Дементьева Марина: другие произведения.

Три запрета Мейвин

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
  • Аннотация:
    Заприте двери, люди, закройте ставни - гуляет Дикая Охота!
    Над Лейнстером и Мунстером, над Коннахтом и Уладом, над Миде и Тарой мчит она, и неудержим её от века заклятый бег.
    Ознакомительный фрагмент.
    Стилизация. Вольное обращение с героями кельтской мифологии. Анахронизмы и прочие ляпы неизбежны.
    UPD Герои действуют в рамках иной системы представлений и ценностей. Словарь
    Иллюстрация Saimain, более прочих подходит под образ Самайна

  
  
  Я родилась на излёте осени, в ночь, когда самые отчаянные смельчаки становятся домоседами, и самые неприветливые хозяева не откажут путнику в приюте. В ночь, когда в каждом доме пекут рогатые хлеба, чтоб скот был тучен, чтоб мор обходил стороной, чтоб полнились хлева приплодом...
  И первый мой крик слился со свистом и воем Дикой Охоты.
  
  Хоть и не принадлежали мы к княжеской крови, род наш славился в богатом Лейнстере. Отец мой был одним из тех, кого называют "хозяин стад", и, когда пастухи выводили на выпас наше богатство, луга становились пестры.
  И дом наш был изобильною чашей - едва ль не каждый год матушка дарила отца сыном. Надёжна опора семьи, будет кому передать нажитое - пятеро сыновей в доме Лири, главное его достояние. И как иначе - ведь и властелин всех земель нищ, если на нём пресечётся род.
  И радоваться бы матушке тому многому, что дано ей: заботливому мужу и здоровым детям, надёжному крову и огню в очаге, но всё чаще тоска отравляла её кровь.
  - Если бы боги послали мне дочь, стало бы счастье моё полным.
  Напрасно увещевала её моя прабабка Орнат:
  - Опомнись, неразумная! Разве мало ты имеешь? Гляди, как бы не довелось пожалеть однажды, что всё, чем владела, отнято! Остерегись: достигнут твои жалобы слуха тех, кто любит жестокие шутки! Им забава, нам же - пытка.
  - Всё так, - соглашался отец, который всегда прислушивался к разумным советам старухи. - Всё так, Орнат, но и Гранья говорит верно. Много бы я отдал, чтоб растить в своём дому ласковую дочь.
  Поразмыслив некоторое время, Орнат ответила им так:
  - Когда нет своего ума, не поможет и заёмный. Что ж, раз так велико ваше желание, кого просить о его исполнении, если не Бригид? Она сама мать и покровительствует роженицам, быть может, богиня прислушается к вашему горю. Как наступит Имболк, принесите в дар Бригид цыплёнка, которого следует закопать на пересечении трёх ручьёв.
  
  В Имболк, врата весны, льются сладкие реки молока и мёда.
  В Имболк всё сущее радуется победе несущего жизнь тепла над зимней стужей.
  В Имболк славят триединую богиню Бригид - мать, ремесленницу, филиду.
  Имболк - радость рождения. Счастливо дитя, рождённое в Имболк, ведь несёт в себе священный пламень Бельтайна.
  В Имболк не раскрывают возлюбленным объятья. Несчастно дитя, зачатое в Имболк, ведь родится в Самайн, когда рушатся преграды меж мирами, гибнут боги, и встречаются с судьбой герои.
  
  Родители поступили, как наказывала им Орнат, и спустя некоторый срок стало известно - богиня Бригид благосклонно приняла дары и вняла просьбам.
  - Нынче всё по-иному, - с затаённой улыбкой приговаривала матушка, ладонями оберегая тяжелеющее чрево. - Не так было, когда носила сыновей.
  - Вот родится наша доченька, нечего будет и желать, - вторил ей отец и не знал, чем бы ещё побаловать жену на сносях.
  Оглядчивая Орнат помалкивала.
  
