Дементьева Марина: другие произведения.

Сила преображения

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Аннотация:
    Мир после катастрофы. Мир убийц, шлюх, воров и лжецов. Как выжить в нём, не запятнав рук, оставшись чистой душой и телом? Хозяева положения жаждут использовать тебя в своих целях, кругом враги и предатели, а ты слаба и одинока. Да будь она проклята, та единственная сила, коей ты владеешь! Будь проклята сила преображения!
    Не правлено!
    Отметилась в топ-100.
    ЗАКОНЧЕНО
  Сегодня на редкость красивое небо. Почти не затянутое вечной завесой, сквозь которую отдалённые предметы видятся расплывчато, словно через толстое пыльное стекло. Ярко-зелёного цвета. Ярче, чем платье младшей жены Водяного. Наверное, такого цвета были яблоки, о которых мне рассказывал дядюшка Адам. Он говорит, что до сих пор помнит их вкус. Я почти завидую доброму старику в такие моменты...
  Я видела небо, когда поднялась из Ада в Чистилище, чтобы купить себе в подарок от Верити галлон воды третьей степени фильтрации. Сегодня мне исполнилось семнадцать лет.
  Я не знаю, кем были наши родители, но знаю, что мы с Верити - сёстры. Когда я была совсем маленькой, называла её мамой. В те годы она была младше, чем я сейчас. И уже тогда торговала собой.
  Проституция и воровство - всего два пути, по которым могла пойти живущая в Аду девушка-подросток, да ещё и с ребёнком на руках. Впоследствии Верити призналась мне, что предпочла бы второй выход, но ремесло воровки было ещё опаснее. Если продажная женщина из Ада ещё имела какую-то уверенность в завтрашнем дне, то в жизни воровки не могло быть ничего стабильного, да и сама эта жизнь грозила оборваться в любой момент. Пример подобной печальной участи каждый день мелькал перед моими глазами... Верити не могла рисковать, я пропала бы без неё. Знаю, сестра пыталась оправдаться передо мной. Она думала, что я презираю её. Неправда, я обожала её с той самой минуты, когда осознала себя в этом мире. Я восхищалась ею: её силой и самоотверженностью.
  Ад, Чистилище и недостижимый Рай - всё это вместе носило название 'Убежище ?7' или Эсперанса. Не знаю, быть может, помимо нас на Земле существовали ещё десятки и сотни подобных убежищ или же Седьмое Убежище осталось единственным, и вокруг - лишь долгие мили выжженных пустынь, населённых дикими племенами мутантов-каннибалов, от которых нас всё ещё защищают прочные металлические стены. Пожалуй, оба эти варианта имели равную степень вероятности. Что же до Эсперансы... Дядюшка Адам не раз говорил, что надежда навсегда покинула этот город. Порой мне хотелось вырвать из памяти его рассказы о тех давних временах, когда то, от чего остались лишь бетонные обломки, было фантастически огромными городами, в которых жило столько людей, сколько я не в силах себе представить. А главное, даже самый жалкий из них имел вдоволь воды. сейчас таких счастливчиков можно назвать по именам. Водяной, контролирующий все запасы воды Убежища, члены его семьи и приближённые, те ещё мерзавцы, основа его власти.
  Запрокинув голову, я любовалась сверкающими отполированными стеклом и сталью громадинами Рая. Между ними проносились гравимобили, бесшумные и манёвренные, и каждый пилот старался обставить остальных. Время от времени казалось, будто, того и гляди, стремительная машина окончит серию безумных разворотов, проломив металлическую конструкцию стены ближайшего небоскрёба. Но в очередной раз хищно заострённый нос нырнёт в сторону, не добрав каких-то пары дюймов до столкновения. И всегда самые впечатляющие трюки проворачивал чёрно-алый зверь с обтекаемым корпусом. Кажется, он принадлежал Ублюдку. Вот уж кто может себе позволить с лёгкостью выложить за вызывающе дорогую игрушку горсть золотых баррелей! В то время, как большинство людей из Ада, гораздо лучших, чем он, людей, вынуждены каждый день пить техническую воду первой степени фильтрации, сгнивая изнутри!
  Закусив губы и сжав кулаки так, что стиснутый в ладони серебряный галлон распорол кожу неровными краями, я едва ли не впервые в жизни испытывала прилив дикой ненависти. Ненависти к Ублюдку, который, по сути, не сделал ничего плохого ни мне, ни моим близким. В этот миг я почти мечтала, чтобы чёрно-алая стальная птица взорвалась в воздухе или чтобы её пилот потерял управление и рухнул с огромной высоты.
  Словно подчинившись мысленной команде, гравимобиль завихлял из стороны в сторону. Проскрежетал крылом об опору моста... бестолково дёрнулся вниз, носом перпендикулярно земле. Гнев потух, вместе с собравшейся кучкой зевак я наблюдала за представлением.
  - Ублюдок, чё, накурился? Какого хера этот *** клоун там вытворяет?! - Громила в вышарканной кожанке присовокупил матерное пожелание убиться побольней.
  - Похоже, кто-то основательно покопался в потрохах гравика, - буркнул остроносый рыжий тип. Худющий, джинсовка болтается на перекошенных плечах, а макушкой достаёт бугаю лишь до подбородка.
  - Ты на чё это намекаешь, Крыс?! Типа, я Ублюдковой птичке крылышки подрезал?
  - Тебе не кажется, амиго, что ты чересчур высокого мнения о своей персоне? - фыркнул Крыс. Вот уж точно - опасная злая тварь. И глаза как у крысы, тёмные, взгляд шныряет - зырк-зырк. - Вечно всё принимаешь на свой счёт. Кроме того - каждая 'несвоевременная кончина' на трёх ярусах... тут даже тебе не управиться.
  - Придержи свой крысиный язык или заставлю его откусить! Если бы Папа пронюхал, что кто-то помог Ублюдку свернуть шею, он бы любого...
  Каким образом 'отблагодарил' бы Папа поспособствовавшего скорейшему отправлению Ублюдка на тот свет, никто не узнал. Чёрно-красный гравимобиль, извернувшись под невероятным углом, проскочил в крошечный зазор между двумя домами, описал полукруг и выровнялся. По земле прямо у моих ног промелькнула длинная тень. Как бы то ни было, таланта первоклассного гонщика у правой руки Водяного не отнимешь.
  - Вот ведь живучая сука! - со смесью досады и восхищения воскликнул верзила и сплюнул.
  Глядя на то, как гравимобиль опускается на небольшую посадочную площадку, я испытывала... облегчение. Да, именно облегчение. Конечно, моё мысленное послание никак не могло стать причиной неисправности. Но какая-то смутная тень всё равно осталась бы. А я не хотела стать причиной чьей-то смерти. Пусть даже такой твари, как Ублюдок.
  Под пыльным навесом стояли три врытые в землю канистры. Целое состояние. На низком стульчике лениво обмахивался грязным платком шарообразный продавец жизни. Приподняв отёкшие веки, он удостоил меня мутным взглядом, который приобрёл малую толику благосклонного интереса, когда я протянула раскрытую ладонь с монетой. Серый кругляш перекочевал в фартук толстяка. Тяжко вздохнув, продавец вразвалочку подошёл к средней канистре, открыл кран и нацедил в жестяную ёмкость драгоценной воды. Причём проделывал все манипуляции с таким несчастным видом, будто должен налить галлон собственной крови. С выражением снисхождения на заплывшем лице протянул сосуд, в котором, как я определённо знала, конечно же, не было положенного галлона. Обычное мошенничество, но не птице моего полёта возмущаться несправедливостью. Вот если бы Ублюдка облапошили хоть на гран... Вот тогда да. Он бы попросту пристрелил эту истекающую п`отом свинью на месте. А у меня, чего доброго, отберут то, что есть, да ещё и поколотят. Выдавив из себя положенные слова благодарности (которые, разумеется, были высокомерно проигнорированы), прижала к груди своё сокровище и, стараясь быть как можно более незаметной, пошла в сторону спуска из Чистилища.
  - Эй, Крыс, зырь чё! Эта малолетка - сестричка лучшей давалки во всём нижнем ярусе.
  Во рту пересохло и внутри будто образовалась тянущая пустота. Пожалуйста, ограничьтесь парой пошлых шуток, позвольте спокойно уйти! Но белобрысому дружку пакостно ухмыляющегося Крыса было не лень догонять какую-то девчонку. Видно, заскучали жариться, охраняя канистры, на сей раз не нашлось какого-нибудь доведённого до крайности безумца, который решился бы попытаться отбить воду. Расправа над такими 'преступниками' традиционно была кровавой. И зрелищной. Показательной. Крыс остался, но забавы себя, уж точно, не лишит. Твари, твари...
  - Куда торопишься, малышка? А, яссн, семейный бизнес. У сестры на подхвате, а то она уже не справляется, стареет цыпочка? Клиенты заждались? А не обслужишь без очереди?
  Воздух в Чистилище прохладней и влажнее, чем тот, к которому я привыкла в Аду. Но, конечно, не поэтому тряслись руки. Ещё на что-то надеясь, шла своей дорогой, изо всех сил стараясь не перейти на бег. Тогда это превратится в настоящую охоту, а этих зверей нельзя провоцировать... Когда верзила заступил мне путь, стало невозможным делать вид, что это меня никак не касается.
  - Ты чё, сучка, оглохла? Я ж с тобой по-хорошему, а ты нос воротишь? Или берёшь плату вперёд? На! - В лицо полетели медные унции - где набрал столько, нищих в Аду тряханул?
  Я видела знакомые лица, но люди отворачивались, делали вид, что ничего не видят и не слышат и вообще ужасно спешат. Я понимала их - кто в здравом уме свяжется с головорезами Папы?
  - Я этим не занимаюсь, - непослушные губы с трудом выговаривали слова. Даже не знаю, какое чувство сильнее заставляло их дрожать - страх, ненависть, беспомощность, унижение? Они обратились в огненных и ледяных демонов и рвали меня изнутри.
  - Детка считает, что у тебя мерзкая рожа для такой красотки, как она, - глумливо захихикал Крыс, подливая масла в огонь. Даже от канистр отошёл ради такого развлечения. Изобьют? Изнасилуют? То и другое? Белобрысый дёрнул кадыком.
  - Заткнись, ***! А ты, цыпочка, веди себя попроще. А то вдруг твоей сестричке кто-нибудь подпортит невзначай её смазливую мордочку...
  Верити! Нет, они не причинят вреда Верити! Да ну, и кто им запретит? Наверное, ты?
  - Жарковато сегодня, тебе не кажется? - заржал этот скот и выхватил у меня воду. - Совсем в горле пересохло. Ты, конечно, не против, если я глотну? - А сам уже отвинчивает герметичную крышку. 'Не против', конечно же, я не могу быть против! Прозрачная жидкость стекала двумя струями по квадратному подбородку, по куртке, образовывая лужу в пыли, у тяжёлых ботинок. 'В горле пересохло'! Это с полными флягами на поясе! Чтоб ты захлебнулся! Он больше проливал, чем пил, чтобы я видела, как то, что было мне жизненно необходимо, достаётся бесплодной земле! Остатки мерзавец выплеснул на ладонь и с преувеличенным наслаждением умылся. Пустая посудина, громыхая и разбрызгивая последние капли, покатилась в пыли.
  - Мразь, - отчётливо произнёс кто-то. Кажется, даже двигатели гравимобилей от этого заглохли. И все взгляды были обращены в мою сторону. Неужели это я сказала? Крыс ощерился, его дружок побагровел до корней волос. Впервые в жизни я нарвалась и нарвалась по-крупному. Но думала не о неминуемой расправе, а о том, какими глазами буду смотреть на Верити, когда буду объяснять ей, куда делась вода.
  Нарастал почти неразличимый ещё ропот. Подтягивались люди, которые не вмешивались, но и не уходили. Более ушлый Крыса пару раз нервно обернулся. Верзила с перекошенным лицом схватился за пистолет.
  - Опусти пушку, Хиляк. На этот раз ты заигрался. - Этому ровному, лишённому интонаций голосу невозможно было не подчиниться.
  Хиляк прошипел сквозь зубы ругательство, но убрал пистолет за пояс брюк.
  - Не лезь не в свои дела, Ублюдок! Эта маленькая дрянь оскорбила меня!
  - Вот как? Оскорбление стоило пролитой воды? Папе эта история может очень не понравиться.
  - Папа о ней не узнает, если ты не побежишь докладывать!
  - Ты подал мне неплохую идею, - Ублюдок откровенно издевался, но в следующий момент его тон вновь стал серьёзным. - Не испытывай терпение Папы, Хиляк. Из-за таких, как ты, люди могут перестать уважать его. Ты позоришь Папу, а своими выходками вызываешь ненависть людей. Однажды ненависть может пересилить... уважение, и последствия будут печальными для всех нас. Подумай над этим. - Тут Ублюдок наконец 'заметил' меня. Кроме нас четверых никто уже не присутствовал при этом разговоре, люди разошлись с появлением Ублюдка. Если Папу ещё и впрямь уважали, то Ублюдка только боялись. Ну а мне, после всего пережитого, кажется, напрочь отбило инстинкт самосохранения, раз уж посмела задержаться. Я даже не подумала отвести взгляд, и Ублюдок принялся смотреть в ответ, скрестив руки на груди. Я никогда не видела его так близко, и теперь могла с полной уверенностью сказать о том, что зрелище было неприглядным. Нет, Ублюдок мог бы показаться даже очень ничего... со спины. Среднего роста, сухощавый - ни капли жира, одни только прекрасно развитые мышцы бойца, не качка, как тот же Хиляк. Тёмные, немного вьющиеся волосы забраны в низкий хвост. Но вот лицо... Его попросту не было. Точнее, была закрывающая лоб, нос и скулы маска, а ниже - изуродованная отвратительными рубцами воспалённая кожа. Старый ожог, когда-то обезобразивший его внешность, покрывал всю правую щёку, подбородок и спускался на шею. Я изо всех сил старалась не представлять, какое уродство скрывала маска, раз уж таким было открытое на обозрение.
  - Нравлюсь? - наверное, устав ждать, пока я его разгляжу, поинтересовался Ублюдок. Уголок рта зло скривился, кожа на щеке натянулась и побагровела. Я с трудом сглотнула вязкую слюну. Какой ужас, познавший все муки Ада, обречённый на скорую смерть Паук выглядит просто красавцем по сравнению с ним.
  - Шлюхи на то и шлюхи, чтоб им нравились все, даже такие, как ты, - сплюнул в щербину на месте выбитого зуба Хиляк. - Хотя нет, такие, как ты, особенно - ведь у тебя всегда водятся деньжата.
  - На, - Ублюдок насильно всучил мне кругляш монеты. Только когда он стянул гравимобильные перчатки, заметила, что руки у него тоже обожжены, но по сравнению с тем, что было на лице, это даже не считается за ожоги. - Иди уже. И если не хочешь проблем, не трепи языком про то, что здесь было.
  - Мне не нужны проблемы. - Но Ублюдок уже потерял к маленькой проститутке всякий интерес. Ублюдок, но не Хиляк.
  - Ещё встретимся, куколка!
  Что ж, от этой встречи я не могла ожидать ничего хорошего.
  По дороге к дому... к нашему закутку, который я называла домом - всё казалось каким-то... новым и удивительным. Наверное, это последствия волнения. Ведь были моменты, когда я рисковала серьёзно пострадать, а то и погибнуть. Хиляк настоящий псих, он мог пристрелить меня. Остаётся лишь надеяться, что остывает он так же быстро, как вспыхивает, и скоро забудет одну маленькую девчонку. Защитить меня некому...
  Верити спала, она частенько спит днём, но мой приход разбудил её. Отсутствие тары с водой и убитый вид, который, подозреваю, всё же остался таковым, несмотря на все попытки выглядеть более-менее беспечно, заставили сестру вскочить с постели и броситься ко мне. Похоже, Верити поняла всё правильно. Почти.
  - Тебя не били?! Нет, нет? Ну ничего, ничего... Проживём, деньги есть. Вил, всё хорошо...
  Действуя механически, я раскрыла ладонь. И от удивления, почти граничащего со страхом, едва не выронила лежащую на ней монету. Золотой баррель. Ни я, ни Верити в жизни не видели таких денег, не говоря уже о том, чтобы держать их в руках и знать, что они тебе принадлежат. С минуту мы обе смотрели на неё. Это было сравнимо с тем, как если бы на моей ладони вдруг сами собой распустились цветы. Верити первая сумела оторвать взгляд.
  Сначала её лицо покраснело, затем резко побледнело и, кажется, даже приобрело какой-то жуткий сероватый оттенок. В следующее мгновение она вцепилась мне в плечи и затрясла с такой силой и злостью, что монета выпала-таки из ладони и, издав пару громких 'бздынь!', покатилась по бетонному полу, а у меня застучали зубы.
  - Где ты её взяла? Отвечай! - на каждое слово приходилось по одному-двум встряхиваниям, так, что закружилась голова. Я даже не пыталась вырваться из хватки Верити, ошеломлённая нападением. Да это бы и не удалось - Верити всегда была сильнее, а вспыхнувшая злость утроила её силы. - Ты украла? Признайся, украла? Или ты... - Глаза сестры распахнулись шире, затем сощурились, и левую половину лица обожгла пощёчина. Я ещё ничего не успела сообразить, а глаза уже наполнились слезами. Верити ни разу в жизни не поднимала на меня руку. Я прижала ладонь к щеке. Пальцы дрожали. Дрожала и Верити, как в лихорадке, её колотило от ярости и чего-то ещё...
  - Зачем ты это сделала, ***? - материлась она тоже впервые. При мне. Как она общалась с мужчинами, я не знаю - сестра прилагала все усилия к тому, чтобы я никогда не сталкивалась с этой стороной её жизни. Сомневаюсь, что говорила с ними языком Шекспира. Хотя и знал о таком языке, наверное, один только дядюшка Адам. Но теперь... я была оглушена больше, чем пощёчиной. Ругалась она грубо и грязно. А потом Верити села на пол, обхватила голову и заплакала. - Ну зачем?! Виллоу... я же всё делала ради того, чтобы тебе не пришлось, как мне... Неужели этого оказалось мало?
  - Верити... Нет, ты всё неправильно поняла!
  Не могу винить её. Мы обе знали способы, которыми девушка из Ада может заработать деньги.
  На шум и крики прибежал дядюшка Адам и застал нас сидящими на полу в объятиях друг друга. Верити раскачивалась маятником, я - по инерции - раскачивалась вместе с ней, и обе ревели в голос. Бедному перепуганному старику пришлось нас успокаивать, а потом уже мы суетились вокруг, когда ему стало плохо с сердцем. Тогда приковылял Паук, даже несчастный калека готов был предложить помощь, хотя сам едва держался на ногах.
  И только потом, когда суматоха немного улеглась, удалось всё рассказать Верити.
  - Надо спрятать её, - решила она участь монеты. - На случай, если настанут чёрные времена. Давай надеяться, что она нам никогда не пригодится.
  Я надеялась, Верити. О, как я надеялась!..
  
  Этот мой день рождения никогда не забуду. Пожалуй, это был один из самых счастливых дней в жизни. Верити испекла пирог. Не берусь даже предполагать, какими правдами и неправдами добывались ингредиенты для него. Для настоящего именинного пирога! Дядюшка Адам торжественно вручил мне по памяти написанный им же самим сборник стихов разных поэтов и разных времён. На последних страницах были скромно приписаны стихи без автора, с одними названиями. Я догадывалась, кто их сочинил. И в них было больше правды и красоты, чем в строках тех поэтов, которым посчастливилось умереть в том мире. Даже Паук приготовил подарок. Цветок. Настоящий живой цветок. Он нашёл его, отыскивая что-нибудь съестное в кучах мусора, и спрятал, как сумел, маленькое чудо, выросшее из бетона и грязи. Сейчас цветок лежал у меня на руках. Такой же слабый и увядающий, как и тот, кто подарил его.
  Возможно, кому-то такие подарки покажутся скромными. Кому-то, но только не мне. Отдавать самое ценное, чем владеешь, что может быть дороже? Кое-что может. В тот день мы были вместе. Все те люди, кого я считала своей семьёй, ближе которых я не обрела в Аду. Моя сестра Верити - проститутка и самая честная и бескорыстная во всём мире женщина. Дядюшка Адам - больной старик, с которым умрёт мир до катастрофы, живой в его воспоминаниях. Паук - в прошлом неудачливый вор, ныне калека, которому по приговору отрубили кисти обеих рук, вынужденный жить, как крыса, но оставшийся человеком.
  Да, мы были вместе...
  
  Паук умер через неделю. Так же тихо и неприметно, как и жил. Я давно знала, что он обречён, что доживает последние если не дни, то месяцы. Существующий в нечеловеческих условиях, он и так протянул дольше, чем кто-либо мог рассчитывать. Он пил загрязнённую воду, это сведёт в могилу любого. Я знала. И всё же долго не могла поверить, всё трясла и трясла его за узкие плечи, такие худые, что были почти колючими. Он сидел на своём вылинявшем матрасе, прислонившись к стене и всё смотрел, смотрел куда-то... Смотрел, до тех пор пока дядюшка Адам не закрыл ему глаза. У Паука был такой мечтательный взгляд, ни разу в жизни он не глядел так. И тёмные глаза даже в окружении морщин казались красивыми и глубокими. Молодыми. Возможно, он и был молод, я даже не знала, сколько ему лет, да никто и не спрашивал, а Паук не сказал ни слова о себе за все эти годы. Помню его длинную нескладную фигуру ещё с тех времён, когда малюткой плакала, пугаясь темноты сырого бункера, а измотанная Верити с колючими сухими глазами оставляла меня на попечение Паука, отправляясь добывать нам кружку воды. Поначалу она пыталась предлагать бродяге, ещё более нищему, чем мы сами, мелкие монетки за помощь, но деньги всегда оставались у нас. 'Вам самим пригодится', - неизменно отвечал Паук своим тихим голосом. Из него невозможно было выдавить больше десятка слов за сутки. Если без них можно было обойтись, ограничившись мимикой и жестами, Паук без них обходился. Ну а если всё же говорил, то именно так. Будто шелестел. Он всегда оставался незаметным, его присутствие было таким привычным и ненавязчивым... но он всегда был рядом.
  Теперь, сидя на краю вылинявшего матраса, покрытого простынёй, под которой угадываются очертания очень длинного и очень худого тела, я буквально физически ощущала, как что-то уходит. Паука не вернуть, но вместе с ним вместе с ним умерло что-то ещё. Это была первая осознанная потеря, и она оглушила, ослепила и лишила дара речи. Смерть, даже давно ожидаемая, ухитрилась подкрасться из-за угла и отнять, внезапно, безжалостно. Почему, когда уже ничего нельзя исправить, только тогда за горло берёт сожаление?! Сожаление о несказанных словах, о несделанных поступках, о несдержанных обещаниях... Слёзы закапали на засохший цветок. Он окончательно увял сегодня утром. Они увяли вместе... И сейчас ломкие лепестки получали столько влаги, сколько у них не было, когда в растении ещё была жизнь. Это вода во всём виновата! Если бы она была чистой, Паук прожил бы куда дольше! Если бы она была чистой...
  
  Следующие несколько дней я молчаливым призраком таскалась следом за дядюшкой Адамом, а ночами вцеплялась в Верити, как клещ, и ревела, будто трёхлетка, когда она уходила. Я впадала в истерику, если они отлучались хоть на минуту. У меня их осталось двое. Я и так имела слишком мало, чтобы потерять ещё и их.
  
