Глава 1. Бесовка

Я неслась по замковым коридорам стремительным нервным шагом, костяные набойки каблуков моих туфель выбивали дробь по мраморным плитам пола. Замковая обслуга, завидев мое приближение, заблаговременно вжималась в стены, опустив глаза долу и стараясь слиться с каменной кладкой.

Я шла, чувствуя упирающие в спину настороженные, горящие затаенным любопытством, жадно впитывающие детали, взгляды.

Сегодня я была в сером. Тяжелое, многослойное, объемное платье в пол, с корсажем, вышитым черным вороновым пером. Перья наслаивались одно на другое, словно рыбья чешуя, плавно перетекая с корсажа на правый рукав, подобно латному наплечнику, а затем - в высокий воротник-стойку. Завершали мой сегодняшний туалет бархатные перчатки и неизменный черный морион, скрывающий лицо и волосы.

"Смотрите, смотрите. Для вас старалась", - усмехнулась я про себя.

Обсуждение моих нарядов было любимым занятием двора, чего уж говорить про слуг.

Я миновала жилую часть замка и попала во владения тишины, тусклого света, сочащегося сквозь немытые веками окна, сквозняков и паутины. Эхо моих шагов отдавалось от стен и уносилось вверх, под своды, украшенные изъеденной плесенью лепниной.

Грейсдаун был воплощенным кошмаром для архитектора. Из поколения в поколение фамильное гнездо правящей королевской династии расширялось, надстраивалось, горело в пожарах, снова восстанавливалось, обрастая новыми этажами, башнями, пристройками и внутренними двориками. В какой-то момент процесс вышел из-под контроля, и замок превратился в то, чем я его привыкла видеть от рождения, - в громадную махину без намека на четкую планировку. Обитаемым было только западное крыло, относительно новое и чуть меньше, чем все остальное, напоминающее полет больной фантазии безумного зодчего, одержимого манией преследования.

У замка была душа. И характер. Назвать его миролюбивым у меня не поворачивается язык. У Грейсдауна не было хозяев, кроме него самого. А несчастные слепцы, мнившие себя таковыми, жестоко расплачивались за свои иллюзии. Порой ценой собственной жизни. Королева Кайра, прабабка моего отца, вздумавшая снести Северную башню, не подпадавшую под требования ее утонченного эстетического вкуса, сломала себе шею, оступившись на лестнице. До нее при схожих трагических обстоятельствах полегло немало моих царственных предков, не желающих слышать волю древних стен.

Меня замок любил. За то, что я умела ходить в его темноте. За то, что умела чувствовать его тишину. Он воспитывал меня годами детства на пыльных чердаках и километрами заброшенных лестниц. Он учил меня ценить пустоту бесконечных анфилад покинутых залов и душную тесноту подвальных катакомб. Он доверял мне свои тайны и открывал недоступные для чужих глаз пути. Никто, кроме меня, не осмеливался заступать за невидимую границу. Грейсдаун мирился с тем, что часть его оккупирована суетливым, громким и вечно копошащимся муравейником, но с чересчур назойливыми, неосторожными или попросту неразумными его представителями замок расправлялся безжалостно. И если он бывал не в настроении, перебравший лишнего выпивоха или жаждущая особого уединения парочка, по дурости вторгшиеся на запретную территорию, рисковали остаться там навсегда. Коридоры замка уходили туда, куда желал замок. Двери вели туда, куда хотел он.

Я толкнула неприметную дверцу, замаскированную под стенную панель, и начала спускаться по узкой лесенке, спиралью прошивающей замковое нутро. Я шла, сметая подолом пыль со ступеней, кончиками пальцев касаясь шершавых стен. Я впитывала в себя чистый холод камня, никогда не видевшего солнечного света, и запах настоянного на тишине и мышином помете воздуха.

Идти предстояло долго. Моя нора была спрятана на совесть.

***

- А, твое высочество... - на секунду оторвавшись от очередного толстенного фолианта, поприветствовал меня Прон, сопроводив свои слова небрежным кивком. Положенным при обращении к королевским особам пиететом в его тоне и близко не пахло. Впрочем, у нас с Проном специфические отношения, так что он имел право на подобную фамильярность. - Как там твой зоопарк? Собирается?

- Ага, - проворчала я, усаживаясь в свое любимое продавленное кресло, подушки которого за столько лет успели принять очертания моей пятой точки. - Собирается, еще как. И мне там скоро в качестве призовой кобылы торчать.

Прон фыркнул себе под нос и перелистнул страницу.

- Хотел бы я на это посмотреть.

- Что читаешь?

- Его святейшество Констанций, "Размышления о природе вещей".

Я вздернула бровь.

- И давно ты увлекся запрещенной литературой? Кстати, не знала, что книга есть в нашей библиотеке.

- Да вот, решил ознакомиться на досуге с трудами главного еретика всея Цернии. Должен сказать, святоша был поразительно прогрессивен для своего времени.

- И допрогрессировал в итоге до костра.

Прон пожал плечами и захлопнул книгу.

- Философы плохо приспособлены к жизни. А матерь наша Церковь не дремлет. Прямо диву даюсь, как это ее недрах зародился такой самородок. К слову, в нашей библиотеке есть вся "сотня", чтоб ты знала.

- Аутодафе нам обеспечено, - констатировала я, покачав головой.

- Я все же предпочитаю виселицу - не так зрелищно, конечно, зато быстрее. И грязи меньше.

- Тебе осталось только пришить какого-нибудь графа, - хмыкнула я. - И тогда ты гарантированно доживешь до глубокой старости. Пока Епископат, Магистрат и Палата Лордов будут грызться меж собой, отстаивая право предать тебя казни уставным способом, ты успеешь отойти в лучший мир своим ходом.

- Это мысль, - протянул Прон, нацепив на физиономию выражение глубокой задумчивости, словно и впрямь озаботился проблемой выбора.

Я смотрела на его юное, еще не тронутое морщинами лицо, резко контрастирующее с по-старчески ссутуленными плечами, и думала о том, что у парней в его возрасте совсем другие заботы. Например, как бы половчее завалить на сеновал очередную молодку. Или улизнуть на городскую ярмарку с намерением подцепить и опять же завалить на сеновал очередную молодку. Или забуриться в трактир с такими же дружками-разгильдяями, чтобы за кружкой побахвалиться личным списком этих самых заваленных молодок. Но Прон не был обычным подростком, и в жизни его для подобной прозаичности не было места. И никогда не будет.

Впрочем, я никогда не замечала, чтобы он горевал по утраченным прелестям обыденного человеческого существования. Прон был реалистом до мозга костей, и этим все сказано.