  Заприте двери, люди, закройте ставни - гуляет Дикая Охота!
  Над Лейнстером и Мунстером, над Коннахтом и Уладом, над Миде и Тарой мчит она, и неудержим её от века заклятый бег.
  Уже спущены со сворок белые псы Охоты, уже осёдланы белые кони Охоты, уже перепоясались оружием воины Охоты.
  То не зарницы сверкают в небесной хмари - то высекают искры подковы снежных коней, развеваются по ветру их огненные гривы, тускло сияют доспехи охотников.
  И не грозовые раскаты разносятся по небесам - то взвиваются хлысты, то поёт боевой рог вожака, созывая преданную фианну, и соратники отвечают ему слитным кличем.
  От Нок-на-Рей скачет заколдованный отряд о девятью девяти всадниках и до рассвета проносится в облачных вихрях чрез земли Эрин, от края до края...
  Прячьтесь, люди, гуляет Дикая Охота!
  Прячьтесь...
  Но помните...
  Не уходят без добычи Охотники.
  
  Говорящие с духами рождаются в Самайн.
  Нарушивших гейсы настигает рок в чёрные ночи безвременья.
  
  В дому нашем готовилось традиционное угощение, когда матушка с криком схватилась за окаменевший живот, расколотив мису с мёдом.
  - Началось!..
  - Что ты, Гранья? - побледнел отец. - Нынче!..
  Ни уговорами, ни угрозами, ни посуленной наградой невозможно было выпроводить слуг из дому, звать повивальную бабку. Покорные хозяйской воле сделались дерзкими, ретивые - робкими, безрассудные - осторожными.
  Тогда отец сам надел шерстяной плащ и вышел за дверь. Он увидел, что с севера и запада идёт великая буря, и видел в ней сполохи и тёмные очертания.
  Повитуха в страхе заперлась, а на стук и призывы лишь вопила из-за двери, что не выйдет за порог по доброй воле, пускай хоть волокут её в мешке, как овцу.
  Тогда, видя, что от глупой старухи не будет проку, отец бросился к дому Орнат, которая была сведуща в искусстве врачевания, и поистине двигало им отчаяние, так как путь предстоял неблизкий. Прабабка не жаловала людского общества и жила наособицу, одиноко, без родни и слуг.
  Помня страх слуг и повитухи, отец предуготовился к долгим уговорам, хоть бы и на коленях пришлось молить Орнат о помощи.
  Прабабка тотчас отворила, точно ждала на Самайн полночного гостя.
  - Пойду! - ответила без раздумий. - Мне терять нечего - отжила своё, да и едва ли Охотники позарятся на такую неказистую добычу.
  Наказала малость обождать и споро собрала узелок.
  - Ну, теперь готова. И обереги тебя боги глядеть по сторонам! - остерегла, глубже надвигая капюшон. - Глаза солгут, а правда нынче хуже лжи!
  Отец последовал её примеру. Так, едва ли не ощупью добрались они до дому.
  Там пряталась по закутам челядь, да жались друг к дружке братцы, напуганные внезапной и страшной хворью матери, но их некому и некогда было утешать.
  Матушка корчилась на постели, и белые простыни под нею сделались красны.
  В этот раз для неё и впрямь всё было иначе.
  - Я не думала... не ждала прежде Йоля, - простонала она, будто себе в оправдание, а, завидев Орнат, воскликнула со вздохом облегченья: - Благодарение богам, ты здесь!
  - Рано! - нахмурилась Орнат. Она и сама когда-то родилась в Самайн и знала, чем чревато рождение в беззаконные ночи.
  - Ты поможешь мне! Теперь, когда ты рядом, всё будет хорошо - со мною и моей дочерью, - шептала матушка с тихой улыбкой, так велика была вера в Орнат и её искусство.
  Братцев насилу удалось уложить, и сон их был беспокоен и некрепок. Опустив голову на край широкой лежанки, отец смотрел на обнявшихся во сне сыновей и не мог сомкнуть глаз.
  Тряслась и прогибалась кровля, точно снаружи ударяли по крыше не дождь и не град, а подкованные копыта.
  Орнат, настороженная и мрачная, как ворона, вышла к отцу, на ходу вытирая ладони.
  Отец глянул, и заледенело внутри - руки её были по локоть красны.
  Из жениной спальни уже не кричали, достигали слуха лишь слабые стоны, да у кричавшей не доставало сил и дыхания уже и на эти слабые жалобы.
  - Ступай за мной, - велела прабабка и ушла, не оборачиваясь.
  Отец деревянно поднялся и пошёл, будто в чаду, думая, что Орнат ведёт его попрощаться с женой. И от порога бросился к ней, благодаря богов за то, что она ещё жива.
  - Прости, - шептала матушка, протягивая к мужу слабые руки. - Обними за меня сыновей... Найди им добрую мать, а себе хорошую жену...
  - Ты - моя жена и мать моих сыновей. Другой не будет, Гранья...
  - Держи её. Да смотри мне, крепко держи! - Орнат развернула нетронутый узел и достала нож с тёмной от времени рукоятью.
  - Что ты?.. Заколоть меня задумала?! Что ты делаешь!
  - Спасаю ваши жизни, - ответила Орнат, прокаливая лезвие в огне...
  Это случилось одновременно - раздался мой крик, и торжествующе расхохоталась буря.
  - Ты сотворила чудо, - неверяще шептал отец, держа в объятиях живую жену и живую дочь. - Ты волшебница!
  - Мне помогли, - ответила на это прабабка и больше в ту ночь не промолвила ни слова.
  