  Той ночью мне снился Паук, я это хорошо помню. Было очень душно, я металась по постели, пытаясь отыскать местечко попрохладнее. Рядом ворочалась и бормотала во сне Верити. Дядюшка Адам тоже тихонько вздыхал в своём углу, пару раз звякнула кружка. Наконец, сон сморил меня, и это был не бред, какой обычно приходит в такие жаркие муторные ночи. Это были, скорее, сны-воспоминания.
  Я вновь перенеслась в последний день рождения. Всего за шесть дней до смерти Паук казался даже здоровее и веселей, чем обычно. Произнёс порядка дюжины фраз, причём некоторые из них не были односложными, что для него являлось признаком прекрасного расположения духа. Быть может, он ощущал приближение конца и таким образом прощался с нами?
  Я перевернулась на другой бок, потом свернулась калачиком. Слишком поздно я поняла, как была счастлива в тот момент, и как много значил для меня этот человек. С его уходом в жизни образовалась пустота. Он всегда был рядом, как тень. Человек без тени - разве это естественно?.. И как же мало, до слёз мало, я знала о нём! А ведь он был мужественным человеком с прекрасной и благородной душой. Как иначе, ведь он сумел не опуститься и не возненавидеть мир, втоптавший его в грязь. Да, он был в грязи, но не стал грязью. Казалось, Паук принимает всё, что с ним происходит, если не со смирением, то уж со спокойствием точно. Один-единственный раз видела его другим, и эта сцена не предназначалась для моих глаз.
  Мне было двенадцать или тринадцать лет, и, так случилось, что вернулась домой никем не замеченной. Паук рыдал, сотрясаясь всем худым телом, будто целиком состоящим из одних острых углов. Верити сидела на нашей постели, скрестив руки и глядя в сторону. Казалось, она даже не видит его. Но в следующую минуту встала и подошла к Пауку. Подняла его лохматую голову и прижала к плечу.
  - Я тебя пожалею, - произнесла она странно изменившимся, ставшим глубоким, грудным голосом.
  В тот день я проболталась в Чистилище до вечера. Но когда всё-таки вернулась, увидела, что всё осталось по-прежнему.
  Некоторое время пролежала в темноте с распахнутыми глазами. Верити спала, дядюшка Адам надсадно кашлял в подушку.
  - Виллоу, деточка... Подойди ко мне.
  - Дядюшка Адам?
  - Прости, если разбудил. Просто посиди со мной рядом, будь добра.
  - Конечно, я сейчас...
  Старик пошарил возле себя в темноте, нашёл мою руку и сжал её. Ладонь у него была холодная и влажная.
  - Ты такая светлая чистая девочка, Виллоу. Это удивительно, что ты выросла такой среди всего этого... грязи, голода, нищеты. Наверное, в том, что ты такая, есть и моя заслуга... или вина. Иногда я думаю... было бы лучше для тебя, если бы ты стала... более... более приспособленной к этой жизни. - Паузы становились всё длиннее и мучительнее, глаза старика наполнились слезами. - Верити... твоя сестра, она готова пойти на всё, лишь бы уберечь тебя от окружающего зла. Но она всего лишь молодая женщина. Тебе нужен защитник, Виллоу, сильный мужчина. Одна ты не выживешь...
  'Защитник'? 'Сильный мужчина'? Дядюшка Адам очень умный, думаю, никто на трёх ярусах не знает столько, сколько знает он. Но этот совет... Неужели у старика настолько испортилось зрение? Он не видит лица тех, кто живёт в городе? А что ещё важнее - их поступки? Какой же сильный мужчина возьмётся меня защищать и с какой радости? Кто-то, вроде Хиляка? Всё, чего я могу ожидать от подобных 'покровителей' - побои, насилие и унижение. Нет, не все советы дядюшки Адама хороши. Но я не стану расстраивать доброго старика.
  - Разве я одна? Со мной Верити. И вы...
  Он жалко улыбнулся. Больше это было похоже на гримасу боли, физической и душевной одновременно.
  - Это совсем другое, Виллоу. К тому же... мы не всегда будем вместе с тобой. Виллоу... Война лишила меня жены и дочери. И я благодарен судьбе за то, что встретил тебя. Ты стала мне, как дочь. А скорее, внучка. И родную внучку я не любил бы сильнее, чем тебя, Виллоу.
  Я нашла в себе силы лишь молча кивнуть и погладить старика по заросшей седой щетиной впалой щеке.
  - Я буду молиться за тебя, внученька... чтобы ты встретила хорошего человека, который оберегал бы и любил тебя, - прошептал дядюшка Адам и отвернулся к стене.
  Несмотря на жару, я укрылась одеялом с головой. Задыхалась под ним, но всё равно трусливо не высовывалась из своего убежища. Потому что душили меня ещё и рыдания. Спустя полчаса дядюшка Адам вновь позвал меня слабым голосом. Я нарочно стала дышать громче и размереннее, будто спящая. Как же я себя проклинала за это впоследствии!..
  - Что ж, быть может, так даже лучше... - пробормотал старик, вздохнул и затих. Вскоре я погрузилась в беспокойный изматывающий сон.
  Когда я открыла глаза, увидела Верити, которая, сгорбившись, сидела у постели дядюшки Адама. Услышав шорох за спиной, она сделала торопливое движение рукой по лицу и хрипловато произнесла:
  - Возьми из тайника пару монет. Придётся искать кого-нибудь, кто поможет нам донести старика до крематория, вдвоём надорвёмся...
  Я тупо слушала её механический голос ещё пару минут. Потом упала обратно на постель, свернулась клубком и тихонько завыла. Я не почувствовала, когда Верити пришла, легла рядом и обняла за плечи. Она накинула на нас покрывало, а я, кусая губы и кулаки, думала о тех временах, когда ещё наивно верилось, будто ото всех бед и страхов можно спрятаться под одеялом. Что они не увидят тебя, пока ты не посмотришь им в глаза. Второй раз за пару месяцев мне довелось заглядывать в их бесчувственные бельма.
  Спустя сутки мутной суеты я, как ребёнка, держала на коленях пятисотграммовую жестяную банку. 'Молотый кофе' - гласила полустёртая надпись. И содержимое было до странности похоже на этот увиденный мною единожды в жизни горький летучий порошок.
  - Он был старый больной вдовец, - доказывала пустоте Верити, в пятый раз проводя тряпкой по одному и тому же месту. - Там, где он сейчас, ему будет лучше.
  Я смотрела на банку. По её мятым бокам расползлись пятна ржавчины. Насколько жалким оказалось последнее пристанище человека большого ума и безграничной доброты. Было дико поверить, что в ёмкости из-под давно выпитого кофе - его отзывчивое сердце, ласковые морщинистые руки, умные глаза... Всё это заключено здесь. Пепел к пеплу, прах к праху... Я поднялась.
  - Куда ты? - вскинулась Верити. Забытая тряпка с влажным шлепком упала на пол.
  - Мне нужно в Рай.
  - Куда?! - не сразу поняла и испугалась сестра. Только дядюшка Адам и я называли ярусы Убежища Адом, Чистилищем и Раем. Теперь - только я одна. - Дурочка! По Хиляку соскучилась, сама к нему и его дружкам в руки идёшь? Тебе нельзя попадаться этому бандиту на глаза, скажи спасибо, что он, похоже, про тебя забыл. Хочешь, чтоб вспомнил? Виллоу, остановись! Стой, кому сказано!?
  Я понимала, что поступаю неразумно и заставляю сестру переживать. А ведь заслуживает хоть немного покоя. Не одна я любила Паука и дядюшку Адама. Верити держала горе в себе, и от этого ей было ещё тяжелее. Я всё это понимала... но не могла иначе.
  Только в Чистилище меня догнала разумная мысль. Как попасть в Рай? Никто не пустит девчонку из катакомб в кабины лифтов и уж точно не подвезёт до ближайшей посадочной площадки на гравимобиле. Но я мысленно дала дядюшке Адаму обещание, во что бы то ни стоило, попасть в Рай. И собиралась сдержать слово.
  - Далёко собралась, малявка? - имени этого типа, почти квадратного крепыша, я не знала, но частенько видела околачивающимся по Чистилищу. - Попутала верхний ярус со своими крысиными норами? Э, да ведь я тебя знаю, - ощерился, сверкнув золотым зубом. Радости от такого известия не возникло. - Ты сестрёнка сладкой Верити. Вот только ошибочка вышла, кроха - девочек никто не заказывал. Или ты пришла меня развлечь?
  Я вывернулась из его лап, едва не оставив куртку. Куртка у меня одна, но лучше уж мёрзнуть. Мне не хватило бы всей воды Седьмого Убежища, чтобы отмыться от его прикосновений. Я раскрыла перед носом лифтёра ладонь. Удача, не покинь...
  - Мне нужно попасть на верхний ярус.
  - Смена ролей, крошка? Решила сама меня купить? - Вот ещё, нужен ты больно. Не знаю, как насчёт воспитания в целом, но презрение к мужчинам Верити мне привила. Я знала только двоих достойных представителей их племени, и оба уже мертвы.
  - Пропусти.
  - Ладно-ладно. Ишь ты, деловая выискалась. Проходи.
  Мордоворот воровато осмотрелся, цапнул деньги и спрятал их так быстро, что я даже не успела сообразить, куда. Хорошо, что вовремя успела разменять монету крупного номинала, данную Ублюдком в качестве выплаты за 'моральный ущерб', на золотые кругляши меньшего достоинства. Повезло, что лифтёр, один из тех, кого дядюшка Адам в шутку прозвал ангелами (ведь они доставляют человеческие души в Рай), оказался не слишком привередливым и удовольствовался золотым галлоном. 'Ангел', встав так, чтобы мне не было видно панель, набрал код доступа, снял с шеи цепочку и просунул висевший на ней странной формы жетон в небольшое углубление в стене рядом с сомкнутыми створками лифта. Что-то мигнуло, и раздался едва слышный гул. Запрокинув голову, я видела, что кабина поползла вниз по гигантской шахте, сделанной, как почти всё в Раю, из стекла и металла, причём оба эти материала были чистыми и сверкали. Конкретно это стекло было затемнённым, не позволяя рассмотреть, кто находится внутри кабины. Наконец лифт остановился, и створки разошлись с мелодичным звоном. Я едва не пропахала носом металлический пол - лифтёр впихнул меня в кабину тычком в спину.
  - Пошевеливайся, девка. Не знаю, что за дела у тебя наверху, но кончай их скорее. И постарайся не попадаться никому на глаза, не хочу получить нагоняй из-за сопливой девчонки. Твои денежки этого не стоят. В случае если всё же сцапают, пеняй на себя. Шлюшке из катакомб не место на верхнем ярусе. Там живёт элита.
  Ну-ну. И к элите ты, разумеется, причисляешь себя. Я нажала кнопку с указывающей вверх стрелкой. Двери закрылись, избавив от выслушивания дальнейших наставлений, и лифт поплыл, отрываясь от земли. Странное чувство. Будто внизу живота образовалась неприятная тяжесть, которая пригибает к полу. Но это быстро прошло.
  Я провела ладонью по стеклу. Элита... Те, кто жрут и пьют, и сорят деньгами, обрекая нас голодать, драться за каждый медяк, подыхать от жажды и болезней, когда, доведённые до крайности, мы пьём непригодную воду. Такова эта элита, и я горда тем, что не принадлежу к ней. Но делает ли меня счастливой эта гордость?..
  Изнутри стёкла оказались вполне себе прозрачными. И, прислонившись лбом к прохладной поверхности, я смотрела вниз, на такое незнакомое с высоты Чистилище. Нагромождения металла, не такого, как в Раю, грязного и проржавевшего, и всё же с верхотуры угадывалась логика построения. Средний ярус был словно по гигантской линейке поделён на квадраты и прямоугольники.
  В какой-то миг, когда любопытство было утолено и чувство новизны притупилось, стало страшно от осознания того, что я нахожусь на огромной высоте в тесном замкнутом пространстве, и стоит порваться стальным тросам... или что-то перемкнёт к цепи микросхем... или не знаю, что там ещё может быть - и лететь мне до земли. Одной рукой вцепилась в перила, а другой крепче прижала к груди жестяную банку с прахом. Будто бы мёртвый дядюшка Адам сумеет чем-то помочь. 'Тот, кому суждено утонуть, не разобьётся', - сказал он как-то раз. Почему-то я с раннего детства боялась именно утонуть, даже плакала раньше ночами. Странно. Не думаю, что это самая страшная смерть, и уж точно одна из самых невероятных. Верити горько усмехалась, мол, ей бы столько воды, чтобы в ней можно было утопиться. Якобы она умерла бы богатой и счастливой.
  Как бы то ни было, спокойствие вернулось, быть может, мне и вправду придал его дядюшка Адам. Я вновь завертела головой, разглядывая близкий, как никогда прежде, Рай. Там мне глазеть будет некогда, 'ангел' прав. 'Небожителям' вряд ли понравится, если 'подземная крыска' вторгнется на их территорию.
  Лифт выпустил меня на небольшую выступающую площадку, на которой, к счастью, не было лифтёра. Ещё бы, ведь жителей верхнего яруса никто не ограничит в перемещениях, они сами себе хозяева. Пониже натянув капюшон и сунув банку с прахом за пазуху, я зашагала по Раю, стараясь держаться в тени. Я не совсем чётко представляла, куда держать путь, но надеялась, что верно выбрала направление. Необходимо как можно скорее вернуться в Чистилище.
  Уткнувшись в стену, которая возвышалась надо мной на добрых пятнадцать метров, я едва не взвыла в голос. Истрепала все нервы, и ради чего? Неужели вся та доступная (условно, конечно же) для меня часть Рая по периметру обнесена стеной, причём высота её такова, что исключает малейшую возможность осуществить задуманное? Что теперь, расписаться в неудаче изначально глупого и самонадеянного предприятия, вернуться ни с чем на ту площадку и развеять останки над Чистилищем? Нет! Уверена, дядюшка Адам не захотел бы и после смерти остаться в этом Городе без Надежды. Я должна придумать способ. Если пробраться в жилище одного из 'небожителей', то, возможно, из какого-нибудь достаточно высокого окна... А Верити? Что с ней будет, если меня поймают? Ведь у неё есть только я. Сомневаюсь, что кто-нибудь поверит, якобы я не собиралась ничего красть или вредить хозяевам. Правда не с тем, кто прав, а с тем, кто имеет права.
  Мне казалось, что я одна здесь, но самый чёрный клочок тени под стеной колыхнулся и ко мне навстречу шагнул Ублюдок собственной персоной. Темнота скрадывала его уродство, но он будто нарочно встал на самое освещённое место, туда, где падало пятно света от прожектора. Не шелохнувшись, я позволила прихвостню Водяного откинуть капюшон с моего лица.
  - Снова ты? - с едва уловимым намёком на удивление спросил он.
  - Проведи меня за стену, - сказала я, глядя прямо в невидимые за тканью маски глаза. Внутри всё сжималось от страха, но эта просьба больше походила на приказ. Мне показалось, что Ублюдок усмехнулся.
  - Задумала сбросить меня вниз, на радость каннибалам? Избавить город от такого... ублюдка, как я? Подходящая смерть и достойная миссия, ничего не скажешь. Или решила прыгнуть сама, от такой жизни? Что ж, пойдём.
  Как механическая, я пошла следом. Почти ничего не видя, только маячила перед глазами спина, обтянутая кожаной красно-чёрной лётной курткой. Пару раз нам навстречу попадались какие-то люди - я не смотрела на них, втянув голову в плечи и вновь накинув капюшон, - но, узнавая Ублюдка, отходили в сторону.
  - Пришли, - возвестил мой невероятный проводник, и, если бы не он, я, наверное, кувыркнулась бы через стену, которая доходила здесь всего лишь мне до груди, а ему - по пояс. Далеко внизу и до самого горизонта - расплывчато, в пыльном мареве - расстилалась голая пустыня цвета битого кирпича, лишь изредка на её однородной поверхности темнели какие-то пятна. Может, растения, не знаю. Вряд ли. Больше это было похоже на груды камня и металлолома, хотя с такой высоты легко ошибиться. На минуту я забыла, зачем пришла, разглядывая открывшийся унылый пейзаж. Я давно это знала, это все знали... Но в груди стало колко и пусто при мысли, что вся Земля - такая.
  - Мило, не правда ли? Эта картина вселяет оптимизм.
  Я вздрогнула, посмотрев вправо. Из головы совсем вылетело, что я здесь не одна. Ублюдок сидел на стене, нашей защитнице от внешних угроз, как на простом подоконнике, и через плечо смотрел туда же, куда и я. Да и думал, похоже, то же самое. - Ну, так что? Кто из нас по твоему плану должен лететь вниз?
  - Он. - Я вынула из-за пазухи банку, высунула за край стены и встряхнула. Её содержимое вспорхнуло облачком, почему-то вверх, а не вниз или в сторону. Я улыбнулась. Так и должно быть. Сначала плотное, облако мгновенно развеялось. Крошечные частички разлетелись, немногие вернулись обратно в Город без Надежды. Это тоже было правильно. Какая-то часть дядюшки Адама останется с нами, со мной и Верити, в месте, в котором он провёл столько лет. Но б`ольшая часть всё же устремилось прочь, навстречу свободе. Свободе от всего. Может, на поиски... прошлого... рая... прежней, цветущей земли... жены и дочери...
  - Кем он был? - тихо спросил Ублюдок. Когда меня перестало беспокоить его присутствие?
  'Старым больным вдовцом', - могла бы ответить я. Но вместо этого сказала:
  - Лучшим человеком на всех трёх ярусах.
  - Что ж, в таком случае Седьмое Убежище понесло серьёзную утрату, - сказал Ублюдок, и я с удивлением поняла, что в его тоне не было издёвки. Он поправил маску и поднялся. - Я доведу тебя до лифта. И впредь будь умнее, девочка из катакомб.
  'Виллоу, меня зовут Виллоу', - могла бы ответить я. Но вместо этого промолчала.
  
  - Скажи спасибо, что тебе повезло, - Верити, отвернувшись, жарила мясо на решётке, но даже её спина прямо-таки излучала раздражение. Жир брызгал во все стороны, Верити обжигалась и шипела, как кипящее масло. Сестра резко обернулась, не заметив, как с воздетой вилки в её руке шлёпнулся кусок полусырого мяса. - И тот факт, что этот тип помог тебе... мне это не нравится.
  - Было бы лучше, если бы он спустил меня в Чистилище без посредства лифта? Или поймал за руку и отвёл к Водяному?
  - Никто. Ничего. Никому. Не делает. Даром! - раздельно произнесла сестра. - Виллоу, не будь дурой.
  - Значит, никто и никому... А как же мы с тобой?
  - Это... мы - другое дело, - осеклась она. Запахло палёным. Верити ахнула и бросилась спасать наш ужин.
  - Никогда не покидай меня, Верити. У меня есть только ты. - Сказано это было шёпотом, но она услышала.
  - Вил...
  - Обещай, что не оставишь меня! - попросила я. Верити отвернулась и сказала только:
  - Ты не создана для одиночества.
  - Наверное, так, - согласилась я. - Я стольким тебе обязана, Верити! Ты мне как мать...
  - Вот уж не сравнивай! - хмыкнула сестра, с грохотом поставив передо мной тарелку. - Я никого не предала.
  - Предала?.. Почему ты никогда не рассказывала о родителях?
  - А что именно ты хочешь узнать? Что отец надорвался, вкалывая на Водяного, пытаясь вывести нас из нищеты? Что мать после его смерти махнула рукой на себя и на нас, что она сдалась, струсила... что она была безвольной слабачкой, привыкшей выживать за счёт отца? Что она повесилась через неделю после его кремации, повесилась в нашем доме на своём шарфе... Оставив нас умирать, она сбежала!
  - Она отчаялась, - шептала я. - Не хотела видеть, как мы будем голодать...
  - Защищаешь её... - покачала головой сестра. Кусок не лез в горло. Верити досыта накормила меня правдой.
  - Защищаю не её саму, её память. Конечно, ты имеешь право судить. Ты не сдалась, ты сильная. А я... я, наверное, похожа на мать.
  Верити села, скрестив перед собой руки на столешнице.
  - Не думаю, Вил. Ты сильнее её, только сама пока этого не понимаешь. Если ты останешься совсем одна...
  - ...умру. - Жестом остановила Верити, не дав перебить. - Потому что мне не для кого будет жить.
  Этой ночью мы уснули обнявшись, как когда-то, когда я была ребёнком. Однажды я уже чуть было не потеряла сестру, и теперь воспоминания о пережитом одолевали вновь. Наверное, я сама вызвала призраки былого, слишком много и часто думала о потерях, о Верити. Заключает в незримые, но прочные оковы то чувство беспомощности, растерянности, парализующего, замораживающего страха.
  Мне было восемь лет, исполнилось за пару месяцев до того, как Верити пришла домой глубокой ночью. А точнее, приползла по стенке, неестественно переставляя ноги. Я выбежала встречать её, и сразу бросилась в глаза её странная походка. Это зрелище парализовало, я даже не двинулась ей навстречу, хотя могла бы понять, что сестра нуждается в помощи. Я просто стояла и смотрела. А Верити не позвала. Она шла, сцепив зубы, сестра никогда и никого ни о чём не просила.
  Она двигалась по длинному коридору с его искрящими проводами, капающей с потолка водой и зловонными лужами на полу, при свете постоянно мигающих и гудящих ламп, как какое-то жуткое существо, как мутант из страшилок, как нечто неживое.
  Через несколько минут выяснилось, что я была не так уж далека от истины. Подол платья сестры был весь запятнан кровью, кровь текла у неё по ногам, и, когда Верити шла, оставляла за собой красные капли, которые казались иссиня-чёрными в свете ламп.
  Тогда дядюшка Адам выгреб все свои небогатые сбережения и послал меня в Чистилище за врачом. Единственным, кто согласился спуститься в катакомбы лечить проститутку за такую плату, оказался одноглазый наркоман Мясник Стэн. Впрочем, не такой уж и мясник, как выяснилось на деле, хоть и немного под кайфом. Но это после, а сперва я тупо смотрела на Верити, которая никогда не была румяной - здоровым видом никто из Ада похвастать не мог, - а тогда она стала белой, как обглоданные кости. Смотрела на тёмное пятно, расплывающееся под ней на матрасе. Дядюшка Адам едва не тычками выгнал меня в коридор. Первые несколько метров я преодолела навряд ли быстрее Верити... а потом, потом...
  Я неслась так, что меня, наверное, не догнал бы даже гравимобиль Ублюдка. Осознание того, что происходит, пришло с опозданием, но уж тогда-то раскрылось передо мной во всей полноте ужаса и отчаяния. А как я мыкалась по Чистилищу, стучала, звала, объясняла, убеждала, умоляла... Во мне проснулся невиданный дар красноречия. Никогда, ни до, ни после, я не была настолько убедительной. Вся моя замкнутость, весь страх перед незнакомыми людьми были забыты, потому что меня подгонял страх иного порядка, куда сильнее первого, такого смешного и незначительного.
  Уводить меня было некуда, отвлекать - бесполезно, поэтому я сидела тут же, рядом с дядюшкой Адамом, и видела и слышала всё. Так я узнала, что Верити ходила к Милашке Мардж - старухе с чёрными зубами и вечно растрёпанными седыми патлами. А та длинной спицей сделала ей аборт. Получила деньги за то, что едва не убила сестру... убила бы, если б не Мясник Стэн. Но все проклятья Верити были обращены не ей, а какому-то захожему наёмнику.
  - Сукин сын, брехал мне, будто стерилен! Якобы облучился сопляком. Мразь, подонок! Увижу ещё раз, причиндалы оторву!
  Верити терпела боль с потрясшим всех нас мужеством. Время от времени она теряла сознание, но даже в обмороке не издала ни единого стона, ни звука не прорвалось сквозь сжатые зубы. Когда всё закончилось, Мясник, из головы которого окончательно выветрилась наркотическая дурь, заговорил с ней неожиданно серьёзно, это был единственный раз, когда я видела его таким.
  - У меня для тебя плохая новость, детка. Готова выслушать?
  - Выкладывай, - Верити по-хищному оскалилась. Меня, совсем девчонку, поразила злая дерзость в её голосе и глазах, и без того лихорадочно горящих. Уже много позже я поняла, что сестра в тот миг бросала вызов. Не врачу. Судьбе. - Я сдохну? Пропали даром твои труды? Нельзя мне подыхать, догоняешь? Понимаешь это ты, врач-рвач? Её, - она мотнула головой в сторону меня, застывшей, замороженной, - на кого оставлю? Ты, что ли, позаботишься, чтобы она не пила из лужи, не залезла в петлю и не раздвигала ноги, как я?
  - Эй-эй, сбавь обороты! Я совсем про другое...
  - Про что? Ну!
  - Матерью тебе не стать. Без вариантов. Ты уж извини. У тебя там живого места не было.
  Верити откинула голову на подушку и рассмеялась, грубо, рвано. До сих пор не знаю, какие чувства одолевали её тогда, и никогда об этом не спрошу. Не решусь.
  - Это к лучшему. Незачем плодить нищету.
  Верити выкарабкивалась из болезни, вцепляясь в жизнь руками, ногами и зубами. Яростно, отчаянно, бескомпромиссно.
  Через два дня, кое-как сидя на постели и по ложке вливая в себя бульон, серая, измождённая, похожая на мертвеца даже больше, чем придя от Милашки Мардж, она просипела, схватив меня за руку своей, - похожей на кость:
  - Под мужика ляжешь только через мой труп, поняла?
  Я поняла. Вот таким образом я узнала об отношениях между мужчинами и женщинами. Я уяснила с ранних лет, что это кровь, грязь и пот. Это болезнь, ложь и страх. И чем старше я становилась, тем больше убеждалась в этом. Я не верила стихам, которые читал мне дядюшка Адам. Слова в них звучали красиво, но они были обманом. Не таким обманом, к какому я привыкла, но ещё более опасным. Быть может, дядюшка Адам прав, я этого не исключаю. Прав в том, что такие чувства были. Но они умерли, умерли вместе с теми поэтами. И вместе с ними обратились в тлен и пепел. Верити нечего было опасаться. Я не легла бы под мужчину через собственный труп.
  