- Как поживает его величество Харальд? - спросил парень, прерывая тем самым мои размышления.

- Как обычно - пьет все, что горит, и трахает все, что шевелится. Ты, собственно, с какой целью интересуешься?

- Да просто любопытно - он сам допился до идеи выдать тебя замуж или ему кто помог?

- Уверена, без Канцлера тут не обошлось. Старый хрен думает, что нашел-таки способ изгадить мне жизнь. Ты, кстати, на кого бы поставил?

- Так, дай-ка подумать... Пожалуй, в первую тройку запишем Горностая, Буревестника и хм-хм... Геккона - в порядке убывания шансов на твою руку.

- Интересный выбор, - заметила я. - Особенно учитывая тот факт, что малолетней ящерице только-только сравнялось восемь.

- Выбор самый что ни на есть очевидный, - парировал Прон. - Учитывая тот факт, что пустынники народ не в меру воинственный, - им там в своей пустыне вечно на месте не сидится ровно, - твой батюшка, то бишь милорд наш дражайший Канцлер, предпочтет заполучить малолетнюю, как ты выразилась, ящерицу в зятья, нежели во враги. К тому же в случае династического брака на возраст брачующихся всем плевать, сама знаешь. Голая геополитика - и ничего личного.

- А как же гипотетические наследники? - широко ухмыльнувшись, выдвинула я убойный контраргумент. - К тому времени, как у маленького принца-геккончика первый раз встанет, я уже успею поседеть.

Прон запрокинул голову и хрипловато расхохотался. От смеха лазоревые глаза его сузились в щелочки.

- Смешно, - успокоившись, сказал он.

- Да уж, смешнее не бывает.

Вся курьезность такого потенциального оборота событий была понятна только нам двоим. Хотя курьезность - не совсем подходящее определение. Совсем неподходящее, если уж на то пошло. И дело тут было вовсе не в детородном возрасте. И, откровенно говоря, я восхищалась способностью Прона встретить мои слова именно смехом.

- Ладно, - встряхнулась я и встала, со стоном отодрав тело от бархатной обивки кресла. - До церемонии час. Сделай мне порцию.

Прон кивнул и тоже слез со своей кушетки.

- Обычную? Или двойную? - деловито уточнил он, склонившись над шкатулкой, что стояла по центру миниатюрного столика эгерского мрамора.

- Двойную. Вечер будет долгим.

Парень снова кивнул, соглашаясь, и уселся на пол возле стола, вооружившись серебряной, украшенной изящной гравировкой, пластинкой. А то. Мы, королевские особы, даже запрещенные к употреблению под страхом смертной казни препараты употребляем изысканно.

Пока Прон колдовал над порошком, я стянула перчатки, откинула с лица вуаль и с наслаждением поскребла иссиня-черными, ороговевшими практически до костяного состояния ногтями кожу на щеке.

- Готово, - сообщил Прон.

Я подошла и опустилась перед столиком на колени. Парень протянул мне короткую фарфоровую трубочку. Я поблагодарила кивком и наклонилась к столешнице, махом вдохнув дорожку ярко-синего, цвета берлинской лазури, хэша. Повторив процедуру еще раз, я передала мундштук Прону.

- Удачного вечера, принцесса, - прошептал он и в свою очередь сгорбился над дозой вещества, составлявшего суть нашего существования.

Я смотрела на его худую шею, на светлые, коротко остриженные, вихрастые волосы. А потом Прон поднял голову и нашел ясными, оттенка отполированной бирюзы глазами мои. Я гляделась в них, словно в зеркало. В эти очи, точно два озерца, протаявших сквозь нежно-голубую, будто протравленную кобальтом, кожу. И улыбалась.

Прон не ответил на мою улыбку.

- Ларкин платье прислал, - тихо произнес он, кивком указав в сторону постели.

Я встала на ноги и пересекла комнату. Зарылась пальцами в блестящий мех.

- Крысиные? - обернувшись через плечо, спросила я.

- Разумеется.

Я сжала один из черепков в ладони.

- Бедняга Канцлер, - подал голос Прон. - Мне его искренне жаль.

- Собрался выдать замуж Бесовку, - в тон ему подхватила я. - Да помогут ему Боги.

На этот раз Прон улыбнулся.

- Сдается мне, даже Боги ему не помогут.

***

Наша с Проном история началась без малого двенадцать лет назад. Именно тогда, отправившись в город по делам, на подъездах к рынку я заметила протянутую руку побирушки с матово-синими, словно спинка жука-листогрыза, ногтями. Он сидел, скорчившись на мостовой возле плошки для подаяний, жалкий, трясущийся с голодухи, кутающийся в бесполезный ветхий плащ, ребенок. Когда вместо пары медяков в миску перед ним упал пакетик хэша, Прон не произнес ни слова. Он только поднял ко мне лицо, тускло сереющее в тени капюшона, и я молча протянула ладонь. Мгновение он смотрел на меня - безликую, с ног до головы затянутую в черное, фигуру, - без всякого выражения, а потом ухватился за стремя, начисто проигнорировав предложенную руку, и вскарабкался на лошадь позади меня.

В тот день он продал мне душу, просто, беззастенчиво и не раздумывая ни секунды.

Мне по тем временам было всего пятнадцать, совсем еще соплячка, но уже тогда прозвище Бесовка успело приклеиться к моей персоне намертво. Разумеется, назвать меня так в глаза рискнул бы только самоубийца, да и тот еще десять раз подумал бы. Мирный набожный народ Цернии остерегался поминать имя мое всуе, дабы не накликать на свою голову беду, и лишь тихо недоумевал, как это из милой маленькой принцессы Маришки выросла такая зверюга.

А дело было так.

До десяти лет я, как и положено примерной дщери королевской, катилась по веками проторенной дорожке, получая приличествующее будущей правительнице образование и воспитание. Языки, история, литература, музыка, этикет, чуть-чуть экономики и политики, но так, самую малость, чисто символически, дабы не опростоволоситься, перепутав гербы, скажем, Корна и княжества Фоули. Большего от королевы в принципе и не требовалось.

