Цепочка
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
|
|
|
|
Аннотация:
Космическая опера с налетом...
с налетами, вернее.- Рассказ участвовал на Грелке-8
|
Цепочка
1.
play
Теперь я знаю, что такое точечная бомбардировка.
Точечная бомбардировка, это когда мужчину на другой стороне улицы разрывает на кусочки, когда в воздухе больше пыли и гари, чем кислорода. Представьте: точечные удары один за одним, весь город в огне, а сволочной район инопланетников в полном порядке, дома-пирамиды возвышаются над пожарищем - слепая судьба, слепая наводка недалеких компьютеров Федерации. Эти сволочи раздолбали весь город, и не попали по чужим. Ха-ха-ха, как смешно, как, ма-ать твою, офигенно смешно - и это называется точечная бомбардировка.
Кричит женщина. Точечным ударом завалило подземный переход, в тот самый момент, когда она поднималась наверх, толкала перед собой детскую коляску. Коляску взрывной волной унесло-закрутило куда-то в сторону, по пути в нее врезался пикирующий флайер, разорвал в клочья, унес дальше, к развалинам многоэтажки.
Женщина кричит, не совсем понятно, почему. Может быть, из-за того, что ей передавило ноги упавшим столбом, а, может быть, в коляске был ребенок.
Скорее всего, в коляске был ребенок.
- Поможем? - спрашивает у меня Ирка. Через слово она кашляет, я сам с трудом сдерживаюсь - чертова пыль дерет легкие, пытается разучить дышать. Эх, респиратор мне, респиратор - и вдохну тогда полной грудью, разгуляюсь...
- С ума сошла? - спрашиваю, поправляя наушники. Потом хватаю ее за руку и тащу за собой в узкий переулочек, тяну Иринку вдоль улицы, где слева и справа контейнеры, под завязку забитые мусором, где окна занавешены черными тряпками - это вроде должно помогать ночью, вроде бы вражеские бомбардировщики не заметят наш город, пролетят мимо.
Люди - придурки. Это действовало, наверное, лет двести назад, но сейчас-то? С нынешней техникой, компьютерами, с этой проклятой точечной бомбардировкой?
- Больно-о... - кашляет Ирка, пытаясь освободиться. Но я лишь крепче сжимаю ее руку, ведь до бомбоубежища рукой подать, еще несколько сот метров и пара десятков бомб, которые взрываются за нами, расчерчивая город огненными полосками.
- Не тяни-и...
- Еще чуть-чуть осталось!
Мне самому больно, в горле першит, но держусь же.
Сзади вой и грохот, сзади ад спускается на землю. Именно спускается: врут те, кто говорят, что он под землей. Ад обычно приходит с неба, в виде тоскливого осеннего дождя или бомбардировщиков Федерации - не суть важно.
Сегодня ад пришел неожиданно.
Иринка таки вырывается из рук. Садится на холодный мокрый асфальт, дышит часто, кашляет надсадно и слезы текут у нее по щекам. Я останавливаюсь и подхожу к Ирке - усталость наваливается на меня вместе с тишиной. Она, усталость эта, начинается в сбитых пятках, поднимается выше, к бедрам, проникает в позвоночник, а оттуда - прямиком в мозг.
Я устал.
Включаем плейер, цепляем наушники-"капли": надо отвлечься, тихонько включить музыку, хотя бы одним ухом послушать, забыться.
rewind
2.
- Эй, человек, купи цепку!
Купить цепку, да? У тебя что ли, зеленое склизкое чудище?
Чудище подмигивает мне сразу тремя парами глаз. Остальные восемь следят за толпой, конкурентами, шулерами, воришками - всей той швалью, которой славится городской базар.
- Купи-купи! Не пожалеешь, волшебная цепка, я бы даже сказал... э-э... магическая!
Разглядываю товар. Солнце бьет в глаза, хотя какая разница? И так видно, самая обычная серебряная цепочка, ничего особенного в ней нет.
- Волшебная, говоришь?