  У сестры наступил день рождения. Она не любила эту дату, но я никогда не забывала и не пропускала её. Я ничего не говорила Верити, не напоминала ей лишний раз, просто изобретала какой-нибудь маленький повод порадоваться, хотя бы просто улыбнуться. Приятную неожиданность. В этот раз мне самой было нерадостно. Впервые в день рождения Верити мы только вдвоём.
  Ветер принёс из-за стены красную пыль, и в Чистилище было безлюдно, как никогда. Зудели и слезились глаза, пыль забивала нос и рот, люди чихали, кашляли и натыкались друг на друга и на строения, видимость ограничивалась десятком шагов. Зайдя под один из навесов, я увидела девицу из Рая, к её волосам был приколот свежий цветок. Я вышла обратно, туда, где ветер полными пригоршнями швырял песок в лицо. Пускай, если бы задержалась, вцепилась бы ей в довольную сытую физиономию. Остановило то, что мне не нужны были неприятности. Особенно в этот день.
  Я нырнула за угол и уже там дала выход злости. Тварюшка! С жиру бесится! Цветы нужно поливать очищенной водой, иначе завянут, сгниют, уж точно не вырастут такими яркими, с пышными бутонами. А в Аду вянут и гниют не цветы, люди. И за что ей такая роскошь? Ведь она сама проститутка, только спит с богатыми, с теми, кто возит её на гравимобилях, одевает в яркие платья и даёт столько воды, что хватает с избытком. А ведь Верити куда красивее этой куклы! Почему так несправедливо? Почему одним - всё, а другим - ничего? По каким критериям идёт отбор? Я запуталась, я не понимаю. Во мне только гнев и слёзы.
  Я опустилась на корточки, вдела пальцы в волосы. Возле правого ботинка из сухой земли торчали какие-то изломанные прутики. Скелетики мёртвых цветов. На верхушке одного из них торчала пара лепестков, которые рассыпались в пыль от одного прикосновения. Жалкие уродцы. Им не повезло вырасти в оранжереях Рая. Совсем как нам с Верити. Нам было суждено родиться в Аду. В рыжей пыли расплылось несколько пятнышек казавшихся алыми. Я сердито шмыгнула носом. И раньше-то не похвасталась бы сильным характером, теперь же и вовсе глаза на мокром месте. Только зря проливаю воду. Это в наивных сказочках дядюшки Адама добрая девушка оживляла своими слезами погибшего возлюбленного. В реальности мне не заставить вновь распуститься даже эти цветы. Только в воображении. Фантазия наполнила соками тугие стебли, расправила нежные лепестки, придала насыщенный цвет и аромат... Тонкий, но чересчур реальный, чтобы быть плодом воображения. У меня галлюцинации? Этого ещё не хватало!
  Если это было галлюцинацией, то дела мои обстояли хуже некуда. Потому что к обонятельному наваждению добавилось зрительное и даже осязательное. Осталось лишь попробовать цветы на вкус. Живые цветы. Именно такие, какими я их себе вообразила. Не имею понятия, существуют ли такие в действительности... Нет, всё же существуют. Вот они - передо мной, семь красавиц с ярко-синими бутонами и серебристо-стального цвета стеблями и листьями - стебли темнее, листья светлей. С ума сойти... а, может, уже?.. Торопясь, я вырвала галлюцинации из земли и спрятала за полой куртки. Нет ничего проще проверить, настоящие ли они. Принесу их Верити, у двоих человек не случается одинаковых наваждений.
  Кажется, за угол метнулась чья-то тень, но за стеной пыли нереально было что-либо разглядеть.
  Судя по реакции Верити, цветы оказались вполне себе настоящими. Сестра охала и спрашивала, где я нашла такую красоту. Пришлось отделываться таинственным молчанием, к счастью, Верити была не слишком настойчива. Про себя же я паниковала. Честно, в свете сложившихся обстоятельств, предпочла бы кратковременное помешательство. Подумаешь, цветы 'ожили'. Богатое воображение. Но вот то, что они ожили по-настоящему... Ведь это я их оживила. Я не понимала, как это вышло. Не понимала, и всё тут!
  