На одиннадцатом году жизни я потеряла мать. Королева Сора, скромная, благочестивая женщина окончила свои дни на чахоточном одре. Умерла она тихо и незаметно, так же, как и жила. Отец погоревал годок для приличия и взял себе новую жену - ну, знаете, наследники, долг перед государством и все такое. И вот тут случился конфуз. Принцесса Малагетта, младшая дочь императора Импалы, девица цветущей наружности, пышногрудая и широкобедрая, кровь с молоком - говорят про таких, оказалась бездетной. Несколько позже выяснилось, что в придачу к неспособности иметь детей, свежеиспеченная государыня обладает характером вздорным и мстительным. Такая, знаете, барышня из разряда "я богиня, а все остальные дерьмо". Не знаю уж за что, но невзлюбила она меня люто. Вообще говоря, никто и не ждал теплоты в отношениях между мачехой и падчерицей, однако отцова женушка проявила недюжинные способности в том, что касалось превращения моего существования в ад. Я буквально изнывала под гнетом ее придирок и попреков, но поделать ничего не могла. Да и что, скажите на милость, десятилетний ребенок может противопоставить облеченной властью самодурке? Ну, как минимум, пойти и наябедничать своему отцу-королю, - справедливо возразите вы. А вот черта с два, - отвечу я вам на это. Потому как батюшка мой, похоронив мечту заиметь наследника мужеского полу, выражал свою печаль по этому поводу тоже не сказать, чтобы адекватно. Проще говоря, он возненавидел весь женский род оптом. И разочарование его в дочерях Явары было столь велико, что страдающий король - с горя, не иначе, - обратил свой монарший взор на потомков Хесса. Для непонятливых объясняю - государь наш заделался мужеложцем. По дворцу ползли слухи, Епископат мягко намекал, что, дескать, не пристало монарху при живой жене тискать мальчиков, а король Харальд знай себе пьянствовал, охотился, устраивал турниры и балы и вообще всячески плевал на общественное мнение. Взбешенная Малагетта в свою очередь отдувалась на мне, так что думаю, вы понимаете - жизнь моя была далеко не сахар.

Примерно в это время в моей несладкой жизни объявился дядя Рэд. Высокий и тощий, как оглобля, скроенный из одних углов, родной брат королевы принц Рэдмонд Вергенский. Он так же отличался от своей сестры, как прямой обоюдоострый клинок не похож на мотыгу. Они были, словно небо и земля, и я, не задумываясь, душу бы поставила на то, что кто-то из них двоих - бастард. Впрочем, это все лирика, не имеющая отношения к делу.

Дядя Рэд был циничным, вечно скучающим, беспринципным подонком-мизантропом. Кроме того, он был принцем и дофином Импалы, что только осложняло анамнез. И именно мне, забитой, затюканной и вообще не смеющей отодрать глаз от пола девчушке "повезло" застукать дядюшку в тот момент, когда он накидывался хэшем, сидя в грейсдаунской библиотеке.

Помнится, в тот вечер я забрела в замковое книгохранилище в надежде, что там-то королева Малагетта меня точно искать не станет. При виде ссутулившейся над стеклянной столешницей черной угловатой фигуры, я приросла к паркету, забыв, что умею дышать. Дядя Рэд мое появление встретил косым взглядом, после чего вернулся к свои дорожкам, не обращая более на меня внимания. Я стояла, точно истукан, от темечка до кончиков пальцев ног парализованная ужасом представшей передо мной картины, не в силах сдвинуться с места.

- У тебя есть три варианта, - вдруг прокаркал из темноты Рэдмонд. - Первый - ты, как и положено примерной девочке, идешь и рассказываешь, кому следует, о том, что увидела. Второй - ты уходишь и забываешь о том, что вообще что-то видела. Третий - ты остаешься, чтобы составить мне компанию. Я тебе искренне советую выбрать второй вариант.

Но я выбрала третий.

Я приблизилась и присела на краешек кресла напротив. Верген одарил меня язвительной усмешкой.

- Дитя, я пошутил. На самом деле вариант у тебя всего один.

И тут что-то во мне перемкнуло. Все невысказанные обиды, весь накопившийся протест разом вышибло наружу. Не думая, что делаю, я вытянула трясущуюся ладонь и схватила мундштук. Дядя выгнул бровь, но мешать не стал. И тогда назло всему миру я снюхала свою первую дорожку.

Швырнув трубочку на стол, я с вызовом уставилась на принца, напряженная и натянутая, как струна, - пусть только засмеется, пусть только попробует унизить!

Но дядя, паче чаяния, ничего подобного не сделал.

- Рэдмонд, - сказал он, протягивая мне руку. - Но ты можешь звать меня дядя Рэд.

Я вложила пальчики в протянутую ладонь.

- Принцесса Маришка Свантари-Лара. Но ты можешь звать меня просто Сванта.

- Договорились, - серьезно кивнул принц.

С того дня жизнь моя изменилась не то чтобы круто, но весьма ощутимо. Дядя Рэд не вписывался в мои представления о том, как должен выглядеть и вести себя член королевского дома, даже краешком своей в высшей степени неординарной личности. Потому что больше всего на свете он ненавидел плыть по течению, оправдывать ожидания и соответствовать требованиям. В свое время дядюшка, как и полагается отпрыску аристократической семьи, получил прекрасное классическое образование, и, обладая пытливым и въедливым умом, приобретенные знания систематизировал - или, скорее, наоборот, исказил, - смоделировав собственную, порядочно отличающуюся от общепринятой, картину видения мира. Каким образом наследный принц великой державы дошел до жизни такой превратился в такого самобытного уникума с нетривиальным взглядом на вещи - об этом история умалчивает.

- В нашем мире, Сванта, все давным-давно поделено, определено и расставлено по местам, - бывало, говаривал он, когда на него нападал один из редких приступов словоохотливости. - Каждый сверчок знай свой шесток. Пахари в поле - короли на троне, - дядя любил иллюстрировать свою речь простонародными поговорками, концентрация коих в его лексиконе временами прямо-таки зашкаливала. - У нас есть Гильдия ткачей, Гильдия убийц, Гильдия воров, Гильдия шлюх и еще пара сотен на все случаи жизни. Уверяю тебя, если когда-нибудь ковыряние в носу будет признано занятием, заслуживающим внимания, тотчас же образуется Гильдия ковыряльщиков в носу. Даже Боги наши - деятели глубоко специализированные. За женское начало отвечает Явара, мужики под присмотром Хесса, Камаш - Бог охоты, войны и судьбы, Гораль - покровитель торговцев, Атлау - владыка вод, Айя - хозяйка туманов. Надеюсь, ты не прогуливала уроки богословия, детка? У меня нет желания перечислять весь Пресвятой Пантеон. Думаю, ты и без того понимаешь, к чему я веду. Роли. У всего в этом мире своя роль, и мы тоже не исключение. Просто у нас с тобой загон малость попросторнее. Мне повезло - я достаточно богат и влиятелен, чтобы выкрасить его стены в синий цвет. Тебе же, маленькая принцесса, повезло вдвойне - ты родилась в хэшевом раю.

Встретив Прона, я подумала, что в соответствии с дядюшкиной классификацией парень вообще везунчик, каких свет не видел. Но об этом чуть ниже.

