела с его головы и укатилась, подхваченная ветром, к домам, и Дух трогал свою вихрастую макушку, свой вихрастый затылок, виски, заросшие бакенбардами, и шептал:
   - Шилов... Шилов...
   - Что, Дух? - тихо спросил Шилов. Ему показалось, будто он догадывается, что сейчас скажет Дух, и действительно угадал.
   - Шилов... ты должен полететь завтра... на геликоптере... иначе я расскажу всем... я расскажу всем, что ты принимал участие в операции, что ты отрезал крылья Сонечкиному сыну! Я всем расскажу и покажу его, покажу раны на его спине!
   Голос Духа становился крепче, и он опять смотрел на Шилова с нахальной своей улыбкой, вот только картину портило то, что он все время касался головы и искал улетевшую буденовку, и то, что Шилов угадал его слова.
   - Шилов... Шилов, чего молчишь?
   Шилов медленно, на виду, развернул винтовку и коснулся казенника. Дух посмотрел на оружие и прикипел к стволу взглядом. Шилов перевел рычажок в боевое положение, а Дух все смотрел и смотрел на него. Шилов поднял винтовку и направил ствол на Духа.
   Сказал:
   - Убирайся.
   - Шилов...
   - Убирайся, иначе пристрелю!
   - Шилов...
   Дух долго не хотел подниматься, смотрел в глаза Шилову, а Шилов не отводил взгляда и, накручивая себя, смотрел в ответ, и тогда Дух поднялся на ноги и, прихрамывая, отошел в сторонку, а потом побежал, волоча ногу. Он морщился от боли, иногда вскрикивал, наступая на больную ступню, но бежал. Достиг тихой тенистой улочки, развернулся и закричал оттуда, сложив ладони рупором:
   - Теперь все узнают, Шилов! Все узнают!
   Шилов нажал на спусковой крючок, и огненный сгусток сжег воздух, умчался к Духу, и врезался в стену дома чуть левее его, разворотив кладку, а в стороны полетела кирпичная крошка и превратившийся в пепел цемент. Дух развернулся, побежал и вскоре скрылся за домами.
  
   Дома все было также и, одновременно, по-другому. Не родной стал дом, чужой для Шилова.
   Винтовку Шилов оставил у порога, прислонив к косяку. Прошел в зал, где остановился у окна и долго смотрел на задний двор, упершись руками в подоконник. Непослушные пальцы, сами собой сгибались и сдирали податливую краску, а глаза не хотели смотреть на то, что было за забором, и Шилов поэтому глядел на сам забор, подмечая каждую трещинку, каждый торчащий из дерева незабитый гвоздь, каждое пятнышко. Он следил за птицами, которые по обычаю своему сидели на изгороди и перелетали с планки на планку. Происходящее казалось Шилову зыбким и нереальным.
   В дверь громко постучали. Шилов услышал голос Сонечки:
   - Шилов! Шилов, открой, пожалуйста!
   Он вспомнил ее тело, ее горячие руки и зеленые глаза, и посмотрел выше изгороди, прямо на крест, и показалось Шилову, что это он сейчас висит на кресте, прибитый гвоздями. Он сморгнул, и увидел, что это не так, что никто там не висит, что крест пустой и черный, похож на чернильную кляксу.
   - Шилов! Господи, да открой же!
   Шилов вспомнил, что писал на берегу пару дней назад, что выводил в песке, когда речная вода раз за разом стирала его каракули. То же самое слово писал на асфальте Проненко, и слово то было "раб".
   - Шилов! Шилов! Надо поговорить.
   Шилов не ответил. Он открыл дверь на задний двор, и вышел в поле. Шел, руки пряча в карманах, навстречу кресту и солнцу, а у самой вершины холма свернул направо и обогнул вершину; спустился к другому кресту, маленькому и неприметному. Остановился у Валеркиной могилы и, повинуясь порыву, опустился на колени, сложил руки ковшиком, посмотрел на небо и закрыл глаза. Он хотел помолиться, но не знал слов ни одной молитвы. Он хотел сказать Богу все, что о нем думает, но испугался. Он хотел спросить у Бога, что же творится в аду, если это рай, но знал, что Бог не ответит, поэтому тянул и не спрашивал.
   Шилов открыл глаза и понял, что стоит на коленях на грязной земле и выглядит при этом совсем глупо, и до того смешно стало Шилову, что он улыбнулся до ушей и лег на спину в траву рядом с могилой Валерки. Сорвал травинку и сунул ее в зубы, закрыл ладонью глаза, и смотрел в щелку между пальцами на солнце и разнообразнейшей формы облака, которые плыли по небу строем, в одном и том же направлении и с одной и той же скоростью. Шилов смотрел на облака и думал, что дверь, за которой черная пустота и ничего кроме пустоты, есть в душе каждого человека, и некоторые всю жизнь не решаются приблизиться к этой двери, а иные все время стоят на пороге, но и тех, и других рано или поздно вышвырнет во тьму, в которую каждый день уходит Проненко.
   - А вот если все люди одновременно закроют глаза, - прошептал Шилов, чтобы отвлечься, - и представят, что небо не синее, а, к примеру, зеленое или коричневое, а потом откроют глаза - таким оно и станет! Это правда. Кто-то ведь представил, что облака должны ходить строем и стало так.
   Шилов решил проверить. Он закрыл глаза и представил, что небо коричневое, а солнце синее.
   И он открыл глаза.
   И снова закрыл.
   Он долго еще открывал и закрывал глаза, забавляя самого себя изменением цвета небесного свода, и небесного светила, а потом ему стало тошно от мельтешения красок, и он вернул небу обычный цвет.
   Шилов смотрел на обычное голубое небо, на обычное рыжее солнце, и ему стало до того лениво подниматься и даже думать стало лень; он закрыл глаза и уснул, убаюканный запахами душистых трав и медленными, двигающимися строго по порядку, клоками небесной ваты.
  
   Он с трудом удерживался на ногах, он заставлял волшебные свои сапоги влиться, врасти в землю, а руки расставил в стороны, будто останавливал ветер, будто обнимал и отталкивал разбушевавшуюся стихию. Он смотрел в глаза с вертикальными зрачками и на палец, который указывал на смерч за его спиной.
   Он попросил:
   - Объясни мне, пожалуйста, почему я должен пойти туда.
   Он сказал:
   - Мне кажется, я погибну. Ведь невозможно такое, что я войду в смерч и останусь жив, верно?
   Чужак молчал. Он склонил голову к плечу и глядел на Шилова. И не видел в его глазах ненависти Шилов, а только добродушие. Добродушным на вид людям верить нельзя, думал Шилов, но сероглазый - не человек.
   - Докажи мне, что я должен войти в этот смерч, докажи что я не погибну!
   Чужак помотал головой.
   - Ты не будешь ничего доказывать? - закричал Шилов; не потому он кричал, что ему стало страшно, а потому что сама земля вздрагивала и стонала. Тарелка чужого тоскливо звенела, а край ее со скрежетом приподнялся над землей, и мелкие камешки били по блестящему ее боку, оставляя вмятины. Попадали камни и в лицо чужаку, "украшая" его кровоточащими ранками. Шилов почему-то ожидал, что из ран польется синяя, основанная на меди, или, к примеру, белая кровь, но кровь была обычная, цвета клюквы, темно-красная, густая, человеческая. Кровь застывала на лице чужака, а он улыбался и показывал всей ладонью на смерч.
   - Докажи! - закричал Шилов.
   Чужак опустил руки. Он приподнял голову, наклонился над землей, макнул палец в ранку на лице и размашисто написал на земле слово, написал его кровью, и слово это было "раб".
   - Я - не раб... - пробормотал Шилов.
   - Я - не... - закричал он.
  
   Шилов проснулся. Черные тени нависали над ним, загораживая солнце, и он привстал на локтях. Поморщился, потому что лицо успело обгореть на солнце, и кожа зудела. Он протер заспанные глаза, сел. Увидел стоящих рядом грустного великана Семеныча, ухмыляющегося Проненко, Федьку и остальных. Повернул голову направо и заметил печального Духа, который нарядился на этот раз в синюю толстую суконную куртку с разрезом внизу, белыми отворотами и пристегнутым к левому плечу белоснежным эполетом. Начищенные медные пуговицы блестели на его мундире и слепили Шилову глаза; он не сразу заметил стоявшего чуть в стороне Сонечкиного сына. Старик сутулился, смотрел вниз и хрипло дышал, кутаясь в белый с желтыми пятнами халат, а на коленях перед ним стояла Сонечка и плакала, обхватив руками его дрожащие болезненно-желтые колени. Шилов хотел сделать шаг к ним, но Дух загородил дорогу, молодцевато стукнул сапогами друг о дружку и посмотрел на Шилова с презрением.
   Еще дальше, в поле, стоял геликоптер. Он был большой, вместительный, он, казалось, впитывал солнечные лучи и выглядел как малахитовая гора, как огромный прыщ на бескрайнем зеленом поле.
   - Дух нам все рассказал, - глухо проговорил Семеныч, и Шилов кивнул, не стал уточнять, что именно рассказал Дух. И так ясно, что наврал с три короба. Хотя насчет Сонечкиного сына часть правды, наверное, поведал.
   - Это последний шанс для тебя, - сказал Семеныч. - Иди к геликоптеру. Или...
   Только сейчас Шилов понял, что они вооружены, что они сжимают в руках Духовские винтовки. Поблизости нет информационных ведьм, значит остается одна цель - он сам, Шилов.
   Шилов покачал головой.
   Проненко засмеялся. Он хватался за живот, глотал воздух, силясь что-то сказать, но заходился смехом и ничего не говорил. Он тыкал в Шилова пальцем, и его каркающий смех в наступившей тишине был особенно неприятен. От него, смеха этого, еще больше заболела голова у Шилова, и он захотел накричать на Проненко, но вместо этого сказал:
   - А мир-то ваш - подделка.
   Семеныч нахмурился. Федька ухмыльнулся. Проненко продолжал ржать, будто услышал очередную забавнейшую шутку. Остальные зашевелились, зашептались, стреляя глазами в сторону Шилова. Кто-то повесил винтовку на плечо, кто-то, наоборот, поднял ствол и направил на Шилова.
   - Облака строем не ходят, - сказал Шилов, вызывая новый приступ смеха у Проненко.
   Расталкивая толпу, к Шилову кинулась бледная как мел Сонечка. Она упала перед ним на колени и, рыдая, хватала его непослушными руками за штанины, за руки, тянула к себе, к своему лицу. Шилов хотел прикоснуться к ней, хотел снова почувствовать знакомое тепло ее кожи, потрогать ее мягкие седые волосы, но он помнил, что это всего лишь морок, и стоял, не двигаясь, смотрел поверх Сониной головы.
   - Я прощаю тебя... - шептала она. - Я прощаю тебя, Шилов... я люблю тебя, пойми... пожалуйста, пойдем со мной... пойдем к геликоптеру... мы сядем в него вместе, только ты и я, и улетим, навсегда улетим из этого места...
   - Выходи, сероглазый, - сказал Шилов громко. - Я знаю, что за иероглиф ты начеркал на песке. "Раб". Но ты не добился своего. Я никогда не стану твоим рабом.
   Он внимательно оглядывал каменные лица бывших друзей, но видел только одно лицо, и оно принадлежало сероглазому. Он посмотрел на гогочущего Проненко и произнес устало:
   - Ты, Проненко, может, заткнешься, а?
   Проненко, все еще смеясь, утер слезы и сказал, заикаясь:
   - Хех... ты, Шилов, в одном ошибся... хех... в одном ошибся ты, Шилов. Не "раб" то слово означает, вовсе нет...
   Шилов ухмыльнулся:
   - Оставь, сероглазый. Я помню. Я все вспомнил - понимаешь? И тебе больше не запудрить мне голову.
   - Выходи, сероглазый! - закричал он.
  