  Рождение моё не обошлось матушке даром. Шестые роды иссушили её чрево. Но подрастало уж пятеро крепких сыновей - продолженье роду, дождались и дочки-помощницы, и такая плата не показалась несправедливой.
  
  Хоть отец мой и любил матушку с отрочества, а когда детское чувство возмужало вместе с ним, остался верен ей даже в помыслах, справедливо признать, что ни матушка, ни отец, ни кто-либо из близкой им родни не выделялся меж прочих яркой красотой.
  Когда меня, совсем малютку, принесли Орнат, она долго молчала, укачивая меня на коленях, и горькие складки пролегли в углах безгубого рта.
  - Не от людей такая красота, но от народа холмов. А они никогда и ничего не дают даром. Придёт срок - затребуют своё и не продешевят, возьмут с лихвой.
  Но счастье отца и матери было велико и беспечно, чтобы прислушиваться к мрачным посулам прабабки. А она, верно, из жалости, полюбила единственную внучку пуще гомонливых внуков.
  За красоту и чудесное спасение меня назвали Мейвин, хоть Орнат и не по душе пришлось это имя.
  Когда я подросла и достаточно окрепла, из потаённых гротов и дубрав пришли в наш дом три друида, и младший из них по годам был ровесником Орнат, среднему она годилась в правнучки, а старший был так древен, что никто из живущих не знал, в какие тёмные времена он родился.
  Отец с почётом принял старцев, и три дня они спали в нашем доме на лучших постелях и ели у нашего стола лучшие блюда, а к вечеру третьего дня, как то завещано от века, назначили мне три запрета.
  И первый гейс за то, что родилась свободной от свободных отца и матери.
  И второй за то, что живу, хотя должна была умереть.
  И третий за то, что могу видеть духов...
  хоть это скорей проклятие, чем дар.
  И первый гейс - не плясать с волками у майских костров.
  И второй - не продавать себя, свободную, в неволю.
  И третий - не лгать, всем сердцем желая открыть правду.
  И отец, и мать поклонились старцам многими дарами, посчитав гейсы необременительными.
  Прошли годы, и я дивилась своим запретам. В самом деле, чего проще: не делать того, что не мило, того, что и вовсе неисполнимо?
  Братья маялись, считая окна в домах, проверяя пищу, выбирая дороги...
  Их сестра радовалась беспечно обманной лёгкости гейсов.
  