  То, что произошло вскоре после этого, я бы жаждала забыть... вычеркнуть, вырвать из жизни. Но большее, что я могу сделать - зачеркнуть эти строки, вырвать листы из дневника. И даже этого я не сделаю. Потому что ничего не исправить. Время не пролистаешь назад, как страницы. Судьбу не перепишешь перьевой ручкой в старой тетради. Чернила оставляют слова на бумаге, такие пустые, истасканные слова. Как жалко смотрится то, что кровью и слезами начертано в моей душе... В ней живые воспоминания и чувства, такие острые, что о них можно порезаться. И они ранят до сих пор.
  Кто знает, не исключено, что всё могло бы сложиться иначе. Если бы не авария на водонапорной станции... если бы новой любовнице Папы удалось его ублажить... если бы старый Хэнк не подмешивал в своём баре наркоту в выпивку... Цепь происшествий, на первый взгляд никак не связанных между собой и не имеющих никакого отношения к нашей маленькой семье. 'Если бы, если бы...' Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения. Колесо событий закрутилось, перемалывая людские судьбы, и уже никому не под силу было его остановить.
  Это было ужасное пробуждение, сравнимое разве что с тем утром, когда нас покинул дядюшка Адам, но иначе. Я ещё не выбралась окончательно из сонной мути, и поначалу приняла происходящее за продолжение кошмара. На грудь навалилась тяжесть, нечем было вдохнуть - так бывает, когда болеешь, ночами. Невозможно пошевелиться, никак не удавалось проснуться... потому что я уже не спала. И взгромоздившаяся на меня сопящая туша существовала в действительности.
  - Я же говорил, что мы ещё встретимся!
  Эта фраза окончательно привела в чувство. Хиляк! Я забилась под ним, от страха не понимая, что девчонке весом в семь с половиной стоун ни за что не удастся сбросить мужчину, который вытянет на все девятнадцать. Приёмы и болевые точки, все полезные вещи, которым учила меня предусматривающая в жизни любую вероятность сестра, были забыты. Я бестолково молотила руками куда попало, не причинив никакого вреда и боли, только разозлив насильника. Всё, чего добилась - получила пару оплеух, такой силы, что едва не потеряла сознание. Хиляк, окончательно утративший человеческое подобие, рыча что-то невнятное, заломил мне руки. В ушах стоял звон, из разбитой губы сочилась кровь, в довершение ко всему левую руку пронзила такая боль, что я испугалась, не вырвана ли она из сустава. Я понимала, что в следующую минуту меня попросту отымеют, и ещё не факт, что я выживу после этого. На теле уже не было живого места, через пару часов кожа станет пятнистой от синяков и кровоподтёков. Если удастся протянуть эти часы, разумеется. Даже во вменяемом состоянии Хиляк не стал бы церемониться со шлюшкой из катакомб. Тогда же я оказалась лицом к лицу с какой-то инфернальной тварью, в побелевших, со зрачками-точками глазах которой не было ни проблеска рассудка.
  Трикотажная майка порвалась, как бумага, от одного рывка. А старенькие камуфляжные штаны оказались на диво крепко сшиты. И вечно заедающая молния заклинила в самый подходящий момент. Я никогда не умела драться. И, если бы целилась нарочно, ни за что бы не попала. И если бы ночью не замёрзли ступни, и не пришлось надевать тяжёлые, на толстой подошве ботинки, удар бы не вышел таким ощутимым. Просто сработали инстинкты, и нога 'выстрелила' вперёд и вверх, угодив точно в самое чувствительное для любого мужчины место. А когда Хиляк согнулся пополам от боли, колено, двигаясь по инерции, впечаталось ему в подбородок.
  Кажется, я даже не могла толком подняться. То ли от боли, то ли оттого, что временно отключившееся сознание не подало телу нужный сигнал. Ничего не помню, к тому же всё происходило так быстро, что разум отказался это воспринимать. Я только пятилась к выходу, отталкиваясь ногами, сначала от развороченной постели, потом от пола. Затем перекатилась, охнула от боли в руке, поднялась на четвереньки, встала... И со всего размаху грянулась наземь, на голый бетон... Поползла по полу назад, ломая ногти, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Хиляк схватил меня за штанину и тянул на себя. Лягнула свободной ногой наугад и опять попала - по лицу. Раздался треск - я вывернулась из штанов, с четверенек переходя на бег, рванула из бункера... Хиляк нагнал у самого входа, вцепился в волосы и ударил головой о стену. Наверное, не раз, не знаю, вроде бы я отключилась уже от первого столкновения. К сожалению, ненадолго. Оглушённая, почти ничего не видящая, распластанная по стене, я всё же вновь была в сознании. Помню - пусть и хотела бы забыть - мокрый рот Хиляка, запах перегара, его руку между ног, когда он стаскивал с меня бельё.
  В следующий миг его оторвала от меня некая чудовищная сила. Потеряв опору, я рухнула на колени. От вспыхнувшей боли из глаз брызнули слёзы. Полуслепая от них и ударов по голове, различала лишь какое-то бесформенное пятно, мечущееся по тесному бункеру. Звуки приглушались и искажались. Я потрясла головой. Тогда перед глазами начало двоиться и троиться, но хоть видеть стала более-менее отчётливо.
  Хиляк пытался сбросить с себя оседлавшую его Верити. Я не сразу узнала в этом... этом существе с ещё более безумным - насколько это только возможно, - чем у Хиляка, взглядом абсолютно диких глаз, то ли шипевшем, то ли рычащем на одной низкой ноте. Обвив его ногами и обхватив одной рукой шею, так крепко, что лицо Хиляка стало багрово-синим, второй рукой сестра вонзала ему что-то в основание плеча. Хиляк хрипел, пытаясь содрать с себя Верити, но она держалась так, что думаю, это никому бы не удалось. Раз за разом он с размаху налетал спиной на стены, но Верити будто не замечала столкновений, которые грозили переломать ей кости, будто не чувствовала боли, была создана не из плоти и крови, а из камня и металла. Руку с зажатым в кулаке предметом она, не переставая, опускала на шею Хиляка. Брызнула первая кровь. Меня её вид привёл в чувство. Верити - казалось, лишь прибавил сил. В тот миг, глядя на лицо сестры - пусть оно плыло перед глазами, - на то хищное выражение, что на нём застыло, не видя ни страха, ни сомнения, ни даже ненависти - никаких человеческих чувств... тогда я поняла, что сестра убивает. Для Верити он был просто враг. А он, он ещё не понимал, он не видел того, что видела я, - глаза Верити.
  После первых алых капель прыснули сначала струйки, затем уже хлынуло ручьями. Кровь выплёскивалась толчками, уже не тёмная, ярко-алая - Верити попала в артерию. Лицо, грудь и рука сестры - всё было испачкано, превращая её в демона Ада. Я прикрыла глаза. Мутило. Накатывали волны темноты.
  - Очнись! - тормошила меня Верити. Я смутно удивилась, что из её горла вырывается не рычание, а обычная человеческая речь, пускай голос был хриплым, а дыхание затруднено. - Можешь подняться?
  Я осторожно кивнула. Было такое чувство, будто черепная коробка наполнена жидкой болью, которая переливается от затылка ко лбу, вискам и темени. Верити швырнула мне на колени старый вытянутый свитер, я надевала его больше минуты, путаясь в рукавах, и никак не могла найти в`орот. На лице сестры образовалась кровавая маска, кровь запеклась в уголках губ и вокруг рта. На какой-то миг я была уверена, что Верити облизнётся. Но она с отвращением вытерла лицо.
  - Помоги, - скомандовала, сунув мне в руки мокрую тряпку, которую отжала в тазу. - Затирай следы.
  Сама она завернула труп Хиляка в большое дырявое покрывало и волоком потащила к выходу. Выглянула в коридор и принялась пятиться дальше. За ней по полу тянулась широкая тёмная полоса. Сложившись пополам, в такой позе я шла следом и возила тряпкой по бетону. Мыслей не было никаких, чувств тоже. Наверное, так сработала внутренняя защита, в любом случае, не время было биться в истерическом припадке, каждый момент кто-нибудь мог на нас натолкнуться.
  На наше счастье, всё произошло практически бесшумно, я никого не звала на помощь, то ли от страха, спазмом сдавившего горло, то ли от неосознанного понимания, что никто не прибежит спасать. Верити и Хиляк боролись также молча.
  Верити дотащила тело до тупика, заваленного кучей гниющих отбросов. Под ногами давно уже хлюпала издающая удушливый запах тухлятины жижа, я оставила порученное Верити занятие, там оно было бесполезным. Никто не заметит следов крови в таком месиве.
  Потревоженные шагами, в стороны порскнули крысы, к счастью, обычные - самая крупная от носа до основания хвоста вряд ли была больше фута - не те гигантские твари, что порой встречаются в тёмных закоулках катакомб.
  - Надеюсь, его не скоро обнаружат, - сказала Верити, когда труп был полностью завален мусором. - Здешние ароматы перебьют любую вонь.
  Я кивнула и согнулась в три погибели. Наизнанку выворачивало долго и мучительно. Липкие губы Хиляка, шарящие по телу руки... Дикие глаза Верити, жажда убийства, светящаяся в них, в глазах любимой и любящей сестры... Кровавые брызги, рука Верити, вновь и вновь опускающаяся на шею насильнику... Груда костей и мяса, застывшая на полу... Мокрая липкая полоса, тёмные разводы в жидкой грязи... Вонь свалки, пищащие крысы...
  Полностью обессиленная и опустошённая, стояла голыми коленями в грязи.
  - Ничего, ничего, это ничего... Всё хорошо, всё в порядке, - бормотала Верити, пытаясь поднять меня на ноги, но ей это никак не удавалось. В конце концов, она плюхнулась рядом и хрипло расхохоталась. - Конечно, не хорошо, что тут может быть хорошего? По правде говоря, ещё никогда не было так ***, как сейчас. Но мы вместе, да сестрёнка?
  Я запомнила эти слова. Впоследствии мне ещё предстоит услышать их почти точь-в-точь, но произнесённые совершенно другим человеком.
  Не знаю, кто кого поддерживал, когда мы возвращались обратно - я Верити или она меня. По-моему, нас шатало с равной силой, и, когда одну сносило в сторону, туда же её весом увлекало и вторую. Двигались мы по произвольной зигзагообразной траектории, и иначе как чудом нельзя назвать то, что нас никто не увидел. Мы не скрывались - были исчерпаны уже все резервы, душевные и физические. Встреться нам кто на этом участке катакомб, и эта история могла получить иное развитие. Обе избитые, одна полуголая, другая в разорванной одежде, в крови, которой было слишком много, чтобы она могла быть нашей, - какие бы ещё потребовались доказательства? Хиляк тогда ещё ни для кого не пропал, пока ещё никому не пришло в голову его искать, но вскоре всё это случится. Сначала заметят его отсутствие, не сразу, со временем, обнаружат его труп. После убедятся, что мужские останки, изрядно погрызенные крысами и быстро разлагающиеся в гнили и сырости свалки, действительно принадлежат ему. Будет несложно сопоставить факт безвременной кончины одного из прихлебателей Папы с нашим растерзанным видом.
  Придя домой, мы тщательно вымыли пол и, где это требовалось, ещё и стены, вымылись сами и сожгли испачканную кровью одежду. Когда все необходимые манипуляции, подсказанные здравым смыслом, были проделаны, Верити усталым, как мне показалось, голосом сказала, что приляжет ненадолго. Я сама только об этом и мечтала, спрятаться в безвременье сна от реальности. Я любила сны-истории, сны-откровения, сны-волшебство, так непохожие на ту действительность, что меня окружала, сны, позволяющие уноситься далеко оттуда, за пределы стены, без посредства гравимобиля, в иные миры и времена. Но тогда я не хотела ничего, что хоть сколько-нибудь походило на жизнь, не хотела даже самых добрых и светлых сказок.
  В какой-то миг - хотя во сне отсутствует время, по крайней мере, в его привычном понимании, - чёрная шёлковая ткань, лёгкая и нежная, превратилась в вязкий мазут. Я задыхалась, я тонула в нём, слабые, вялые движения замедлялись и застревали в этом месиве.
  Рывком села в постели, дыхание хрипом входило и выходило из лёгких. Гудела тяжёлая голова, тело казалось чужим и только боль в нём - своей. Верити кашляла, скорчившись на краю постели.
  - Ты заболела? - спросила, тронув сестру за вздрагивающее плечо. Она поспешно отвернулась, но я уже успела заметить кое-что, заставившее сердце противно сжаться. - Постой-ка...
  Верити была слишком слаба, чтобы сопротивляться мне, которой страх придал силы рукам и бесцеремонности поступкам. Мне легко удалось отвести её ладони от лица, а ведь она всегда была более развитой физически. Она едва ли не голыми руками одолела громилу Хиляка! Не считать же за оружие подобранную ею в коридоре крошащуюся ржавчиной гнутую крышку от консервной банки, с такими тупыми краями, что о них мудрено было порезать палец?
  Увиденное заставило застонать сквозь сжатые зубы. А Верити... Уж силой духа мне никогда с нею не сравниться. В ту минуту она лежала спокойно, глядя мимо моего лица, в потолок, позволяя увидеть кровь, замаравшую её губы и стекающую по подбородку. Несколько тёмных пятнышек были и на подушке.
  - Господи, Верити... Нет...
  - Не плачь, - хладнокровно сказала она, а я только после этих слов ощутила влажные дорожки на щеках. - Я ещё не умерла.
  Это её 'ещё не' добило меня окончательно. Рыдая и почти ничего не видя от слёз, вслепую нашарила тайник и выгребла из него все деньги до последней унции. В тот момент сами по себе они значили для меня ничтожно мало, ценность их заключалась лишь как в средстве спасения Верити. Если бы был жив Мясник Стэн! Хорошо помню, немалая часть заслуги в том, что девять лет назад Верити вернулась с того света, принадлежит ему. Но Мясник Стэн уже четыре года как умер от передозы... Это не конец, на сей раз было достаточно денег, чтобы заплатить врачу из Рая.
  Верити молча смотрела, как я трясущимися руками собираю монеты. Стоило поднять одну, как остальные с издевательским звоном рассып`ались по полу, будто соревнуясь, какая откатится дальше и лучше спрячется. Потом сестра закрыла глаза и отвернулась.
  Доктор из Рая не понравился мне с первого взгляда. Маленького роста мужчина, с худым жёлтым лицом, глаза-буравчики с неуловимым взглядом за стёклами очков в тонкой оправе. Его называли Зануда Билли, но сам себя он величал не иначе как мистер Роксби. Если мне не изменяет память, Мясник Стэн не кривился от отвращения, когда спускался в катакомбы, - да, это место никто не назовёт приятным, но ведь долг врача приходить на помощь страждущему, где бы он ни находился, когда его подстережёт недуг, разве не так? И уж точно покойный спаситель Верити, услышав, кого ему предстоит лечить, не поджимал губы с таким видом, будто его, того и гляди, стошнит. В конце концов, какая ему разница, кто больной? Мы все тут люди! Меня потряхивало, от проглоченных слов першило в горле, но я лишь молча показывала дорогу. Мне было не с руки с ним ссориться. Ничто не могло помешать Зануде Билли развернуться и уйти с задатком, даже не осмотрев Верити. Хорошо хоть ума хватило не отдавать ему всех денег зараз. Тогда бы он точно нас кинул.
  Верити по-прежнему лежала на левом боку, подтянув к груди колени. Её лихорадило, бледная кожа покрылась холодной испариной. Когда мы вошли, она метнула на врача из Рая несколько расфокусированный взгляд, и по её глазам я поняла, что ей он тоже не понравился, но вслух этого Верити не высказала. Она вообще вела себя так, будто ей внезапно стало всё равно. Мистер Роксби смерил ей пульс, температуру и давление (частый, высокая, низкое) - всё это медленно, с выражением, словно исполняет тяжкую повинность. Затем он задрал на Верити кофту. Я прижала ладонь ко рту, сквозь преграду вырвался приглушённый всхлип. Это не было похоже на человеческое тело. Это было похоже на отбивную. Грудь и живот - один огромный синяк багрово-фиолетового цвета. Особенно устрашающие подкожные гематомы находились под левой грудью. Там они были почти чёрными. Тогда стало понятно, почему Верити так старательно отворачивалась, когда мы смывали с себя кровь Хиляка...
  Мистер Роксби долго щупал Верити живот. Выражение его худой физиономии становилось всё более скучным.
  - На такую операцию ваших денег не хватит, - наконец заявил он, жеманно поправляя очки.
  - Как не хватит? И... на какую 'такую'?
  - Мне совершенно не интересно, чем занималась ваша сестрица, в результате чего её внутренние органы представляют из себя сплошное месиво. Налицо внутреннее кровотечение, несколько сломанных рёбер, вероятнее всего, разрыв селезёнки. Здесь нет необходимых условий для проведения операций подобного рода. Вы не сумеете обеспечить больной должный уход. А я не ручаюсь за благоприятный результат. И той суммы, которую вы назвали, недостаточно, чтобы оплатить мои услуги.
  - Побереги деньги, Вил, - часто дыша, просипела Верити. - Они тебе ох как пригодятся. Этот надутый хлыщ совершенно бесполезен, будь добра, попроси его отсюда. Мне будет гораздо приятнее подохнуть, не видя перед собой его постной рожи.
  - На то вы и доктор, чтобы работать в любых условиях! - горячо заговорила я, не обращая внимания на слова сестры и возмущение Зануды Билли. - Должный уход я обеспечу, можете не сомневаться, только перечислите мне всё то, что нужно будет делать. Что касается суммы оплаты... Я доплачу вам столько, сколько вы потребуете, если моя сестра поправится. И только при этом условии!
  - Хорошо, хорошо... Но у меня по-прежнему нет никаких гарантий, примите это во внимание... Да отпусти же меня, наконец, бешеная девчонка!
  Я медленно разжала пальцы, отпуская ворот щегольской рубашки мистера Роксби. Не помню, в какой момент потеряла контроль над собой. Зануда Билли отошёл, поправляя шейный платок и что-то бормоча под нос.
  - Извините... Вам что-нибудь нужно?
  - Мне нужно, чтобы вы ушли. И вода. Чистая вода. Не ниже третьей степени фильтрации.
  Бредя по едва освещённому коридору, невесело размышляла над вечным вопросом, где взять воду. В кармане позвякивали последние серебрушки. Этого было явно недостаточно. Потом, всё потом... Нужно жить настоящим. Пока было, на что купить воду. А когда не станет... что-нибудь придумаю.
  Следующие несколько дней слились в один, чудовищной длины. И просто - чудовищный. Я потеряла счёт времени, не знала, сколько прошло с момента операции - день, два, неделя, месяц... Я почти не спала, и сон настигал меня в любом положении: стоя, сидя, лёжа... Вымысел мешался с реальностью, реальность казалась вымыслом. Я заблудилась в лабиринте отражений, где Верити становилась моей дочерью, где с нами жила женщина с моими прямыми рыжими волосами и серо-зелёными глазами Верити, незнакомая, но про которую я откуда-то точно знала, что она наша мать. Помню длинный яркий шарф, повязанный на её шее. Ко мне являлся Паук, которого я называла отцом, и обе руки у него были целы, только почему-то обожжены. Приходил дядюшка Адам, принося с собой навязчивый запах кофе, гладил по голове, как маленькую, и читал сказки о девочке-сироте, которая плакала так долго и безутешно, что её слёзы образовали целое озеро чистейшей прозрачной воды. Прошитый пулями Ублюдок куда-то падал, только маска теперь закрывала нижнюю половину его лица. Крыс превращался в гигантскую крысу-мутанта с буро-рыжей клочковатой шкурой, он шипел на меня, скалил длинные зубы, между которых застряли куски гнилого мяса, и вздыбливал шерсть на загривке. 'Я же говорил, что мы ещё встретимся!' - повторял Хиляк и жадно целовал меня в губы. Из его рта в мой потоком лилась кровь, я глотала её, захлёбываясь.
  - Прекрати, - сказала однажды Верити. - Всё это бессмысленно.
  Она впервые нарушила молчание, хранимое уже много дней. И ради чего? Чтобы убедить меня отказаться от борьбы? Заставить поверить в то, что моя борьба была напрасной?
  - Нет, не прекращу! Я знаю, Верити, ты сильная, ты сильнее всех, кого я знаю! Разве не ты на протяжении всей моей жизни подавала мне пример, как надо жить? Так почему теперь отрекаешься от всего, что говорила и делала?
  - Ты так ничего и не поняла, Виллоу. Моя борьба проиграна. Тебе следует осознать это как можно скорее, не растрачивать себя впустую. Ты пытаешься вернуть к жизни мертвеца, а в итоге убиваешь сама себя. Остановись, пока не поздно, Вил. Отпусти меня, я устала.
  - Не надо, Верити... Не делай мне больно, я не заслужила...
  - Что? - зашипела Верити, схватив меня за руку и стиснув запястье. - Я делаю тебе больно? Да что ты вообще знаешь об этом? Хочешь, расскажу тебе о том, что такое по-настоящему больно? - Казалось, вся сила, что осталась в ней, сосредоточилась в этих исхудавших пальцах, она будто задалась целью сломать мне руку, но я молчала. А она говорила, говорила такие вещи, которые - я сейчас понимаю это - могла поведать мне лишь на пороге смерти. - Больно перерез`ать удавку, на которой висит твоя мать. Больно, когда тебе четырнадцать, а огромный вонючий извращенец имеет тебя во все дыры. И ты молчишь, молчишь и даже делаешь вид, что тебе нравится, потому что знаешь - дома плачет полуторагодовалая сестрёнка, которую тебе нечем кормить. Больно, когда пьяная полуслепая старуха шурует внутри тебя спицей, больно видеть бесформенный окровавленный кусок мяса и знать, что это твой ребёнок, который мог бы родиться, но ты решила иначе, хотя любила его... Потому что любила его. Вот что такое больно. Так что утрись и засунь подальше свои слезливые бредни!
  - Ты, права, мне не довелось испытать ничего подобного, - тихо ответила я. - Ты оградила меня от этого. Но я также теряла, я живая, я умею чувствовать. Ты ещё научишь меня настоящей боли, Верити.
  Её пальцы дрогнули и разжались, оставив на белой коже багровые следы. Мне не в чем было винить сестру. Она и так слишком многое сделала для меня. Больше, чем кто-либо был вправе требовать от неё. Она жила ради меня. Существовала, чтобы я могла жить. Есть предел всему - и любви, и самопожертвованию... Она устала. Она заслужила покой. Слишком долго я была эгоисткой. Я была ею, когда не спала ночами, дежуря у её постели, когда валилась с ног от усталости, когда молилась о выздоровлении сестры. Оказалось, что дать ей спокойно уйти - это поступок, который красноречивее всего покажет, что я люблю её.
  На следующий день к нам пришли люди Папы.
  Наверное, я не совсем правильно выразилась, они пришли не конкретно к нам. Не только к нам. Они прошерстили все три яруса от и до, прежде чем обнаружили труп Хиляка. А уж тогда взялись за розыски тех, кто был причастен к убийству или же мог что-нибудь знать о том, чьих это рук дело. Тех, кто что-либо видел, слышал, замечал, о чём-нибудь догадывался. И начали с Ада, справедливо полагая, что в нём вероятнее всего найти если не убийцу, то хотя бы свидетеля.
  Их было шестеро, шестеро мужчин разного возраста, роста, внешности. Но при сложившихся обстоятельствах эти различия казались несущественными. Важнее было то, что их объединяло. Для меня они все являлись источниками опасности. Шестеро безликих врагов, шестеро палачей, пришедших привести в исполнение вынесенный приговор, отнять наши с Верити жизни за жизнь своего собрата. Вот как это представилось мне в первую минуту, и оставалось надеяться, что мысли не отразились на моём лице, в моих движениях и поведении. Затем я стала воспринимать их более адекватно, по-человечески, и поняла, что знаю троих из них по именам - Крыса, который тут же принялся шнырять по помещению, разве что не принюхиваясь по-крысиному, Ублюдка, который явно был главным в их компании, но, тем не менее, держался в тени, несколько позади остальных, да ещё одного - долговязого парня немногим старше меня, прыщавого и белобрысого, по прозвищу Фурункул или просто Фу, в тех случаях, когда тем, что поматёрее, было лень выговаривать заковыристую кличку или просто язык заплетался. Ну этот-то точно шестёрка. Шестёрка, но не значит, что не опасная для меня. Парень рвётся выслужиться, он не чурается самой грязной работы, а неуравновешенная психика превращает его в ходячую гранату с сорванной чекой даже для своих. Двоих - симпатичного японца лет тридцати и пузатого мужика в ярком пиджаке, напяленном поверх дырявой майки, знала в лицо, встречала в Убежище, но никогда не сталкивалась так близко, как с Крысой или Ублюдком, да оно и к лучшему. Последний - пожилой мужчина обманчиво интеллигентной наружности был и вовсе мне незнаком. Все эти размышления пронеслись в голове за доли секунды. Я метнула взгляд на Верити, неподвижно лежащую под двумя одеялами, - она постоянно мёрзла. Сестра вновь принялась за игру в молчанку, к гостям из Рая не проявила ни малейшего интереса. Стыдно признаться, но на миг я почувствовала к ней небольшую зависть. Выкручиваться предстояло в одиночку. Ладони взмокли, во рту, напротив, пересохло. Спокойно, главное, спокойно, ради Бога, Вил... Если начну кипишить, подпишу тем самым два смертных приговора - себе и Верити. Мы добропорядочные граждане, мы не имеем ни малейшего понятия о безвременной кончине многоуважаемого господина Хиляка - помилуйте, откуда? Мы тихонько влачим своё крысиное существование, никому не мешая и не путаясь ни у кого под ногами. Нам не за что оправдываться, незачем лгать, ведь мы не сделали ничего плохого! Мы честны и чисты, как ангелы. Ангелы Ада.
  Надеясь, что мои движения только отдалённо напоминают походку инвалида на протезах, подошла к Верити, поправила сбившееся покрывало, укутала её поплотнее, заодно обтерев о колючую ткань ладони. Я не нервничаю, что вы, вовсе нет... Плеснула воды в жестяную кружку, оставшуюся в наследство от дядюшки Адама, выпила мелкими глотками. Подозреваю, что, если бы не приняла эту меру, не сумела бы нормально разговаривать с незваными визитёрами. В лучшем случае, мой голос оказался бы немногим благозвучнее и разборчивей вороньего карканья. Только после этого обратилась к пришедшим.
  - Воды? Третья степень фильтрации, четвёртой нет, извините.
  - Не суетитесь так, хозяюшка, - усмехнулся 'интеллигент', вроде добродушно, но не затронутый улыбкой взгляд не позволил обмануться. Что ж, никто не заставляет меня выказывать недоверие. - Зачем же вас разорять, мы люди обеспеченные. - Это уж точно.
  - Перекусить не желаете? - Надеюсь, что нет. В миске лежало приготовленное вчера мясо. Вполне достаточно для нас с Верити, чтобы два-три дня не испытывать муки голода. Шестеро мужчин умнут его в один приём. Голос сорвался на последнем слове, когда я предложила вкусить скромную трапезу. Впрочем, так прозвучало вполне естествнно.
  - Крысятина, небось? - подмигнул 'интеллигент'.
  - Свинина! - возразила с оттенком гордости, включаясь в игру.
  Свиней разводили в достаточном количестве, главным образом потому, что эти твари были неприхотливы в плане прокорма и жрали всё, что им дадут. Оттого их мясо считалось относительно дешёвым. Как бы то ни было, немногие в Аду могли позволить себе жаркое из свинины. Нам с Верити нечасто удавалось им полакомиться, но сестра догадалась обшарить карманы Хиляка. Я тогда пребывала в таком состоянии, что нипочём бы не догадалась сделать это.
  Свинина, недешёвое удовольствие по меркам обитателей Ада, труп, найденный на нижнем ярусе... Я похолодела. Неужели, изображая внушаемость и наивность для человека Папы, тем самым ступила в заготовленную им ловушку?
  - Мы сыты. - Неужели он не понял? С перепугу казалось, что ход логических размышлений прост до примитивизма. Наверное, спасло то, что этим не знающим ни в чём недостатка типам из Рая попросту не пришло в голову, что кто-то может убить за пару серебрушек. Лишь бы не сводило от голода живот, так, что не удаётся заснуть. Лишь бы хоть раз ощутить во рту вкус жареной свинины. Нет, они вполне были способны убить из-за денег. Из-за очень больших денег. Но не ради пропитания.
  Пожав плечами, схватила кусок холодного мяса и, изображая аппетит, принялась жевать. Как только не подавилась!
  - Так, значит, ничего особенного не слышали? - будто развивая давно начатую тему, поинтересовался 'интеллигент', степенно прохаживаясь по бункеру. Я всё-таки закашлялась.
  - Ничего... особенного? Ну-у... По ночам скребётся кто-то. А запереться - сами видите, - нечем. Двери-то нету. Если простые крысы - фиг с ними. А то я тут на днях, кажется, мутанта видела. Хорошо хоть, испугаться не успела, как та уже лапы сделала. Только хвост мелькнул. Вот такенный вот! - Я широко развела руки, продолжая изображать открытую для общения девочку-припевочку, у которой что на уме, то и на языке. Номер не прошёл, мужик дослушал, не перебивая, но выражение его холёной физиономии к моменту завершения вдохновенного монолога сделалось откровенно скучающим.
  - Был убит наш товарищ. Об этом вам что-нибудь известно?
  Вот как. Сразу к делу, значит?
  - Ой, ну надо же, какое несчастье! - потрясение в голосе прозвучало фальшиво, ну, да так и должно быть. Разве должна насильственная смерть одного из самых влиятельных людей Убежища волновать девчонку из катакомб? Где они, и где я. Но раз уж мне ничего не известно, один вопрос можно и даже нужно себе позволить. - И кто же это?
  - Его звали Хиляк, детка. Наверное, помнишь такого? - с ядовитой улыбочкой 'полюбопытствовал' Крыс. Я невольно отпрянула, настолько незаметно он подкрался откуда-то сбоку. Да и враньё отнимало слишком много сил и внимания.
  - А то как же, помню, - можно подпустить немного раздражения в ответ. Крысе прекрасно известно, что мне не за что любить покойного, и я не из числа тех, кто будет горевать о его кончине. Если такие вообще найдутся.
  - Кто эта молчаливая особа? - вновь встрял 'интеллигент', кивая на Верити, которая, похоже, существовала в каком-то ином мире.
  - Это моя сестра, Верити.
  - Она?..
  - Она больна.
  Фурункул, сунувшийся было взглянуть на Верити поближе, брезгливо отшатнулся.
  - ***! Заразная?!.
  - Нет, нет, что вы! - необходимо скорее разубедить их в опасном подозрении. Я была совсем маленькой, когда какой-то странник пришёл в город. Его пропустили через посты, но не заметили его спутницу. Он вскоре покинул стены Убежища, а принесённая им зараза задержалась, и ей были неведомы законы гостеприимства. Болезнь распространялась стремительно, и последствия её оказались настолько страшны, что разбираться и искать способы лечения никто не стал. Принятые меры были... радикальными. Всех инфицированных попросту загнали в одно старое здание, оно располагалось почти над нашим домом. Мне кажется, что сквозь толщу земли и бетона я слышала вопли сжигаемых заживо людей.
  - В таком случае, что с вашей сестрой? - доброжелательно поинтересовался 'интеллигент'.
  - Э... понимаете... мне неловко... последствия неудачного аборта, - промямлила первое, что пришло в голову. Принимая во внимание род деятельности Верити, такое объяснение могло удовлетворить их. Кажется, они и вправду потеряли к Верити интерес. Да и ко мне тоже. Две женщины из Ада, у которых нет видимых причин желать смерти подручному Папы, как нет и возможности совершить преступление. Конечно, тот факт, что на теле Хиляка не было обнаружено следов пулевых ранений, вполне мог навести на мысль о том, что убийство совершил некто, не владеющий огнестрельным оружием. Но далеко не у каждого в Убежище оно имелось. С равной степенью вероятности это могло быть делом рук кого-то из 'ихних', у кого хватило ума провернуть дело так, чтобы подозрение пало на заведомо невиновных. Нет, мне нечего опасаться, ничто не указывает на нас с Верити! Разве что у них есть свидетели... Но в таком случае со мной бы разговаривали иначе. Голова шла кругом. Но стоило уже почувствовать себя почти в безопасности, как взгляд наткнулся на нечто такое, что заставило ноги ослабеть, а сердце забиться с бешеной частотой. Когда Крыс рыскал по бункеру, задел ногой один из ящиков, на которые мы с Верити садились во время еды. Тогда он прошёл мимо, не заметив то, что затем бросилось мне в глаза - ещё только мне одной! - бурое пятно размером с мою ладонь, красноречиво смотрящееся на светлом полу. Прямо возле того места, где стоял словно бы демонстративно не принимающей участия в происходящем Ублюдок. Как же так, ведь мы вычистили каждый квадратный сантиметр, как мы могли проглядеть его? Эта высохшая клякса показалась в тот момент точкой, поставленной в нашей с Верити судьбе. Она будто зашевелилась, растеклась по полу, обретя насыщенный алый цвет, - я не видела ничего, кроме неё, это прямое указание на убийство целиком захватило моё внимание. Дура, прекрати пялиться на проклятое пятно! Осталось лишь потыкать в него пальцем! Сердце колотилось так громко и сильно, что я будто вся превратилась в этот орган. Я заставила себя поднять взгляд. И встретилась с глазами Ублюдка. Они скрывались за узкими прорезями маски, но я чувствовала их взгляд. Он насмехался надо мной.
  - Пожалуйста... - беззвучно дрогнули мои губы. Но уже в следующий миг мною овладело холодное отупение.
  Это показалось мне бредом или происходящим в некой альтернативной реальности, когда Ублюдок, поменяв положение тела, наступил на злосчастное пятно пыльным берцем.
  - Мы зря теряем время, тогда как убийца всё ещё не найден. Это подрывает авторитет Папы. В Эсперансе могут решить, что они вольны убивать его людей и оставаться безнаказанными.
  - Вы правы, - кивнул 'интеллигент'. - Чистой воды вам, девушка.
  - Чистой воды, - механически вернула пожелание.
  Толстяк со скучающим видом уже утопал к выходу, флегматичный японец двинулся за ним. Предпоследним выходил Крыс, но прежде успел метнуть сулящий недоброе взгляд и демонстративно облизнул губы острым языком. Сердце болезненно сжалось. Только не повторение кошмара!.. Когда спина Крысы исчезла из входного проёма, Ублюдок отодвинул ногу чуть в сторону и опустился на корточки. Провёл рукой в перчатке по замаранному бетону. Покачал головой, ухмыльнулся:
  - Оказывается, я чудом избежал гибели. Рискнув проводить тебя на стену, тем самым подвергся нешуточной опасности. - Отряхнул ладони и поднялся.
  Я потерянно молчала, только смотрела на него безо всякого выражения. Не дождавшись реакции, он продолжил насмешливо, медленно обходя меня по сужающейся спирали:
  - А я-то полагал, что Хиляка, эту гору мяса можно завалить только из пулемёта. Неужели в таком хрупком теле таится невиданная сила?
  Он остановился за правым плечом. Дыхание касалось пряди на виске. Там, где на шее пульсировала синеватая жилка, сделалось горячо от взгляда. Меня затрясло.
  - Я не убийца! Я никого не убивала! - Голос твердеет от непоколебимой уверенности в том, что это правда. В самом деле, не я отправила Хиляка на тот свет. Те несколько пинков, которыми я его наградила, едва ли представляли опасность для его жизни.
  - Что ж, так я и думал, - протянул Ублюдок, переместившись к постели Верити. Я напряглась, хоть и знала откуда-то - он не причинит ей вреда. - Твоя сестра смелая женщина. Зануда Билли поделился со мной одним секретом. Касательно 'неудачной беременности'.
  - Но... вы же не... - Шуточки закончились, начался серьёзный разговор.
  - Уважаемый доктор сделал для меня исключение. Вообще-то он свято хранит врачебные тайны. Я в этом не сомневаюсь. - Он произнёс это непринуждённо, но брошенная вскользь фраза навела на мысль, что, после состоявшегося разговора с Ублюдком, Зануда Билли, пожалуй, выболтает профессиональные секреты разве что Папе и то, смотря как тот его спросит. - Насчёт тебя я не сомневался. Это не могла быть ты. И дело тут не в физической слабости.
  Я ни о чём его не спрашивала, хотя для того было самое время. Пускай могла и хотела сделать это. Но не сделала. И не поблагодарила. Мне казалось, что 'спасибо' в той ситуации прозвучит глупо и неуместно. Жалко. Наивно. Я не испытывала искренней благодарности к любимчику Папы. Я чувствовала себя обязанной ему, и это не было приятным ощущением, заставляло нервничать, гадая о том, что предстоит дать взамен, ожидая момент расплаты. Я не понимала Ублюдка, его поступков и двигавших им мотивов. Я подозревала, что являюсь для него некой забавной говорящей зверушкой, также по-своему интересной в целях изучения. Он привык, что люди реагируют на него определённым образом, приучился к мысли, что вызывает определённый набор чувств - страх, отвращение, ненависть, подобострастие. С моей стороны он видел нечто, отличное от стандарта. Совершенно бесхитростно я ухитрилась заинтересовать его на свою голову. Однако это принесло мне выгоду. Я сомневалась, что он стал бы помогать в том случае, если бы я была ему неинтересна.
  На пороге Ублюдок обернулся.
  - Запомни на будущее, девочка, кровь смывается легко только с рук. И ещё одно... Сегодня я помог тебе. Но это не означает, что так будет продолжаться. Прощай.
  Тогда я ещё не знала, что он солгал - вольно или невольно. Смысл слов не достигал сознания. Я не сходила с места ещё долго, уже давно стихли отзвуки шагов Ублюдка. Наконец, отмерла и тут же бросилась к Верити. Склонила голову на край постели:
  - Верити, мы спасены! Всё худшее позади...
  Наивность во мне была сильна. Но я верила в то, что говорила. Хотела верить.
  
  Казалось, состояние Верити улучшилось. Она самостоятельно садилась в постели, начала разговаривать, вновь проявляла интерес к окружающему миру. Никогда прежде мы не были так откровенны и близки друг с другом. Хоть и странно было видеть сестру такой тихой и задумчивой, душа во мне пела. Верити явно шла на поправку. Вину за Хиляка на нас не повесят, Ублюдок отвёл подозрение и подчистил 'хвосты', так что мы заживём вдвоём по-прежнему, ведь нам больше никто не нужен.
  Я пересказывала последние сплетни, когда она, дослушав очередную байку о шашнях Марка Десять Дюймов, попросила воды. Я подхватилась исполнить просьбу, но из удручающе лёгкого термоса на дно кружки упала только пара капель. Со звоном ударившись о жестяную поверхность, они разбились на крошечные частицы. Мерзко заныло в груди. Пробормотав, что вода закончилась, на негнущихся ногах побрела к тайнику. Затошнило при мысли о том, что за всеми хлопотами, переживаниями и радостями мне некогда было думать о добывании воды. Всю мою сознательную жизнь вода стояла на первом месте, о ней были все мысли, чаяния и разговоры. И тут череду однообразных дней сменяет полоса таких потрясений, что, не успеешь прийти в себя и оправиться от одного удара, как сорвавшаяся с тормозов судьба наносит другой, ещё мощнее. Первоочередная проблема отодвинулась на второй план. Пока вода была, я не забивала голову вопросами насчёт того, что делать, когда она закончится.
  Стоя на четвереньках, долго шарила в тайнике, по локоть вывозившись в пыли и оббив пальцы о бетонное крошево. Сколько ни ищи, не найдёшь что-то там, где нет ничего. Будто некое изощрённое издевательство свыше - извлечённая на свет медная унция, прошедшая через столько рук, что чеканка на реверсе стёрлась до неразличимости. Эта находка была словно удар под дых. Лучше бы я ничего не нашла, чем такое проявление милости со стороны удачи. Будто милостыню бросили. А что, и вправду только это и остаётся - просить подаяния.
  - Вил, я очень хочу пить, - прошептала Верити. Губы её пересохли, лоб горел.
  - Сейчас, сбегаю, куплю, - ложь царапала горло. - Я мигом, туда и обратно. Потерпи немножко. - Потрогав лоб Верити, я будто до жаровни дотронулась, но зажатая в кулаке монета жгла куда сильнее. Мамочка, что же делать?! И кто-то более циничный и жестокий внутри напомнил, что, даже будь она жива, мать ничем бы не помогла своим дочерям. Она спряталась в смерть ото всех бед. Я не могу последовать её примеру. У меня есть... есть обязательства.
  - Я люблю тебя, Вил, - улыбнулась Верити. Так светло и радостно... Господи, я и не знала, что она умеет так улыбаться. Она никогда не говорила первая этих слов. Это была моя реплика из моей роли. Она всегда отвечала только: 'И я тебя, сестрёнка'. Она всегда избегала слово 'любовь'.
  - И я люблю тебя, Верити. - Что-то надорвалось внутри. Гениальный хирург, не вскрывая грудной клетки, провёл тончайших надрез по сердцу. Настолько острым скальпелем, лёгкой и уверенной рукой творца... что, даже без анестезии... эта боль показалась сладкой. Эйфория. Очищение. Откровение. Если бы я могла смотреть иначе, другими глазами, увидела бы, что эти слова кровью пошли из моего горла.
  - Я скоро, - просипела и, спотыкаясь, вывалилась из бункера. Между лопаток настиг, как выстрел - навылет, насмерть, - взгляд Верити.
  Не было смысла идти в Чистилище. Бесполезная монета выпала из ладони. Я шаталась по катакомбам как помешанная, без цели, без маршрута, заходя в тупики, натыкаясь на стены, сворачивая в закоулки. Где-то ещё жужжали под потолком длинные лампы, где-то давно поселилась темнота, свет и тень сменялись, жгли глаза, но я была одно, что слепая, мне было всё равно.
  Состояние доведённого до предела отчаяния, обострение внутренних чувств, которые душили, распирали, бились, ища выход наружу. Я была для них слишком тесным и хрупким сосудом. Я была полной. Переполненной. Всё, что уничтожало меня на протяжении нескольких месяцев, всё, что накапливалось - капля за каплей... Я тону. Тону.
  'Тот, кому суждено утонуть, не разобьётся', - улыбается дядюшка Адам.
  Мне суждено, мне!
  'Мне бы столько воды, - смеётся Верити. - Я бы умерла счастливой'.
  Наша мать не утонула - зачем-то возражаю ей. Она повесилась на своём шарфе.
  'Одна ты не выживешь', - с жалостью смотрит дядюшка Адам и сокрушённо качает головой.
  Со мной Верити. И вы... Что-то в этом утверждении кажется неправильным. Но я не могу понять, что.
  'Тебе нужен защитник, сильный мужчина', - опять принимается за своё упрямый старик.
  Меня осеняет. Ублюдок! Он дал мне золотой баррель за пролитый серебряный галлон. Что ему стоит?..
  'Сегодня я помог тебе. Но это не значит, что так будет продолжаться', - напомнил он, и надежда разлетелась водяной пылью.
  'Некогда жила одна девочка, которая плакала так долго и безутешно, что её слёзы образовали целое озеро чистейшей прозрачной воды', - нараспев вещает дядюшка Адам.
  Это вода во всём виновата! Кричу ему в ответ. Если бы она была чистой...
  Я очнулась стоящей на коленях у открытого резервуара с бесплатной водой первой степени фильтрации. Руки были по локоть погружены в свежую прохладу. Все мышцы затекли и отзывались тупой болью на малейшее движение, тяжёлая голова отказывалась соображать, кожу щёк стянуло и холодило от влаги, ресницы слиплись. Я разогнулась с трудом, как страдающая ревматизмом старуха. В затылке обосновалась свинцовая тяжесть, взрывающаяся миллионами игл, стоило лишь неловко повернуться или просто о чём-нибудь подумать. Разреженный свет раздражал глаза, но я всё же осмотрелась, пытаясь понять, что меня насторожило.
  Неясный шорох - то ли почудилось, то ли нет. Наверняка крысы. В Аду их столько, что можно не сомневаться - даже если в Эсперансе не останется ни единого человека, эти твари переживут всех нас. Но вовсе не этот звук не давал покоя. Я одна, кругом ни души. Неровные стены в потёках слизи... Что, что?..
  Зачерпнув пригоршню, умылась, в надежде, что это средство приведёт меня в чувство. Случилось наоборот. В отчаянии я думала, что всё же сошла с ума, глядя, как с пальцев стекает вода. Чистая, прозрачная, как слёзы, вода. Без запаха и вкуса. Я убедилась в этом, решив, что больше нечего терять. Через минуту уже пила горстями, жадно, захлёбываясь. Надо же извлечь из собственного помешательства хоть какую-то пользу. Поверить в обман. Поверить, что и в самом деле пью воду, вкуснее которой нельзя придумать. Даже та, что была четвёртой степени фильтрации, казалась технической отравой по сравнению с ней. Сквозь причудливо искажающую изображение толщу просвечивало дно резервуара, поросшее какой-то зеленоватой ворсистой дрянью.
  Это не могло быть правдой. Но казалось ею. Слишком реально. И я отказывалась верить в своё сумасшествие. Те цветы... Ведь они-то точно были настоящими! А значит - бежать домой, хватать всё, что можно заполнить водой.
  - Верити, ты не поверишь! - завопила с порога. - У нас есть вода, много воды! И будет ещё, я не знаю, как, но... - и осеклась.
  Такое чувство возникает, если тебя ударили ребром ладони по горлу. Резко, со всей силы.
  Я опоздала. Это навсегда останется на моей совести. Последнее, что чувствовала Верити, была жажда.
  