   Тогда, несколько месяцев, а на самом деле дней назад, мужчина в военной форме мышиного цвета без знаков отличия, сказал ему, Шилову, крупнейшему специалисту по нечеловеческому мышлению:
   - Разведчики из куба Д5 доложили, что обнаружили на планете Калитка разбившийся летательный аппарат сероглазых.
   Шилов тогда, несколько дней назад, вздрогнул, но не подал виду.
   - Для контакта на планету спустился крупный спец из того куба, - продолжил мужчина в сером. - Он пропал. Пропали, к тому же, несколько оперативников, пытающихся вступить в переговоры с чужаком. На наши запросы чужак не отвечал. Предложения игнорировал. Когда пропало еще несколько человек, полковник, командующий операцией, отдал приказ бомбить сектор, куда приземлилась тарелка. Это ничего не дало. Чужак закрылся от ударов, используя неведомую технологию. Полковник действовал против приказа, его разжаловали и отдали под трибунал.
   - Вы хотите, чтобы я пошел на контакт с сероглазым? - помолчав, спросил Шилов.
   - Именно, - кивнул мужчина. - Если не вы, то кто?
   Шилов смотрел на голографическую карту, на стулья, обитые бархатом, на блестевший в свете тусклых квадратных ламп стол.
   Он знал, что кроме него - на самом деле некому.
  
   - Ты взял мои представления о рае, распотрошил мое подсознание, с ловкостью матерого рыбака выуживая из него знакомых людей и отрывочные знания и представления: о библии, о мире, о боге. О Сонечке, - пробормотал Шилов и погладил ее волосы, а она заплакала еще горше. - Ты создал этот недорай в моем собственном мозгу, создал для одной единственной цели: чтобы я сел в геликоптер. Ты ошибся в мелочах: облака не ходят строем. Люди не могут каждый день устраивать вечеринки. Еда и одежда не появляются из ничего. Наверное, ты спешил, вот и пожертвовал логикой мира. Думал, что быстро меня сломаешь. Ты хотел увезти меня... куда-то. Куда? Зачем?
   Семеныч молчал. Проненко смеялся. Дух вертел пальцем у виска и нашептывал на ухо кому-то из толпы. Федька морщил лоб, приставив к нему указательный палец, и, кажется, крепко о чем-то задумался. Сонечкин сын катался по траве и стонал, а из-под распахнувшегося халата выглядывали белые семейные трусы и старческая кожа с незаживающими язвами на ней.
   - Вы все - ненастоящие, - проговорил Шилов. - Хватит.
   Они стали плавиться. Люди уходили, уносились, растворялись в свинцово-сером небе, таяли, словно ведьмы из сказки, растворялись в дожде. И Шилов понимал, что каждый их шаг, этих людей, смерть Валерки, пьянка, любовь Сонечки и все остальное, были направлен на то, что бы он вошел в геликоптер. Он только не знал, зачем им это понадобилось.
   Плавилась трава под ногами, превращаясь в скучный серый камень, последний раз сжала его запястья Сонечка и оплавилась и исчезла тоже, превратившись в седое облачко, которое унеслось в серое небо. Дольше всех держалась громада геликоптера; да она, кажется, и не собиралась исчезать, становилась больше и больше, светлела и загораживала солнце. Вскоре Шилов понял, что никакой это не геликоптер, а вихрь, смерч, что протянулся от земли до неба. Шилов посмотрел на свои руки и увидел, что на них серебристого цвета перчатки. Он приподнял ногу и увидел, что на ней сапоги из странного материала, который повторяет контуры земли, и вспомнил название этих сапог на сленге космонавтов: морфозки. В лицо ему ударил ветер, ядовитый воздух раскалил легкие, и Шилов схватился за капюшон и натянул на голову. Капюшон превратился в гермошлем, и, растянувшись тонким слоем на голове Шилова, стал прозрачным и позволил Шилову свободно дышать Он обернулся и увидел глянцевую черную летающую тарелку и сероглазого чужака, который улыбался и указывал на вихрь. Лицо его было изуродовано кровавыми стигмами, а грязные черные волосы развевались на ветру; на земле у ног чужака кровью было начертано слово "раб".
   - Ты силен, - сказал Шилов, и голос его звучал глухо. - Ведь прошло минут десять, так? А ты уместил в мою голову целую жизнь. Зачем весь этот цирк, чужак? Ты мог просто-напросто заставить меня войти в вихрь, и я бы погиб. Ты мог, но не сделал. Почему?
   Чужак не отвечал. Чужак показал на слово, которое красным горело на сухой земле.
   - Я знаю, что означает это слово! - крикнул Шилов.
   Чужак покачал головой, а потом закрыл глаза, и не открывал их, сколько Шилов ни звал его.
   Вихрь приближался. Ветер наседал, как цепной пес, сбивал с ног, и Шилов почувствовал, что его захватывает, всасывает туда, в черную дыру, и сделал шаг, еще один и еще - прочь от летательного аппарата сероглазого. Шилов пытался бежать, но не мог, и ему приходилось хорошенько постараться только для того, чтобы остаться на месте. Он вспотел от напряжения, а умная техника убрала пот с кожи, и Шилов вспомнил, что не все еще способности скафандра использовал. Он нащупал на правом бедре выступ, похожий на бородавку, и вдавил его в скафандр. Наркотик-стимулятор проник в тело, и кровь забежала горными ручьями по его жилам, и он сам побежал, а ветер пытался догнать, забрать его с собой, но у него ничего не получалось.
   Сзади заскрежетало и зашумело, и Шилов обернулся, чтобы увидеть, как смерч пожирает черный летательный аппарат, курочит его, раскидывает запчасти по земле.
   Шилов бежал, и с каждым шагом воспоминания возвращались к нему, и он вспомнил, кто он такой, вспомнил, на кого работает и кто дал ему это задание. Шилов вспомнил, кто такая Сонечка, его "боевой" товарищ, работающий в том же ведомстве, что и он. Понял, что та, наведенная сероглазым (наведенная ли?) любовь осталась. Он вспомнил всех остальных и бежал быстрее, бежал от воспоминаний, как от чумы, потому что не знал, чего хочет больше - быть может, остаться и дождаться смерча? Он не знал, какая жизнь лучше - искусственная, которую придумал за него сероглазый, или эта, настоящая.
   Впереди нарастала громада корабля, на котором он прилетел, и люди в таких же серебристых скафандрах, как у него, бежали ему навстречу. Он упал им на руки, истощенный, они потащили его к кораблю, а он смотрел на свинцовое небо и пепельно-черные тучи, которых несло туда, в сторону смерча.
   - Тучи не строем... - пробормотал Шилов и потерял сознание.
  
   Шилов сидел в своей маленькой каюте, стены которой были обиты зеленым бархатом, и смотрел в иллюминатор на космос, хотя знал, что никакой это не космос, а видео, но все равно смотрел, положив руки на столешницу, а голову на руки. Шилов попытался вычислить среди множества звезд желтого карлика, Солнце, но не смог и плюнул на это дело. Ему вспомнились слова программиста Проненко, который никогда не ходил с ними в бар после работы, который гаденько улыбался в ответ на все предложения. Как-то Проненко рассказал забавную байку: по его словам одна взбалмошная тетка решила покончить жизнь самоубийством. Была она весьма необразованная, и для процедуры выбрала космический корабль. Решила молотком разбить иллюминатор в своей каюте и выброситься в открытый космос. Проненко, хихикая, рассказывал, как тетка долбила видеоиллюминатор сначала у себя, а потом у соседей, которые отошли по надобности, как из-за нее полетела видеосистема туристического корабля, и кое-кто из пассажиров получил удар, увидев в иллюминаторе черноту, а кто-то и вовсе повредился в рассудке. История была забавная, но, вспоминая настоящего Проненко, Шилов не мог не думать и о том Проненко, из рая, наведенного чужаком, и ему становилось тошно.
   Шилов достал из ящика стола пухлую книжицу в кожаном переплете, Библию, и стал читать, но никак не мог сосредоточиться, и отложил томик. Сзади зашумели сервомоторы, но Шилов не обернулся, потому что знал, кто пришел.
   Она подошла к нему и остановилась справа. Он оглянулся и увидел форменные синие брюки, отутюженные, с рубиновыми лампасами, синий мундир с блестящими серебряными пуговицами на обшлаге, лацканах и воротнике. Он посмотрел выше и увидел ее лицо, водянистые зеленые глаза и седые волосы.
   - Привет, Соня, - поздоровался Шилов.
   - Привет, Костя, - сказала она. Он понял, что Соня Плошкина взволнована: она мяла в руках берет и избегала глядеть на него.
   - С банкета только? - спросил, улыбнувшись, Шилов.
   Она кивнула:
   - Да. В новостях передали, что появление сероглазого было чревато известными последствиями. Но наши доблестные вояки его, чужака в смысле, ликвидировали... ну ты понимаешь.
   - Понимаю.
   - Почему не пришел на банкет? - спросила Соня.
   Он промолчал.
   - Что-то изменилось? - спросила она и коснулась его руки, Шилов вздрогнул от этого прикосновения, как от электрического разряда, но не подал виду. - Ты так странно посмотрел на меня, когда поднимался на борт...
   - Как твой сын? - грубо перебил ее Шилов, и Соня, убрав руку, ответила сухо:
   - На лечении, спасибо.
   - С ним все будет хорошо, - сказал Шилов глухо. - Преждевременное старение лечится.
   - Я знаю.
   - Ты умеешь играть на гитаре?
   Плошкина удивленно посмотрела на него:
   - Почему ты спрашиваешь?
   - Умеешь?
   - Немного... - Она замялась. - В студенческие годы выучилась.
   - Ездили на речку, жгли костры? - спросил Шилов.
   - Нет. Мы на Луне обычно отдыхали, на море Дождей.
   - Ясно. Соне... Соня!
   - Да?
   - Я забыл, - помявшись, сказал Шилов. - А в сеть лезть не хочу. Ты же знаешь язык сероглазых, да?
   Она пожала плечами:
   - Довольно неплохо. Все-таки я - переводчик, - она усмехнулась.
   - У них есть иероглиф, который означает "раб". Но у него два значения, я запамятовал, какое второе...
   - "Те-ка-цтокл", - сказала Сонечка. - "Вера".
   Шилов промолчал.
   Она развернулась и вышла. Шилов клял себя за то, что упомянул ее больного сына, а потом снова сгорбился и опустил руки на столешницу, а голову - на руки, и смотрел на проплывающий мимо искусственный космос, и думал, что бы было, если б он поверил, всего-навсего поверил сероглазому, и сел в геликоптер. Умер бы? Или нет? А если нет - то что? И что случилось со всеми теми, кто поверил чужаку и сел в геликоптер, что произошло со всеми теми специалистами и солдатами, которые поверили в рай, дарованный чужаком, и вошли в смерч? Счастливы ли они? Счастлив бы стал он, если б сел в геликоптер вместе с той, ненастоящей, но теплой и родной Сонечкой?
   Шилов смотрел в иллюминатор и думал, что на Земле ему предстоит неслабая реабилитационная программа, что его станут исследовать десятки психологов и ученых, что ему будут задавать и задавать вопросы, что его станут лечить, избавляя от последствия вторжения в его тело иноземного разума, и только через месяц или два он вернется в свой маленький домик в десяти километрах от Воронежа, на краю вековечного леса, выращенного генетиками ко дню стодвадцатилетия победы. Он будет рыбалить на берегу кристально-чистой речки, прочтет кучу бумажных книг, прислушиваясь к шуму дождя на улице, а если будет настроение, поболтает о том, о сем с домовым Афоней, который живет на чердаке. Меланхолик Афоня промолчит в ответ и продолжит как ни в чем ни бывало вязать носки, а он будет говорить и говорить. Чаще всего он, наверное, будет упоминать Сонечку, и то, что благодаря чужаку выяснил, что любит ее. Он расскажет Афоне о том, что есть вера и есть бог. О том, что так и не понял: человек ли создал бога или бог - человека. Он будет говорить о многом, а потом, однажды, в передней зазвонит видеофон, и его вызовут в Ведомство. Там он встретится с Семенычем, Соней, Проненко и остальными, с месяц послоняется по коридорам Ведомства, а потом ему дадут новое задание.
   Все это будет потом.
   А сейчас - искусственный космос, стол и выключенный стереоэкран на нем, две койки на стенах, одна из которых аккуратно застелена, и шкаф, полный бумажных книг.
   И чужие серые глаза, которые, кажется, отражаются в ненастоящем иллюминаторе.
  