Зеленая тварь булькает-радуется, кусочки вонючей слизи летят во все стороны. Разумное желе, покрытое плесенью, ма-ать...
- Удачу приносит, ей-ей, не вру!
- Удачу, ага... а в чем подвох?
Желе сапиенс смеется. Вонь распространяется на полбазара, и народ старательно обходит его лавку стороной. Ну и меня заодно, м-да.
- Ни в чем!
- Как это, ни в чем? Получается, удача на халяву?
- Да-да, человек! Именно! На халяву!
Инопланетник подползает ближе, шепчет-булькает на ухо:
- Единственный подвох, друг - надоест тебе удача эта. Человек ведь тварь изменчивая, непостоянная. Его туда-сюда болтает, как желе в банке. Когда все плохо - ему не нравится. Когда все хорошо - тоже.
Зажимая нос правой рукой, смахивая капельки слизи с уха левой, говорю:
- Сам ты желе... давай сюда свою цепку. Сколько?
- О, человек, задаром отдаю, пять червонцев, пять жалких червонцев...
3.
Чертов Сириус, от него нет спасения днем. Особенно ближе к полудню, когда от теней остаются жалкие огрызки. Жара под пятьдесят, наверное, и я теперь похож на свежевыжатую половую тряпку. Не человек, а ходячая фабрика по производству пота.
Захожу в конторку, здороваюсь с Шуриком. Он занят, обрабатывает локоть клиента спиртобензином. Клиент похож на платяной шкаф, а не на разумное существо, но нам не привыкать. Собственно, только такие сюда и ходят. Буроиды, или какое у них там самоназвание. Разумная, ма-ать ее, жизнь, основанная на кремнии. А мы - хирурги. И по совместительству - паяльщики. Впрочем, в данном случае это одно и то же.
- Промывайте спиртобензином два раза в день, в течение недели, - увещевает клиента Шурик. Я тем временем устраиваюсь за своим рабочим столом. Работы пока нет: цепляю на левое ухо "капельку" наушника. Включаю радио. Получается так, что одним ухом слушаю гнусавый голос пропойцы Шурика, а другим - новости.
- Припой первоклассный, через неделю ваши кости будут как новенькие!
Припой классный, как же. Всё лабуду клиентам стараешься подсунуть, старый хрыч.
- Президент Федерации заявил, что он не намерен терпеть выходки губернатора Акации, который легализовал торговлю с инопланетниками...
Губернатор Акации - это наш губернатор. А наш он, по той простой причине, что мы с Шуриком живем на Акации, пятой Сириуса.
Клиент уходит, скрипя суставами. Шурик облегченно вздыхает, усаживается обратно в кресло, закуривает. Запах табака смешивается с "ароматом" канифоли. Нагретый паяльник прибавляет работы для старенькой сплит-системы под хилым потолком.
- Что было? - интересуюсь ненавязчиво.
- Перелом. Ты бы видел, как он визжал, когда я бокорезами заусеницы откусывал...
- Перелом? Круто... и где ж он так умудрился?
Шурка тяжко вздыхает:
- Кто их знает, чужих этих проклятых...
Смотрит на меня внимательно и спрашивает:
- А это что у тебя за дрянь на шее?
Задумчиво перебираю звенья цепочки. Долго-долго не отвечаю, похоже, Шурика это бесит. А мне нравится наблюдать, как он бесится.
Потом говорю:
- Удачу приносит.
- Ага, конечно...
- Проверим?
Шурик хитро глядит на меня, потом переводит взгляд на потолок, щурит глаза:
- Ирка тебе сколько раз отказывала? Раз пять, шесть? Вот и проверим давай, работает твоя штуковина или нет. Позвони ей, поинтересуйся. Или слабо? - Он выпускает дымные колечки в потолок, сволочь, это ж дополнительная нагрузка на сплит! Ма-ать...
- Легко! - отвечаю задорно, хватаю трубку видеофона и набираю номер. 3-2-5-5-3-7, этот номер, он как песня, как стихотворение, как баллада о любви - номер моей Ирочки.
- Солнце моё, привет!