  Я плохо помню похороны Верити. Несколько последующих за ними дней - не знаю точное число, даже приблизительное не знаю - оказались вырванными из жизни. Где я была, что делала, чем питалась? Память хранит молчание, когда я задаю себе эти вопросы. Она оберегает мой рассудок.
  Где была - наверное, в месте, которое привыкла считать домом. Но дом - там, где тебя кто-то ждёт. Мой дом унесла с собой Верити. А это место стало тем, чем, в сущности, и являлось - холодным сырым бункером. Теперь его населяли разве что призраки. Верити, дядюшки Адама, Паука... Если уткнуться лицом в колючий плед, ещё можно было уловить ускользающий запах сестры. На столешнице - жестяная кружка, чьи помятые бока помнят тёплые пальцы дядюшки Адама. В картонной коробке - засохший цветок, прощальный подарок Паука. Я сама - призрак, немногим более живой, чем они.
  А может, всё было не так, и я избегала ставшего чужим дома. Ходила по Аду... или даже поднималась в Чистилище... Но вряд ли. Зачем?
  Что делала? Ничего. Что я могла тогда сделать? Верити не вернуть. Прочее не имело смысла.
  Чем питалась? Скорее всего, ничем. Потребность в пище испытывает тот, кто боится смерти, кто хочет жить. Я не боялась. И не хотела. В Городе Без Надежды не осталось ничего, что могло бы меня удержать.
  В один из таких дней ко мне и пришёл он.
  Не помню первые часы нашего знакомства. Не помню даже первые дни. Сознание спряталось вглубь тела, будто запершись в бункере, где никто не мог его достать, причинить боль, сверх той, что уже принудила его закрыться. Но, вместе с тем, затаившееся в своём убежище, оно лишилось возможности видеть, слышать и реагировать на происходящее за пределами его крошечного мирка.
  Моего спасителя - не могу отрицать этот факт - звали Ральф. Ральф Красавчик. Слащавое прозвище вызывало чувство отторжения. Когда я вновь стала видеть, а не смотреть часами в одну точку или блуждать взглядом, который скатывался с предметов и лиц, Ральф показался мне сказочно, ослепительно красивым. Будто принц из легенд дядюшки Адама, будто молодой герой или бог из полузабытых мифов. Высокий, стройный, с копной золотистых кудрей. И это совершенство ухаживало за мной - бессловесной куклой, едва живой - он поил меня, по ложке кормил бульоном. Сама я ни на что не была способна, не могла выполнить даже простейшие действия, с которыми справился бы трёхлетний ребёнок.
  Сперва были короткие минуты просветления, когда разум осторожно выглядывал из своего убежища, смотрел через окошки моих глаз. Затем наступил момент, когда я проснулась прежним человеком, правда, ещё более исхудавшей и слабой до такой степени, что встать с кровати удалось лишь через полчаса. Сначала долго боролась с головокружением, преодолевала накатившую тошноту, обретала ускользающее равновесие. Затем медленно спускала на пол босые ноги, по очереди, помогая руками, как паралитик. Стояла, придерживаясь за стену, не решаясь оторваться от опоры.
  Я была спокойна, почти до отупения, и лениво осматривалась. Постель с восхитительно белыми простынями и наволочкой, пушистый ковёр с ярким узором, ступни утонули в нём почти по щиколотку. Окно на всю стену - полукруглую, выпуклую - за ним проносятся редкие гравимобили. Всё указывало на то, что я находилась в Раю. Вот только каким образом меня туда занесло?
  К тому моменту, когда открылась запертая снаружи дверь, и появился хозяин этой роскоши, я успела изучить всё. Ральф неподдельно обрадовался, застав меня самостоятельно передвигающейся и пребывающей в своём уме. Некоторую заторможенность он списал на последствия сильнейшего нервного срыва и заверил, что вскоре всё образуется само собой. Всё, что мне нужно - побольше спать и плотнее питаться. Я высказала предположение, что он врач. Ральф рассмеялся в ответ. Нет, он не врач. Логики в этой версии было немного - не слышала, чтобы доктора подбирали умирающих и выхаживали их у себя дома. Однако в противном случае логики не было вовсе никакой. Когда живость мышления вернулась ко мне, я уже привыкла к своему положению в доме Ральфа и не задавала вопросов. В первые дни, когда для вопросов было самое время, я не очень-то задумывалась над этим. Ральф признался, что давно наблюдал за мной. По прошествии времени выпала возможность убедиться, что он говорил правду. Но не всю.
  Он предоставил домысливать самой, и, разумеется, я 'договорила' за него то, что хотела бы услышать. Удивительно, но тогда мне хватило расплывчатого объяснения. Сейчас эта беспечная доверчивость поражает, но тогда... Я была несчастна и одинока. Я искала хоть какую-нибудь опору в опустевшем мире, лишившись всех связей с ним, была готова уцепиться за первую попавшуюся. Искала тепла, участия, будто слепой детёныш, ткнулась в ближайшую протянутую ладонь, всецело вверив себя чужим рукам - приласкают ли они, отпихнут, свернут ли доверчиво подставленную шею - всё едино. Я умерла бы без Ральфа - это правда. Он стал для меня всем - человеком, которому я была обязана пищей, водой и уютным домом - в последнюю очередь. В первую - живым человеком, для которого я была не просто одна из толпы, я была зачем-то нужна ему, зачем - не важно.
  Я добровольно продалась ему, прежде свободная, впустила в свою жизнь мужчину, прежде ненавидящая и презирающая их - похотливых бесчувственных самцов, какими они стали для меня через призму восприятия старшей сестры, на мнение которой я полагалась во всём. Я искала с ним близости - не только душевной, но и телесной. Испытывала потребность в его касаниях, его руках - мне желалось большего. Жаждала принадлежать ему вся целиком, вот до чего я дошла в своём одиночестве. Никогда не говорила ему об этом, не лезла к нему в постель, но только слепой не увидел бы моё желание в голодных тоскующих глазах. Но он сам не стремился к близости, хотя мы жили вместе на протяжении нескольких недель, и податливое тёплое тело всегда было у него под боком. Невольная обида и ревность от того, что я явно делила его - средоточие всей моей жизни - с кем-то другим, сменялось ещё большей зависимостью, восхищением им, ставшим идеальным. Я поверила красивым россказням дядюшки Адама, будто любовь превыше желаний плоти. Выходит, старик был прав, просто мне не встречались прежде такие мужчины, как Ральф.
  Я смотрела на него с немым обожанием, старалась соответствовать ему. Его великолепная квартира засияла чистотой, принесённые продукты преобразовывались в блюда, одно аппетитнее и замысловатей другого - получив возможность совершенствовать кулинарные навыки, подстёгиваемая желанием порадовать своего благодетеля, каждый раз я старалась превзойти себя вчерашнюю.
  Я узнала о существовании такой чудесной вещи, как ванная комната, где вода бежала по трубам, и из небольшой изогнутой арматуры - крана вытекала в овальной формы резервуар - собственно, ванну. Конечно, пить эту воду было нельзя, зато мыться в ней - сколько угодно. До сих пор помню те прекрасные ощущения, когда впервые забралась в полную ванну и нежилась в тёплой воде - в Аду она всегда была холодной, что принуждало совершать процесс омовения как можно быстрей. И мыло - не склизкие куски уже привычной пахучей дряни, оказалось, что мыло может пахнуть очень приятно и не щипать кожу. Я не отказывала себе в удовольствии совершать эту приятную процедуру каждый день, иногда не по разу.
  Ещё одно открытие, сделанное там же, в ванной комнате, оказалось зеркалом - большим куском стекла, в котором я отражалась почти в полный рост. В семнадцать с лишним лет я впервые увидела своё лицо не в мутном резервуаре и не искажённым, отражающимся на боку начищенной кружки. Благодаря каждодневному трёхразовому питанию я поправилась, то есть перешла из состояния болезненной худобы в состояние девической стройности. Рыжие, с красноватым оттенком волосы обрели здоровый блеск и пышными прядями обрамляли лицо, а не свисали крысиными хвостами. Кожа осталась такой же светлой, как и в катакомбах Ада, по выражению дядюшки Адама - белой, как молоко или снег, только на скулах порозовела. До того, как я попала к Ральфу, пила молоко единожды в жизни, и воспоминания ограничились лишь сладковатым привкусом на губах. Снег же был редким гостем в Эсперансе, но то, что в самые холодные дни порой прилетало из-за стены, было какого угодно цвета, но только не белого. Не могу дать адекватную оценку своей внешности, скажу лишь, что нашла себя похожей на Верити - те же выступающие, несмотря на сытую жизнь, скулы, острый подбородок, тонкий нос, тёмно-коричневые узкие брови. Только глаза карие, с зеленоватыми крапинками, а не серые, как у неё. И я делала всё возможное, чтобы казаться хорошенькой. Всё ради Ральфа. Хотя и рассуждала про себя с тоской, что, несмотря на все ухищрения, буду выглядеть жалко рядом с ним.
  Было ли это любовью? Теперь я понимаю, что сердце моё было с изъяном, как близорукие глаза или косный язык. Калека, оно подобрало себе костыль, который приняло за настоящее чувство. Но костыль этот не избавил его от хромоты, лишь создал иллюзию лёгкой походки. Я сама была душевным инвалидом. Так человек, никогда не пробовавший натуральную пищу, поверит во вкус суррогата и даже не заподозрит подделки до тех пор, пока, наконец, не съест кусочек настоящей еды.
  Я не чувствовала себя затворницей в доме Ральфа. Мне даже в голову не приходило очертить границы своей свободы, узнать, была ли она вообще мне предоставлена. Не проверяла, как отреагирует Ральф, если перешагну порог его квартиры - я добровольно заключила себя под стражу и была счастлива в своей тюрьме. Счастлива ли? Тогда казалось, что да. А то, что носило гордое имя Свобода - нищета, одиночество, смерть, в конечном счёте.
  Почти каждый день к Ральфу приходили гости. Гостей нужно было встретить, вкусно накормить, развлечь. Ральф не поручал мне таких заданий, это воспринималось как само собой разумеющееся.
  Впервые чувствовала себя хозяйкой и получала от этого удовольствие. Хлопоты не казались обременительными, напротив, позволяли насладиться собственной значимостью и нужностью. Я не требовала от Ральфа благодарности, впрочем, ему не требовались намёки, - надо отдать должное, - он был неплохим психологом. Я таяла от щедро расточаемых им похвал.
  А однажды даже удостоилась комплимента от самого Папы. Да-да, гостями Ральфа были не рядовые жители Эсперансы. Так за пару недель довелось свести знакомства с самыми влиятельными людьми города. В их числе, разумеется, был и Ублюдок.
  Впервые встретив его на пороге квартиры, остолбенела перед живым напоминанием прошлой жизни. Верити уже ничто на этом свете не в силах повредить, но я-то была ещё жива, и кара за смерть Хиляка могла настичь в любой момент, даже Ральф вряд ли сумел бы защитить меня!..
  Ублюдок сам пришёл на выручку, пока остальные гости не успели обратить внимание на мою внезапную бледность и затянувшуюся паузу.
  - Наш маленький секрет останется между нами, - его слова потонули в гомоне чужих голосов. - Не бойся, я не из болтливых, и не меняю однажды принятого решения. К тому же, твоя сестра уже расплатилась за ваше общее преступление. Хотя и не по справедливости - она одна стоила сотни таких, как Хиляк.
  Он кивнул и отошёл, с ходу завязав с кем-то разговор. Никто не узнал, что то, чем мы обменялись, не было формальными любезностями. И мне стоило больших усилий держать лицо в тот вечер. Его слова глубоко запали в душу и ещё долго звучали в голове, заглушали, уже произнесённые, сиюминутные - звуковой фон. Никто, кроме правой руки Папы, не выразил мне соболезнования по поводу кончины самого близкого человека, никто не сказал о Верити и пары добрых слов. Я даже ни с кем не говорила о ней. Почему-то не хотелось обсуждать её с Ральфом, что-то останавливало. Отчего-то я не торопилась доверить ему самое сокровенное. Прах дядюшки Адама, летящий над стеной Эсперансы, не отмытое пятно на полу бункера, причина смерти Верити - обо всём этом знал Ублюдок, но не Ральф.
  Поднося гостям еду и выпивку, механически улыбаясь на становящиеся, по мере понижения уровня алкоголя в бутылках, всё более дерзкими шутки, пребывала в растерянности - что происходит? Что я здесь делаю? Впервые с момента пробуждения в доме Ральфа задалась вопросом о смысле происходящего, искала и не находила ответа. Всё казалось лживым и неправильным, я была словно окружена миражами - к чему ни притронься, всё ненастоящее. Вокруг - одни только маски, они выдают себя за одно, а на деле представляют нечто иное. И лишь тот, что носит маску, видимую глазу, кажется честным словом, и делом...
  Наваждение продлилось недолго. Уснув с тяжёлой головой, я встала на следующее утро и с недоумением вспоминала вчерашние мысли. Я вновь вдыхала сладкий наркотик - сама атмосфера дома Ральфа была насквозь пропитана этой отравой, - и то, что накануне пришло, как откровение, с глотком чистого кислорода, принесённого Ублюдком, виделось мне, одурманенной жертве, нелепой блажью. Поверить Ублюдку! Смерть сестры, должно быть, всё же свела меня с ума, раз я, пусть на минуту, но позволила себе подобную глупость.
  Живя у Ральфа, я успела наслушаться историй об Ублюдке. Некоторые из них рассказывали в его присутствии, но они не представляли интереса - обычные байки из числа тех, что во множестве травят подвыпившие мужчины. Я прислушивалась к тем, что произносились серьёзно, порой на пониженных тонах, и всегда - в отсутствие объекта обсуждения. Так я узнала о многих вещах, связанных с Ублюдком, причём о большинстве предпочла бы не иметь представления. Никто их этих мужчин, приближённых Водяного, не был безгрешен, но даже в их среде Ублюдок являлся кем-то вроде персонажа страшилок. Слушая о приписываемых ему зверствах, жалела о невозможности выйти из комнаты, закрыть дверь и заткнуть уши. Кто-то говорил, что Ублюдок - родной сын Папы. Кто-то возражал, будто хозяин Эсперансы изнасиловал его уже беременную мать. Несомненным оставалось одно - Ублюдок был цепным псом Папы.
  Но, вопреки тому, что открылось, я продолжала общаться с ним. Всё, что он натворил, произошло где-то там, далеко, не на моих глазах и потому казалось вполовину менее ужасным. Все люди эгоистичны по своей природе в той или иной степени и судят человека по тому, как он обходится с ними и их близкими, а не кем-либо другим. Наше зрение слабо, мы близоруки, и отдалённые предметы кажутся не только мелкими, но и смутными, до неразличимости. Да и не в том я была положении, чтобы шарахаться от второго по влиятельности человека в Эсперансе. Я надеялась извлечь ещё немало выгод из нашего знакомства.
  Единственное, что поневоле коробило, так это презрительное отношение Ублюдка к Ральфу.
  Надо сказать, что к тому моменту я успела освоиться и привыкнуть к хорошей жизни. Прошлое казалось кошмарным недоразумением, и страх перед тем, что однажды я могу попасть в столь же незавидное положение, притупился. Потому, наверное, ореол, освещающий Ральфа, несколько потускнел. Это было верным указанием на то, что он являлся для меня лишь гарантом безбедного существования, не более. Но тогда я этого не понимала.
  И всё-таки было обидно и неприятно смотреть, как Ублюдок унижает благодетеля. Да, на первый взгляд, слова Ублюдка не заключали в себе прямых оскорблений. Но стоило лишь вдуматься в смысл... Добавить жесты, поведение, взгляд - и готово. Ральф принуждённо улыбался всесильному любимчику Папы, я краснела, бледнела и рисковала что-нибудь разбить или уронить. Однажды не выдержала, шепнула, улучив момент:
  - Зачем вы так?
  Ублюдок поправил маску, сквозь прорези мелькнул насмешливый взгляд.
  - Сама посуди, девочка, если ты решилась вступиться за здорового мужика, в то время как он поджимает хвост... Заслуживает ли он лучшего отношения?
  Возразить было нечего. Ублюдок прав. А прекрасный принц понижался в ранге до трусоватого рыцаря, без боя отдавшего зловредному, но умному дракону замок, сокровища и принцессу.
  - Впервые сталкиваюсь с подобной ничем не замутнённой наивностью.
  На низком столике перед нами стояли бокалы с выпивкой, разномастные, но красивые. Ублюдок взял один, а второй протянул мне. От неожиданности я приняла из его рук бокал.
  - Тебе место в оранжерее. Растений осталось мало. Но такие люди, как ты, ещё более редки. Последняя из вымирающего вида.
  От расстройства отхлебнула сразу половину бокала. Крепкое пойло обожгло гортань и взорвалось в пищеводе. Я задохнулась, горели губы, щипало в носу. В следующий момент жидкий огонь растёкся по венам, голова сделалась пустой и лёгкой, тело же и вовсе невесомым.
  - Не нужно меня жалеть, - сказав это, смутилась развязному тону, но тут же забыла об этом. Алкоголь заблокировал чувство стыда и страха. - Мне хорошо с Ральфом.
  - Вот потому-то мне тебя и жаль.
  - Объясни! - на 'ты' с Ублюдком перешла не я, а выпивка.
  Он покачал головой и откинулся на спинку кресла. Я не настаивала, интерес к вопросу испарился в хмельном угаре. Напиток во втором бокале уже не казался горьким и пился легче.
  - Я люблю его, а он любит меня. Вот так-то!
  Мои слова вызвали в нём усмешку. Это раздражало.
  - Думай, что хочешь, девочка.
  - Почему ты называешь меня девочкой?!
  - А кто ты? Неужели мальчик?
  - Девушка!
  - Что, правда? А я и не заметил.
  Его взгляд спускался по моему телу. Медленно, очень медленно. Кинуло в жар. Будто горячие мужские руки касались кожи. Невольно перевела взгляд на его руки. Ожоги не были видны в приглушённом свете, а в остальном... По-мужски широкие запястья, продолговатой формы кисти, длинные пальцы. А как бы это было, если...
  Нервно облизнула губы и встретилась глазами со взглядом Ублюдка. Едва не отшатнулась, было такое чувство, будто застали за чем-то запретным. Но я просто не могла пошевелиться. Алкоголь и давно тлевшее желание сделали своё дело. Мелькнула и пропала мысль о Ральфе. Он не был мне нужен. От понимания этого стало легче.
  На губах Ублюдка всё ещё лежала улыбка. Но уже какая-то другая. Будто застывшая.
  - Прости, я ошибался, - медленно выговаривая слова, произнёс он. А я уже успела забыть, о чём мы говорили. - Ты и вправду девушка.
  Тишина разбилась на мелкие осколки. Дезориентированная, я смотрела на свою пустую ладонь и хрустальные брызги, рассыпавшиеся по полу. Раздваивающемуся, страдающему головокружением сознанию никак не удавалось связать эти два факта воедино. Спотыкающийся взгляд плёлся по комнате. Почти пустой - от шумной толпы остались лишь я да Ублюдок. Взгляд соскальзывал с лица, кажущегося безмятежным. Или замкнутым.
  - Они ушли, чтобы не мешать нам, - сухо. Нехотя. Пригубил напиток и скривился, будто попробовал уксус.
  Потребовалась, наверное, минута, чтобы вникнуть в смысл услышанного. Подозреваю, что выглядела жалко, глупо. Но он не смотрел в мою сторону. Глядел куда-то в пустоту - с ненавистью. И отвращением. Я могла лишь догадываться, кого он ненавидел и презирал в ту минуту. Попросила:
  - Постой!
  Но он уже ушёл.
  Когда перед ним открылась дверь, донеслись тихие мужские голоса, которые мгновенно смолкли с его появлением. Через несколько минут в комнату бочком протиснулся Ральф. Постоял у стены, пытаясь рассмотреть обстановку; ему долго не удавалось привыкнуть к темноте после яркого света. Свернувшись клубком в кресле, я притворялась спящей, хотя так и подмывало запустить бутылкой в его красивую голову. Предатель, сводник! Заметил, что помощник Папы заинтересовался мною, и рад ему угодить!
  Дверь захлопнули, только жёлтая струйка просачивалась под нею, растеклась наискосок по полу. Иголками кололо предплечье, ныла шея, но мне не хотелось шевелиться. Я думала, что с уходом Паука, дядюшки Адама и Верити в Эсперансе не осталось ни гордости, ни честности. Все лгут, все притворяются. Сгибают слабых и склоняются перед теми, кто оказался сильней.
  Меня разбудил шёпот и звук поцелуев. Тело казалось чужим, будто заржавевшим. Из-за вчерашних возлияний и неудобной позы для сна тупо ныли виски. Я лежала и щурилась, не спеша открывать глаза. Через неплотно сдвинутые жалюзи пробивались редкостно яркие лучи и падали на лицо. От их тепла пылали щёки, а сквозь сомкнутые веки свет казался красновато-оранжевым. Досадливо морщась, я предчувствовала, как все мышцы сведёт судорогой, когда встану, потому и откладывала неприятный момент. Ох, не стоило накануне там засыпать, но идти в комнату Ральфа, спать в одном с ним помещении после того, как он со мной поступил... Подкладывал под Ублюдка, а когда тот ушёл, имел наглость прийти удостовериться, всё ли удалось. Удачно ли я справилась с отведённой ролью подстилки для любимца Папы. Неужто сразу предназначил для этого? Прослышал, что Ублюдок благоволит мне, нашёл, отмыл, накормил, приютил. Дал иллюзию дома, отношений, чувств. Приручал. Привязывал к себе. Ведь не за красивые глаза! Явно надеялся извлечь выгоду, знал, что хлопоты окупятся. Почему только сам не использовал меня? Посчитал, что будет выгоднее предложить свежатинку, не объедки со своего стола? Или брезговал? Предпочёл тратить деньги на проституток, тогда как мог иметь бесплатную, которая была бы счастлива, почитая это едва ли не за милость...
  Идиотка! Безмозглая наивная дура! Верити во всём была права, она знала жизнь без прикрас, видела сквозь любые маски. А я предпочла слушать не грязную злую правду сестры, а приторные сказочки дядюшки Адама. Надеюсь, старик простит за такие мысли. Но он сам раскаялся перед смертью, что учил меня не так и не тому. Он из благих намерений скрывал от меня правду, забывая о том, куда это приводит. Хотя и идти-то было дальше некуда, мы и так там были... И вот в итоге я беспомощна перед жизнью. Слабая, слепая, глупая.
  Как ни противно было смотреть на Ральфа, приходится вставать. Но не успела пошевелиться, как услышала те же самые звуки. Их источник переместился ближе. А то уж решила, что это был лишь отголосок жаркого, тягучего сна.
  - Тише... не здесь... - задыхающийся голос. Изменённый понижением тембра и громкости почти до неузнаваемости. - Она там, в кресле...
  - ...напившаяся до полного бесчувствия. Считай, что её здесь нет. Ты же не стесняешься мебели?
  - Постой... аааа... да уймись же ты! Настолько приспичило? Из штанов выпрыгиваешь?
  - Представь себе! Я уже не помню, когда у нас было в последний раз. Всё из-за этой девки, вечно крутится под ногами!
  - Папа приказал...
  - Вот пускай бы Папа и держал бы её у себя.
  - Вот ты ему это и говори! ***... Что, если она проснётся?
  - Не проснётся, до полудня точно. Хватит ломаться, мне надо... А если и проснётся, найдём способ заткнуть ей рот. Ха, кстати! Как насчёт...
  Не знаю, каким образом удалось и дальше прикидываться упитой вусмерть. Онемевшее тело больше не причиняло неудобств - я попросту об этом забыла. Сумела ли я согнать выражение омерзения с лица? Или любовники были до такой степени поглощены друг другом, что не заметили бы, даже если б я встала и прошлась по комнате?
  Чувство опасения не позволяло открывать глаза, но я бы зажмурилась так или иначе и жалела лишь о невозможности отключить слух и покинуть этот дом. Убежать - да хоть на свалку в Аду, где мы с Верити прятали труп Хиляка, за городскую стену... Куда угодно! Зрелище было мне недоступным, зато я имела 'удовольствие' в течение часа выслушивать крики, сопение, стоны... вызывающие тошноту прозвища, комментарии, возгласы, сомнительного свойства комплименты. Звуки, с которыми двое перемещались по комнате, ласкали друг друга, катались по ковру... Мне было противно наступить на прежде кажущийся таким приятным ворс. А ведь они наверняка уже не раз... там, на нём...
  Когда всё кончилось, я радовалась этому, как освобождению. Некоторое время ещё слышалось тяжёлое дыхание, удовлетворённое постанывание, реплики, которые я старалась пропускать, минуя сознание.
  Но затем навострила уши. Разговор становился интересным.
  - И сколько это ещё будет продолжаться?
  - Мм? О чём ты? ***! Как ты меня ***! Столько, сколько нужно. Не мне обсуждать приказы Папы.
  - Зачем она ему? Такая же шлюха, как её сестра. В катакомбах таких, как крыс.
  - Таких, да не таких. Ладно, всё равно ведь не отвяжешься. Да-а-а... Вот так, ещё... Ну, слушай. Помнишь последнюю пыльную бурю?
  - Умм...
  - Ну так вот... О чём это... Я был на среднем ярусе по какому-то поручению, не помню уже. Надо было тряхануть какого-то оборзевшего ***. Не важно. Дело сделал, заглянул к Хэнку. Посидели, выпили - то, сё. На обратном пути решил, что та-акой глюк словил... Не, серьёзно! Подумал уже, что поры завязывать с дурью. Сидит в пыли какая-то тощая пигалица, ноет, а от её нытья цветы распускаются! Я таких и не видел. Что-то нереальное. Нарочно за ней проследил. Цветы, ***! Прямо на моих глазах, в пыли, на среднем ярусе.
  Долго думал, говорить Папе или нет. Пошлёт ещё с таким рассказом. Все мозги изломал. Всё же доложился, так и так. У него аж глаза загорелись - отвечаю. Следи, говорит, за ней. Если ещё что подобное случится, - живо ко мне, буду, типа, думать, что с ней делать.
  Ну, я и следил. Уже на стенку лез. Как крыса, безвылазно в этой *** канализации! ***... А эта прошмандовка из своей норы и не высовывается. В итоге подхватил какую-то дрянь в этом крысятнике, чуть не сдох. Ну, ты помнишь, как раз Хиляка вскоре за тем и порешили. Тока оклемался, опять в эту *** дыру лезть... И в тот же день - то, ради чего там вонь нюхал. Девка забегала, забегала и привела к одному из тех отстойников, из которых самая их падаль лакает. Стоит, ревёт, а это дерьмо в канаве, от которого химией и вообще какой-то блевотой за милю прёт, в 'золотую' водичку превращается. Потом хлебнул - ***! Покруче 'золотой' оказалось. Сперва думал, всё равно какая подстава. Ну, не может такого быть! Траванусь. Ни***. Даже болячка та *** прошла, стал, как новенький.
  Ну, ессно, к Папе бодрой рысью с докладом. Он уж там всё обмозговал, после часа два мне мозг ***. Типа, чтоб я не лажанулся. А Ублюдок тоже там стоит, слушает. Смотрит, мразь, на меня, ухмыляется. А я что? Если Папа его не гонит, значит, так он там и должен быть... Ну, Папа и надавал мне указаний. Дождаться, пока девке совсем херово станет, потом к себе забрать. Чтоб привыкла, доверять стала. Вбить ей в башку, что, кроме меня, у неё никого нет и не будет, чтоб на всё готова была. Как же я замаялся с ней... изображать из себя чёрти кого... Так иногда хотелось её в окошко вышвырнуть, а, ***, нельзя. Ну, своего я добился, малолетка бегает за мной, как собачонка, только что не поскуливает. Ноги по щелчку раздвинуть готова, шалава. А Папу порадовать по-прежнему нечем. О себе она ничего не рассказывает. Сколько раз намекал: 'Ты такая необычная девушка! Просто чудесная!' Эта дура только краснеет. Девка, как девка. Цветы, как видишь, нигде не распустились, вода в ванной чище не стала. А Папа всё чего-то ждёт.
  Они говорили о чём-то ещё - я не слушала. Новая информация не воспринималась, я не в состоянии была переварить старую. Безумие, бред, абсурд... Но, если принять на этот бред на веру, разрозненные, с неровными краями осколки сами собирались в нечто цельное, логически завершённое. Тень за стеной пыли, померещившийся у резервуара шорох, своевременное появление Красавчика, его неоднозначное ко мне отношение, интерес Папы, слова Ублюдка... По всему выходило, что я услышала правду. В груди зародилось нерадостное веселье - как удачно для меня заболел шпион из Рая! Как знать, так ли бы распорядились моей участью, если бы Красавчик стал свидетелем убийства Хиляка. Задушила неуместное хихиканье. Мой крошечный мирок в очередной раз шёл трещинами, разваливался кусками, разлетался горсткой пепла... И я вновь осталась одна в абсолютной пустоте.
  Любовники тем временем нехотя и неторопливо прощались. Когда оба выходили из комнаты в просторный коридор, рискнула чуточку приподнять ресницы. Наверное, извечное женское любопытство не оставило даже в такой ситуации... Невысокое тренированное тело, узкий в кости, но размах плеч довольно широк при такой комплекции. Черноволосая коротко стриженная макушка, чёрно-зелёная татуировка обвившего левое предплечье дракона. Я узнала эту примету. Молодой японец, приходивший к нам с Верити после исчезновения Хиляка. Неудивительно, что голос показался незнакомым - тогда азиат не промолвил ни слова.
  Выждав с полчаса, поднялась, старательно изображая похмельные муки. Самой испытывать не доводилось, зато наглядных примеров всегда в изобилии.
  Долго отмокала в ванне. Просто сидела в остывающей воде с островками растаявшей, осевшей пены. Красавчику моё поведение не показалось странным, ему и в голову не пришло, что я могла быть достаточно трезвой для подслушивания непредназначенного мне разговора. Даже соизволил сочувственно пошутить.
  Я не знала, что делать, как вести себя, когда выйду. Изображать неведение? Изо всех сил стараться жить, как прежде, затолкав поглубже ненависть и презрение? Ждать, пока Водяной не поймёт бессмысленность своей затеи и не даст Красавчику команду выбросить меня обратно в Ад, как бесполезную вещь? Или, устав ждать, даст подчинённому другое указание - оставить щадящую методику и вытрясать правду о моих сверхъестественных способностях силой? А, может, решит взять это на себя.
  До красноты вытерлась грубым полотенцем, оделась и пошла на кухню. Красавчик тоже был там. На кончике носа у него белела пара крупинок, расширенные зрачки пульсировали. Только что баловался какой-то слабенькой дурью. Ещё неделю назад я закрывала на это глаза - кто я такая, чтобы указывать ему, моему божеству? Растерявшее последние остатки обаяния 'божество' показалось мерзким и жалким до тошноты. Отвела взгляд, чтобы объект былого поклонения ничего не заподозрил. Поставила греть воду, занялась уборкой кухни после вчерашней попойки и готовкой. Спряталась за привычными хлопотами. Тело механически выполняло движения, как по заданной схеме, позволяя голове оставаться пустой.
  Тем большей неожиданностью оказались слова Красавчика, когда я поставила перед ним тарелку.
  - Ты всё слышала. - Не вопрос - простая констатация. Обвинение, уличение в проступке. Роковом проступке.
  Я вскинула взгляд. Красавчик сидел, тяжело навалившись на столешницу, подбородок опущен на переплетённые пальцы. В зрачках ещё плавала наркотическая муть, глаза казались темнее и безумнее. Взгляд несколько расфокусирован. Нехороший взгляд, дикий. Он расслаблен, спокоен. Он силён, он на своей территории. Пока не знает, как со мной поступить, злится на раскрывшийся обман, злится, что слышала то, что не должна была слышать. Потому что он поступил безответственно, проговорился, и Папа его за это не похвалит, о нет. А ещё, что я оказалась свидетельницей того, что не должна была знать, что он явно скрывал, может, даже стыдился, сцены из числа тех, что обычно происходят за закрытыми дверями, и количество действующих лиц заранее оговорено. Интересно, знал ли Ублюдок или только догадывался? Об этом ли предупреждал, намекая, что о любви между мною и Красавчиком не может быть и речи? Произошло ли в Эсперансе что-то, о чём ближайший помощник (а, быть может, по совместительству его сын) не имеет представления?
  Мысли, цепляясь друг за дружку, проносились в голове, я смотрела на Красавчика с противоположного конца стола и не испытывала к нему ни малейшего страха. Только злость и брезгливость, как к облезлой крысе. Но ведь крысы тоже бывают опасны. Он медленно поднимался, и кто знает, что творилось в его одурманенном наркотиками сознании.
  Я схватила с огня закипевший, с подпрыгивающей крышкой чайник. Вода с шипением выплёскивалась из носика. Какое расточительство!
  - Хочешь стать таким же красивым, как Ублюдок? Вижу, вы обожаете давать прозвища наоборот - громилу Хиляка давно уже жарят в аду черти, зато на смену ему придёт урод Красавчик. С превеликим удовольствием выплесну кипяток тебе в рожу.
  Дёрнись он тогда, я бы вправду выполнила угрозу безо всяких душевных терзаний, настолько он мне был мерзок. Почти с ужасом задавалась вопросом - неужели он мог показаться мне красивым? Неужели я верила, что люблю его? Неужели верила ему? Настолько чудовищным всё это стало выглядеть.
  Но Красавчик сидел на том же месте, будто приклеенный. Только когда я допятилась до двери, увидела, что он приподнялся, нависнув над столом в нелепой позе, словно не мог решить, сесть ему или встать.
  Навалившись на дверь, едва не выпала наружу - к счастью, оказалось не заперто. Куда дальше - я не знала. Я не выходила за пределы квартиры. Или меня не выпускали - не суть важно. Просторный длинный коридор с ярким искусственным освещением. Кое-где в стальной обшивке стен прорезаны контуры дверей - чёрт знает, куда они ведут. Побежала в одну сторону - тупик. Обратно - наткнулась на узкую лестницу. Уже успела преодолеть несколько ступеней вниз, как меня кто-то негромко окликнул.
  Пролётом выше расположился Ублюдок. Кажется, он предвидел долгое ожидание и уже успел провести там немало времени. Куртка свисает с перил, под ногами куча раздавленных окурков - отрава для богатых, одна палочка стоит золотую унцию - и ополовиненная бутылка.
  - Ты?.. - я была ошеломлена, пусть что-то в глубине меня ждало этой встречи. - Но как ты...
  - Я надеялся. - Он не спеша поднялся, обстоятельно отряхнул джинсы, натянул куртку.
  - На что?
  - Да вот, гадал, окончательно ли Красавчик заморочил тебе голову или ты ещё не безнадёжна. Услышал вчера пьяный лепет о большой и чистой любви и даже расстроился.
  - Да ну? - усомнилась. Его тон был скорее насмешливым, чем печальным.
  - Ну да. Девушка, которая рискнула пробраться на верхний уровень, чтобы дорогой для неё человек после смерти обрёл свободу от этого города, превратилась в безмозглую куклу, перестала быть собой. Ты так ревностно защищала честь и достоинство Красавчика, и от этого только возрастало желание сделать его смазливую физиономию чуточку менее смазливой.
  - Нет у него ни чести, ни достоинства. Я сглупила с защитой.
  - Я уже привык к тому, что люди разочаровывают меня, Виллоу.
  - Но ведь я тебя не разочаровала? - едва заметная улыбка, мелькнувшая в уголке рта, ответила на вопрос.
  - Твой расчет основывался на том, что протрезвев, я сопоставлю кое-какие факты, которые, возможно, вчера от меня ускользнули. И пойму, наконец, какой непроходимой идиоткой была последнее время и кому верила. - В самом деле, обладай я хоть каплей здравого смысла, вечерняя безобразная сцена открыла бы мне глаза на Красавчика. Так и вышло. А утреннее происшествие и вовсе избавило от необходимости делать выбор. Выбор передо мной не стоял. Оставаться с Красавчиком? Невозможно.
  - Послушай... А что, если бы я не сбежала сегодня?
  Он бросил на меня один-единственный взгляд, но по этому взгляду я поняла - в таком случае он предоставил бы мне полное право и дальше объясняться Красавчику в неземной любви. Да, помощник Папы привык, что люди не оправдывают его надежд. И те, кто его разочаровал, могут не рассчитывать на его помощь.
  - Прихватила с собой всё самое ценное? - усмехнулся он. Только тогда я заметила, что до сих пор держу в руке злосчастный чайник, уже остывший. Я глупо хихикнула. Неумело. Непривычный звук щёкотно вибрировал в горле, толкался в ставшей тесной ему грудной клетке. И тогда я стала смеяться. Сперва будто боялась чего-то, пыталась сдержаться, затолкать веселье в глотку, проглотить его. Но смех душил, распирал.. рвался обратно, вытекал, выплёскивался, как бурлящая вода из чайника. Перестав бороться с собой, смеялась взахлёб, с выступившими слезами, и они вытекали легко и безболезненно, не жгли веки. Какие-то сладкие, весёлые слёзы. Не жгучая соль - почти вода. Всё вокруг меня дробилось, сияло влажными гранями, яркими брызгами. Я посмотрела на него (даже в мыслях не могла назвать его Ублюдком) и сквозь эту пелену не увидела шрамов на его лице. Он молчал, глядя в ответ, подозреваю, что уже давно. Молча, неподвижно, будто боялся спугнуть.
  Вслед за тем накатила такая усталость, какой я уже давно не испытывала. Скорее душевная, чем физическая. Но эта опустошённость, это бессилие казалось таким приятным. А ещё я чувствовала себя очень... странно. Разве что как в самом раннем детстве. Так бездумно, беззаботно счастливы бывают только маленькие дети, существующие в своём крошечном защищённом мирке, и никакие ужасы внешнего агрессивного большого мира не потревожат их светлый сон - зло не пропустят сильные надёжные люди.
  - Пойдём, Виллоу. - Он протянул мне руку. Я сжала большую тёплую ладонь и пошла следом за своим сильным надёжным человеком в свой крошечный защищённый мирок смотреть свои светлые сны. Я верила в это.
  Никогда, ни прежде, ни впоследствии, не доводилось бывать в столь безликом жилище. Складывалось впечатление, что хозяин квартиры не пожелал показать даже краешка своей истинной сущности, но и прикидываться кем-то иным не захотел. Если бы меня привели туда, не назвав имени владельца, и попросили отгадать, кто там живёт, я ответила бы: 'Никто'. Или же в этих стенах, не задерживаясь более чем на пару дней, сменилось множество обитателей. Да и то, каждый последующий с неуместным рвением уничтожает отпечатки личности предыдущего жильца, отпечатки, которые, безусловно, должны были остаться: забытая в спешке или по рассеянности вещь, или же пришедшая в негодность, какие-то безделушки - памятные или не очень. Но нет. Ничего этого не было. И единственное ощущение, которое дарили редкие предметы обстановки - ощущение незыблемости и надёжности. Так громадина трёхстворчатого шкафа из тёмного от времени и лака баснословно дорогого дерева явно знала лучшие года до катастрофы. И простоит, как минимум, ещё столько же. И четырёхспальная монументальная кровать, застеленная чёрным шёлковым бельём, стояла посреди почти пустой комнаты будто памятник одиночеству. Было дико даже представить, как на ней можно спать. Разве что в компании двух-трёх развесёлых девиц...
  - Дай руку, - скомандовал он первым делом, как только я успела осмотреться.
  На ладони был небольшой ожог, оставленный дужкой использованного в качестве оружия самозащиты чайника. Я находилась в таком состоянии, что не почувствовала боли. Пока он смазывал руку какой-то желтовато-оранжевой маслянистой жидкостью, рассказывала, каким образом заполучила ожог, умолчав лишь о своих словах-угрозе Красавчику. Он хмыкнул:
  - Ты верно угадала. Он трясётся над своей внешностью, как мамаша над новорожденным.
  Я промолчала. Как бы он ни старался демонстрировать безразличие, для него это была больная тема. Подёргав повязку, заговорила о самом нейтральном - об обеде.
  - Где у тебя хранятся продукты?
  - Много ты наготовишь с больной рукой. Да я и сам в состоянии сообразить что-нибудь съедобное. Так что можешь меня не благодарить.
  Я покраснела от его слов. В самом деле, собиралась таким образом сказать спасибо. Уже опробовано на Красавчике. От этой мысли стало кисло. Не хотелось бы ни в чём равнять его с Красавчиком.
  Он поскромничал. Готовил он превосходно - этого я не могла не признать. И всё же кусок не лез в горло. Я силой впихивала в себя еду, чтоб не обидеть его. Я была сама не своя, хотелось плакать и смеяться, казалось, что, впервые со дня смерти Паука, всё было хорошо. Я чувствовала себя дома. Он делал вид, что не замечает моего состояния, сначала говорил о каких-то пустяках, после и вовсе замолчал. Я была благодарна ещё и за это.
  А вечером пришёл Красавчик. Язык не поворачивался называть его Ральфом. Не заслужил. Вошёл в открытую (здесь я была не в качестве заложницы) дверь, уставился на меня покрасневшими от наркотиков пустыми глазами. Почему я прежде не замечала этой пустоты? Почему в воображении наполняла эту по недоразумению смазливую оболочку некой чудесной сутью?
  Красавчик слепо шагнул ко мне, а он - ему навстречу. Я встала за его спиной. Спина была широкой, с прямым разворотом обманчиво расслабленных плеч и показалась самой надёжной в мире защитой, надёжней городской стены. Красавчик был выше его на полголовы и массивней, но я не испытывала сомнений, кто, случись драке, выйдет победителем. И оказалась права: Красавчик как-то съёжился, потерял в росте, сузился в плечах, хотя он даже не замахнулся, не сделал ни единого движения, не проронил ни слова, только смотрел - спокойно, чуть насмешливо. Я расхохоталась бы над сделавшимся мерзким и жалким идеалом, если бы не испытала на себе осязаемую силу этого взгляда.
  - Но... Папа дал мне прямое указание... Как же ты... вы... Как же я...
  - С Папой я сам поговорю. Свободен.
  Красавчика словно тряпкой смело. По-моему, он радовался, что для него всё так просто разрешилось. Тут-то я кое-что вспомнила.
  - Ты ведь всё знаешь... что от меня нужно Водяному.
  Он не стал спрашивать, откуда такие сведения. Даже головы не повернул. Сказал только:
  - Ложись спать.
  На чудовищной постели, на которой можно было играть в прятки и догонялки, четыре человека поместились бы так, чтобы за всю ночь ни разу не коснуться друг друга. Но он со мной не лёг. И всё же я слышала, как он ходит в соседней комнате, как потом остановился, как лёг диван. Через стену я ощущала его близкое присутствие. Вопреки дневным мыслям, заснула очень скоро и за всю ночь не проснулась. Только однажды, в истончившейся полудрёме, пригрезилось, будто ко мне пришёл ни разу не виденный отец и укрыл сбившимся одеялом. Я не различала лица - его прятала тень - но чувствовала наше родство.
  - Почему ты так долго не приходил? - прошептала с ласковым укором. - Я столько пережила, столько потеряла... Не уходи больше никогда, ты мне нужен...
  Рука отца дрогнула, едва не коснувшись моей щеки.
  Сон укрыл вторым одеялом.
  С утра его уже не было. Пришёл во второй половине дня, молчаливый и какой-то закрытый - больше, чем обычно. Едва притронулся к еде и ушёл на просторный выступ - балкон. К балкону примыкала площадка, на которой стоял гравимобиль. Но он, как видно, не собирался улетать, просто курил, опустившись на корточки. Несколько сигарет, одну за другой. Я не окликала, затаилась в дальней комнате. И в сигаретной дымке извивалось что-то тёмное, силилось горьким ручейком втечь в едва обретённый, но уже мой мирок.
  Он пришёл ко мне и с минуту молча смотрел куда-то сквозь. И заговорил без привычной уже иронии.
  - Заставить Папу забыть о твоём существовании я не могу. Он одержим этой идеей. - Он опустил кулак на раскрытую ладонь и коротко, зло выругался. Но то была кратковременная вспышка, и продолжил он спокойно. Но меня это спокойствие уже не обманывало. - Дороже воды ничего нет, ты и сама понимаешь... Он хочет использовать тебя в своих целях, нажиться на твоём даре. Укрепить позиции. Он добьётся своего так или иначе. И в твоих интересах, чтобы всё было полюбовно. Если заупрямишься... он умеет убеждать, Виллоу.
  Додуматься до этого было несложно, и всё-таки ситуация показалась мрачней и серьёзней, когда он озвучил мои предположения. Которые, впрочем, перестали быть предположениями. Перешли в статус реального положения дел.
  И даже он ничем не поможет. Даже его власти не хватит, чтобы повлиять на Папу.
  - Но послушай... Всё дело в том, что ты не контролируешь проявление своего дара?
  Я кивнула. Он, как обычно, всё правильно понял и чётко расставил акценты. Я не столько боялась вынужденного 'сотрудничества' с Папой, сколько того, что не смогу быть ему чем-либо полезна. Со всем, что из этого вытекает.
  - Вот чёрт... Как же это всё осложняет! Вот как мы поступим, Виллоу. Чтобы суметь тебе хоть чем-нибудь помочь, я должен знать абсолютно всё. Как это у тебя началось. Как всё происходило. При каких обстоятельствах. Что ты при этом делала, чувствовала, о чём думала. Мне нужна любая, самая неважная, на твой взгляд, информация.
  Я долго молчала, он не торопил. Понимал, что мне тяжело собраться с мыслями. И не только это. Когда я заговорила, голос был чужой. На счастье, мне попался благодарный слушатель. Только такому я могла бы открыть душу. Снять все покровы, отомкнуть замки, добровольно осветить самые тёмные закоулки и закутки. Даже если разговор ведётся 'начистоту' - это не совсем так. В любом случае, человек не может быть абсолютно искренним. Он что-то преувеличивает, преуменьшает, искажает, о чём-то недоговаривает... Самую малость... и всё же. Порой вина рассказчика ничтожна. Он просто не в силах подобрать нужное выражение. Или одно слово для него и слушателя имеет несколько иное значение. Оттенок смысла - и тот важен. А ещё - все мы скрытны. Кто-то боится, кто-то стыдится - не суть. У каждого есть свой внутренний барьер. Преодолеть его, снять заслоны сложно. В этом мире, где всё строго расчерчено по линеечке, размерено с рулеткой, где каждый занимает свою нишу, остаётся относительно неприкосновенным лишь душевное пространство. Делиться ещё и им? Впустить туда кого-то - с грубыми руками, дерзкими речами, цепким взглядом, в грязных ботинках?
  Я в разговоре с ним была не просто голой. Я была со снятой кожей. Со вскрытой грудной клеткой и черепной коробкой.
  Странное это было чувство. Некая раздвоенность. Невесомость и неопределённость. Уязвимость. Такая, что в голос взвыло чувство самосохранения. И при этом - одновременно, слитно - защищённость. Опьяняющая эйфория - оттого, что не одна. Я боялась только, что скудный человеческий язык не позволит передать ему всего. Но по его лицу, по его глазам видела, что сомнение это было пустым.
  Он видел моими глазами. Он осознавал моим рассудком. Он откликался моим сердцем. И мне казалось, что я слышу отголоски его мыслей.
  Транс. Сон, разделённый на двоих. Близость... какой у меня не было даже с Верити. Наверное, такая связь сравнима лишь с той, что возникает у матери с ребёнком, которого она носит. Доверие... я и мечтать не смела, что такое сбудется со мною...
  В конце концов поймала себя на мысли, что рассказываю ему не для того, чтобы он вернее мне помог. Просто потому, что так хочу. Жажду этого. И испугалась, и устыдилась оттого, что поступаю, возможно, нечестно, устанавливая между нами связь такой силы. Даю ему власть над собой, тем самым приобретая власть над ним. Когда смолк отзвук последнего слова, я была пустой - тронь, и зазвеню, как бокал, который выпили весь, до капли.
  Он долго сидел молча, подтянув под себя одну ногу и опустив сплетённые в замок кисти на колено другой. Леденея от тишины, осмелилась коснуться его плеча. Тёплые пальцы поймали, сжали ладонь. Он обернулся, и я впервые увидела его настоящую улыбку.
  - Ничего, Виллоу. Врать не стану - дело дрянь. Но знай, я с тобой.
  Я смогла только кивнуть. Сказала бы хоть слово, и уже ничто не сдержало бы готовые пролиться слёзы. С ним я не только научилась смеяться, но и вновь обрела способность плакать. Словно была мертва и ожила. Или очнулась из глубокого забытья, сна, сравнимого со смертью. С ним мои атрофированные чувства развились, обострились. С ним, а вовсе не с Красавчиком, во мне, глупом, жадном до ласки ребёнке, открыла глаза ещё несмелая девушка и удивлялась миру, ставшему неузнаваемым в её преобразовавшемся восприятии.
  Следующую неделю я провела в постоянном ожидании. Ожидании его, который не мог не уходить при всём желании, и ожидании дурных вестей. Не было оснований надеяться, что они окажутся хорошими. Город принадлежал Папе, а за пределами стен - Бог весть, было ли там что-то, к чему стоило стремиться. Не окажется ли знакомое зло - Эсперанса - лучшей альтернативой неизвестности?
  Он не держал меня в неведении, я знала о всех представляющих интерес событиях на трёх ярусах так же хорошо, как если бы присутствовала при них. Он избегал лишь одной темы, несложно догадаться, какой. Я не спрашивала.
  Однажды вечером, зачарованная золотисто-лиловым закатом, прокляла в душе собственную трусость и поцеловала его. Сейчас смешно назвать это поцелуем, так, простое прикосновение сомкнутых губ. Кто бы научил меня любовным премудростям? Чувство было такое, будто делаю шаг со стены и лечу вниз: такой же решимости это стоило, и такой же ужас и потрясение от своего поступка испытала.
  На миг его губы дрогнули, откликаясь... чтобы сжаться в жёсткую линию. Он отодвинулся, в глазах тлел нехороший огонёк. Я осталась на том же месте, как оплёванная. Падение завершилось, я шлёпнулась в пыль. Не смертельно, только больно, стыдно и обидно.
  - Почему?..
  - Разве я требовал от тебя такой... признательности? В Эсперансе каждая первая - шлюха. Те, по крайней мере, умеют притворяться.
  - Лучше бы ты меня ударил...
  В ту минуту я готова была добровольно пойти к Водяному, пускай бы делал со мной, что заблагорассудится.
  Он прочёл на моём лице что-то такое, из-за чего... нечто в нём наконец прорвалось... не знаю, сколько лет это жило в нём. Как язва, как дурная рана с отравленной заражённой кровью. И вот нарыв вскрылся. Боль такая, какой не испытывал за всё время болезни. Но это необходимое страдание, оно путь к выздоровлению. Ещё не раз заставит сжать зубы, глуша стон, но дальше будет легче.
  - Ты слепая? Ответь мне!
  Медленно покачала головой. Он отошёл к окну, повернувшись ко мне спиной, но мне не нужно было видеть лица, чтобы понять, что он чувствует. Достаточно было видеть, как двигаются под тонкой футболкой рёбра, будто он никак не может отдышаться, как подрагивают, сжимаясь и разжимаясь, пальцы.
  - Поверь, со зрением у меня всё в порядке.
  Разумеется, шрамы с его кожи никуда не исчезли. Я просто перестала замечать их. Порой и вовсе их не видела, когда что-то иное в нём - скорее внутреннее, чем внешнее - обращало на себя внимание. Меня уже поражала собственная реакция на его внешность при первой нашей встрече. Я не знала, как сказать это и ещё многое другое. Поэтому просто попросила:
  - Пожалуйста, поцелуй меня.
  Наверное, это прозвучало убедительно и не зародило сомнений в неких посторонних мотивах. И я вновь падала, но в какой-то миг падение превратилось в полёт. На Эсперансу опускались сиреневые сумерки. Я ещё только училась любить.
  Теперь, по прошествии немалого времени, я научилась смотреть на себя прежнюю как бы со стороны, отчуждённо оценивать мысли, слова, поступки, бывшие когда-то моими. Одни вызывают смех, другие - недоумение, есть и такие, которых сейчас стыжусь. Прежде мне и в голову бы не пришло, что веду себя бесцеремонно. Как в тот вечер, когда глупенькой девочке Виллоу довелось в полной мере ощутить свою власть над мужчиной. И девочка, будучи недалёкой и эгоистичной, сразу же пожелала узнать, до каких пределов простирается её власть, применить её в отношении любимого человека. Не задумавшись, что человек этот впервые в жизни позволил себе быть с кем-то искренним, настоящим... приблизился, доверился... что ему необходимо время, чтобы привыкнуть. Но нет, девочке Виллоу нужно было всё и сразу. Что ж, по крайней мере, она была честна в своём неуклюжем напоре.
  - Я хочу знать, как тебя зовут.
  - Ты не раз слышала, как.
  Стоило остановиться, но мне ещё предстояло научиться понимать намёки. И отделять то, что можно говорить, от того, что не нужно.
  - Издеваешься? Мне нужно твоё имя. А это... Не могут же родители назвать так своего ребёнка!
  Я напоролась на его взгляд, как на стальной штырь. Какой-то миг было по-настоящему страшно. Но когда он ответил, в его голосе была одна только усталость.
  - Возможно, когда-нибудь я отвечу на твой вопрос, Виллоу. А пока забудь.
  Я была похожа на человека, который, любопытства ради, принялся копаться немытыми руками в открытой ране.
  - Прости, - прошептала. И отошла к окну, терзая губы.
  Небо окончательно почернело.
  Я слышала, как он ходит по комнате, будто пол был посыпан раскалённым песком, и ни секунды не простоять на одном месте: жжёт подошвы. Потом встал рядом - пальцы запущены в волосы, с силой оттягивая пряди.
  - Вот видишь, какой я...
  Зажигались первые звёзды.
  Словно кто-то локтём в бок подпихнул. Подошла, провела кончиками пальцев по его лицу. Кожа местами неровная, бугристая от шрамов. Он дёрнулся, отстраняясь. Но меня бы сам чёрт не переупрямил. Я твёрдо решила, что не позволю ему вновь закрыться в своей раковине. Прильнула к его губам, гладя напряжённые плечи и спину. Ждала, пока не почувствовала, как расслабились под ладонями мышцы. И тогда медленно подняла руку... ощупывая чуткими подушечками шероховатость маски... наткнулась на край, поддела ногтём... ощущая его дыхание на губах. Заглянула в глаза: позволишь?
  - А не испугаешься? - натянуто усмехнулся.
  Ожесточённо замотала головой. Не испугаюсь. Не позволю себе. Не имею права. Я всегда обладала довольно живым воображением и успела 'просмотреть' целую галерею лиц. Я сомневалась, что увиденное меня поразит. Разумеется, я нервничала, пока он раздёргивал насмерть затянутые узлы. Уговаривала себя: только не показывай вида, Виллоу. И, ради всего святого, не вскрикни, не охни, не отшатнись... Иначе уже ничего не исправить, ты сама всё перечеркнёшь.
  Я ошиблась. Переоценила своё умение контролировать себя. Да и самовнушение, видимо, обладало недостаточной силой убеждения. Я и вскрикнула, и отшатнулась, и ладони ко рту прижала. И причиной тому был не ужас, не отвращение, даже не сострадание. А та эмоция, которую совсем не ожидала испытать. Изумление.
  - Но... зачем?!.
  Логика, здравый смысл подсказывали иное, готовили к определённой реакции... я обманулась. Прятать под маской гораздо большее уродство, чем то, что выставлено на всеобщее обозрение - это естественно, этого и следовало ожидать. Но скрывать от посторонних глаз нормальное человеческое лицо, выпячивая напоказ шрамы - в чём здесь смысл?
  Он откинул со лба вьющиеся пряди, позволяя лучше рассмотреть себя. Его губы, помимо воли, кривила уже привычная усмешка, веселья в которой было меньше, чем сладости в соли, - о, как я мечтала навсегда стереть её с его лица! Оно не было красивым, даже если не принимать во внимание никуда не девшиеся ожоги на щеке и подбородке. В нём не было эталонной правильности черт Красавчика, ни намёка на то нежное, девичье - что принято называть смазливостью. Наоборот, в его лице не сыскать было ни единой мягкой, плавной черты - острые скулы над впадинами щёк; тонкий нос, которому давний перелом обеспечил хищную горбинку; чересчур светлые глаза, глубоко посаженные, с опущенными уголками, что придавало их взгляду какую-то грустную ироничность, да и тонкогубый неулыбчивый рот не прибавлял ему привлекательности. Но красота, напротив, стала бы неуместна, она бы только повредила. И без неё это лицо притягивало - не вытравишь из памяти, единожды увиденное. До сих пор не отвечу, не знаю, что меня в нём поразило.
  - Зачем же ты...
  - Чтобы не забыть. - Его рука дрогнула, смяв в кулаке плотную ткань. - И... надо же соответствовать. - Он вновь надел маску, но она уже не мешала, мне и сквозь виделось его лицо.
  Потребовалось ещё скольким-то дням пролететь, проплестись, ещё скольким-то событиям прогреметь, чтобы я узнала о смысле тех его слов. А тогда только заледенело, дрогнуло что-то внутри, когда увидела его взгляд и усмешку. Такой концентрированной ненавистью можно было отравить половину Эсперансы.
  