   БАЗА
  
   "Слова "fee, fi, fo" не существуют в английском языке. Долорес взяла эту фразу из сказки про Джека и Великана. Когда Джек убегал от Великана, он слышал, как тот, настигая его, повторял "fee, fi, fo, fum". Таким образом, этот вымышленный термин означает плохое обращение с детьми, издевательства над ними."

Выужено из всемирной сети

  
  
   Автобус трясся на ухабах, подпрыгивал в воздух и, чудилось, даже зависал над землею, и будто бы прорвав пространство, нырял в безвоздушную среду. Автобус вызывал в Шилове острую потребность сойти на ближайшей остановке, чтобы облегчить желудок, который и без того был отравлен космофлотской пищей. Остановок, однако, не предвиделось - до самого конца пути.
   Шилов сидел на заднем сидении, обитом потрескавшимся кожзамом, а рядом сидели его коллеги по работе, веселый великан Семеныч в легкомысленной желто-зеленой безрукавке и истерханных шортах и программист Проненко, кислая физиономия которого одинаково паскудно воздействовала на пассажиров, как на лайнере, так и здесь. Пассажиры обычно сжимали губы в тонкую красную линию и старались отсесть подальше.
   Троица держала на коленях одинаковые спортивные сумки, забитые всяческим барахлом, имеющим прямое или отдаленное отношение к нынешнему предприятию, то есть рыбалке. Все трое в этот ранний предрассветный час сидели, прислонившись к спинкам кресел, и лениво оглядывали салон, который был заполнен наполовину.
   Конец сезона, думал Шилов, печальное время, осень, упадок туристического бизнеса, время, когда на первый взгляд все в порядке: крики детей на пляже еще слышны, но улицы уже пустынны и даже цыгане, промышлявшие торговлей безделушек, ушли неведомо куда. Шилов знал, что это такое, он родился и вырос в курортном городе.
   Час назад они вышли из космопорта, совершенно разбитые после антиаллергенных прививок и проглоченных таблеток, способствующих акклиматизации. В автобус заползли таким образом не люди, а креветки, лишенные подобия мысли. В таком, креветочном состоянии, они и пробыли всю поездку. Единственно, Семеныч пытался иногда хохмить, веселить товарищей, но те не реагировали вяло, и Семеныч умолкал, роняя подбородок на грудь, похожий на орла, заточенного в клетку, а потом вздрагивал, просыпался и снова начинал шутить; шутил однообразно, одинаково. Шилов с содроганием в сердце прислушивался к бурлению в желудке и невпопад кивал Семенычу, а Проненко, придерживая рукой соломенную охотничью шляпу с пером, в ответ бухтел и ни слова из его бухтенья понять было невозможно.
   Автобус был стилизован под старину, и казалось чудом, что он не разваливается. В оплавленные по краям трещины (будто кислота разъела ржавые бока), задувал прохладный влажный ветер, в открытый люк в потолке пробиралась кусачая мошкара. Мошкара внешне напоминала земных комаров и кусалась примерно также, только больнее. У Шилова чесалось уже в восьми местах сразу, но он все еще ленился почесаться. Он вяло водил рукою по воздуху, отгоняя мошкару, но мошкара его руки не боялась и смело пикировала на Шиловские запястья и ладони.
   - А ведь х-хорошо, - Семеныч толкнул товарища в бок, - первый наш отпуск за черт знает сколько времени! А? Какой я молодец, что выпр-росил!
   - Хорошо, - буркнул Шилов. - Ты, Семеныч, молодец.
   От скуки он принялся разглядывать пассажиров автобуса, но это были самые обычные туристы, ничем не примечательные, такие же разомлевшие, усталые после медицинской процедуры в космопорте. Кое-кто, однако, выглядел живее, румянее, наверное, то были матерые рыбаки, не первый год рыбачившие на озере.
   За окнами проносились темные, созданные, кажется, из одних смоляных теней джунгли, а в просветы между толстокорыми деревьями, оплетенными растениями вроде вьюна, моргали сонные звезды. Небо на востоке побледнело, затуманилось в ожидании прибытия светила. Картинка была, пожалуй, красива и даже очень красива, да, черт возьми, прекрасна она была, картинка эта, но Шилов не умел в этот момент своей жизни оценить ее красоту. Он тупо пялился на восток и изо всех сил надеялся, что автобус приедет на базу скоро и что желудок выдержит до того времени пытку автобусом.
   - Для рыбалки я взял а-атличнейшую пилу на атомных батарейках! - весело воскликнул Семеныч и снова пихнул Шилова в бок. Бок заболел. Шилов, решившись, потер ребра, а заодно поскреб в двух из восьми мест, где чесалось.
   - Фирмы "Шворц"? - спросил унылый Проненко.
   - Чего?
   - Пила фирмы "Шворц"?
   - А ну да... ну да, "Шворц"! Отличнейшая пила для рыбалки на озере!
   - У меня такая же, - сказал Проненко и горестно вздохнул, замолчал, с немой тоской разглядывая заляпанный грязью потолок. Проненко напоминал ослика Иа-Иа из старинной детской книжки.
   - А у тебя какая пила, Шилов?
   - Ты знаешь, - буркнул Шилов. - Мы это еще в корабле обсудили. У меня пила точно такая же.
   - "Шворц"? - уточнил Семеныч.
   - Да, "Шворц".
   - На атомных батарейках?
   - Семеныч, мать твою! Да, на атомных!
   Семеныч захохотал, обнял коллег за плечи, прижал к себе и воскликнул на весь салон:
   - Мы - замечательная команда, мужики!
   Люди впереди заворочались, заворчали, кто-то матюгнулся со сна, а иные вдруг потянулись к выходу, таща по узкому проходу баулы на колесиках. Шилов сначала подумал, что они убегают испуганные ревом Семеныча, но потом понял, что автобус приближается к пункту назначения.
  
   Когда они вышли, было все еще темно. Сзади частоколом тянулся к небу лес, девственные джунгли, как называл его про себя Шилов, а впереди в глинистую землю врастал длиннющий забор из металлической сетки, напоминающий вольеру в зоопарке, и невысокие ворота из сплошного металла, выкрашенные в серый цвет. За забором угадывались очертания уютных с виду домиков из дерева или искусной подделки под него (что скорее всего). Домики стояли на сваях, и Шилову они напоминали жилище Бабы-Яги.
   Прибывший народ выстроился вдоль забора, сгруппировался, кто-то закурил, а кто-то посасывал баночное пиво, купленное в космопорте. Водитель, зеленокожий местный бугай, одетый в плавки и белые тапки, крикнул, вцепившись четырехпалыми клешнями в кромку забора, что-то на родном гортанном наречье. В ближайшем доме ухнуло, загремело, в оконце под самым потолком загорелся свет. На пороге дома возник сухощавый зеленокожий, судорожно подтягивающий семейные трусы. Он вразвалочку зашлепал трехпалыми лапами по сырой траве. В руках абориген держал яркий ручной фонарик. Подойдя к воротам, он из-под трусов извлек связку ключей (к чему она крепилась? - подумал удивленный Шилов) и ловким движением воткнул самый большой ключ в висячий замок, повернул. Ворота со скрежетом распались на две створки и распахнулись.
   - Все как в старину, - восторженно прошептал Семеныч. - Даже замок, ты глянь, старинный, покрытый благородной патиной!
   - Какой, к черту, патиной? - сказал злой Проненко. - Это ржавчина.
   - А в нос? - с угрозой спросил Семеныч. - Ты, Проненко, бросай это дело, хватит мне тут, Проненко, отдых портить!
   - Я разве порчу? Я указываю на объективный недостаток замка.
   - Это ты своим подчиненным программистам на объективные недостатки указывай, а здесь не смей, из объективных недостатков состоит жизнь и это, черт возьми, прекрасно.
   - Э-эх... - сказал Шилов, переступая невидимую черту, которая отделяла территорию базы от девственных джунглей.
   Вслед за остальными туристами они прошли внутрь. Из домика смотрителя выбежали еще двое зелененьких, жабоподобных. Они поделили туристов на три группы и повели каждую группу по своей тропинке. Сзади зафырчал, разворачиваясь, автобус. На базе было тихо, только стрекотали цикады в высокой траве, да в одном домике шепотом переругивались люди, которые, вероятно, так и не легли, просидев всю ночь за кружечкой местного пива, сваренного из хмеля, солода и ромашек. Шилов с научно-испытательским интересом разглядывал выныривающие из темноты столы для настольного тенниса, беседки, оплетенные вьюном, синие биотуалеты. Вот на этих столах, думал Шилов, я разделаю в теннис неуклюжего Проненко под орех, вот в этих беседках я разделаю в шахматы тугодума Семеныча под орех, вот в этих биотуалетах... Биотуалеты встречались на каждом шагу. От базы пахло стариной, прошлым или даже позапрошлым веком, детством, книжками про величественные достижения прошлого тысячелетия, и Шилов шагал широко, доверившись романтике покрытых плесенью веков, и чувствовал себя одновременно ребенком и первооткрывателем.
   Зеленокожий проводник привел их к просторному дому, расположившемуся на бугре чуть в стороне от остальных. Дом был двухэтажный, с пристройкой, забитой разнообразнейшей рыболовной снастью (зря пилу тащил, отстраненно подумал Шилов), со спутниковой антенной-тарелкой, свежей белой краской на псевдодеревянных стенах, резными наличниками и верандой с узким столиком для чаепитий, кофепитий и всяческих других "питий". Семеныч и Проненко, получив ключи, тотчас же прошли в дом, зажгли в прихожей свет, завозились, громко переговариваясь, а Шилов остался на пороге, сжимая свою дурацкую сумку в руках. Зеленокожий внимательно смотрел на него и терпеливо ждал.
   - Хорошо тут у вас, - сказал Шилов, с наслаждением втягивая в себя свежий, напоенный ароматом инопланетных трав, воздух.
   Это стало сигналом для зеленокожего. Он достал из трусов покетбук, щелкнул когтями по клавиатуре, спросил:
   - Господин Шилов и с ним двое?
   - Да.
   - Распишитесь.
   Шилов размашисто расписался пальцем прямо на дисплее покетбука. Зеленокожий довольно кивнул:
   - Теперь вы официально зарегистрированы на базе "Кумарри". Удачной рыбалки!
   - Спасибо, - вежливо поблагодарил Шилов.
   - У вас красивый почерк.
   - Спасибо. А у вас отличный покетбук.
   - Спасибо. На самом деле покетбук - говно.
   - Э-эх... - замялся Шилов.
   - Будьте осторожны с девочкой, который живет напротив, - неожиданно сказал зеленокожий. Шилов хотел поправить его, но вспомнил, что аборигены не воспринимают понятие пола, потому что сами его не имеют.
   - А что не так? - спросил он.
   Зеленокожий не ответил, но напрягся, кожа на его покатом лбу пошла складками, обвисла, а оранжевые глаза помутнели, покраснели. Шилов посмотрел вперед, на дом напротив, к боку которого была прислонена обшарпанная моторная лодка, и увидел на его пороге худенькую девчушку в белой пижаме. Он вздрогнул, потому что девчонка напоминала привидение. Она смотрела прямо на Шилова черными глазами, напоминающими пустые глазницы в черепе, длинные ее волосы цвета вороного крыла развевались на ветру. Она что-то говорила.
   Шилов прислушался.
   - Фи, фай, фо... фи, фай, фо...
   - Привет, - буркнул Шилов и сейчас же обругал себя за дурацкую фразу. Оглянулся на зеленокожего, ища поддержки, но зеленокожий уже исчез и только трава осталась примята в том месте, где он только что стоял. Шилов вновь посмотрел на дом напротив, но девочки уже не было, верно, передумала маяться дурью и вернулась в постель, досыпать. Куда ее родители смотрят? Шилов пожал плечами. Вспомнил, что по дороге сюда мучился от волнения в животе и поискал взглядом биотуалет.
  