  Говорящие с духами рождаются в Самайн.
  Я очень рано испытала на себе правдивость старинного поверья.
  И чьи-то руки, тонкие, гибкие, как ветви, качали мою колыбель, когда утомлённая матушка засыпала над рукоделием.
  И чьи-то лица, узкие, нечеловечьи, заглядывали в мою зыбку, и я смеялась, ничуть не боясь, и пыталась ухватить за концы растрёпанных косиц с вплетёнными в них травинками, перьями и дырявыми камушками.
  И чудн`ые существа дурачились и кривлялись, и корчили рожицы, и наперебой щебетали о чём-то своими птичьими голосами, и пели дивные колыбельные, под которые я засыпала скорей, чем если бы меня убаюкивала матушка.
  Я не разбирала слов, лишь протяжный однозвучный напев, точно ветер, задувающий осенними вечерами в печных трубах.
  Поначалу матушка закрывала глаза на то, что маленькая дочь подолгу наблюдает из люльки за пустотой и следит за воздухом глазами. Но дочь росла, и странности росли вместе с нею. Матушка лишь качала головой, когда я играла с кем-то незримым.
  Помню то удивление, когда я поняла, что ни родители, ни братья, ни многочисленные домочадцы не могут видеть моих чудесных друзей.
  Никто, кроме Орнат.
  Никого из всей родни не было для меня ближе Орнат. Лишь она могла понять меня.
  - Раз уж Та Сторона и без того дотянулась до тебя, полагаю, от моего учения не будет вреда большего, чем есть. Я всё равно что сухая ветвь, так пусть же мои умения прорастут в тебе, молодом побеге, и послужат во благо.
  И прабабка научила меня огаму и гаданию на тисовых табличках, преданиям старины и свойствам растений, толкованию знаков и снов и искусству врачевания. Когда я подросла, она сделала меня своей помощницей, а после, когда я стала девушкой, доверила управляться в одиночку. Со всей округи к Орнат шли за советом и помощью; со временем стали идти и ко мне, зная, что я - преемница Орнат.
  Но всё то позже, а пока я была мала, отличалась от прочих детей лишь особым зрением, способностью видеть сквозь завесу меж двух миров. Для меня резвились в зарослях боярышника шалуньи из дивного народца, тогда как прочие видели лишь, что ветви дрожат, осыпая листву, в полное безветрие.
  Росточком они были с трёхлетнего ребёнка, но сложены как взрослые люди. Нарядами им служила листва и паутина, и невесть что ещё. Нездешние узкие лица, прозрачные зелёные глаза по-кошачьи большие и оттянуты к вискам, а рты широки и почти безгубы. Я никогда не умела толковать диковатое выражение этих лиц, возможно, оттого, что человеческие чувства были им, по большей мере, чужды.
  Бывало, когда я ложилась спать, они выглядывали из углов, свешивали лохматые головы из-под балок, хихикая и подбадривая друг дружку, подбирались-подбегали поближе. Я не препятствовала. Тогда, осмелев, они устраивались в головах и в ногах моей постели и с боков, доставали крошечные гребни из пожелтелой от времени кости и почерневшего орешника и вдевали в мои волосы, легонько касались холодными пальчиками лба и щёк.
  - Мейвин, красавица Мейвин... - шептало и шелестело со всех сторон.
  - Косы Мейвин - осеннее золото...
  - Очи Мейвин - весенняя зелень...
  - Кожа Мейвин - зимняя белизна...
  - Губы Мейвин - летняя сладость...
  - Поступь Мейвин - лебединый полёт...
  - Голос Мейвин - чистый ручей...
  Под их разноголосье я засыпала, но и во сне всё слышалось: 'Мейвин... Мейвин!' - то тише, едва угадываясь, то громче, взвиваясь до крика.
  Утрами я подолгу возилась, распутывая узлы, выбирая из волос смятые цветы и сухие веточки, блестящие вороньи перья и прочий лесной сор.
  Но порою приходил он, и при его появлении озорницы с потешным писком порскали прочь.
  Он был прекрасен, как видение, но вселял смутный страх.
  На плечах его дремали северные ветра, а волосы казались седы от первого снега, и из мглисто-серых глаз смотрела осенняя буря. Он был одет, как знатный воин, в мшисто-зелёные одежды, и при поясе висел боевой рог - богато изукрашенный, но расколотый.
  Иногда с ним были псы - белые звери, в холке выше пояса рослого мужчины, но ложились у его ног, послушные ему, точно ласковые кошки.
  Стоило ему войти, в доме застывала вода, а стены покрывались инейными узорами.
  Поутру матушка украдкой смахивала слёзы рукавом, затирая борозды от когтей, оставленных белыми псами. А вокруг усадьбы находили множество отпечатков сапог и конских копыт, но лишь одни следы вели в дом.
  Я одна знала, чьи.
  Беды обходили дом наш стороной, миновали и мор, и болезни, и случайные раны.
  Я одна знала, кого за это благодарить.
  Чаще он просто молчал. Появлялся за полночь, всегда неслышно, как бесплотный дух. По холоду ли, неотлучному его спутнику, не смевшему, правда, проникнуть сквозь преграду одеяла, или же благодаря некоему особому чутью, но я всегда угадывала его появление. И в мягкой полудрёме наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц, за тем, как он становится в дальний угол, превращаясь в едва различимый силуэт во мраке, и замирает там, скрестив руки на груди, надолго, совсем без движения. Он знал, что я подсматриваю, и я знала, что он знает, но ни он, ни я не нарушали условий игры. Я засыпала и просыпалась - он оставался на прежнем месте. И исчезал лишь с рассветом.
  Я знала - он бережёт мои сны.
  Реже он приходил почти засветло, на миг разминувшись с солнцем, приходил с сумерками. Тогда он садился в изголовье моей постели и рассказывал долгие истории о тёмных временах на границе порядка и хаоса; он говорил о богах и героях, говорил так, словно видел их своими глазами, как я видела его.
  Предметы отбрасывали сине-сиреневые тени, и тени шевелились, отползая и вырастая. Забывая дышать, я слушала приглушённый голос, выплетающий дивную ткань повествования, и ещё и во сне продолжала видеть сражения и заговоры, встречи и расставания, рождение и смерть легенд.
  Я просыпалась, бережно укрытая одеялом, и потягивалась, улыбаясь рассвету.
  Он приносил мне чудесные подарки, созданные - даже тогда я понимала это - не человеческими руками. Дивные ткани, тонкие, как летучая осенняя паутина, прочные, как стальное плетение, и тёплые, как зимний мех. Изменчивые зеркала, в которых порой отражалось не то, чему следовало. Жемчуга, которые и светлым днём отражали лунное сияние. Браслеты, обручи, ожерелья - и я не знала кузнеца, которому хватило бы умения выковать такое чудо. Спелые плоды, которые и в тёмные месяца хранили тепло лета.
  - Бабушка, ты всё знаешь! - твердила я с запальчивой уверенностью. - Кто он? Как его имя?
  Бабушка усмехалась непреклонной детской наивности.
  - Если захочет, он сам назовёт тебе его. А нет - так не стоит и спрашивать.
  Однажды, набравшись решимости, всё же спросила. Но о другом.
  Что ему во мне? Такому красивому, владеющему столь многим, чьему - не слову даже, движению ресниц - послушны фейри?
  Он помедлил, не зная, как разъяснить человеческой девочке вещи, непростые для понимания и сведущего человека.
  - Однажды мне случилось полюбить... и потерять ту, которую любил. Ты носишь её имя и не уступишь ей в красоте. Ты - моё спасение и моё предназначение.
  Тогда я в растерянности закусила губы. Не наскучит ли ему ждать, пока ребёнок станет женщиной?
  Он тихо засмеялся, развеяв наивные сомнения.
  - Мейвин, маленькая Мейвин... Я ждал тебя вечность, что мне несколько лет? Засыпай, маленькая королева...
  Той ночью мне снилась рядом с ним женщина, такая, какой я обещала стать, перешагнув порог молодости, какую рисовали зеркала и воображение. Только глаза на её лице казались неузнаваемыми, чужими.
  Непокойные, голодные глаза.
  Тем же утром, прежде чем родные успели проснуться, я убежала к Орнат, в дом на высоком пригорке. С кем мне было и говорить о ночном госте, как не с нею?
  Прабабка молола на ручном жёрнове сыпучий пряный порошок и бережно ссыпала в холщовые мешочки.
  - Как это возможно - запросто знать о том, чему лишь предстоит произойти? - спросила я, прежде рассказав о ночной беседе.
  Выслушав, Орнат не спешила с ответом. Докончила работу, поправила платок, оставив на щеке тёмные разводы испачканной рукой.
  - Он из тех, для кого время не наше, не людское. Мгновение тянется веками, вечность превращается в миг. Прошлое мешается с грядущим, и в них вплетено настоящее... А ты не думай об этом. Раз уж вышло так, как вышло, ничего не поделать.
  