Дядя Рэд наезжал в Грейсдаун нечасто, и его приезды были для меня, словно глоток свежего воздуха. Он привозил с собой книги, имена авторов которых не говорили мне ни о чем, но от написанного в них мой неискушенный ум тек и плавился, точно кусок мягкой породы в пламени горна. Дядино отношение ко мне было неоднозначным. Временами мне казалось, что он просто развлекается за мой счет. Он заполучил в собственность необработанную, податливую, словно комок сырой глины, душу ребенка, и эксперимента ради решил вылепить ее по своему усмотрению.

Но иногда я думала, что и в самом деле дорога ему. Помнится, мне шел тринадцатый год, я делала первые шаги по пути, который в итоге возведет меня в положение некоронованной королевы преступного мира Имеррана и единственной хозяйки собственной жизни. Той зимой дядя Рэд по приезду обнаружил меня, сидящую на ступенях лестницы, ведущей в заброшенную Рассветную башню, и тихо поскуливающую от боли и унижения. К тому времени крыша у королевы Малагетты ехала все стремительнее, и за очередную провинность она приказала исхлестать меня плетьми. На дядино лицо было страшно смотреть. Он присел рядом и бегло ощупал мою иссеченную кровящими рубцами спину.

Потом он взял меня за руку и отвел в свои покои. Усадив меня в кресло, Рэдмонд выставил на столик передо мной склянку с заживляющей мазью и свечу белого воска.

- Выбирай, - сказал он, - чего ты хочешь в этой жизни - штопать дырки или ковать броню.

Я сорвала голос и изгрызла простыни в клочья, пока дядя Рэд придавливал меня к постели, заливая в мои раны раскаленный воск. Через месяц под покровом ночи мы пробрались в опочивальню виконта Эдгара, тогдашнего фаворита королевы, в котором она души не чаяла, и задушили мирно спящего юношу подушкой. После чего я срезала его красивые, длиной до плеч, медные локоны. На следующее утро королева Малагетта обнаружила на своем туалетном столике подарок - роскошную плеть сыромятной кожи с рукоятью, оплетенной в рыжий волос. Я спустилась к завтраку в черном платье, более приставшем шлюхе, нежели принцессе голубых кровей, с вырезом, открывающим спину до талии, и невозмутимо пожелала королеве доброго утра.

- Мерзавка! Да как ты смеешь! - рявкнула она, брызжа слюной.

- В следующий раз это будет твоя кожа, - спокойно пообещала я, намазывая булочку маслом.

Откушав, я поднялась из-за стола и неторопливо направилась к выходу, лишь улыбнувшись уголком рта, когда за моей спиной раздался звон разбитого стекла и звук упавшего тела. То грохнулась в обморок служанка-подавальщица, узревшая бесстыдно выставленную напоказ переплетающуюся вязь белесых шрамов.

Доказать мою причастность к безвременной кончине своего любовника королева не смогла, так что эта маленькая черная месть легко сошла мне с рук. Наши с мачехой отношения обострились до предела, но Малагетта демонстрировала несвойственную вообще-то для нее благоразумность, видимо, памятуя о моей угрозе. В конце концов, она была пришлой, разочаровавшей короля, чужестранкой, в то время как я являлась законной наследницей престола и полноправной владелицей Грейсдауна.

И очень скоро обитатели замка, жители Имеррана и народ королевства Церния осознали в полной мере, что у маленькой мышки прорезались зубы.

Я не суетилась, решив начать с малого. Дядя Рэд выковал стержень, и теперь мне предстояло придать ему достойное обрамление. В городе я откопала портного, которого поперли из рядов Гильдии за аморальное поведение. Еще бы, где ж это видано - облачить девицу в штаны! Покуситься на основу основ, святая святых! Презреть вековые традиции и заветы предков! Ну и все такое прочее.

Ларкин тихо спивался, затворившись от непонимающего новаторских начинаний мира в стенах своей мастерской, когда я почтила его визитом.

- Мы закрыты! - прорычал этот повстанец от моды и приложился к бутылке.

Я сморщила нос - воздух в помещении заменял прелый дух перегара - и подошла к нему, по пути ненароком своротив шеренгу пустой стеклотары.

- Послушайте, дамочка! - взорвался мастер иглы. - Я неясно выразился? Мы закрыты! По поводу долгов обращайтесь к моему поверенному! Объявление с адресом на дверях!

- Ты знаешь, кто я? - подождав, пока он проорется, поинтересовалась я.

- Да мне плевать, будь ты хоть королевой! - фальцетом взвизгнул портной. - Моя карьера разрушена! Мне незачем жить! И все из-за этих... этих!..

Он задохнулся от злости, не находя слов.

- Ты почти угадал. Я принцесса Морвейнская.

Ларкин заметно спал с лица, но страху не выказал.

- Ваше Высочество, - произнес он, поникнув завитой и надушенной головой. - Прошу простить мне мое непочтительное поведение. Позвольте узнать, что привело Вас в эту обитель скорби?

- Я хочу, чтобы ты работал на меня. Только на меня.

- Сие есть великая честь, но я вынужден отказаться. Понимаете, мои замечательные идеи смешали с грязью, и я поклялся, что больше никогда не притронусь к игле. Рекомендую обратиться к мастеру Клоду, он сошьет для Вас превеликое множество прекрасных туалетов.

- Видите ли, достопочтенный Ларкин, проблема в том, что прекрасные туалеты мне без надобности. Мне нужно это, - и я сунула ему под нос отрисованный на скорую руку эскиз.

Дрожащими пальцами портной вцепился в листок бумаги и поднял на меня неверящие глаза.

- Так как? - спросила я. - Вы согласны?

Ларкин решительным жестом отставил бутылку, поднялся на ноги и отвесил мне церемонный поклон.

- Согласен, Ваше Высочество. Можете не сомневаться - ради такого я готов работать бесплатно.

- Не драматизируйте, мастер Ларкин, - просто сказала я. - Ваш талант, конечно, бесценен, но труд Ваш будет оценен по достоинству.

После этих слов непризнанный гений стал моим со всеми потрохами.