   В помещении от сонного состояния не осталось и следа. Троица ожила. Семеныч суетился, расставляя на столе, что стоял посреди большой и светлой комнаты, разнообразнейшую выпивку и закуску, припасенную загодя. Проненко со скоростью кухонного автомата крошил перочинным ножичком салаты и заправлял их оливковым майонезом. Шилов закатал рукава и пришел товарищам на помощь.
   - Сейчас выпьем чуть-чуть, - говорил Семеныч, - потом в душ и на рыбалку. До рассвета совсем немного осталось. Заодно с народом познакомимся. Ух, как я соскучился по нормальному человеческому общению! - проревел он, отхватывая большущими своими зубами изрядный кусок сыра и проглатывая его. У Шилова потекли слюнки, а Проненко как всегда остался безучастным.
   Семеныч достал бутылку и налил водку в рюмки, которые прихватил запасливый Проненко.
   - За что пьем? - уныло спросил Проненко, перекатывая рюмку в узких нервных ладонях и нагревая таким образом благословенный напиток.
   - Там девочка напротив, она напевала считалочку, - сказал задумчиво Шилов.
   - Это тост такой? - мнимо удивился Семеныч и проревел: - Грустные у тебя тосты, Шилов, совсем печальные, не по-человечески это, сразу видно - специалист по нечеловеческой логике!
   Проненко гадко захихикал, а, впрочем, может и не гадко вовсе, но Шилову показалось, что все-таки гадко, потому что он недолюбливал Проненко, не переносил его смех, вроде и обычный, к которому примешивался странный звук, будто несмазанные шестерни терлись друг о друга. Шилов не любил его половинчатую улыбку, похожую на театральную маску, когда одна сторона рта улыбается, а другая, нет, не грустит, другая остается в обычном свом состоянии, сжата в линию. Но больше всего Шилов ненавидел подколки, постоянное пристальное внимание к нему, к Шилову, со стороны Проненко, в те минуты, когда он оказывался поблизости.
   - Это не тост, - терпеливо пояснил Шилов. - Напротив действительно девочка живет. Бледная как смерть. Зеленокожий сказал, что надо быть с ней осторожнее. Почему - не объяснил.
   - Эти зеленокожие - хорошие ребята, - немедленно согласился Семеныч, поднял рюмку вверх, глянул на нее с хитринкой, с веселой улыбкой до ушей, вот, мол, как проглочу тебя, родная, милая, как обожгу тобой желудок, прозрачная подружка русского человека, жидкость огненная, слеза воина наичистейшая, как выпью - тогда и узнаешь ты почем фунт лиха! - За местных!
   - За местных! - согласился Проненко и чуть-чуть приподнял свою рюмку, глядя на нее с ненавистью.
   - За местных, - покорно повторил Шилов и посмотрел на рюмку нейтрально.
   Стукнулись, выпили. Семеныч занюхал рукавом, и лицо его расплылось в сладкой улыбке. Глаза он прищурил, и рукой с зажатой рюмкой провел по воздуху, дирижируя невидимым оркестром, состоящим из бутылок с алкогольными напитками всех разновидностей. Проненко поспешно заталкивал в рот и жевал соленые огурчики, которые по привычке звал корнишончиками, и пхахвивалы, которые по привычке звал лхахвалами. Шилов выждал пять секунд, чтобы прочувствовать, как горячая жидкость течет по пищеводу и ухает в желудок, как тепло распространяется из желудка по всему организму, нейтрализуя действие противоаллергенной заразы. Водку закусил пхахвивалой, на которую намазал толстый слой сыра, чудеснейшего грибного сыра, что производился на сырной фабрике, где директором дедушка Семеныча, крепкий старичок в фуражке, по старости лет притворяющийся потомком казаков. Семеныч с удовлетворением посмотрел на Шилова, на сыр, кивнул, облизнулся и сказал, наливая по второму кругу:
   - Между первой и второй наливай еще одну!
   - Так это и есть вторая, - сказал о чем-то крепко задумавшийся Проненко. Он сжал двумя пальцами подбородок и пощипывал едва отросшую жидкую бородку.
   - Нет, это та, которая между ними, - возразил Шилов, которому было все равно, лишь бы возразить Проненко. Проненко посмотрел на него из-под бровей и ничего не ответил, а Шилов мысленно обругал себя. Все-таки ты, Шилов, странный человек, сказал он себе, почти с любой гуманоидной и негуманоидной тварью договориться можешь, а с людьми - только со скрипом.
   - Так что за девочка напротив? - спросил, хрустя огурцом, Семеныч. Оказывается, он успел выпить, пока Шилов и Проненко перестреливались взглядами, и Шилов, сообразив, что оплошал, тут же проглотил содержимое своей рюмки, и, поперхнувшись, сунул в рот соленый помидорчик, маленький, круглый, похожий на вишенку, а Проненко, наоборот, только пригубил и вернул рюмку на место. Вернул, ударив о столешницу, вернул твердой рукой, как бы говоря Шилову: нет, Шилов, не закончили мы нашу беседу и взглядами подрезать друг друга не закончили тоже, последний и решительный бой нам еще предстоит.
   - Девочка, да... - пробормотал Шилов, смущенно почесывая нос. - Самая обычная девочка, человеческая, в пижаме, считала на английском. Фи, фай, фо, как-то так. Если не ошибаюсь, это такая английская считалочка, а может и не английская, но западноевропейская - точно.
   - Западноевропейская, значит, - Семеныч по-отечески улыбнулся, схватил бутылку и ловко, как фокусник, разлил водку по рюмкам и объявил третий тост, за родителей. Шилов сразу же вспомнил папу, энтомолога, его сачок и куцую бородку, старинные очки с ореховой оправой и черные брюки на подтяжках. Папа был не от мира сего и предпочитал всю жизнь ловить бабочек, а не заниматься воспитанием сына. Воспитанием занималась мама, серьезная женщина, коротко стриженная, вечно одетая по форме, служащая не в последнем чине при исследовательском институте внеземного разума. Именно благодаря матери Шилов стал тем, кем, собственно, и стал, специалистом по нечеловеческой логике. А, впрочем, не специалистом совсем, но об этом в другой раз.
   Они выпили. Проненко опять пригубил, а Семеныч снова проглотил водку залпом, и все ему было мало, этому богатырю-человеку, и он налил еще раз. Ни с того ни с сего лампочка в розовом абажуре затрещала, мигнула. Тени побежали по большой комнате, заглядывая в углы, рассекая на клетки стены, проникая между мерно гудящим холодильником и старинной газовой плитой, забираясь в щели в полах, сложенных из длинных досок. За окном, в которое видны были поставленные пирамидой лодки, загрохотало и ударил гром - будто сковородкой по медному тазу. Приближалась гроза.
   - Вот тебе и первая рыбалка, - грустно сказал Семеныч и налил снова: - А не выпить ли нам, други?
   - Ты погоди, - отмахнулся Шилов, отставляя свою рюмку в центр стола. - Хватит, с непривычки голова кружится. Надо еще дом исследовать, два этажа все-таки. И помыться.
   - Я уже был наверху, - сказал Проненко, держа огурчик вилочкой на весу, как истинный интеллигент. - Там душ и три комнаты. Туалета нет.
   - Туалет внизу, - сказал Шилов. - Биотуалет. Их там много, все синие.
   - О! - сказал Проненко и замолчал.
   Семеныч все-таки выпил. Посмотрел на друзей виновато, налил и выпил еще раз. Потом решительно схватил бутылку за горлышко и засунул в холодильник. Вскинул брови и достал из холодильника початую бутылку сиреневого вина. Этикетки на бутылке не оказалось. Бутылка была круглая, пузатая, местного производства. Шилов видел такие в магазинчике возле космопорта. Жаль, времени не нашлось купить парочку на базу. Впрочем, здесь тоже должно продаваться вино, подумал Шилов.
   - Насладимся местным вкусом? - спросил Семеныч и встряхнул бутылку, наблюдая за осадком. Делал он это, многозначительно прищурив глаз, хотя Шилов знал, что Семеныч при всех его талантах совершенно не смыслит в винах.
   - Потом, - сказал Шилов, хватая сумку. - Пойду гляну на комнату.
   Он направился к лестнице. Проненко, вяло переступая ногами, пошел за ним.
   Лестница была деревянная, скрипучая, нарочито ненадежная. Она привела Шилова на второй этаж, в узком коридорчике которого он с трудом умещался. Здесь было две двери по бокам, на дальней двери с левой стороны висел прибитый к дерматину картонный мальчик, мылящий голову под нарисованным душем. Шилов, не долго думая, нырнул в ближайшую дверь. Огляделся. Комнатка оказалась ничего себе, жить можно. Пол голый, деревянный, но теплый и гладкий. Кровать на пружинах, с толстым матрацем, с двумя пузатыми подушками, взбитыми преотлично. Рядом с кроватью - стол с маленьким старинным телевизором. Шкаф для книг справа. С книгами. Шилов бросил сумку на кровать, подошел к шкафу. В шкафу было полное собрание сочинений Жюль Верна, томик Толстого с номером семь на потрепанном корешке, Оскар Уайльд, Байрон, Пушкин, Лермонтов, Ремарк, две или три книги без корешка, драный Умберто Эко, потертый и покрытый масляными пятнами Пелевин, исчерканный синими чернилами Достоевский, томик стихотворцев серебряного века, обшарпанный и, кажется, заплеванный. Шилов вытащил толстую книгу без корешка, и книгой этой оказался фолиант Стивена Кинга. Шилов рассеянно пролистал книгу, ни за что не цепляясь, и сунул ее на место. Вернулся к сумке и принялся разбирать ее.
  