  Братья давно позабыли беспечные детские игры, превратившись в рослых, плечистых молодцов, с лёгким нравом, умелыми, не боящимися никакой работы руками. Любили они добрую шутку и весёлую забаву, много было у них друзей, а врагов не нажили. Вставали они прежде всех работников, а ложились позже всех, и каждому находили участливое слово, тверды были в невзгодах и крепко держались друг друга и семьи.
  И не нарадоваться бы на таких сыновей, да и на поле с самой доброй пшеницей прорастёт крапивное зёрнышко. Братьям по нраву была холостяцкая вольница, и, хоть тотчас сыскались бы для них достойные невесты, не спешили они опутывать себя жёнами.
  - Дождусь ли внуков с такими сыновьями! - горько упрекала матушка, которой давно уж недоставало в доме детского смеха. - Одна надежда на дочку.
  Но мои подруги-погодки все уж оставили девичью свободу за порогом мужниных домов. Немного охотников водиться с сестрой пяти братьев, когда хватает других, за которыми нет такой заступы.
  Братья любили единственную младшую сестру, опекали и стерегли так, что иные и посмотреть в мою сторону боялись. Стоило кому подойти ко мне, заговорить, как незлобивых улыбчивых парней точно подменяли.
  - Чего добиваетесь, чтоб Мейвин навек при вас осталась? Так-то вы любите сестру?
  На родительские укоры братья отвечали так:
  - Нет среди них достойного Мейвин.
  - Глядите, отвадите от сестры женихов, кому тогда спасибо скажет Мейвин?
  Но я знала - отец втихомолку соглашается. Гордился он мною. Хвалился:
  - Ну разве не хороша у меня дочь? Где найдёте вторую такую? С самой королевой Мейв поспорила бы красотой, и Каэр, верно, была не лучше Мейвин! Если и отдам кому дочь, то достойнейшему.
  - Молчи уж! - шипела прабабка. - А ну как слушают нас те, что завистливы? Подавай им лучшее, чем владеют люди.
  Орнат бранила меня, любя. Хитрила, беду отводя.
  Мне она говорила иное.
  - Не жди себе жениха. Знаешь, кому ты предназначена.
  Что такое это - предназначена? Или я вещь?
  Предназначена... Прежде эта мысль казалась мне приятна. Но шли годы, и я стала тяготиться встречами.
  