- Ой, привет, Мишка! Чего звонишь?
- Как всегда. Согласна, нет? Считаю до трех: раз, два...
- Знаешь, я тут подумала.
- Она у тебя думать умеет? - фыркает Шурик. Сволочь, подслушивает, надо громкость подрегулировать.
- Я согласна, Миша...
Шурка давится своей сигаретой. Елы-палы, чего ж я с ним не на деньги поспорил! Вот то удача была б! А то, что Ирка согласилась, наконец, так это и не удача даже, все равно бы сдалась.
Когда-нибудь.
4.
forward
Я устал от бега, от постоянных бомбардировок, от Иринки - как она не понимает?
Сейчас тихо, но небо серое, тусклое - черт его знает, когда бомбардировщики вернутся. С той стороны, откуда мы пришли, тянет дымом и кошачьей мочой, с противоположной стороны - свежесть, дождь. Впрочем, все может измениться за считанные секунды.
В наушниках - треск. Радио отключилось. Щелк-щелк, переключаемся на диск с музыкой. "Ей-ей, люби меня скорей, ма-ать твою..." Фигня какая-то. Так и я петь умею, ма-ать...
- Ирка, - сажусь с ней рядом, пытаюсь заглянуть в глаза.
- Я устала, Миша...
Гремит где-то спереди и сверху, и я вздрагиваю, жмурю глаза, жду, когда огонь сожрет меня, раскидает серым пеплом по улице, но ничего не происходит, а когда холодная капля падает на лоб, понимаю - это просто дождь. Обычный осенний дождь, пропитанная химией дрянь, которая когда-то была водой. Потом ее загадили люди и чужие...
Обнимаю Иринку за плечи, зарываюсь носом в грязные, прилипшие к голове волосы. Вдыхаю аромат васильков - хоть что-то, чтоб отвлечься от гари.
- Ира, я все понимаю. Мне тоже плохо. Всем плохо. Но надо идти. Совсем немножко осталось. Космопорт рядом. Пойдем...
У Ирки текут слезы, они впитывают грязь, прилипшую к щекам, ближе к подбородку смешиваются с дождевыми каплями, приобретают радужную бензиновую расцветку и уже в таком виде разукрашивают когда-то белый, вязаный свитерок.
- У меня темные глаза, правда? - спрашивает почему-то Иринка. - Ты меня поэтому не любишь? Тебе же нравятся зеленоглазые, да?
Что за глупости, говорить о любви?
Нет, не так.
Что за глупости, говорить о любви, когда с секунды на секунду на город обрушатся точечные удары?
Я обнимаю ее, прижимаю к себе крепко-крепко и говорю, подставляя лицо дождю. Пускай, сволочной дождь разъедает кожу, пусть. Зато можно вспомнить детство, времена, когда не боялся гулять под дождем, когда его можно было ловить в сцепленные ладошки и пить...
- Ирка, у тебя карие глаза, но это неважно, правда. А правда в том, что я тебя люблю. Поэтому и с тобой, поэтому и не ухожу, не покидаю тебя. Понимаешь? Пойдем, милая, немножко осталось...
Иринка кивает, протягивает руку - и я помогаю ей подняться. Дождь лупит по асфальту между и рядом с нами - надо бежать. Чтобы он слился в сплошной поток, чтобы не замечать отдельных капелек. Бежать, не останавливаться.
rewind
5.
Свадьба удалась.
Шурик напился, как последняя свинья, и уснул прямо на стуле.
Зато сбылась моя заветная эротическая мечта: мы занимались с Иркой любовью на моем рабочем столе. Сбросили на пол паяльник, моток припоя, бутыль со спиртобезином, осциллограф (его сбросили аккуратно, чтоб не разбился), в общем, абсолютно все. И приступили к делу.
Медовая неделя пролетела незаметно, а ближе к концу ее я узнал, что выиграл в лотерею кругленькую сумму.
Бывает же.
Мы с Иринкой купили отдельную квартиру на окраине города и поселились там. Некоторое время всё было здорово.