   Примерно через полчаса они, хоть и не договаривались заранее, стояли внизу, в большой комнате. С пилами "Шворц" и брезентовыми сумками наготове. На улице гремело, но дождь был слабый, так, моросил слегка, размазываясь прозрачными кляксами по стеклу. Они вышли на порог и радостно вдохнули свежайший воздух. Воздух вернул им чувства, ощущения, и они, испытывая необыкновенный душевный подъем, ступили на твердую землю. Земля, впрочем, была не совсем чтобы твердая, а скорее раскисшая.
   Почти рассвело, но дома и земля оставались серые. Многие рыбаки, испугавшись непогоды, остались в домиках, но не таковы были Семеныч, Шилов и Проненко. Хотя Проненко, пожалуй, был такой, но в компании он хоть немного, но преображался.
   - Я знаю эти места, я был здесь, - сказал Семеныч глухо, точь-в-точь первопроходец на чужой планете. - Посмотрите! - Он ткнул мясистым своим пальцем, указывая на пластиковый столб-указатель, который заостренной планкой целился прямо в надвигающуюся грозу.
   Они свернули к столбу, прочитали на планке, прибитой к нему "К озеру" и пошли по выложенной серым камнем и ракушками тропинке на восток. Впереди медленно шагала парочка в дождевиках, двое мужчин, с пилами наготове. Наша компания приноровилась к их шагу и держалась на одном расстоянии.
   Они миновали несколько беседок и теннисных столов, накрытых целлофаном. Дорога шла под уклон, на обочине росли ромашки вперемешку с местными растениями, по большей части неопрятными и неприятными на вид. Небо давило на Шилова так, как, наверное, давит медленно опускающийся потолок в запертой комнате, но Шилов старался не обращать внимания на небо и глядел на укутанные в брезент фигурки впереди. Фигурки двигались медленно, с достоинством, веяло от них чем-то из давних времен, времен покорителей земли и околоземного пространства. Одна фигурка была выше и это, вероятно, был отец, а вторая ниже - сын. Отец и сын о чем-то переговаривались едва слышно, но из-за шума дождя понять о чем, было невозможно.
   Минут через пять по гранитной лестнице они спустились на каменистый берег, глухо блестевший под дождем, и Шилов, наконец, воочию увидел то, чем знаменито это озеро, да и, в общем-то, вся планета.
   Озеро было круглое, не очень большое, а воздух здесь был прозрачен даже в непогоду, и его, озера, дальние берега, заросшие мощными пальмами (вернее, деревьями, походящими на пальмы) можно было бы увидеть без труда. Можно было бы, если б не огромное чудище, похожее на осьминога (только ног у него оказалось много больше), которое выглядывало из воды, похожее на серый глянцевый остров, покрытый крупными буграми и струпьями. Ноги его, походящие на вермишелины, протянувшиеся под водой, лежали одновременно на всех берегах, и их, покрытых тончайшими присосками, было великое множество. Одна нога приходилась примерно на каждый пять метров кромки берега. Ноги лежали на берегу, выбираясь из воды метров на пять-шесть и едва заметно вздрагивали. Присоски на этих необыкновенных ногах то сужались, то увеличивались, раскрываясь, обнажая узенькие дырочки, из которых со свистом выходил вонючий пар. На пляже пахло кровью, спиртом и шашлыком. В стороне Шилов заметил выстроившиеся полукругом биотуалеты. По одному на каждые пять метров. У одного из них стояла палатка, из которой как портрет из рамы выглядывал рыжий мальчуган и сонно зевал. Мальчуган торговал вином, закуской и сувенирами.
   - Вот оно, чудо природы! - проревел Семеныч, распугивая мелких птиц, походящих на чаек. Чайки с кряканьем умчались в небо, а потом камнем рухнули в озеро и показали, что умеют неплохо нырять и плавать под водой.
   Двое мужчин, которые шли впереди, уже расположились у одной из ног мега-осьминога. Первый достал из заплечного мешка блестящую нержавеющую пилу фирмы "Шворц", второй прижал руки к бокам и нарочно, солдатиком, упал на ногу чудища животом и придавил ее своим весом к гладким камням. Первый стал пилить. Нога вздрогнула, но тут же успокоилась. Первый пилил с толком, с расстановкой, в стороны брызгала кровь. Невыносимо воняло тухлой рыбой.
   - Пора и нам, - сказал Семеныч и повел их к свободной ноге. Дождь немного усилился, и Шилов поскальзывался на мокрых камнях. Он балансировал с помощью рук, и удивлялся спокойствию Проненко, который так запросто шел впереди и ничего не боялся.
   У самой кромки воды они остановились. Семеныч вооружился пилой, Проненко тоже. Стало понятно, что почетная роль "удерживателя ноги" досталась Шилову. Шилов поморщился и закричал, перекрикивая ливень:
   - Семеныч, я никогда не рыбачил!
   - Ничего сложного! - ответил Семеныч радостно. - Это тебе не космический корабль водить! Придави осминожью ногу к земле - и порядок.
   - А она меня не столкнет?
   - Не бойсь, она смирная!
   Они подошли к ноге чудища. Вблизи нога выглядела массивнее, но все равно не такая уж толстая. Присоски на ней были громадные и то, что издалека казалось щелочками, представляло собой дыры в полпальца толщиной с лохматыми краями. В дыры проникал воздух, а потом выходил паром, с тонким свистом, напоминающим свист закипающего чайника.
   - Боевое крещение! - объявил Семеныч, подставляя лицо дождю: - О, бог северных морей! К тебе мы обращаемся, великий и ужасный! Не соблаговолишь ли ты, о ужаснейший и величайший...
   Шилов посмотрел вверх, и ему в нос немедленно попала капля, и он чихнул, нарушив святость момента, и Семеныч посмотрел на него с немым укором, кротко сложив огромные свои ручищи у груди - ковшиком.
   - Извини, - буркнул Шилов.
   Было зябко. С озера несло холодным дыханием чудища, озеро бурлило, водную гладь дырявили поднимающиеся со дна воздушные пузыри. Шилов старался держаться подальше от кромки, потому что ему казалось, что из-под воды в любой момент может появиться осминожья склизкая нога, которая утащит его на дно.
   - Среди нас есть два новичка, ни разу еще не охотившихся на эту злобную тварь, которую создал сам сатана Северных морей! - закричал Семеныч. - Они молоды, да, но они упрямы и в эту первую рыбалку они не разочаруют тебя, о, бог Северных морей! Я клянусь!!!
   Он добавил тише: - Ну, поехали. Костик, приступай.
   Шилов выбрал место, как ему казалось, посуше и с превеликой осторожностью опустился на колени, перекрестился и упал животом на ногу. Нога дрогнула, но выдержала и мягко запружинила под Шиловским животом, как бы массируя его. Под гладкой кожей ноги бугрились мускулы, и Шилов подумал, что нога сильна, так сильна, что запросто может скинуть его, схватить за щиколотку и в один миг утянуть на дно. Но нога не скидывала, не тянула, а покорно ждала своей участи. Дождь бил Шилова по спине, вода, стекая, забивалась в рот и глаза, а Шилов смотрел на ногу, и ему становилось жаль ее до слез. Проненко и Семеныч уже пилили, и в нос Шилову ударила вонь, напоминающая сразу и о протухшей рыбе, и о прорвавшей канализации. Он скривился, но терпел, лишь иногда булькал, сдерживая чих или же чихал, если сдержать не удавалось. Проненко желал ему здоровья, а Семеныч не желал, потому что злился, что Шилов ведет себя неподобающе для рыбака.
   Чвакнуло, шмякнулось, и Шилов почувствовал, что нога выбирается из-под его живота и уходит под воду. Он поспешно вскочил на ноги и увидел, как обрубок, из которого тонкими струйками хлещет кровь, действительно втягивается в озеро. Налетели птицы, бесстрашно нырнули и понеслись, буравя воду острыми клювами, за раненой ногой. Они клевали ее, откусывая мясо, стремительно выбирались из воды, глотали отхваченный кусочек и снова ныряли. Вблизи птицы напоминали не чаек, а, скорее, беркутов.
   Шилов обернулся. Довольные, в измазанных кровью дождевиках, Семеныч и Проненко держали в руках по куску ноги. Куски были здоровые, килограмм по семь-восемь каждый, и от них воняло.
   - Отличная рыбалка, парни! - крикнул Семеныч. Проненко улыбался и, кажется, на этот раз от души. Шилов почувствовал, что и сам улыбается. Он дрожал от возбуждения - все-таки рыбалка - это захватывающее дело.
   Семеныч положил свой кусок на умытую дождевой водой гальку и сказал, запихивая руку за пазуху:
   - Мы, ребята, отлично потр-рудились и должны обмыть р-рыбаческое крещение. Ваше крещение. - Добавил он со значением. - Я тут прихватил...
   Он извлек из-за пазухи ту самую бутыль вина, из холодильника.
   - А шашлык как же? - спросил Проненко, который никак не мог расстаться со своим куском и нежно прижимал его к груди.
   - Сейчас выпьем и спросим у малыша. - Семеныч кивнул на палатку и первым приложился к бутылке, приложился крепко, от души, глотая вино с наслаждением, словно то была божественная амброзия, и, проглотив примерно половину, отдал бутыль Проненко. Проненко едва-едва смочил сиреневой жидкостью губы и отдал вино Шилову. Теперь они оба смотрели на Шилова, и ему ничего не оставалось делать. Он выпил вино до дна, чувствуя, как нос щекочут ароматы винограда и лимона, корицы и миндаля, как пламя, огонь в чистом виде, врывается в его горло и согревает его измученное тело, как дождь тут же становится мелкой неприятностью, как прямо на глазах к серому миру возвращаются краски, а ноги так и просятся пуститься в пляс и очень сложно удержать их, чтобы все-таки не пустились. Шилов слизнул с горлышка последнюю каплю и с размаху разбил бутылку о большой острый камень, как бы принимая крещение. Осколки разлетелись в воздухе и тут же растаяли, словно сахарная вата. Бутылка была сделана по особой технологии, и полностью опустевшая, растворялась, превращалась в воду, а та, следуя заданной программе, испарялась.
   - Мол-л-лодцы! - закричал Семеныч, обнял их обоих, подхватил свой кусок и повел друзей к палатке. Вонючий кусок упирался Шилову чуть ли не в нос, но благодаря волшебному воздействию алкогольного напитка, он совершенно не чувствовал плохого запаха. Ему чудилось, будто от кровавой раны пахнет цветами, ромашками и незабудками. Подумав о цветах, Шилов вспомнил Сонечку, его тайную любовь, оставшуюся там, на Земле, и тяжко вздохнул. Но больше тяжко вздыхать было не резон, потому что они приблизились к палатке вплотную. Семеныч отпустил их и обратился к продавцу, смешливому мальчугану в кепке.
   - Парле ву франсе?
   - Да русский я, блин, - буркнул мальчишка, убирая со лба непослушный вихор. Внутри палатки было совсем сухо, вероятно она генерировала особое водоотталкивающее поле. Шилов прикипел взглядом к точно такой же бутылке, из которой они только что выпивали.
   - Нам нужен мангал, юнга, - произнес Семеныч с необычайным пафосом, кисть правой руки сунув под левый борт дождевика, а потом спросил с интересом: - Русский? Ты здесь живешь?
   - Вот, пожалуйста, прекрасный автономный мангал и биополено фирмы "Шворц" к нему. Работает прокат. Один час стоит червонец. - Отчеканил мальчуган. - Какой дурак будет жить на территории базы, вместе с туристами? Я живу там. - Он показал куда-то на дальний берег озера.
   Семеныч поморщился, услышав цену, но торговаться не стал, немедленно вручил мальчугану кредитную карточку.
   - На три часа.
   Мальчишка сунул карточку в считывающее устройство, вернул, завозился под стойкой.
   - Три часа будем торчать под дождем? - тоскливо спросил Проненко. - Или домой пойдем?
   - Рыбалка продолжается там, где началась, и там же и закончится, - строго проговорил Семеныч. - Есть еще много законов и таинств, связанных с рыбалкой на местное чудище, и я вам постепенно буду откр-рывать глаза на них, законы эти. Конечно же, мы никуда не пойдем. Мы вернемся к кромке воды и разведем мангал, приготовим шашлык, а потом Шилов сбегает к палатке за лавашами и кетчупом.
   - А почему сразу нельзя купить? - спросил Шилов.
   - Закон! - вытянув указательный палец вверх, сказал Семеныч. - Еще один закон рыбалки.
   - Надеюсь, больше никаких не будет...
   - Будет. Ты купишь лаваши и кетчуп, принесешь их к нам, я хлопну себя по лбу, и отправлю Проненко за вином, которое ты, Шилов, забудешь купить, потому что я забуду тебе, салабону, напомнить.
   - Чего это я вдруг забуду?
   - Потому что так принято! Ты ведь новичок в рыбалке, совершеннейший салабон!
   - Суеверия, прости господи... - пробормотал Проненко.
   - Вовсе не суеверия, - сказал мальчуган, доставая из-под полы небольшой черный ящик. - Если не исполнять все эти законы, слуги чудища придут ночью и утащат вас в озеро. Я сам видел, такое случалось. Они утащили моего друга, а еще друга моего друга и его девушку, и сестру этой девушки, и бабушку, которая не молилась перед сном и не превозносила морского бога, а дедушку ее, который не молился на светофоры, раздавила выпавшая из грузового космолета иномарка, иномарку купил один чокнутый парень, вернувшийся из тюрьмы, этот парень считал чудище плодом коллективного воображения зеленокожих, и однажды, в стельку пьяный, разогнался на этой иномарке, и утонул в озере, но прежде переехал песочный замок, который лепил мой друг Костик, и на следующее утро у Костика случился удар, и все потому, что он не мыл руки перед едой.
   Шилов посмотрел на бесстрастного рыжего пацана с некоторой опаской.
  