Стиль придворных модниц в то время описывался чем-то вроде "я воздушная, летящая бабочка, трахни меня скорее". Невесомый шелк и прозрачный шифон нежных оттенков, глубокие до неприличия декольте, обилие кружева, оборок и рюшей, кокетливые шляпки, веера пушистых перьев и томно устремленные в потолок очи. Само собой, посреди всего этого порхающего безобразия первое творение бесподобного Ларкина произвело фурор. То было сажево-черное глухое платье под горло из тяжелого, практически не мнущегося бархата. Рукава, скроенные по типу "летучая мышь", в силу крайней неподатливости материала собирались громоздкими буфами. Подол был вышит багряными розами, расходившимися по ткани, точно потеки крови. А в середине каждого бутона белел крохотный сахарно-снежный зубик. Цветы были настоящими, а вот зубы - нет. Но признать в этих маленьких керамических капельках подделку мог только мастер, занимавшийся их отливкой. Свои длинные темные волосы я расчесала на прямой пробор и заплела в косицу, которую обвила вокруг шеи на манер ожерелья. Завершающим штрихом стала жемчужная пудра, от которой лицо мое превратилось в матовую фарфоровую маску, и карминово-красные, в тон розам, губы.

Эффект от моего появления был сногсшибательным. В буквальном смысле. Разглядев, что за начинка скрывается в сердцевине цветков, придворные жеманницы начали укладываться мне под ноги штабелями, а их кавалеры хвататься за сердце. Я была полностью удовлетворена.

Как я уже говорила, мне в ту пору было двенадцать, однако уже тогда ребенком меня никто не считал. Я хорошенько расстаралась для того, чтобы при виде меня пальцы у людей рефлекторно складывались в знак, отгоняющий злых духов. Разумеется, я тонко чувствовала грань, где заканчивается эпатаж и начинается ересь. Государство наше было светским, и Церковь не вмешивалась в мирские дела правителей. Становиться той, кто создаст прецедент, я не собиралась.

Я сделалась профессионалом по части перформансов и провокаций. Мои наряды и выходки обсуждала вся Церния от мала до велика. Я вызывала ужас и сердечные приступы. Слухи вокруг меня множились, как грибы после дождя, - на завтрак я ем исключительно слабопрожаренные бедрышки младенцев, запивая их кровью девственниц, путаюсь с Той Стороной и вообще давно продала душу Зерону. Моя темная слава летела впереди меня, а ореол зловещей тайны, окутывавший мою персону, предоставлял невиданную досель свободу действий.

Батюшке на то, чем занимается дражайшая дочь, было плевать чуть больше, чем полностью, а его позиция по этому вопросу сводилась к незатейливому "чем бы дитя не тешилось". В этом смысле царящая при дворе раскованность нравов была мне только на руку. Отец мой был человеком недалеким, и не особо утруждал себя размышлениями на тему, чем подобное попустительство может обернуться в будущем.

В четырнадцать у меня начала голубеть кожа и роговеть ногти - закономерное следствие регулярного употребления хэша. Дядя Рэд заблаговременно просветил меня на этот счет, а потому я была готова. Собственно говоря, вся моя затея с демоническими нарядами изначально задумывалась, как средство маскировки, необходимость в которой, я знала, рано или поздно неизбежно возникнет. У меня было два года, чтобы приучить двор к моему экзотическому внешнему виду, поэтому, когда в один прекрасный день мое лицо и волосы покрыл черный морион, сие обстоятельство было воспринято просто как очередная придурь шалой принцессы. Разумеется, всколыхнулась волна слухов, один живописнее другого, но об истинной подоплеке дела никто даже не догадывался. В конце концов, люди верят в то, во что хотят верить. Я трудилась не покладая рук, возделывая в человеческом сознании свой инфернальный образ - за что в итоге и была прозвана Бесовкой, - но мои усилия того стоили. Сплетни цвели буйным цветом: что лик мой обезображен в результате шашней с темными силами, что я преждевременно облысела, что Зерон забрал мою молодость и под вуалью прячется лицо старухи. Мой маскарад работал на меня, отлично справляясь со своей задачей - скрыть тот факт, что наследная принцесса Цернии давно и плотно сидит на хэше.

Пожалуй, я должна сказать пару слов о том, почему, собственно, вообще возникла потребность в подобной конспирации. Дело в том, что изменения, которые хэш вызывает в организме человека, во многом зависят от возраста. Например, дядя Рэд, начавший, будучи уже зрелым мужчиной, был избавлен от таких проблем. Я же, снюхавшая свою первую дорожку в десять с хвостиком, априори была обречена "наслаждаться" всеми прелестями побочных эффектов, равно как и трудностями, связанными с потенциальной возможностью их обнаружения. Потому что если правда выплывет наружу, даже мое привилегированное положение не спасет меня от виселицы. В этом смысле закон был беспощаден и не допускал компромиссов - употребление хэша карается смертью через повешение, без скидок на знатность рода и социальный статус. Другой вопрос, что фактически припереть меня к стене почти нереально - неприкосновенность особ королевской крови является догмой испокон веку. А я не настолько глупа, чтобы позволить схватить себя за руку. И очень, очень осторожна.

Думаю, теперь самое время перейти к тому, из-за чего, собственно, весь сыр-бор. В "Землеописаниях" достопочтенного Игнациуса королевство Церния значится как ничтожный в сравнении с той же Импалой клочок суши, расположенный на северо-восточной оконечности материка. Маленький сапфир в Ожерелье Саммарии, ограненный горными отрогами и водной пустыней. Хребет Церн образует естественную границу с юга и запада, а север и восток находятся под защитой Пустого моря. И уж поверьте, Пустым его окрестили не ради красного словца.

Церния бедна. Каменистая, худородная почва, непригодная для земледелия, мертвое море, не дающее ничего, кроме соли, суровый климат с долгими лютыми зимами и летом таким коротким, что не успеваешь понять - было оно или нет. Край на задворках мира, априори обреченный на нищенское существование и постоянную борьбу за выживание. Если бы не одно "но". И этим "но", с лихвой перевешивающим дефицит природных ресурсов и неудачное географическое положение, превратившим Цернию в богатое, процветающее государство, был хэш.

Мелкодисперсный порошок цвета берлинской лазури, благословение и проклятие для нашей сиротской, продуваемой всеми ветрами земли. Побочный продукт жизнедеятельности гусениц семейства Microfrenata grandela, обитающих в кавернах на северных склонах Церна. Это если выражаться научным языком. Говоря проще, хэш - это дерьмо синих камнежорок. И ценится это дерьмо подороже золота. Не родилась еще та гордячка, которая будет воротить нос от баночки крема, в состав которого входит это самое дерьмо.

Хэш - универсальный преобразователь материи. Дерево с хэшевой пропиткой никогда не сгниет. Металл, протравленный хэшем, никогда не заржавеет. Плащ, пошитый из ткани, выкрашенной в берлинский синий, не будет знать сноса и гарантированно переживет своего владельца. Раны, обработанные мазью на основе хэша, заживут в разы быстрее. Любое вещество, любой материал под воздействием хэша достигает максимума своих полезных качеств и свойств. Это правило распространяется абсолютно на все, и человеческое сознание - не исключение. Внимание, скорость реакции, память, ясность мышления - под хэшем человек находится на пике своих умственных возможностей. Хэшеры смотрят на мир иначе и видят то, что обычным людям видеть не положено. Поэтому хэшеры вне закона. Поэтому Церния не экспортирует чистый порошок.