  Отлично помню, что снилось в ту ночь. Молодая красивая женщина, странно и страшно улыбаясь, смотрела на меня, и что-то в её взгляде было вопиюще неправильным... настолько, что хотелось убежать, но я не могла. Сон не отпускал. Вокруг незнакомки распространялось оранжевое сияние, воздух плыл и колыхался, будто от сильного жара. И чем ближе она подходила, тем тяжелей и суше становилось дышать, а кожа, напротив, покрывалась потом. Женщина жаловалась, что ей грустно, одиноко, что она так соскучилась... хочет, чтобы он поскорее пришёл к ней. Во сне прозвучало его имя, но утром я не могла вспомнить. А тогда только плавилась от жара и страха, жалко лопоча какие-то отговорки. Почему не хочу отпускать его от себя. И - Боже! - никак не удавалось проснуться. Лицо женщины искривилось, будто она никак не могла решить, закричать ей или расплакаться. Я уже задыхалась. И тогда появилась Верити - приснилась впервые со дня смерти - и подошла к незнакомке, будто заслоняя меня от неё собой. Ещё и знак за спиной сделала: уходи! В отличие от меня, её не мучил жар. Помню ещё, сестра убеждала женщину: не время, а с нею побудет она, Верити, им не будет скучно и одиноко...
  Пришла в себя я не сразу - ещё долго извивалась, заходилась хрипами в его руках. Заново училась дышать. Он уже отчаялся разбудить меня - лежала как мёртвая. Простыни отжимать пришлось, мокрые насквозь.
  А про сон ему ещё не скоро рассказала. Боялась.
  Рассвет уже давно разгорелся, а я только успокоилась, начала засыпать. Как вдруг он, сидящий на краю постели, весь напрягся, помрачнел. Прислушалась и тоже различила: шаги. Замерла под одеялом, сразу всё поняла. Чего там понимать-то было...
  - Лежи и не высовывайся. Нечего тебе ему на глаза попадаться.
  А сам пошёл открывать. Что же ещё оставалось?
  Заметалась по запертой комнате. Схватила забытый стакан, приставила к стене и приложила ухо к холодному стеклу.
  - Где она? - Водяной не тратил времени на предисловия.
  - Там. Спит. - Его собеседник также не был расположен к долгим беседам.
  Водяной фыркнул.
  - Не поздно ли для сна? Вижу, девчонка неплохо у тебя устроилась. Или что, утомилась за ночь, а? Хе-хе... кхе...
  Он не поддержал веселья. Смех Водяного перешёл в надсадный кашель - он не расставался с куревом, а эта высушенная трава первым делом бьёт по лёгким. Тем не менее, почти сразу же потянуло из-под двери едким запашком.
  - Тебе известно, парень, я не люблю ждать. В особенности, когда то, что мне нужно, находится на расстоянии вытянутой руки. А ещё больше не нравится, что, стоит протянуть руку, как чересчур много возомнивший о себе мальчишка бьёт по пальцам.
  И без того невеликие, силы оставили меня. Навалилась на стену, едва не сползая по прохладной поверхности. Всё. Финита. Довольно прятаться за его спиной. Я... я не могу больше подставлять его под удар. После всего, что он для меня сделал... когда он столько для меня значит. Всю жизнь до этого я была слабачкой, трусливой трясущейся душонкой... Хватит. Хватит приспосабливаться, прикрываться кем-то, убегать от опасности. Не хочу, чтобы из-за меня... Глазам всё же стало горячо и влажно. Трусиха. Истеричка. Приспособленка. Лгунья. Шлюха. Соберись, подотри сопли, плесень. Сейчас ты покинешь своё убежище и откажешься от защиты. Водяному не придётся даже протягивать руку. Выйди из комнаты. Водяной прихватит с собой в кармане то, что давно жаждет заполучить. И он не сумеет с этим ничего поделать. Он смирится, иначе не может быть. Иначе Эсперансу скроет красный песок, скроет до самых высоких шпилей Рая... иначе ливень хлынет с небес и будет лить неделями и месяцами, пока не затопит Город без Надежды...
  Выходи, Виллоу, или случится непоправимое. Он может зайти непозволительно далеко. Водяной не простит даже ему угроз и оскорблений. Или же он предложит сделку. Водяной будет диктовать условия, а он подпишется на всё. И городской фольклор пополнится ещё одной страшной байкой с его участием. И вот этого-то не простишь себе уже ты.
  - Я никогда и ни о чём тебя не просил. - Слова вибрировали в голове, отзывались дрожью по телу. Хвала всем святым, мне не довелось видеть его лицо, когда он говорил это. - Теперь прошу.
  - Ах, какой трагизм, какая игра! - Водяной смеялся, и мне никогда не было так страшно при звуке смеха. Не к месту подумалось, что хозяин Эсперансы, оказывается, знает о таких вещах, как кино и театр. В самом деле, ведь он, наверное, не многим младше дядюшки Адама. - Удивляет твой пафос, парень. Раньше он не был тебе свойственен. Неужто эта рыжая ведьма и впрямь заколдовала? - Снова смех. - Брось, мало вокруг смазливых мордашек? Любая девка на всех трёх ярусах - твоя. Чего ж в эту вцепился?
  - Любая... Вокруг тебя смазливых мордашек было не меньше. Но ведь тоже вцепился... Оставь её в покое. Вся вода и так принадлежит тебе. Она не контролирует свой... дар. Свою... силу преображения. Клянусь, это правда, она не лгала. Зачем тебе ещё одна игрушка, которая так легко сломается? Да ещё и непонятно как работающая. Были же до неё водоочистные сооружения, есть и сейчас. Оставь её в покое.
  - Вот оно что... Да тут всё серьёзнее, чем я думал. Войну мне хочешь объявить, а, сынок?
  Я сплю, пожалуйста, пусть мне всё это снится!.. Это продолжение кошмара. Та женщина, кем бы она ни была, не получит его. Кем бы она ни была, она его смерть... Я проснусь и пойду к Водяному. Лучше потеряю себя, чем его.
  Я стояла и дёргала на себя дверную ручку. Заперто. Он сам запер меня здесь. 'Лежи и не высовывайся. Нечего тебе...'
  - Не может быть, чтобы она не знала! - Водяной почти кричал, поэтому я услышала.
  - Может. - Он говорил тише, но слова были различимы. Его голос почти вибрировал, будто из горла что-то рвалось, и человеческая речь давалась с трудом. - Она не сделает ничего по своему желанию... и даже по твоему.
  - Да неужели? А мне вот тут на ушко шепнули, что и первый, и второй раз девчонка была в истерике. Сильное эмоциональное потрясение, если по-научному, вот что нужно. Не контролирует, говоришь? Правильно, контроль в таком деле лишний. Всё просто - снять предохранитель.
  - Не делай этого...
  - Даю тебе неделю... за заслуги. И без выкрутасов. Ты никогда ничего не просил, это так. Поэтому я дам тебе целую неделю, цени мою щедрость. Ты же разумный человек. Своя шкура дороже, чем любая девка, согласись.
  - Я...
  - Лучше прикуси язык, парень, чтобы не сболтнуть что-то, о чём ты вскоре пожалеешь. Это мой город. Вчера ты убрал Красавчика. Полагаешь, некому будет убрать тебя? Не заставляй меня расстраиваться, сынок. Эй, Томми! Да, можете войти. Отдай Томми ключи от гравимобиля, парень. Твоя птичка пока тебе не понадобится. И пушку, будь добр. Вот так, молодец. Эй, вы двое, проверьте там, если не хотите получить дырку между глаз...
  Когда щёлкнул замок, мне показалось, что надо мной передёрнули затвор. Когда он вошёл, я, сидя на полу, бессмысленно возила руками по отворившейся двери. Он рывком вздёрнул меня на ноги.
  - Хорошо, что запер... Дурочка, я же просил тебя...
  - Какой в этом смысл? Оттягивать неизбежное? Рано или поздно он меня получит. Так лучше уж рано, чем поздно... - Это его город...
  - Ты всё слышала, - понял он.
  Отпираться не было смысла.
  - По крайней мере, у нас есть неделя, - каким-то чудом я выжала улыбку.
  - Нет...
  - Что?
  - У нас нет недели. Максимум пара дней.
  Я ничего не понимала.
  - Но как же...
  - Примитивная уловка. Чтобы почувствовали себя в безопасности на какое-то время.
  Внутри будто сжалась когтистая лапа. Пара дней... до того, как стану игрушкой. Легко, а значит быстро ломающейся. Всё просто. Снять предохранитель. И не хочется думать, какими способами будут доводить меня до состояния 'сильного эмоционального потрясения'. Я поняла, что хочется совершенно иное. И улыбнулась совершенно искренне, как-то сумасшедше, так, как никогда не улыбалась: не умела. И даже слов не понадобилось, он без них всё понял.
  Спасибо, Водяной, - думала я, откидывая голову и подставляя шею под поцелуи. - Спасибо, что дал мне эти пару дней.
  Ты бы поняла меня, Верити. Поняла и простила. Так уж несправедливо вышло, что нам, двум сёстрам, всего в жизни поделили не поровну. Тебе, старшей, - досыта оборотной стороны любви. Мне, младшей, - допьяна чувства, того, которого ты и капельки не пригубила.
  