   Черный ящик оказался раскладным. Они установили его на песчаной косе, вытянув телескопические ноги, которые на удивление прочно встали на песке. Дождь почти прекратилcя, но этому, особенному мангалу даже ливень не стал бы помехой. Полено вспыхнуло, раскидав вокруг алые искры, и распалось на несколько тлеющих углей, Семеныч вытащил из жаронепроницаемой ниши в боку мангала большой мясницкий нож и разделал мясные куски прямо на берегу, на камнях. Достал маленькую бутылочку с уксусом, плеснул на кровоточащие куски (буркнул: "Для запаху..."), аккуратно разложил ломти на углях. Проненко и Шилов в процедуре не участвовали, наблюдали. Шилов к прочему следил за соседями: те тоже разожгли мангал и колдовали над ним, громко вознося благодарности морским богам, прикладываясь изредка к бутылке с оранжевым вином.
   По лестнице на берег спускались еще туристы, тоже в дождевиках, они выпивали, но не местное вино, а импортное пиво, которое держали в руках, затянутых резиновыми перчатками. Их было четверо, пила только у одного. Зато пиво было у всех, и они пили его, и хихикали, уставившись в землю. Что-то было не так в их в смехе, и Шилов решил, что он надуманный, ненастоящий. Они долго выбирали место, а когда выбрали, не стали рыбачить, а расселись в кружок у ноги чудища и затянули тягучую, темную песню, в которой было полно таинственных слов на латыни.
   - Кто это? - крикнул Шилов Семенычу, но Семеныч, вовлеченный в процесс приготовления шашлыка, его не расслышал. Зато расслышали соседи. Один из них, оказавшийся бородатым, крепким мужиком лет сорока, обернулся и крикнул Шилову:
   - Вы не обращайте внимания, это протестующие!
   - Протестующие против чего?
   - Против рыбалки!
   Протестующие поднялись на ноги и, продолжая подвывать, вчетвером схватились за края пилы, напряглись и переломили ее пополам. Кто-то порезался и стал поспешно вытирать кровь о ткань дождевика. Самый рослый, завладев осколками, размахнувшись, закинул их далеко в озеро и поднял руки. Заревел как медведь. Протестующие, как могли, повторили рев лидера, суетливо засобирались и, допивая пиво, молча покинули берег, ушли на базу.
   - Идиоты! - закричал бородач и повертел пальцем у виска. - Полудурки!
   Шилов вздрогнул, потому что протестующие явно услышали бородача. Но потасовки не случилось. Протестующие не обратили на слова бородача внимания, спокойно продолжали путь.
   Бородач похлопал напарника, светловолосого парня, по плечу и оставил его готовить шашлык самостоятельно. Подошел к Проненко и Шилову, крепко пожал им руки. К Семенычу подходить не стал, потому что тот, ушедший, по всей видимости, в рыбальческую нирвану, творил с шашлыком что хотел, ловко вороша угли и подбрасывая спицами куски мяса, нанизывая аппетитно пахнущие ломти на них. Семеныч выглядел как берсерк и в таком состоянии его нельзя было трогать.
   - Коралл ди Коралл. Стив. Рыбак. - Представился бородач. - Я на этой базе с ее основания. А вы, ребята, смельчаки. Не каждый турист сунется на озеро в такую погоду. Ну. Кроме этих. - Он брезгливо повел плечами. - Протестующих, мать их за ляжку.
   - За что вы их не любите? - Проненко ухмыльнулся. - Ведут себя тихо, никого не трогают.
   Коралл ди Коралл покосился на Проненко:
   - А за что любить? Их никто не любит. Начальник базы, например, ненавидит. Протестующие пилы воруют из подсобок и ломают. Потом выкидывают в озеро. Исправно выплачивают стоимость выброшенной пилы. И штраф за загрязнение озера. Но все равно. Неприятно.
   - Неприятно, - согласился Проненко, теряя интерес к матерому рыбаку. Проненко отвернулся и с напускным вниманием стал разглядывать озеро и супер-осьминога. Шилов остался один на один со словоохотливым Кораллом.
   - Это мой сын! - сказал Стив, хватая Шилова за плечо, пытливо заглядывая ему в лицо: - Ему восемнадцать. Он здесь с рождения. Я прилетел сюда двадцать лет назад. Видел основание базы. Видел, как ученые продолжали пытаться хоть что-нибудь выжать из озера и чудища. Но постепенно разочаровывались. Осьминог не открыл своих тайн.
   - Это очень интересно, но...
   - Мы вместе рыбачим. Вот уже пятнадцать лет. Можете поверить? Столько всяких ног напилили. Разных. Толстых. Тонких. Детских, недоразвитых.
   - ...но, может, продолжим разговор в более спокойной обстановке? - продолжил Шилов, перекрикивая вновь разбушевавшуюся стихию и перебивая Коралла, выплевывающего слова как автомат поп-корн.
   Коралл ди Коралл захлопал водянистыми своими глазами, улыбнулся во весь рот, хлопнул Шилова по плечу и заорал:
   - Ну конечно! Не сейчас! Вы правы! Пойду сыну помогу! Как закончите, приглашаю вас в домик номер 17! Мой домик. Он неподалеку. Справа от тропинки, ведущей к главным воротам! Заходите. Угощу глинтвейном!
   Он был не по делу суетливый, этот мужик, не без намечающихся морщин, но крепкий как вековой дуб, с резко очерченными чертами лица, узкими бледными губами и густыми светлыми волосами. Викинг, не иначе. И только глаза его, полные затаенной печали, казались неуместными на мужественном лице.
   - Хорошо! - крикнул Шилов, и Коралл ди Коралл убежал к сыну, который боролся с рассыпающим искры мангалом.
   Шилов чихнул, почесал переносицу. Он вдруг почувствовал себя не в своей тарелке, не на своем месте, и взглянул на Семеныча - тот все еще колдовал над мангалом, на Проненко - этот ухмылялся своим мыслям и носком ботинка ворошил ракушки, с налипшими на них водорослями. И до того тоскливо стало Шилову, что, не придумав ничего лучше, он пошел по направлению к биотуалетам.
   Лишь повернулся спиной к озерному чудовищу, и тоска прошла, зато по спине побежали мурашки - Шилов не мог избавиться от чувства, что монстр вот-вот перестанет быть пассивным наблюдателем и ударит в спину. Чувство было назойливым, нудным, оно начиналось у лопаток и смещалось к пояснице и еще ниже, к пяткам, а потом возвращалось обратно - Шилов испытал немалое облегчение, когда зашел, наконец, в кабинку и захлопнул за собой дверь. В кабинке было совершенно тихо. Шилов уселся на унитаз, не раздеваясь, пальцем тронул рулон туалетной бумаги, свисающий со стены на ржавом гвоздике, крутанул его. Гвоздик совсем не смотрелся в биотуалете, но хозяева базы видимо решили, что ржавый гвоздик - это нелишнее напоминание о былых романтических временах.
   Шилов сунул руку за пазуху и достал пачку сигарет. Сигареты, слава морским богам, не промокли. Шилов прикурил, и его окутало облако, приятно щекочущее ноздри облако крепкого, настоящего, табака.
   Он вспомнил свой домик в лесах у Воронежа и домового Афоню, генетически выведенного чудика, который живет на чердаке и по ночам воет на луну, а днем, схоронившись в темном уголке, вяжет носки и поблескивает оттуда своими зелеными как у кошки глазами. Афоня никогда не спит, и Шилов однажды спросил его, как это - не спать.
   - Я не сплю, потому что боюсь чудовищ, - ответил скрипучим голосом Афоня.
   - Чудовищ? - Шилов засмеялся. - Какие могут быть в наш просвещенный век чудовища?
   - То, что ты их не видишь, не значит, что их нет, - возразил Афоня. - Проблема в том, что люди ищут их, где темно. Чудовища есть, но они не там, где темно, они там, где светло, и они большие, много выше меня, эти чудовища, они вечно норовят сожрать слабого, самого обычного меня, и именно поэтому я не сплю и каждую ночь своим воем отгоняю их от твоего дома, Костя.
   Только Афоня, да еще, пожалуй, Сонечка иногда звали его по имени, Костей, и Шилов позволял им, потому что они были для него самыми дорогими существами на свете. Вот только Соня Плошкина об этом не знала, а Шилов не решался ей сказать.
   - И как они выглядят, эти чудовища? - спросил Шилов, сдерживая смех.
   - Они большие. Разве не понятно? Они большие, они намного больше нас и именно поэтому они чудовища.
   - Понятно... - фыркнул Шилов и замолчал, и Афоня тоже умолк и вскоре они забыли о том разговоре и больше никогда к нему не возвращались.
   Шилов отвлекся от воспоминаний, потому что кабинка вдруг качнулась. Он уперся ладонями в стенки, не понимая, что происходит. Кабинку качнуло сильнее, размашистее, и Шилов ругнулся, схватился за дверную ручку, толкнул дверь наружу, но дверь не открылась, и тогда Шилов, слегка паникуя, толкнул сильнее, но дверь все равно не поддалась. От табачного дыма резало глаза и становилось нечем дышать, а кабинка качалась все сильнее, все размашистее, и в маленькое окошко под потолком проникали звуки, неясный шепот, детские голоса. Так шепчет морской прибой, вода, разбивающаяся о волнорезы. Так шепчут маленькие дети, засыпая. Сначала невозможно было понять, что каждый звук означает, но потом Шилов прислушался и сумел различить отдельные слова, которые складывались в стихотворение на английском.
  

It shouted loud, "Fe, fi, fo, fum!
I smell the blood of an Englishman."
Jack was frightened, Jack was quick,
down he climbed in half a tick.

   А потом слова снова стали неразличимыми, исчезли, затерявшись в мешанине прибоя, криков чаек и уток, медвежьего воя, и кабинку перестало трясти. Только издалека еще раздавалось это самое "Фи, фай, фо, фам", но вскоре и оно ушло, растворившись в пропитанном табачным дымом воздухе, и Шилов замер, стоя у дверей навытяжку, готовый встретить любую опасность лицом к лицу, а опасность была, опасность приближалась вместе с гулкими шагами неведомого кого-то. Шаги звучали все ближе и ближе, и вот неведомый кто-то схватился за ручку с той стороны и медленно повернул ее, заставив сердце Шилов подпрыгнуть как самому горлу, разворачивая пищевод и трахею.
   Дверь открылась, в глаза брызнуло солнцем, и Шилов зажмурился, выставив руки вперед.
   - Мальчишка сказал, что у этой кабинки ручка барахлит, - сказал Проненко.
   Шилов открыл глаза. Да, перед ним стоял именно Проненко, сутулый, злобный Проненко, который в лучах солнца казался козявкой, которую стоит немедля прихлопнуть, но сейчас Шилов обрадовался ему как никогда, все еще находясь под впечатлением происшествия в туалете. Впрочем, вероятно, это происшествие просто почудилось ему. Задремал в туалете, вот и приснилась дичь.
   - Ты курил там что ли? Дышать нечем...
   - Ну?
   - Что, епт, ну? - взвился Проненко. - Задымил биотуалет, общественную собственность!
   - Пойдем, Проненко, есть шашлык, - Шилов улыбнулся до ушей, обнял товарища за плечи и повел к мангалу, у которого стоял Семеныч и призывно махал руками.
  