Это не блажь. Подобный запрет родился не на пустом месте. Хроника событий, произошедших спустя два века после смерти королевы-основательницы Грейс, входит в "черную сотню" табуированной и запрещенной к прочтению и распространению литературы. Восемьсот лет назад бесконтрольное употребление хэша едва не привело к гибели молодого государства Церния.

Хэш - палка о двух концах. Он раздвигает границы сознания. И может раздвинуть их так основательно, что материя становится вторичной. Человек, перешедший эту грань, забывает, что разум не может существовать вне тела. Со всеми вытекающими.

Наши пращуры крепко-накрепко заучили этот урок. Был проделан колоссальный объем законотворческой работы, и, что куда весомее, - немало усилий было приложено к тому, чтобы законы оставались таковыми не только на бумаге. Ты умрешь, если вдохнешь ярко-синий порошок, - это первое, что узнавали о жизни дети Цернии.

О том, что смерть придет в виде навощенной веревки, они узнавали несколько позже.

Казни стали обыденностью - ряды виселиц, возвышавшихся на площадном помосте в базарный день, сделались привычным зрелищем, не вызывавшим особого интереса. Да, закон исполнялся, закон карал, выполняя свою функцию предельно оперативно и эффективно. Но этого было недостаточно - люди садились на хэш снова и снова. Каждый приходил к нему по-своему, но я, знавшая всех хэшеров Имеррана наперечет, никогда не слышала, чтобы кто-то сумел остановиться. Синяя дорожка была путем в один конец, и все мы хорошо представляли себе, в какой именно. Выживали только те, кому хватало ума понять, с чем они имеют дело. В равной степени рисковые и предусмотрительные. Хэш развивал в человеке самодисциплину, подозрительность и какую-то звериную осторожность. У некоторых мнительность превращается в паранойю, они начинают шарахаться от собственной тени, и, сами того не сознавая, делали первый шаг по наклонной. Потому что стать хешером может любой - для этого не требуется особой смелости. Но чтобы им остаться, нужна воля. И крепкие нервы. Желательно стальные.

Среди хэшеров почти нет бедняков. Порошок сам по себе стоит недешево, но, что куда важнее, раздобыть его, не имея связей определенного толка, практически невозможно. Хэш - бич аристократии. Драматические скандалы со срыванием покровов, конечно, редки - на моем веку было всего два трагических эпизода. Но последний, случившийся аккурат восемнадцать лет назад, застрял в людской памяти надолго.

В тот раз за руку схватили не кого-нибудь, а самую что ни на есть княгиню. Ее сиятельство Марицу Вальде. Народному негодованию не было предела - выяснилось, что княгиня употребляла, будучи на девятом месяце беременности. Князь, терзаемый подозрениями, супругу все же любил, а потому тянул до последнего. Роженицу схватили, едва она разрешилась от бремени. Потом состоялся длительный судебный процесс, превратившийся в показательную порку, который несчастная женщина до самой виселицы прошла в окровавленной сорочке. Преданная кормилица исполнила последнюю волю своей обреченной госпожи - новорожденного малыша с голубой кожей и крохотными черными ноготками так и не нашли.

Его нашла я. Спустя шесть лет.

Глава 2. Ибара, Лорд-из-помойки

- Ее Королевское Высочество принцесса Маришка Свантари-Лара Морвейнская, инфанта Цернии! - хорошо поставленным зычным голосом возвестил герольд, сопроводив свои слова ударом внушительного жезла.

Я вплыла в тронный зал и медленно направилась по проходу в толпе разодетых в пух и прах придворных. Известие о намечающихся смотринах Бесовки было подобно булыжнику, брошенному в спокойные воды дворцового пруда. Круги от него разошлись далеко, спровоцировав череду изощренных козней и интриг, - ни одна светская корова до конца своих дней не простила бы себе, пропусти она такое зрелище.

"Что ж. Я вас не разочарую, будьте покойны".

При моем появлении гул перешептываний стих так резко, словно присутствующих разом разбил паралич голосовых связок. Я шла сквозь это гробовое безмолвие, впечатывая в мрамор каблуки, под аккомпанемент аккуратного костяного перестука крысиных черепков, черная и прямая.

На полдороге я остановилась, чуть повернув голову в сторону одной из придворных дам. То была графиня Августа Шале, близкая подруга королевы.

- Прекрасное платье, графиня, - прошелестела я. - Вам очень идет.

Церемониймейстер за моей спиной издал полупридушенный возмущенный стон - я самым наглым образом нарушила церемониал.

- Б-благодарю, в-ваше в-высочество... - побелевшими губами пролепетала Августа. - В-вам тоже...

В следующую секунду, сообразив, видимо, какую глупость сморозила, фаворитка Малагетты покрылась пунцовыми пятнами.

Когда я показала эскиз Ларкину, у того от восторга чуть не случился припадок. Ради такого солидного случая я расстаралась не на шутку.

Черный фарийский бархат облегал мое тело, словно вторая кожа. Лаконичный силуэт, сужавшийся книзу, обрисовывал линию бедер слишком нескромно, чтобы не сказать откровенно. Впрочем, некоторая аскетичность кроя с лихвой компенсировалась деталями: главным кошмаром украшением этого платья служил подбитый серым блестящим мехом, расшитый миниатюрными крысиными черепами шлейф. Серебряная диадема принцессы крови на фоне слоистого дымчатого шелка мориона казалась инородным телом.

Отчасти графиня Шале была права - платье мне шло. Так же, как саван покойнику.

Приблизившись к помосту, я скупо, урезав ритуал до минимума, поприветствовала отца и остальных членов королевского дома. После чего села в кресло по правую руку от короля. Расположившаяся по другую сторону Малагетта послала мне полный ядовитой ненависти взгляд. Дядя Рэд, стоящий за моим плечом, чуть подался вперед и шепнул мне на ухо:

- Неплохо.

Я едва заметно кивнула. Дядино одобрение для меня давно перестало быть чем-то из разряда жизненной необходимости.