  Я тонула. Беспомощная сломанная игрушка в бурном потоке воды. Воды... никогда не видела столько воды. Меня крутила и швыряла чудовищная мощь. Шумела кровь в ушах, гудела и рокотала бурлящая масса кругом меня, подо мною, надо мной... Болезненно и глухо сокращалось сердце, разрывались лёгкие. И вдруг всё прекратилось. Меня бережно вынесло на поверхность. Ярящееся чудовище успокоилось, кругом разливалась ровная гладь. По ней потянулись розовые струйки. Лёгкие, как сигаретный дым... Сперва бледные и редкие, но вот уже вода сплошь окрасилась в один цвет. Я стояла по пояс в крови...
  Очевидно, я не кричала. Он спал, даже во сне крепко прижимая меня к себе одной рукой. Другая вроде бы небрежно закинута за голову, под подушку. Я невесело усмехнулась, зная, что всегда лежит у него под подушкой. Изогнувшись, осторожно вывернулась из объятий единственного дорогого человека. Его пальцы дрогнули, охватывая пустоту. Я потёрлась щекой о его ладонь. Спасибо тебе за всё.
  Собрала одежду и торопливо оделась уже в коридоре. Аккуратно, чтоб не щёлкнул замок, отворила дверь.
  Идти пришлось недолго. Я знала, что меня встретят.
  Крыс и Фурункул сидели на лестнице, это напомнило, как он не так давно вот так же точно ждал меня и тоже дождался. Только в тот раз всё было иначе. Крыс ощерился в подобии улыбки, показывая острые мелкие зубы, Фурункул так удивился, что даже не попытался этого скрыть. Ещё бы, их поставили здесь, чтобы предотвратить возможность 'выкрутасов' с его стороны, а тут девочка-игрушка сама идёт навстречу, да ещё и гораздо раньше оговоренного срока.
  - Проведите меня к Водяному.
  - Прошу за мной! - Крыс отвесил издевательский поклон. Фурункул сплюнул на захарканный пол и впился костлявыми пальцами в моё предплечье. Ты всё сделала правильно, Виллоу.
  Верити... спасибо за самый жестокий урок из тех, что преподала ты, живущая ради меня. Иногда случается и так - чтобы любимый человек мог жить, нужно умереть самому.
  