   Вместе с солнцем выглянули и туристы. На берег стайками высыпали дети. Дети плескались, веселились, тыкали в лапы чудища заостренными палками и, хохоча, отбегали в сторону. Появились взрослые. Одни расстелили полотенца на мокром еще, но уже теплом песке, и стали загорать, другие потягивали пиво, сидя по-турецки и раскладывая нарды, редкие энтузиасты рыбачили, и их циркулярные пилы с визгом рассекали плоть, забрызгивая одухотворенные лица рыбаков кровью. Гнилую вонь перебивали ароматы шашлыка, который готовили на многочисленных мангалах. Коралл ди Коралл и его сын, лишь только появились туристы, свернули вещички и гордо удалились, неся в котомках за спинами окровавленные куски мяса. В тот же миг на участке, где они рыбачили, вода в озере заволновалась и на берег шлепнулась, забрызгав водой хохочущую малышню, совершенно целая нога.
   - Кораллы пригласили нас в гости, - сказал Шилов Семенычу. Семеныч зорко поглядел вслед семейству Кораллов.
   - Зайдем ближе к вечеру, - решил он. - Отдохнем пока, винца попьем.
   - Ты их знаешь?
   - Видел раза три. Кораллы живут у озера на постоянной основе, но редко с кем общаются, их недолюбливают. То, что они к нам подошли, редкая удача.
   - Старшему Кораллу понравилось, что мы тоже в дождь рыбачим, - буркнул Проненко и оглушительно чихнул.
   - Будь здоров, - пробормотал Шилов, а Семеныч промолчал, потому что был занят важным делом - с аптекарской точностью разливал в пластмассовые стаканчики вино, купленное у мальчугана в палатке.
   Они втроем расположились почти у самого берега, расстелили старое покрывало и принялись за еду. Шашлык был наивкуснейший, нежный, таял во рту, и Шилов нахваливал Семеныча так, что тот аж краснел от удовольствия, а Проненко Семеныча не нахваливал, жевал молча, сосредоточенно, будто выполняя работу.
   - Забавно, - сказал Шилов. - Сразу после рыбалки мясо тухлятиной воняет, а готовое - объеденье.
   - Это не тухлятина, - сказал загадочным шепотом Семеныч, наклонился к нему и огляделся по сторонам. Шилов, которому стало любопытно, тоже огляделся, но все на берегу было в порядке, дети бегали, взрослые рыбачили или выпивали, грязные пилы лежали на камнях, завернутые в ненужные теперь дождевики.
   - А что?
   - Это долгая история, - сказал Семеныч, стянул майку, и, оставшись в одних плавках, явил свету свое богатырское тело. - И я ее вам как-нибудь расскажу.
   - Кажется, чудище дышит метаном или еще какой-то гадостью вроде того, которую поднимает со дна озера, вот и воняет, - сказал Проненко.
   - Гад ты, Проненко, - нахмурился Семеныч. - Вечно все портишь.
   - Такой я, - пожал плечами Проненко.
   - Хоть бы похвалил мою стряпню!
   - Мне некогда, - отрезал Проненко, - я должен тщательно пережевывать пищу, потому что уважаю свой желудок и, вообще, пищеварительный тракт.
   - Ну ты и пень! - восхитился Семеныч и, захохотав, хлопнул себя по коленям.
   Проненко пожал плечами.
   - Почему пень?
   - Какая тебе, салабон, разница? Потому и пень!
   - Сам ты пень.
   - Обзываешься? - Семеныч нахмурился. - Я, значит, тебя, салабона, с работы забираю, путевки выбиваю, развлечь тебя, офисную крысу, хочу - и где твоя благодарность? Обзываешься пнем!
   - Ребята, не ссорьтесь! - вмешался Шилов.
   - Шилов, замолчи, пень!
   - Хорошо, пусть я буду пнем.
   - А вот хрен тебе, пень - Проненко!
   Они замолчали, и молча, не стукаясь, выпили.
   - Ладно, - решил Семеныч, - чтоб разрядить обстановку, я вам поведаю другую историю, поделюсь, пока пьяный, историей своего детства. Хотите?
   Шилову стало очень интересно, и он кивнул. Проненко пожал плечами и промолчал. И тогда Семеныч начал рассказывать.
  
   История Семеныча
  
   В юности я любил убегать из дома. Убегал на несколько дней, часто уходил в тополиную рощу и бродил там, неприкаянный. Диктовал стихи верному покетбуку, потому что был личностью романтичной и мечтал стать поэтом. Иногда забывал покетбук дома и шел к соседке, веселой рыжей и веснушчатой дивчинке, которую звали Галя. Я целовал Галю в алые губы. Она шутливо отталкивала меня, когда я давал волю рукам. Впрочем, ничего серьезного у нас не было. Мне очень нравилось читать ей стихи. Да я, кажется, больше никому их и не читал. Галя забиралась на диван с ногами, садилась в позу лотоса, кулаки упирала в подбородок и смотрела на меня влюбленными глазами. Я стоял посреди комнаты с покетбуком в дрожащих от творческого возбуждения руках и декламировал. Я мог декламировать час, два, а она слушала меня, и я продолжал декламировать. Вскоре я забросил тополиную рощу и ходил к Гале все чаще и чаще. Мы пили чай, целовались, я читал ей стихи с покетбука или наизусть, хотя с покетбука чаще, потому что память у меня была паршивая, особенно на рифмованные строчки.
   В общем, я читал стихи, она слушала, и мы не подозревали, что тучи сгущаются над нашими юными головами, что соседка, которую звали теть Варя, вредная старуха, кляузничает ее родителям, обвиняет меня в растлении юной дивчинки, а ее родители верят и жалуются моему отцу, а мой отец... В общем, всыпал он мне в тот день конкретно, но я и сам, чего греха таить, пораженный тем, что теряю любовь, Галечку, попытался сдать сдачи - отцу-то! Папка разъярился и, схватив меня за шкирняк, вышвырнул на улицу, прямо навстречу роботу-мусоруборщику.
   - Привет, - сказал я роботу и выплюнул выбитый зуб, а робот подхватил этот зуб своими клешнями и спросил:
   - Сколько времени?
   - Шесть утра, - ответил я, поднимаясь на ноги. Мусорный робот был красавцем: солнце играло бликами на его вычищенных до блеска боках, а сиреневые глаза-камеры смотрели, как мне показалось, испытующе.
   - Это хорошо, - сказал робот и не сдвинулся с места.
   - Ты чего-то ждешь? - осторожно спросил я.
   - Да, - сказал робот и оттолкнул меня, - ты стоишь у меня на пути, ничтожный человек.
   Я стоял, прижавшись к стене и дрожал, потому что ни разу еще не слышал такого, чтобы робот отталкивал человека да еще и называл его "ничтожным", но потом увидел на спине робота фиолетовый оттиск "грЫзли" и понял, что робота перепрограммировали валерьянцы из организации "грЫзли", защитники прав роботов. В те годы по стереовидению о них только и говорили. Я решил проследить за роботом, чтобы потом вызвать милицию и прославиться. Я представлял, как отец увидит меня по стерео и, размазывая слезы унижения, станет умолять, чтобы я вернулся под отчий кров. Я бы вернулся, но не сразу, сначала бы я сказал отцу: "Хо!" А потом бы сказал: "Ты выгнал меня, папа, ты разлучил меня с моей Галей, ты разбил о балконные перила покетбук, и все мои рифмы, все мои потаенные слова разлетелись по холодному октябрьскому воздуху, а теперь ты хочешь, чтобы я вернулся, забыл, как ты лишил меня Гали, ее пухлых губ и классной попки, за которую так замечательно было хвататься?" А впрочем, про попку я бы промолчал.
   Робот, игнорируя мусор, скопившийся в урнах и контейнерах, ехал по узким сырым закоулочкам. Он ехал через дворы, заваленные жухлой листвой, к своей неведомой цели. Я шел сзади, совершенно не таясь. Робот меня игнорировал, потому что роботы-мусорщики тупые. Мы шли долго, и люди нам ни разу не встретились, потому что было совсем равно, полседьмого, да еще и воскресенье, народ спокойно спал в своих постелях и только старинные фонари освещали мой путь, да ранние маршрутки полосовали небо лучами-выхлопами.
   "Хо! - думал я. - А ведь, прославившись, я заработаю кучу денег и отцу, пожалуй, захочется уйти со своей постылой работы. Кому хочется вставать каждое утро, кроме понедельника, в пять утра, чтобы брести на вахту крупного завода по производству плюшевых котят? Батяня придет ко мне и скажет: - Вот он я, сын, весь перед тобой, ничего не скрываю. Скажи, сын, ты устроишь меня на новую работу?" А я буду сидеть перед ним в роскошном кресле, и Галька, облаченная в трусики, лифчик, паранджу и красные туфли на шпильках будет делать мне массаж ног, а я еще буду курить трубку и диктовать на покетбук новейшей модели новое гениальное стихотворение, написанное хореем, хотя лучше ямбом. Или дактилем. Я притворюсь, что не замечаю отца, а потом скользну по нему безразличным взглядом и скажу: "Папа, ты ли это? Ты так осунулся, папа!"
   Я прекратил мечтать, потому что робот замер посреди двора и стал медленно оборачиваться. Я отступил в тень. Мусорщик не заметил меня. Он направлялся к подвалу, полуподземному зданию, где в деревянных кабинках обычно хранят соления, варения и так далее. По выщербленным ступеням робот стал спускаться вниз. Я осторожно заглянул во тьму подвала и увидел дверь в самом низу и огонек лампочки над ней. Я стал спускаться за роботом и вскоре увидел, как он подходит к железной двери, нажимает кнопки на ней, дверь открывается, робот едет внутрь, а дверь за ним медленно захлопывается. Не думая о последствиях, я нырнул в сужающуюся щель. Успел.
   Я оказался в хорошо отапливаемой комнате без окон, но с вентиляцией и подведенным электричеством. Здесь было светло, обстановка выглядела спартанской. Стол, стулья, кургузая одежонка на крючьях, вбитых в стену, ящики по углам, три лежанки разных размеров, похожие на гробы, черные, блестящие, с проседью проводов, подходящим к изголовью кроватей. Я слышал о таких "гробах". В них каждый день по часу лежат богатеи, желающие перестать спать. Сны уходят от таких людей, и им хватает часа в такой кабинке. Таким образом, богатеи вроде бы продлевают себе жизнь.
   Впрочем, в тот момент я мало думал о волшебных кроватях. Я следил за роботом. Робот подъехал к стене и отключился. Я исследовал комнату со всех сторон, нашел шкаф с аудиокнигами, которых было чертовски мало, маленький стереовизор и стереофон, записи. Записей было много.
   На столе стояли три плошки, такие, знаете, китайские плошки с особенными крышками, не упускающими тепло, и я подошел и сел за стол поближе к самой большой плошке. Открыл ее. Пахло из плошки приятно, я сразу почувствовал себя голодным. Схватил ложку и выхлебал содержимое плошки до половины, когда понял, что это гороховый суп, а я ненавижу гороховый суп. Я выплюнул остатки прямо в тарелку и подтащил к себе плошку размером чуть меньше. Там оказался рис с кусочками мяса и моркови. Я вспомнил, что эта штука называется плов. Плов был вкусный, рис рассыпчатый, но я быстро наелся и уже по инерции плюнул и в эту тарелку. В третьей, самой маленькой плошке, оказался сладкий кисель с комками, а я ненавидел и до сих пор ненавижу кисель с комками, поэтому плюнул в него после первой же ложки. Потом набрал в ложку супа из первой тарелки и плов из второй, и горючую эту смесь кинул в кисель, и тщательно размешал. Я не стыдился своих действий, потому что подвал принадлежал валерьянцам, а валерьянцы из "грЫзли", общеизвестно, лютые враги человечества.
   Мне стало любопытно, как это, жить без сна, и я прогулочным шагом, руки сунув в карманы, продефилировал к кроватям-"гробам". Внутри они казались удобные, обитые мягким плюшем. Подушки были мягкие, наволочки - из нежнейшего шелка. Я попробовал залезть в самый большой гроб, но нога соскользнула, и я оцарапался, и, злой, плюнул в кровать. На среднюю кровать я разозлился заранее, и плюнул в нее, не пытаясь залезть, а вот в маленькую залез и, фыркая, как довольный ежик, устроился поудобнее. Я лежал, глядел в каменный потолок, от которого несло сыростью, и думал, как полежу здесь буквально пару минуток, а потом встану и позвоню в милицию. Приедет милиция, и стеревизионщики тоже приедут, чтобы снять меня на свои стереокамеры. Меня покажут в прямом эфире по местному телеканалу, а потом и по общему. Галя увидит меня и свяжет длинную веревку из простыней, спустится по этой веревке с седьмого этажа, и побежит в мое бунгало, которое мне купят за доблестные действия, которые привели к поимке опасных преступников. В бунгало я выдам ей прозрачный лифчик, прозрачные трусики и красные туфли на длинных шпильках. А потом...
   В общем, я уснул.
   А когда проснулся... Представьте: полнейшая темнота, лежу в чужой кровати, а передо мной в темноте светятся глаза, как у кошки, только больше кошачьих, человеческие. Проморгался, очертания проступать стали. Человек надо мной голову склонил, мальчишка. Темноволосый, кожа бледная.
   - Ты ел из моей миски? - спрашивает.
   Я ему шепотом:
   - Ну?
   Он узкие свои пальцы под воротничок сует, материю оттягивает, будто воздуха не хватает. Дышит хрипло, светящиеся глаза прячет, будто стыдясь чего-то.
   - Ты, - говорит, - только что меня убил.
   - Чего? - спрашиваю.
   Вижу, глаза у него закатываются, ручонками в края гроба вцепился и говорит:
   - Отравить я родителей хотел, подсыпал им яду, а ты взял все и перемешал...
   - Тебе помочь как-нибудь? - спрашиваю, а внутри все холодеет.
   - Тебе бы кто помог теперь... - шепчет. - После смерти упырем я стану и буду охотиться за тобой по ночам, а робота-мусорщика своего по завещанию со мной в могилу положат и станет он роботом-упырем, будет высасывать машинное масло из других роботов, и мне помогать в делах моих дьявольских станет... буду лежать я днем в могиле довольный, красный, а ночью буду искать тебя, врага моего заклятого, а найду - по капле кровь выпью, пока в мумию не превратишься...
   Говорит, а сам на пол оседает. Совсем скоро исчез, как и не было его. Тут уж я не выдержал, выскочил из гроба. На стол посмотрел - лежат лицами в плошках мужчина в черном и женщина в черном, родители пацана. А пацан в бреду по полу ползает, пену изо рта пускает. Я - к двери. Она приоткрыта оказалась, и сверху луна в подвал этот проклятый светила. Я - быстрее домой. Папке - бух в ноги, извинялся. О Гальке, стихах и покетбуке и не вспоминал...
  