  Меж тем давно не знали покоя на земле Эрин. Несчастная наша родина вновь раздираема была усобицей, и щедрым подношением Морриган окропляла травы братская кровь.
  Вот уже несколько лет пустовал престол древней Тары, с тех пор, как последний король был предан и убит тем, кого считал соратником.
  Но и вероломному не довелось вкусить от кубка власти. Кто сеет раздор, пожнёт вражду, кто нечист душой, окружён себе подобными, - у гнезда стервятника не мелькнёт светлое оперенье. Кто предал сам, будет предан. Хоть убийца всего стерёгся, сгинул скорей того, кто был чужд обмана.
  А бывшие его сподвижники затеяли кровавую грызню. Не усидеть двоим на престоле Тары.
  Настало время безвластия. Все воевали со всеми, и не было твёрдой руки, чтоб обуздать смуту.
  Но тревожили народ слухи, будто жив юный племянник последнего законного короля, не дотянулись до него длинные руки предателя.
  'Мало того, что жив, - прибавляли иные, - уже собрал он верную дружину, только и ждёт нужного часа, чтоб вернуть отнятое'.
  Отец не приветствовал в своём дому подобные разговоры.
  - Не забывайте о том, что его предок приказал повесить брата моего прадеда, Байла Бесталанного, на самом высоком дереве в округе.
  - Чего вспомнил! - смеялись братья. - Сколько тому лет прошло! Верно, с сотню?
  - Да, не меньше, - поразмыслив, отвечал отец.
  - Разве не по справедливости покарал его старый король? Разве не поднял Байл мятежа?
  - Может, и так, - с достоинством соглашался отец. - А всё ж таки был он нам кровный родич.
  Порой отец бывал упрям.
  Однако ж с ним мало кто соглашался. В народе любили молодого короля, как его называли не вполне справедливо, будто бы камень Лиа Фаль уже закричал под его пятой.
  Я скоро позабыла о споре между отцом и братьями, тем паче, что очередная свара в Таре пока более ничем нас не коснулась. Близился Бельтайн, и все мысли и чаяния были связаны с предстоящим празднованием.
  