А однажды утром позвонил Шурик, и посоветовал включить радио. Передавали военную сводку.
Советовали бежать к космопорту.
А потом волну забили федераты:
"Уважаемые жители Акации, волноваться не о чем, будут нанесены точечные удары по кварталу инопланетников, районы, населенные людьми, не пострадают..."
6.
forward
- Помоги-ите!.. - крик сверху. Ребенок? Или это певец надрывается, орет в ухо?
Сначала ничего не видно, дождь слепит глаза, забирается за шиворот, заставляя встряхиваться. Потом я вижу: она высовывается из окна четвертого этажа. Всклокоченные рыжие волосы, серое от страха (или из-за пыли?) лицо. Девочка, ей лет десять, не больше.
- Помоги-ите!
Иринка смотрит на меня. В ее глазах не осталось страха.
- Надо помочь, - говорит она.
Я не возражаю, но на всякий случай хватаю, сжимаю указательным и большим пальцами цепочку - удача-удача, ты мне понадобишься.
7.
Жизнь без денег - ничто. Нет денег, нет свободы. Есть деньги - есть свобода. Два связанных триггера, переключателя. Переключается один, переключается и другой - вот вам правило жизни, основное, пускай и искусственное.
Самое ублюдочное изобретение человечества - это деньги.
Когда-то у нас не было финансов, чтобы прокормить ребенка. До свадьбы хватало только на крохотную комнату в коммуналке и на субпродукты китайского производства. Тогда мы не думали о будущем - будущего не было, была блокада, ее эрзац-заменитель.
Нет денег - нет будущего. Когда Ирка забеременела, она, не задумываясь, пошла в дешевый абортарий, простояла в очереди с утра до вечера, а вечером вернулась пустая.
Жизнь без денег - ничто, именно в это самое ничто превратился наш ребенок в тот день.
Это было год назад.
Иринка теперь бесплодна.
С тех самых пор она не может просто так пройти мимо плачущего, пускай и чужого, ребенка.
8.
Лестница здесь дряхлая, стены серо-черные от смога, кое-где попадаются надписи: чистые полоски, проведенные пальцами старательного художника. Надписи, рисунки, геометрические фигуры, похоже здесь зарождался талант нового Малевича.
Иринка осторожно ступает по шатким ступенькам, иногда испуганно оглядывается - я иду за ней. Она убеждается в этом и продолжает путь, а я даже не ищу возражений. Бывают такие моменты, когда глупость Иринки раздражает, бывают такие, когда я готов следовать за ней в ад, когда хочется набить морду дьяволу, пусть только попробует прикоснуться к моей девочке!
Только сатане не набьешь морду, ведь он во всех нас. Чтобы набить морду ему, придется уничтожить все человечество.
Свист-шум где-то вдалеке. Очередная бомбежка? Ветер гуляет в водосточных трубах? Спокойнее думать второе.
На четвертом этаже нас ждут отчаянный стук в запертую железную дверь и девчачий писк:
- Выпустите, помогите мне, пожалуйста!
- Держись, малышка! - кричит в ответ Иринка. Смотрит на меня.
Пожимаю плечами: дверь крепкая, такую с ходу и не вышибешь, нужно подумать.
Разглядываю плитку на полу, но ничего полезного на ней нет: рваные газеты, грязь и пустая картонная коробка из-под телевизора в углу.
- Нам надо попасть в квартиру, - говорит Ира. Усаживается на корточки рядом с дверью, шепчет-утешает:
- Не плачь, маленькая. Мы тебе поможем, правда-правда... Как тебя зовут?
- Света-а...
- Не плачь, Светочка. Сейчас, сейчас мы тебя освободим. Отведем в космопорт...
Легко сказать, сложнее сделать. Тычусь наугад в соседнюю дверь, на вид похлипче - повезло, она не заперта. Ныряю в пряный аромат нафталина и застарелого стариковского пота. В темной прихожей натыкаюсь на смятую одежду, брошенные сумки - квартиру покидали в спешном порядке.