   Семеныч замолчал, задумчиво обгладывая хрящик. Шилов робко улыбнулся, потому что ясно было, что историю эту Семеныч выдумал на ходу - ну не глупость ли, робот-вурдалак, прислуживающий "грЫзли". Но Семеныч не улыбался, был совершенно серьезен. Проненко протянул:
   - Теперь ясно, почему ты, когда спишь, с головой укрываешься.
   - Не от страха, нет, - сказал Семеныч. - Просто одеяло, касаясь краями матраца, создает геометрическое поле Ци, позволяющее защитить от козней мертвецов.
   - Да, я слышал об этом, - кивнул Проненко.
   Шилов решил подыграть,
   - А я слышал, что использование под одеялом фонарика позволяет подпитать геометрическое поле Ци волшебной силой фотонного поля Ка, - сказал он, с совершенно серьезным видом вороша угли в мангале.
   - Так оно и есть, только не Ка, а Ситх. Поля Ситх.
   - Ах, перепутал! - Шилов хлопнул себя по лбу. - Память, блин.
   - Ну, раз такое дело, давайте я вам тоже расскажу одну забавную историю из своего детства, - начал Проненко, но Семеныч остановил его, подняв ладонь:
   - Ты, Проненко, погоди. Мы в гости к Кораллам обещались. Да и срок аренды мангала истекает. Давайте-ка соберемся, пойдем домой, примем душ и выпьем по стаканчику чего-нибудь по-настоящему бодрящего, а не этой отравы, которую они именуют вином. А потом пойдем к Кораллам. Шилов, отнеси-ка мальчугану мангал, а мы пока здесь приберемся.
   Шилов подхватился, собрал мангал и потащил черный коробок мальчишке. Мальчишка развалился в своем кресле и задумчиво глядел на Шилова. Шилов никак не мог сфокусировать на нем взгляд. Перепил, отстраненно думал Шилов, возвращая мангал мальчишке. Мальчишка молча сунул мангал под стойку и спросил:
   - Мистер Шилов, вам тут нравится?
   - Хорошее место, чувствую, я скоро полюблю рыбалку, - вполне искренне ответил Шилов.
   - А вы не боитесь нашего ультра-осьминога?
   - Да нет, чего его боятся?
   - Новички обычно трясутся, - сказал мальчишка, пытливо оглядывая Шилова.
   - Хо! - сказал Шилов, подмигивая пацану. Шилову было приятно, что мальчишка принял его за смельчака.
   - Но что-то в этом чудище есть, - произнес мальчишка серьезно, как взрослый, - не может же оно вечно терпеть рыбалку и выращивать нам для развлечения новые ноги?
   - Почему нет?
   - Потому что это неправильно, - объяснил мальчишка. - Ой, смотрите, Эллис идет.
   Шилов обернулся. По каменным ступеням на берег спускалась бледная черноволосая девчонка из домика напротив. Она шла не одна, а с женщиной, похожей на нее, только старше. Наверное, это была ее мать. При солнечном свете мать и дочь, бледные, с кругами под глазами, ярко накрашенными губами, казались натуральными упырями. Их одежда была совершенно неуместна на пляже, и лучше бы смотрелась на собрании готически настроенных личностей. Дочь шептала под нос, глядя только перед собой, и зарывалась носами ботинок в гальку. Ее мать плыла над пляжем подобно хищной рыбе. Они остановились у берега и смотрели на чудище молча, не отпуская друг друга. Шилову стало не по себе.
   - Эллис, ниче так, - сказал за спиной мальчишка. - Когда от мамы сбегает. Мы с ней целовались за рыбным складом Дюка. Язык у нее прикольный, раздвоенный, как у змеи, мне нравится. Приятно щекочет, необычно. Вот только молчаливая она, но папа говорит, что это хорошо, когда женщина молчаливая, и по мне, действительно, хорошо, только скучно иногда.
   Шилов обернулся на мальчишку. Видимо, что-то такое было в его взгляде, потому что пацаненок немедленно надулся и сложил руки крестом на груди.
   - А чего? Я уже не маленький, мне двенадцать в следующем месяце будет, имею право целоваться.
   Шилов промолчал.
   - Хотите, я вам историю расскажу? О летающих ножах семейства Прескоттов. Семейство Прескоттов когда-то жило здесь неподалеку, но они совсем не молились морским богам и однажды за обедом, захваченные врасплох злыми духами, достали ножи и зарезали друг друга. И с тех пор ножи Прескоттов до сих пор летают в округе, поражая неверующих. Самый опасный ножик - маленький перочинный ножик Бенни-боя. Он режет вас на кусочки, пока вы спите. Единственный способ защититься от него это...
   - ...укрыться одеялом с головой, - продолжил Шилов.
   - Вы не пропадете, - после паузы сказал мальчишка. - А знаете как защититься от подводной бутылки Ширяева?
   - Эй, Шилов, ты чего застрял?
   Семеныч махал ему рукой, подзывая. Шилов помахал в ответ и побежал к коллеге, не оглядываясь.
  
   Приняв душ, Шилов спустился на первый этаж. Внизу никого еще не было и не удивительно. Семеныч, войдя в свою комнату, сразу уснул, и его богатырский храп, звучащий глуховато из-за натянутого на голову одеяла, заставлял дрожать стены и потолок. Стекла звенели, входя в резонанс с Семенычевым храпом. Проненко тоже не выходил из своей комнаты, но вел себя тихо и чем был занят - неведомо. Шилов еще немного покружил по комнате, почувствовал, что трезвеет, отчего серой наждачкой его закутала тоска, выпил на четверть пальца водки, подумал и выпил еще на полпальца. Вышел из дома. Было заполдень, солнце жарило, воздух был уже не душный, а просто горячий, и волнами расходился у дальних рубежей базы. По небу, Шилову навстречу, плыли клочки небесной ваты. В беседке метрах в тридцати резались в настольный теннис. Шарик стучал по столу, как пони по брусчатке. Шилов решил посмотреть.
   Игроков было двое. Одного Шилов знал, это был сын Стива Коралла ди Коралла. Увидев Шилова, Коралл младший кивнул ему, как хорошему знакомому. Шилов кивнул в ответ, примостился на скамейке в уголке и стал наблюдать за игрой. И Коралл и его соперник играли превосходно, шарик носился по столу, размазываясь в воздухе, как маленькая комета. Шилов знал, что у него так не получится, даже если тренироваться долгие годы. Талант нужен.
   Наконец, игра была закончена. Соперники пожали друг другу руки. Соперник Коралла-младшего извинился и ушел. Коралл остался. Он задумчиво водил ракеткой по столешнице. Стукнул зубами, обгрызая ход своей мысли, и спросил:
   - Сыграем?
   - Я в настольный теннис как-то не очень, - признался Шилов.
   - Хорошо, не сыграем, - легко согласился Коралл-младший и снова щелкнул зубами, на этот раз громче, догрызая ход мысли до самой косточки, сердцевины, сути. Он вдруг поднял глаза на Шилова, улыбнулся, сунув растопыренные пальцы в волосы, и хотел что-то сказать, но не успел, потому что с улицы послышался отчаянный женский визг.
   To be continued...
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Тарасенко "Ненависть Волка" О.Баумгертнер "Колдовская компания" Е.Малиновская "Нечисть по найму" В.Еловенко "Владыка Ивери" В.Румынин "На вершине Амаравати" Д.Соловьев "Архангел" А.Сухов "Танец с богами и драконами" В.Выставной "Месть пожирает звезды" О.Бондарев "На краю бездны" В.Романов "Белые начинают и проигрывают" А.Лекс "Левый глаз дракона" А.Трубников "Рыцарь Святого Гроба" В.Горъ (В.Гозалишвили) "Пророчество" В.Данихнов, А.Белоглазов "Живи!" Е.Горелик "Не женское дело" В.Контровский "Утробный рык дракона" Ю.Максимов "Зиккурат" В.Давыдов "Всем смертям назло" В.Русанов "Золотой вепрь" А.Имранов "Каменное эхо" Н.Дьяченко "Оргазм за миллион, или Деньги не пахнут!" Л.Гитерман "Серфинг по жизни!.."

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"