В этот момент наш дражайший Канцлер Филипп Карни завел напыщенную речь на тему "как здорово, что все мы здесь сегодня собрались". Я слушала его вполуха, рассеянно разглядывая этих самых собравшихся. Народу набилось, что сельди в бочку, - в немаленьком, если не сказать огромном, зале яблоку было негде упасть. Первые ряды пестрели разношерстными, порой весьма колоритными, представителями делегаций претендентов на мою руку. Кого там только не было - статные белокожие фарийцы, тонкие и изящные, как тростник, желтолицые чани, провяленные солнцем пустынники, низкорослые крепыши наши соседи из задрипанного Корна, выдубленные ветром кочевники-вессалийцы, надменные павлины из Эгера...

- Надо же, какой ажиотаж... - пробормотала я себе под нос.

Рэдмонд, слуху которого позавидовала бы летучая мышь, тихонько фыркнул за моей спиной.

Ну да, удивляться тут, в общем-то, нечему. Будь наследница цернийского престола хоть косой, хромой и горбатой одновременно - никто даже глазом не моргнет. В сравнении с перспективой прибрать к рукам нашу золотую жилу все остальное попросту меркнет.

Послы сменяли один другого, заверения в преданности будущей правительнице Цернии сыпались как из рога изобилия, я с откровенно-скучающим видом разглядывала потолок, батюшка периодически кидал на меня недовольные взгляды, дядя Рэд начал выстукивать ногтями дробь на спинке моего кресла...

И тут створки парадной двери с грохотом распахнулись, очередной посланник споткнулся на полуслове, негодующе оборачиваясь на наглеца, так бесцеремонно прервавшего витиеватую речь... Кажется, это был представитель Ларосса - юноша схватился за сердце, колени его подогнулись, и он совсем не благородно осел на пол.

Толпа всколыхнулась, король Харальд привстал со своего трона, дядины ногти перестали барабанить по дереву.

В дверном проеме стояла высокая сутулая фигура, закутанная в черный плащ от макушки до пят. Длинные, сбившиеся в седые колтуны космы свисали из-под капюшона. Резко пахнуло мускусом. Последние ряды отшатнулись - человек в плаще сделал первый шаг. И вот тогда-то тех, кто еще не успел испугаться по-настоящему, разнесло в разные стороны, впечатывая в стены. Они готовы были просочиться сквозь камень - если б могли.

Он двигался так, словно там, под метущим пол плащом, было что угодно, но только не ноги. Он стлался по мрамору, и ритм его движений, плавный и одновременно разорванный в сотню неуловимых колебаний, был настолько чужд человеческому глазу, что невольно наводило на мысль - а по земле ли вообще ходит это существо?

Человек (человек?) скользил к помосту, оставляя за собой длинный вязкий след темно-бурой, остро-пахнущей жидкости.

"Ну, Ибара... Я сама почти поверила", - восхищенно отметила я про себя.

Миновав две трети разделявшего нас расстояния, незваный гость замер.

- Не забывай с-своих обещаний, принцес-с-са... - проскрипел со дна капюшона лязгающий шепот. - Хозяин не любит делиться...

На паркет упал маленький, размером с ладошку ребенка, правильной формы белый камушек.

- Пресветлая Глафира... - прошептал Канцлер, осеняя себя святым кругом.

Мои губы под морионом разъехались в удовлетворенной улыбке.

- Может быть, кто-нибудь все же соберется и выставит это чучело вон? - скучающим тоном осведомилась я, небрежно взмахнув затянутой в перчатку рукой.

Мой голос звучал негромко, но в повисшей могильной тишине отдавался чеканным звоном.

- Не с-стоит беспокойства, принцес-с-са. Можете не провожать меня, - прошуршал Ибара и все так же неспешно поплыл к выходу.

В абсолютном безмолвии черная фигура скрылась в дверях, неторопливо - так же, как и появилась.

***

Ибара появился в моем окружении последним. Сравнительно недавно - всего четыре года назад. Высокий тонкокостный юноша с внешностью андрогина, он зарабатывал на жизнь хэш тем, что торговал своим телом в припортовых борделях Имеррана. У него не было недостатка в клиентах - изящный, грациозный, с дымчато-синими очами, подернутыми томной поволокой, кожей, светящейся, будто отполированный мрамор, и роскошной светло-русой гривой по лопатки, парень мог бы жить припеваючи, согревая постель какого-нибудь лорда. Но душа Ибары была порочна настолько же, насколько прекрасны были его тело и лик. Если не больше.

Он мог бы обитать во дворце, одеваться в ле-ронский шелк и есть с золота, однако предпочел остаться там, где блеск соседствует с нищетой, а грань между свободой и рабством практически неощутима. Вместо драгоценной клетки Ибара выбрал дно, отстойник Имеррана, вместилище похоти и разврата. Он был неотделим от трущоб, в которых родился и вырос, впитав их грязь с молоком матери-шлюхи. Никогда не знал иной жизни, но и не стремился к ней.

Оборотная сторона цернийской столицы существовала по своим законам, имевшим весьма отдаленное сходство с общепринятыми нормами права, морали и даже логики. Доводы, заставляющие людей стремиться к лучшей доле, здесь не срабатывали. Однажды Ибара весьма емко высказался по этому поводу: "Если хочешь остаться на плаву - ныряй глубже". На мое резонное возражение, что, дескать, такими темпами и утонуть недолго, он, пожав плечами, ответил: "Обычно так и бывает".

Натура Ибары поразительным образом сочетала в себе склонность к саморазрушению и тягу к выживанию любой ценой. Он шел по скользкой дорожке, и мирная смерть от старости в своей постели - определенно не то, что ожидало его в конце. Жизнь шлюхи далека от понятия "безопасное существование", к тому же, не будем забывать про пеньковый галстук, который рискует надеть каждый из нас. Однако же, имея к тому массу возможностей, Ибара не торопился сворачивать со своего пути. Его место было там, внизу, он, подобно мне, Прону и дядюшке Рэду, хорошо знал свою роль, просто ему было тесно в границах одного амплуа. Впрочем, как и всем нам.

Едва ли парень относился к числу тех, кто упивается жизнью, вбирая ее в себя крупными глотками, скорее - к тем, кто цедит этот не самый приятный напиток сквозь зубы, морщась и периодически отфыркиваясь. Но и отказываться от него не собирается.

- Он жить любит. А не жизнь, - озвучил как-то раз свои выводы Прон.

- Разве это не одно и то же? - помнится, усомнилась тогда я.

- Нет. Это как любить ноты, начертанные на бумаге, и ненавидеть музыку, сыгранную по ним.