  Попробовала пошевелить пальцами и не поняла, получилось ли. Затёкшие руки словно щекотало изнутри, будто по венам и капиллярам вместо крови пробегали какие-то мелкие насекомые. Следом пришла боль. Набегала волнами, выворачивая суставы. Всё реже и глуше, но я предпочла бы судороги. Я не чувствовала онемевших рук и, выныривая на поверхность из мутной водицы забытья, цепенела от страха - а есть ли они у меня ещё? То, что я испытывала, было похоже на фантомные боли. Да и всё тело - вытянувшееся, отяжелевшее - не воспринималось как своё. Теряя связь с собственной плотью, я парила над бурлящим котлом воды. Облако мельчайших брызг временами долетало до меня и, собираясь воедино, тонкими струйками скатывалось с волос, лица, набрякшей одежды, и падало обратно.
  Я слизнула щекотавшую губы крупную каплю. Видеть столько воды и не иметь возможности напиться... Впрочем, я сомневалась, что придётся долго страдать от жажды. Я слышала это в голосе Водяного. Слов не слышала: не было сил и охоты вникать в смысл. Просто ещё один звук, влившийся в непрерывный шум беснующейся воды. Сознание рассыпалось мелкими брызгами.
  - Плачь! - орал Водяной, бегая по краю площадки, похожей на одну из тех, где садятся гравимобили. Я вдоволь насмотрелась на хозяина Эсперансы за те часы. Невысокий, кругленький, с выпирающим брюшком, обтянутым тканью пёстрого жилета. Седеющие волосы вокруг красного пятна лица и едва не выпадает из трясущегося, перекривившегося рта вечная сигарета, толстая такая. Мельтешит, почти на уровне моих глаз, чуть выше. Но голова клонится вниз, да и я предпочитаю смотреть на воду... Как много её, как ярится она, будто живое исполинское существо, злясь на жадного человечишку, который запер её в бетонной клетке. - Почему ты не плачешь?! Разве тебе не жаль себя? Ты должна заплакать, дьявол меня раздери!
  Но по моим щекам стекали только прохладные брызги. Мне не было жаль себя. Я только очень устала и мечтала о том, чтобы всё, наконец, прекратилось. Чтобы я могла протянуть уставшие руки и обнять Верити. Чтобы вновь услышать, как дядюшка Адам называет меня внученькой. Чтобы почувствовать молчаливое присутствие Паука и тогда уже расплакаться: я дома. И там, в окружении дорогих людей, с терпеливой любовью ожидать его.
  Звуки выстрелов подействовали как пощёчина. Я разлепила глаза. В застилавшей взгляд тьме метались какие-то тени. Я висела так, что не могла видеть всего, что происходит. Первой мыслью почему-то было: кто-то пробрался через стену, в Эсперансе чужаки! Видать, была совсем плоха, раз такой абсурд влез в голову. Где-то надо мной и справа грязно матерились на несколько голосов, хлопали выстрелы, беспорядочно, то частые, то одиночные.
  - Где он?..
  - За той *** спрятался! Выходи, сука!
  - Он Ченга завалил, падла!
  - *** с ним! Имбицилы, считать не умеете? У выродка патроны кончились!
  - ***, какой ты умный! Откуда у него вообще пушка взялась?! Про***, твари!
  Я не видела говорящих, но, судя по звуку, они все укрылись где-то в одном месте, совсем недалеко. Зато увидела, как выше на пролёт и левее, из-за какой-то стальной штуковины цилиндрической формы метнулась тёмная тень, подхватила с пола лежащий в метре от вытянутой руки ничком лежащего тела пистолет и выстрелила прямо в перекате, как мне показалось, совершенно не целясь, наудачу. И тут же скрылась за таким же точно агрегатом с другой стороны. Прогрохотавшие выстрелы опоздали на секунду, если не больше, только высекли искры из металлического решётчатого пола, а одна пуля попала в гигантский цилиндр. На стальном боку образовалась вмятина, из которой с тонким свистом стал выходить какой-то газ. Но и выстрелы, и свист потерялись на фоне вопля, ввинчивающегося в уши, и вопль всё разрастался и становился всё более диким. Это была даже не истерика, а нечто абсолютно, безусловно безумное. Сухой щелчок выстрела, будто что-то переломили, и вопль оборвался. Вместе с ним и та нить, что удерживала сознание в теле.
  Так иногда бывает, когда ночью или ранним утром приоткрываешь глаза, будучи ещё полностью во власти сновидений. И после не можешь с уверенностью ответить, сном ли было то, что ты увидел, или явью. Так и я, видя его, застывшего напротив одного из тех, наблюдала за происходящим отстранённо, не понимая, воспринимать ли всерьёз. Он был безоружен, левая рука опущена, с пальцев часто-часто каплет тёмным. Парень, высокий, белобрысый, он стоит ко мне почти спиной, но я узнаю Фурункула, держит перед собой пистолет, как-то странно, будто хочет им заслониться. Оружие ходуном ходит в трясущихся руках - вверх-вниз. Он медленно идёт вперёд, прямо под дуло. Выстрел. Зажмуриваюсь, видя, как он оседает на колени и падает - лицом вниз. Открываю глаза. Двое сплелись в объятиях, будто в каком-то странном танце, выгибаясь и клонясь из стороны в сторону. Руки сцеплены, ноги переступают, ища опору. Время от времени оба делают поворот вокруг оси. Он резко наклоняется вбок, Фурункул вынужденно повторяет за ним движение, нацелившийся вверх пистолет выплёвывает пулю. Фурункул изгибается, под его напором он падает спиной на низкие перила, отделяющие выступ, на котором они дерутся, выше того, где стоял Водяной, от нижнего выступа, пропасти и от меня. Он с силой отталкивается, теперь уже Фурункулу вышибает дух от столкновения живота с перилами. Он выворачивает белобрысому кисть, тот с воем выпускает оружие. Пистолет падает на нижнюю площадку, переваливается через край и летит в воду. Оба мужчины вымазаны в крови, и, увы, эта кровь не Фурункула. Он слабеет, противник вновь оказывается лицом к нему, я вижу, как он расчётливо бьёт в рану, и сама испытываю боль. Почему-то из всей палитры цветов остались только чёрный и красный. Мутит, смежаю веки. Когда вновь начинаю видеть, он опять стоит за спиной белобрысого бандита, а тот тщетно пытается оторвать его руки от шеи. Резкий поворот локтя, и Фурункул кулём валится на пол. На миг встречаюсь с его глазами, и он уже ищет взглядом, где крепится верёвка, на которой я вишу.
  И тогда я услышала резкие, редкие хлопки. Не понимаю, откуда вышел Водяной, где он прятался всё это время. Покачивая головой, он хлопал в ладоши.
  - Вот это шоу. Ты превзошёл все мои ожидания, парень. Она хоть того стоит? Что ж, так уж и быть, заслужил. Она мне больше не нужна.
  Он не пошевелился.
  - Ну что же ты? Забирай свой приз.
  - Заберу, не сомневайся. Но сначала ты расплатишься по счётам, старый похотливый козёл.
  Кажется, я была потрясена не меньше Водяного. Только тогда в полной мере осознала, какое чувство скрывалось под маской преданности. Отказываясь от собственной сути, он носил не единственную маску. 'Цепной пёс Папы', так его порой называли. Не скоро же я подумала о том, что, перегрызая по команде чужие глотки, этот пёс мечтал порвать горло хозяина.
  Я видела, как Водяной попятился. Едва заметно, на крошечный шаг... но я видела, что он боится.
  - Ты знаешь, что у меня четыре жены, но ни одна не родила мне ребёнка, который не умер бы в младенчестве. Со временем ты получил бы всё.
  - Мне не нужно твоё 'всё'. Нужно лишь, чтобы ты ответил за то, что сделал с моей матерью и со мной. И узнал, за что платишь.
  - Что я... сделал?.. Что я сделал?! Твоя мать была сумасшедшей, это она устроила тот пожар! Она не раз пыталась покончить с собой и наконец ей это удалось. И разве я толкал тебя в огонь? Ты сам туда полез! Так в чём ты меня обвиняешь?
  - Ты не различаешь причины и следствия. - Он зажал левую руку выше локтя. Между пальцев потекло красное. - Она сошла с ума из-за тебя.
  Водяной кивнул, отступая ещё на шаг. Не может же он не понимать, что дальше пятиться некуда! Дальше только пропасть и я.
  - Вот, значит, как... Что, и не отравился за столько лет этой отравой? Ну да что уж теперь, вижу, ты твёрдо намерен убивать. А не думал о том, что с моей смертью твоя жизнь потеряет смысл?
  - Это не твоя забота.
  - Вовсе нет, - покачал головой Водяной. В его руке появился нож.
  - Ещё на что-то надеешься?
  - Нет. Куда мне, старому больному человеку с тобой тягаться? Просто хочу быть уверенным, что твоя жизнь потеряет всякий смысл.
  Мы вместе поняли, что задумал Водяной. Но он не успел, а я и не могла ничего сделать. Всё произошло почти одновременно: оборвалась надрезанная верёвка, я полетела вниз, спрыгнули двое мужчин.
  Я тонула. Беспомощная сломанная игрушка в бурном потоке воды. Меня крутила и швыряла чудовищная мощь. Шумела кровь в ушах, гудела и рокотала бурлящая масса кругом меня, подо мною, надо мной... Болезненно и глухо сокращалось сердце, разрывались лёгкие. И вдруг всё прекратилось. Меня бережно вынесло на поверхность. Ярящееся чудовище успокоилось, кругом разливалась ровная гладь.
  - Где Водяной? - шепчу, не успев ещё толком надышаться. Он намечает движение подбородком. Смотрю назад, через его плечо, облепленное потемневшей от воды тканью, и не понимаю, как мы смогли выбраться из ада беснующихся потоков. Мы - смогли, но хозяина Эсперансы не видно было на поверхности. Не очень-то помогла ему власть. Водяной утонул. Звучит абсурдно. Но, тем не менее, правда.
  Я чувствовала, что каждый шаг даётся ему всё тяжелей. Слышала затруднённое дыхание, видела расширенные зрачки. Его глаза казались почти чёрными, с тонким ободком светлой, будто выцветшей радужки.
  - Пусти... сама дойду. - В этом я вовсе не была уверена. Он будто и не слышал, действуя как механизм с заданной программой. Мы добрались до бетонного 'берега', вода уже не доставала ему до бедра. Ещё пара метров, и он тяжело опускается на колени, не выпуская меня из рук.
  - Помнишь... ты спрашивала... а я не ответил...
  Откуда-то из глубины поднимается холодная волна. Снаружи - начинает знобить от страха. Я понимаю, о чём он, и цепенею от дурного предчувствия, оно сковывает крепче верёвки, которая всё ещё охватывает запястья.
  - Сказал, что когда-нибудь... - он тяжело сглатывает, вес его тела почти полностью ложится на меня. - Кристиан...
  Судорожно киваю. Мне стало ясно, отчего он только теперь может назвать своё настоящее имя. Со смертью Водяного он перестал быть Ублюдком.
  - Кристиан... - голос дрожит. Имя звучит как мольба, как молитва.
  Господи, как он бледен... Словно вода вымыла из его лица все краски, и оно стало будто старый выцветший рисунок. Опускаю взгляд... и внутри уже не холодная волна - ледяные иглы. Они промораживают меня насквозь, как воду на морозе.
  По ровной глади тянутся розовые струйки. Лёгкие, как сигаретный дым... Сперва бледные и редкие, но вот уже вода сплошь окрасилась в один цвет. Я стояла по пояс в крови...
  Раздёргиваю зубами узлы верёвки. Они набрякли влагой, никак не могу ухватиться, меня всё сильнее бьёт дрожь. Наконец верёвка змеёй соскальзывает в воду.
  Обрывая пуговицы, стаскивая с него рубашку. Простреленное предплечье. И две крошечные сочащиеся алым ранки в груди. Руки бессильно опускаются.
  - Это Крыс зацепил... Даже не сразу почувствовал... боли не было.
  Крыс... Всегда чувствовала исходящую от него угрозу. Видела в день смерти Верити, когда бредила наяву. Будто кто-то подсказывал, делал знаки... может быть, даже сама Верити. Я увидела... но не поняла, не сумела предотвратить.
  Всхлипывая, принялась рвать рубаху на лоскуты. Ткань поддавалась с трудом, а мерзкий голосок ядом вливался в сознание: что толку, он уже мёртв. Он мёртв с той секунды, когда пули вошли в тело, но тогда ему было за что бороться. Он попросил у смерти отсрочку. Не мог уйти, не отомстив и не уверившись, что ты в безопасности. Теперь, когда долги отданы, он умирает.
  - Виллоу... пожалуйста, улыбнись. У тебя такая красивая улыбка...
  Вместо этого я разрыдалась, тычась лицом в его мокрое от воды, крови и слёз плечо. Он вздохнул, тяжело и очень устало.
  - Вил... ради меня.
  И я улыбалась, кусая губы, слепая от слёз. В груди ширился, подступая к горлу, звериный вой. Улыбалась, пока не почувствовала, что он уже не дышит. И тогда закричала, и мой крик перекрыл грохот падающей воды.
  Мне казалось, что я умерла. Или стою на пороге смерти. Я видела то, чего не может видеть живой человек.
  Меня окружали тени тех, кого уже не было в этом мире. Они парили над водой, и влажная гладь оставалась неподвижной. Ещё немного, и у меня, семнадцатилетней, разорвалось бы сердце, слишком много было в нём любви и ненависти.
  - Убирайтесь! Предатели! Вы все оставили меня, вы, которые говорили о любви! Почему вы все уходите?! Почему? - И любовь тут же взяла верх над ненавистью: - Возьмите меня с собой! Папа!
  Не старый ещё мужчина, но с почти полностью поседевшими когда-то светлыми волосами и морщинками вокруг глаз виновато отводит взгляд.
  - Я всегда желал только счастья своим любимым девочкам. Видит Бог, я сделал всё, что было в моих силах. Оказалось так мало... Ты ведь почти не знала меня, Вилли...
  - Мама!
  Невысокая хрупкая женщина, плача, теребит кончик алого шарфа.
  - Прости, если сможешь, Виллоу... Я так виновата перед тобой и Верити... Виллоу! Ты сильная, доченька, я вижу, знаю! Ты не поступишь, как я, ты всё выдержишь.
  - Паук!
  Прямой взгляд тёмных глаз. Паук кажется выше и моложе. И обе руки у него целы. Не опуская глаз, он качает головой. И выпрямляется. Пережимает горло, когда слышу его тихий ровный голос.
  - Ты не видишь этого, но я всегда рядом. Не нужно оборачиваться, достаточно просто знать, что тень всегда за твоим плечом.
  - Дядюшка Адам!
  Добрый старик отчего-то счастлив, но стыдится это показать. Где-то там он счастлив, пока я мучаюсь здесь. Что он нашёл, воспарив над Эсперансой? Или кого?
  - Оставайся такой и впредь, внученька. Я молюсь за тебя, как и обещал. И... спасибо тебе, Виллоу.
   Киваю, лицо старика расплывается от слёз. Наверное, режет глаза это ослепительное сияние...
  - Верити...
  Я уже не могу плакать, вместо всхлипа вырывается протяжный вздох. Тяжело дышать. В волосах сестры блестят от капелек воды синие цветы, которые я когда-то ей подарила.
  - Вил... - Она глубоко вздыхает. Я вижу, что ей очень многое хочется сказать. Но она делает над собой усилие и сжимает губы, моя гордая несгибаемая сестра... - Всей своей жизнью я пыталась сказать тебе одно: нужно бороться. За воду, за счастье, за любовь. У тебя есть силы, сестрёнка. У тебя есть сила. Борись, Виллоу. А мы поможем.
  Они опускались мне на плечи, их бесплотные руки. Неосязаемые, они вливали осязаемые силы. И я почувствовала себя чем-то большим, чем глупенькая девочка Виллоу.
  - Я буду улыбаться для тебя, Кристиан. И плакать, и смеяться. Я буду встречать с тобой закаты и рассветы, и думать о тебе, и видеть с тобой сны. Я буду растить наших детей. Я буду с тобой, столько, сколько ты захочешь.
  Тогда мне не было дела до того, как тонны воды разом очищаются от вредных примесей, как исцеляется земля Эсперансы, как налетевший ветер разгоняет вечный смог над городом. Я не видела ничего этого, да и увидев, вряд ли обратила бы внимание. Это стало важным после, а в те минуты имело значение только то, что растворённая в воде кровь вновь вскипает на поверхности... потянулись розовые струйки, лёгкие, как сигаретный дым... Сперва бледные и редкие, но вот уже вода сплошь окрасилась в один цвет. Кровь втекала в раны, возвращаясь в покинутое тело. А когда впиталась последняя капля, раны закрылись, не оставив после себя никакого следа, кроме прорех на одежде.
  - Спасибо, - шепнула я милым теням. Они улыбались и таяли в отблесках нездешнего света. Стирались, словно карандашные наброски, но я уже знала, что видеть не обязательно. От этого они не станут дальше.
  - Виллоу? - Кристиан недоумённо озирался, осматривал себя в поисках ран и не находил их. Опасливо пытался вдохнуть воздух и удивлялся тому, как легко дышится без пуль в груди.
  Я протянула руку, ладонью стирая шрамы с его лица. Улыбнулась в широко распахнутые светлые глаза и потеряла сознание.
  Я не просыпалась четверо суток и пропустила всю суматоху.
  Закрываю толстую тетрадь и с наслаждением потягиваюсь, откинувшись на спинку стула. Так много пережито, так много исписано страниц...
  Теперь над Эсперансой всегда красивое небо. Вот уже десять лет оно не затянуто пыльной завесой. Ярко-синего цвета, как ему и должно быть. Ярче только глаза моего старшего сына, который сейчас с хрустом разгрызает спелое яблоко, корпя над математическими задачками. В Эсперансе каждый знает вкус сочных плодов. Люди забыли о том, что у воды может быть другая степень фильтрации помимо высшей.
  Сколько воды утекло с тех пор, когда мы с Верити жили в Аду, и я могла увидеть небо, только поднявшись в Чистилище. Сегодня мне исполнилось двадцать восемь лет. И я гадаю, какой сюрприз ждёт меня вечером. Судя по тому, как хитро переглядываются мои любимые мужчины, они подготовили что-то особенное.
  Адаму уже стукнуло десять, и он считает себя взрослым человеком. Во всей Эсперансе не сыскать второго такого непоседу и затейника. Он ужасно гордится тем, что отец недавно позволил ему полетать на гравимобиле, в своём присутствии, разумеется. Адам никогда не скажет: 'я устал', 'мне страшно', 'не хочу', 'не надо'. Он будто на солнечных батареях, наш любимый мальчик 'хочу всё знать, перепробовать и исследовать'. Иногда задумываюсь, не случайно ли он родился таким, наш ранний ребёнок, дитя первой ночи, наполненной отчаянием, надеждой и страстью. Его появление на свет стало неожиданностью, первой серьёзной проверкой в совместной жизни. И одновременно - самым зримым и драгоценным доказательством крепости и истинности наших чувств. Мы с Кристианом прошли сквозь страх, предательство и опасности, достойно справились и с экзаменом размеренной повседневности.
  Каких трудов нам с мужем стоило узнать имя Паука! Казалось, что это невозможно, но я не желала называть младшего сына иначе, чем именем дорогого человека, которому была стольким обязана. И вот, когда мы уже отчаялись, нам улыбнулась удача.
  К рождению Анри готовились заранее, с самого начала он был желанным ребёнком. С Адамом мы не спали ночами, валились с ног от усталости. Стоило нам задремать, как этот краснощёкий карапуз мощным воплем требовал родительского внимания. Мы с Крисом освоили науку мгновенно проваливаться в сон в короткие минуты передышки, в сомнамбулическом состоянии идти на крик и бездумно бормотать колыбельные, усыпляя скорее друг друга, чем своё взыскательное чадо. Анри не доставлял никаких хлопот, если и хныкал, то как-то деликатно, будто извиняясь за причинённые неудобства. Теперь, когда он подрос, это тихий вдумчивый мальчик. Он не деятель, как старший брат, скорее созерцатель. Братья совершенно разные, но уживаются исключительно мирно. Они неразлучны.
  Кристиан поднял взгляд от расчетов и улыбается, встретившись со мной глазами. Мы женаты уже десять лет, но эта цифра не укладывается нам в головы. Чувства остались прежними, нимало не потеряв в силе с тех безумных дней, когда мы оба ходили по краю. Из людской памяти почти изгладилось, что его когда-то называли Ублюдком и он носил несколько масок. Водяным теперь разве что стращают непослушных детишек, когда те чересчур расшалятся. Изменилось многое, и мне хочется надеяться, в лучшую сторону. Разумеется, ещё предстоит сделать немало... да что там - объём работы таков, что пасует воображение. Но мы ещё молоды, в Эсперансе хватает трудолюбивых рук и ясных умов. Подрастают детишки, а значит, в Эсперансе всё же живёт надежда.
  Оставив мальчишек, выходим с Крисом на балкон. Смотрим на растущую луну. Небо прочерчивают гравимобили.
  - Как вы?
  - Сегодня впервые толкнулась.
  - Уверена?
  - Киваю, понимая, о чём он.
  - Она приснилась недавно. Счастливая, смеющаяся. Сказала: 'ждите в гости, скоро буду'.
  - Мальчишки давно сестрёнку просят, - улыбается муж.
  Прижимаюсь к его тёплому боку. Крис укрывает от ветра полой куртки. Воздух звонок и чист, до нас доносится смех и пение. Будет им сестрёнка. Жмурюсь на солнце. У меня и имя давно приготовлено. Верити.
  
  
  
  
  Примечания:
  Баррель - мера объёма, 163,656 л.
  Галлон - мера объёма, 4,546 л.
  Стоун - мера веса, 6,35 кг.
  Унция - мера объёма, 28,3495 мл.
  Эсперанса - надежда.
  
  
  
Ноябрь 2011 - февраль 2012.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Гатаулин "Вирусапиенс" Е.Звездная "Хелл.Обучение наемницы" Е.Малиновская "Демон-хранитель. Сделка" А.Флим "Я - лорд звездной империи" А.Кувайкова "Друзей не выбирают. Эпизод 1" А.Вербицкий "Испытания на прочность" И.Сафина "Принц для роскошной женщины" А.Илларионова "Оборотни Его Величества" М.Князев "Полный набор-5. Бог Дракон" А.Баренберг "Вторым делом самолеты. Выйти из тени Сталина!" В.Гвор "Прорыв выживших. Враждебные земли" Ю.Скуркис "Роковое наследие" А.Радов "Изгой: Начало пути" В.Горъ "Граф-3. Клинок его Величества" В.Хватов "Ядерная осень" А.Валерьев "Объект Родина" В.Коротин "Броненосцы победы" Я.Денисенко "Закон сильного" О.Виноградова "Непристойное предложение" М.Михеев "Путь домой" Е.Никольская "Мой огненный и снежный зверь" О.Шовкуненко "Оружейник-2. Бой без правил" В.Поляков "Чернокнижник" О.Говда "Рыцарь" Ю.Иванович "Лиходеи Апокалипсиса" Н.Кузьмина "Летящая против ветра" В.Поселягин "Я - истребитель"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"