Пробираюсь мимо нагромождения старой обуви, поворачиваю направо. Зал: "королевские" обои на стенах, пыльная люстра под бледно-желтым потолком, ковер на полу. Дряхлый диван и телевизор напротив, все старое, антиквариат, ма-ать его, здесь, наверное, жили коллекционеры музейных экспонатов.
Дверь на балкон закрашена в три слоя, никак не удается открыть ее. Она трещит, скрипит, но поддаваться не хочет.
Бреду обратно, перепрыгиваю кучу калош, попадаю на кухню. Здесь в раковине среди грязной посуды нахожу довольно крепкий нож.
Сцена номер два: я с ножиком, наперегонки со временем, ковыряюсь в щели между дверью и косяком, отдираю краску - она, словно перхоть, сыплется на ботинки.
Наконец, дверь поддается: в комнату врываются промозглый осенний вечер, и зарево пожара, который бушует в двух кварталах отсюда. С балкона я вижу, как он жрет девятиэтажное здание, как гудят невидимые, скрытые домами пожарные машины. Засуетились спасатели, значит, правда - все. Бомбардировка закончилась. Продолжение следует. Так стоит ли спасать девчонку? Может, родители ее скоро вернутся из бомбоубежища, или где они там...
Эти мысли, вообще-то со мной почти не связаны. На самом деле, я размышляю, а сам осторожненько, шаг за шагом, пробираюсь по карнизу к соседнему балкону. Мысли эти - они для того, чтоб не свалиться вниз, чтоб, пока я думаю всякую чушь, ноги передвигались, а тело сливалось с кирпичной кладкой, притворялось стеной.
Думаю-думаю-думаю, а чего думать-то? Вот он, соседний балкон. Протягиваю руки, шаг-прыжок, потом подтянуться - и я уже там. На балконе полно мусора: горшки с землей - без цветов, пустые картонные коробки, куча серого тряпья - зачем все это хранить?
Ма-ать твою...
Что-то бухает совсем неподалеку - может, бомба какая-то не сразу взорвалась?
Как бы то ни было, земля вздрагивает, стонет асфальтная плоть, и я падаю на колени, расшибаю нос в кровь о подоконник.
- Ма-ать... - шепчу, зажимая правой рукой ноздри. Левой - цепочку.
Встаю, дергаю балконную дверь - она открывается сразу.
Зал: планировка такая же как в предыдущей квартире, только захламлено поболе. Те же горшки, тряпки... ампулы, одноразовые шприцы, и родители девочки - мужчина и женщина средних лет, они оба здесь. Лежат на гладком полу, в своеобразной нише, между нагромождениями одежды и шприцев. Мертвые. Передозировка? Какая разница...
Иду к ним и под ботинками хрустят использованные ампулы. Звук такой, как если бы шел по снегу.
rewind
9.
Снег на Акации имеется только в одном месте - Бриллиантовых горах.
Когда у нас с Иринкой были деньги, мы частенько ездили на горно-лыжный курорт: там научились кататься на лыжах, управлять снегоходами, но больше всего мы любили гулять по лесу среди сосен-гигантов. Снег хрустел под ногами, я крепко сжимал ладошку Ирки, и это было здорово. Не просто здорово, как после вкусного обеда, например, или если б федераты сняли блокаду - всё не то. Держать руку Иринки в своей руке - это что-то запредельное.
Ирка сказала мне:
- Я люблю тебя, Миша. Спасибо, что не оставил меня...
- Глупая, молчи. Я бы не сделал этого, ты знаешь.
- Но ведь у меня карие глаза, а тебе нравятся зеленоглазые...
Я остановился:
- Ир, я тебе сто раз уже говорил...
Она прошептала, отвернувшись:
- А еще у меня грудь маленькая...
- Ира...
Снег хрустел под ногами, а мне было грустно. Но не так грустно, как если б болел зуб, или если б узнал, что федераты ужесточили пропускной режим - всё не то.
- И нос картошкой...
- Ира!
Всё не то.
На самом деле Иринка хотела сказать другое.