  Они пришли в наши края в канун Бельтайна, когда стар и млад собирали девять пород дерева для костров Бела. Одежду воинов покрывала пыль странствий, и они давно не ведали тепла очага, но доспехи сияли начищенной сталью, и руки не устали держать оружие.
  Они были молоды годами, но тяготы и тревоги оставили свой рисунок на лицах.
  Земляки собрались за частоколом; ворота затворили уж давно, ещё до появления отряда: о их приближении упредили пастухи, загодя уведшие стада на дальний выпас. Да воины и не таились вовсе.
  Многие мужчины сжимали в руках, что ни попадя: годящее оружие было не у каждого. Женщины, те, что послабей и совсем немощные, подхватили детишек и заперлись в домах, те, что посмелей да дюжей, остались подле мужей. От вооружённых чужаков не ждут добра.
  Отец предпочёл бы, чтоб и я ушла вместе с матерью и служанкой, но неведенье было, как по мне, много хуже явной опасности, и я настояла на своём. Чем дрожать под лавкой, лучше встретить свою судьбу подле отца и братьев.
  Но чужаки не спешили нападать и вовсе не выказывали враждебности. Из сомкнутого их строя вперёд выступил один, и он не отличался от прочих богатством одежд или надменным обращением со своими товарищами. Он выделялся иным, чему не сразу подыщешь название.
  Доблестью? Знавала я и за иными уменье в одиночку стоять перед ощерившимися кольями и копьями защитниками - словно навострило клыки исполинское чудовище. А ну как дрогнет рука обороняющегося? Кто остановит полёт иззубренной смерти? Словно бы для таких, как он, страха и вовсе нет.
  Гордостью? Но встречались мне и прежде наделённые непостижимым свойством и снизу вверх смотреть так, будто стояли мы, самое меньшее, вровень. А ведь разделяла нас крутая насыпь и высокий частокол.
  Знатностью? Хоть издали и мельком, но доводилось и мне видеть тех, в ком текла кровь древних и славных родов, и я умела распознать высокое происхождение в незнакомце, хоть бы он и не назвал имени, да и вовсе, казалось, не желал быть узнанным, но соколиную породу не спрятать за серым воробьиным оперением. Того лишь, как прямо он стоял, как держал голову, по непринуждённости движений и прямому взгляду достаточно было угадать, что предки его не возделывали землю, но мужали и умирали с оружием в руках.
  Да, не впервой мне было видеть людей доблестных, гордых и благородных, но впервые видела человека, сочетавшего в себе все эти достоинства.
  Я знала лишь одного мужчину, что был красивей его... Но красота человеческая - живая, понятная, показалась мне тогда стократ милей дикой нелюдской красоты.
  И голос вожака славной фианны был под стать его облику. Хоть говорил он и не громко, звучные слова услышал каждый из нас.
  - Я веду этих воинов. С кем из вас говорить мне?
  И хоть отец мой также ничем не выделял себя, я отметила, что чужак прежде ответа смотрел на отца и обращался к нему, чутьём угадав, кто из всех родовитей и уважаемей.
  - К дверям моего дома ты пришёл с оружием в руках, незнакомец, - пророкотал отец, - и не воинов, но горе и смерть привёл в края, где много лет не знали войны.
  Мужчина выслушал гневные слова, не переча, и никто из его воинов не вскинулся возразить поперёк вожаку, но оставались спокойны, как и он, точно и не их обвиняют.
  - Честь и жизнь мои порукой тому, что никто из нас не учинит грабежа и насилия под гостеприимным кровом, - ровно ответил он. - Наш путь был долог. Или откажете в приюте теперь, в преддверье Бельтайна? Позвольте разделить вашу радость.
  Я видела, как нахмурился, раздумывая, отец. Что он ответит? Воин поклялся, но велика ли цена клятве чужака? И всё же ему невозможно было не поверить.
  И отец решился.
  - Назови своё имя и род, чтоб я знал, кого принимаю в своём дому.
  - Я не могу ответить тебе. Но буду помнить, кого благодарить за добро.
  Я стояла обок отца и терзала плетёный поясок непослушными пальцами. Слова его были обращены к отцу, но взгляды - ко мне. И в них я читала нечто такое, что леденило сердце и зажигало кровь, и лицо моё то заливалось румянцем, то покрывалось бледностью.
  Недолго отец промедлил с ответом.
  - Отоприте ворота! - повелел он.
  Земляки не спешили выпускать из рук оружье и оборачиваться к чужакам спиной, но вожак был верен своему слову, а воины послушны ему, как пальцы послушны руке, когда она сжимает их в кулак и когда расслабляет вольно. Вот и нынче кулак разжался. Лица воинов прояснялись, и разглаживались шрамы, оставленные усталостью и невзгодами.