Ибара презирал все и всяческие правила, и в первую очередь - законы мира, в котором обитал. Что же касается заветов цехового мастерства... "Сборище монашек!" - кривился он при каждом упоминании профессиональной Гильдии жриц любви, вступить в ряды коей не соизволил. Не самый умный ход, как по мне, - Красный Дом не приветствовал конкуренцию, и вольные птицы, подобные Ибаре, обычно летали недолго. Эсме, мадам всех шлюх Имеррана, умела делать предложения, от которых не отказываются. Впрочем, Ибара, обзаведясь парочкой высокопоставленных покровителей, превосходно выучился обходить острые углы. Когда же по городу пробежал слушок о том, что парень входит в мое ближайшее окружение, проблема его независимости отпала сама собой - ссориться с хозяйкой Двора Чудес желающих не нашлось.

Ибара любил все красивое. Чего он не признавал - так это красоты в чистом виде. Сафорское кружево, оторачивающее манжеты его сорочек, могла позволить себе не каждая княгиня, а Ибаровы туалеты, окажись он грешным делом в стенах Грейсдауна, несомненно, вызвали бы ни один приступ черной зависти у придворных щеголей. Но лоск и роскошь эти были какими-то... потасканными. Ибара носил свою великолепную одежду с тем небрежным шармом, которого модникам-аристократам никогда не достичь. Наспех повязанный шейный платок, рубашка, как попало, заправленная в бриджи, через одну застегнутые пуговицы... он умудрялся одеваться так, что прилизанные, элегантные, накрахмаленные и отглаженные дворцовые денди рядом с ним смотрелись неодушевленными манекенами. Неряшливая потрепанность была визитной карточкой Ибары, он всегда выглядел так, словно только что вылез из постели, напялив на себя первое, что попалось под руку. Весь его вид буквально кричал о том, что дорогущие тряпки, которыми он вынужден прикрывать свое божественное великолепие, - лишь минимальная дань правилам приличия. И что без них он чувствует себя гораздо лучше. Этот открытый призыв, явственная печать порока, просвечивающая сквозь мраморное совершенство лица, уложили в Ибарову постель немало высокородных искательниц приключений.

А еще Ибара любил танцевать. Танец был его страстью, разросшейся до размеров полномасштабного фетиша. Иногда я думала, что по-настоящему он живет именно там, внутри клубка, сплетенного из хищно-грациозных росчерков движений. Ибара был создан для танца - с его пластикой зверя, с точеными мускулами, напрягавшимися, словно туго натянутые струны. Он танцевал всем своим существом - начиная от длинных тонких пальцев, замирающих причудливой синкопой, и заканчивая глядящими в никуда, подернутыми ряской наслаждения глазами. Не будь Ибара шлюхой, Гильдия циркачей оторвала бы его с руками и ногами. Почему Циркачи, а не Изящные искусства - спросите вы? Что ж, закономерный вопрос.

Танец Ибары под хэшем - зрелище, от которого можно ослепнуть. Я говорю это не ради красного словца, чтоб вы знали. А Гильдия изящных искусств не способна уразуметь, что то искусство, которое вынесено в ее название, - лишь набор закрепленных вековыми традициями штампов, перечень устоявшихся догм, закаменевших в своей неизменности. Глядя на то искусство, вы не пропустите положенный вдох, и сердце ваше не собьется с ритма. Вы машинально скажете свое "Великолепно!", мысленно перебирая список приглашений на сегодняшний вечер. Но глядя на танец Ибары, вы забудете о том, что вообще умеете дышать, и не разомкнете губ, потому что не найдете слов.

Он танцевал редко, а по заказу - никогда. Наверное, это было слишком личное, слишком сокровенное, чтобы выставлять напоказ. Но увидев танец Ибары лишь раз, я больше не обманывалась его обычной ленивой вальяжностью сытого, объевшегося сливок и оприходовавшего всех самок в округе котяры. Я знала, что там, под напускной расслабленностью, скрывается комок оголенных нервов и ранимая, тонко чувствующая душа.

Такой вот противоречивой личностью был Ибара.

Он пришел ко мне сам. Когда Шоддар - управляющий Двором - сообщил, что какой-то проходимец требует встречи с принцессой, я сперва малость опешила. Свято блюдя свое инкогнито, я не допускала мысли, что кто-то сможет свести концы с концами и опознать под вышитой серебром темно-синей бархатной маской наследницу цернийского престола. В нижнем мире маски были обыденностью, стандартной мерой предосторожности - никто из главарей подполья не стремился однажды увидеть свой портрет на листовке под заголовком "Разыскивается", приколотой к дверям булочной. Анонимность в наших местах стала нормой - к примеру, я сильно сомневаюсь, что Иону, главу имерранской Гильдии убийц, в принципе кто-то, кроме меня, знает в лицо. У душегубов вообще своеобразный кодекс, их вожака уж почитай, как три столетия кличут Ионой - это имя сделалось нарицательным. Допустим, я-то, кроме лица видела и другие... кхм... части тела, но для непосвященных шеф мокрушников - просто снежно-белая маска, символизирующая неотвратимость и незыблемость смерти, переходящая из поколения в поколение. О том, что она укрывает, знали лишь избранные.

Ибара был немногословен.

- Ваше Высочество... - от его расшаркиваний прямо-таки тащило затаенной насмешкой.

Я не видела смысла протестовать против титула, которым величал меня незваный чужак. Я как-то сразу поняла - он знал, на что шел. Демонстрируя свою осведомленность о маленьком секрете Принцессы Морнвейнской, нежданный гость должен был отдавать себе отчет в том, что шансы его выйти из этой комнаты живым неотвратимо стремятся к нулю.

Но он нашел нужные слова.

- Ты родилась в замке, Принцесса, но тебя все равно тянет к нам, в грязь, - сказал Ибара. - Потому что даже каменная крыса - в первую очередь крыса, а уж только во вторую - принцесса.

Этот пропитанный пороком философ из трущоб покорил мое сердце. И я позволила ему остаться.

Он неизменно называл меня Принцессой. Я никогда не слышала, чтобы с его губ нечаянно сорвалось мое родовое имя, или укороченное прозвище, или кличка, под которой меня знал подпольный мир Имеррана. Только - Принцесса.

Спустя довольно долгое время, изучив Ибару вдоль и поперек, я спросила его - почему? Почему он живет той жизнью, которой живет?

- Знаешь, Принцесса, - ответил он мне, - ты рождена, чтобы сидеть на троне. Но мое королевство - здесь. И пусть мои подданные - всего лишь отребье, стены моего дворца сложены из глины, а в моих жилах не течет голубая кровь. Это мое королевство. Ты можешь спуститься вниз, сменить государев венец на маску, но все равно останешься здесь лишь гостьей.

Мы - Прон, Локер, Дамир, Тайлер и Лита - прозвали его Лордом-из-помойки, со временем укоротив прозвище до Лорда. Ибара не возражал. По-моему, он просто не воспринимал его всерьез.

to be continued...