Я обнял ее крепко-крепко, и Ирка прошептала, уткнувшись носиком мне в шею:
- Миша, я знаю, я чувствую, я уйду быстро, по глупости, ты ведь так часто говорил, что я глупая, значит, так оно и будет... а еще я уйду незаметно, как наш ребенок. Ты просто... просто помни меня, хорошо?
forward
10.
Я не хочу вспоминать, как в здание попала бомба, как осела, осыпалась половина дома, та половина, где за дверью меня ждала Иринка. Зачем вспоминать? Ничего уже не вернуть.
Сейчас я иду по улице с ребенком, со Светкой на руках. Она все время молчит, эта девочка, только вздрагивает иногда, если очередная бомба взрывается близко. А я не боюсь - чего мне боятся, есть же цепка-цепочка, она убережет, принесет удачу. И бомба пролетит мимо, разнесет в клочья кого угодно, но только не меня.
Это очень просто, даже забавно в чем-то. Я могу остановиться посреди улицы, постоять с минуту и тогда бомба раздраконит полквартала впереди, там, где я был бы, если б не остановился.
Я могу не останавливаться. И тогда взрывы будут грохотать впереди, сзади, сбоку, где, угодно, в общем. Это называется точечная бомбардировка. Я - та точка, в которую никак не могут попасть пилоты федератов.
А потом становится тихо, или я просто оглох от взрывов? Земля не дрожит под ногами, и я выныриваю из города, выхожу на площадь перед космопортом.
Здесь меня встречают люди: их много-много. К нам спешат врачи в белых халатах, они смотрят на Светку, забирают ее у меня, шепчут:
- Перелом... у нее перелом...
- Все в порядке, - говорю. - Я сам... хех... хирург, ма-ать твою...
- Не кричите, молодой человек...
Странно, разве я кричал? Точно, оглох...
На территории космопорта полно людей в повязках, много здесь и федератов - когда успели высадиться? Инопланетников не видно, оно и понятно, извели всех точечными ударами.
Ублюдки.
Светки нет, я один, беспрепятственно шагаю мимо огромного, стеклянного здания-куба. Федераты проверяют документы, кричат, пытаются организовать напуганную толпу, но меня вроде никто не замечает.
Нет, замечает. Шурик, вон он, в толпе, увидел меня, зовет:
- Мишка-а!
Толпа относит Шурку в сторону, а я заворачиваю за угол.
Повезло.
Удача. И вечная скука, как плата. Жизнь без Иринки.
Перебираю левой рукой звенья цепочки, оглядываюсь воровато: ну, заметят-нет? Остановят?
Не-е, я ж везунок, ма-ать моя женщина...
Ныряю в первую попавшуюся подсобку. Здесь полно барахла. А еще здесь есть табуретка и ржавый крюк под потолком - чтоб удобно было вешать люстры.
В очередной раз повезло!
Так-с... смахиваем с табуретки мусор. Роемся в нагромождении коробок, железяк, находим крепкую толстую веревку - как замечательно. Может быть, и мыльце отыщется? Нет, ну и ладно. Не во всем же должно везти!
Цепочка-цепочка, ты такая крепкая, а я - вот незадача! - забыл, как петлю мастерить. Ну ничего, один конец веревки крепим к крюку на потолке, второй аккуратненько привязываем к цепочке. Все это делаем, не слезая с табурета.
За дверью кладовки кричат солдаты. Я стою на табуретке и чего-то жду.
Нет, жизнь без Иринки - это слишком большая плата за мое собственное везение.
- Знаешь, - говорю. - Ирка, а я ведь ненавижу зеленоглазых. Мне нравятся девчонки с карими глазами, такие, как ты. А еще мне нравятся, когда у девчонок нос картошкой. И грудь первого размера.
Я шепчу так тихо, что не слышу своего голоса:
- Я... я очень жалею, что не остановил тебя тогда, что наш ребенок так и не родился...
Порвется цепочка?
Да, нет?
Прыгаю с табуретки.
- Ма-ать тво...
Повезет?
Да, не...
rewind
stop