  Матушка вертелась, как хлопотливая рыжая белка, нещадно гоняя слуг, следя за приготовлением пищи и соблюдением порядка. К заботам о предстоящем праздновании прибавились хлопоты, как обиходить и где разместить несколько десятков мужчин. Пусть только скажет ей кто, будто она дурно исполняет обязанности хозяйки!
  Я также помогала ей, и, закрутившись, матушка, не глядя, принимала мою помощь. Но вдруг спохватилась, придирчиво оглядела меня и в притворном ужасе всплеснула руками.
  - Во что это ты одета? А ну-ка...
  Взяв за руку, она увела меня, не слушая возражений. У себя она отворила лари и вынимала одно за одним цветные платья - какие-то из них я и не видела никогда. Правда, тем платьям не сравниться было с подарками ночного гостя, но их матушка куда-то прятала, говоря, что подобные дары не приносят добра.
  Матушка заставила меня надеть самое нарядное из всех. Мои косы цвета осеннего золота опускались ниже колен, перевитые лентами. Матушка украсила меня, точно невесту или жертву. Теперь она осталась довольна мною.
  - И в кого ты только родилась такой красавицей? - Матушка даже прослезилась, но утёрла лицо передником и поторопила меня. - Наши гости, верно, голодны. Негоже обеим хозяйкам пропадать.
  Выскобленный до зеркального блеска стол ломился от яств, и никогда прежде за ним не собиралось столько человек. Братья сидели промеж воинов, благодаря открытому нраву они уж завязали дружеский разговор с недавними незнакомцами.
  Отец встретил меня гордой улыбкой - мол, какова у меня дочь! и молча указал на место поблизости от себя. Я подняла взгляд и увидела, что родители усадили меня так, чтоб по соседству оказался так и не назвавший своё имя незнакомец. Он встретил мой взгляд - верно, уже давно смотрел на меня.
  Я опустила ресницы. Матушка также была женщиной, куда большей женщиной, чем я, и женским чутьём угадала, что он совсем не прост, что он из рода знатного и богатого, и летает высоко, не нам чета, - словом, поняла всё то, для чего мне хватило единого взгляда, первого взгляда. Но мыслями матушка зашла куда дальше меня. Пора бы найти дочке мужа. А где найти его в здешних краях, да чтоб был нам ровней, да чтоб достоин был единственной дочери-красавице? А и неоткуда ему взяться, соседи всё люд простой. И вдруг жених сам в ворота стучит. Знатен, молод и собой хорош. Ну как такого упустить? Уж он-то смирит гордый нрав дочерин...
  Отец пил мёд, довольно поглядывал на нас и поглаживал курчавую бороду. Матушка нет-нет да бросала любопытный взгляд - как оно там? сладилось ли? И даже братья, против обыкновения, всё благосклонней смотрели на чужака - видать, нечего дурного было сказать прихожим воинам о молодом вожаке, вот и уступили братцы ему, первому, любимую сестру. Жалела я о том, что не было рядом Орнат и её мудрости. Что поделать, прабабка не жаловала шумные сборища.
  Ясно было, как день, что всё уж за меня решено. Нет, могла я норов показать, и настояла б на своём, крепко любили меня родные, хоть и не прошло б мне это даром. Могла... но хотела ли?
  Во мне, как в тихой прежде заводи, приливными волнами поднимались незнаемые дотоле страсти. И за пиршественным столом я не могла ни есть, ни пить: свежие яства тленом стыли на губах, и сладкий мёд казался горек... И взгляд мутился и блуждал, как у больной или пьяной.
  Был канун Бельтайна, а значит, от него до холодного Самайна не слушать никому долгих саг летними вечерами. Усевшись у очага, слепой филид читал 'Повесть о Байле Доброй Славы', и доныне бывшее лишь красивыми строками тревожно откликалось в сердце. Никогда прежде не внимала я с таким усердием истории о лукавстве вечно юного Энгуса, жестоким обманом сгубившего Байле, сына Буана, и Айлинн, дочь Лугайда, чтобы воссоединились они в смерти. Воистину непостижимы смертным замыслы богов!
  Женщины с поклонами поднесли слепцу угощенье, укрепить силы и смочить уста, ведь всякому известно, что по умащённому вином и мёдом горлу слова катятся глаже. Пока старец отдыхал, за дело взялись музыканты. Звуки волынок, свирелей и рожков, грянувших враз, наполнили обширный зал, точно он был не больше мышиной норы.
  Неприметней полуденной тени выскользнула я за двери, и никто не остановил меня, потому как все были на пиршестве, лишь двоих мужчин из отряда оставил стеречь наш покой знатный гость в своей воинской мудрости.
  Звёзды светили низко, точно готовые сорваться с небесных ветвей переспелые плоды. Я увидела, как на кровлю нашего дома опустилось множество ворон, громким граянием передразнивая доносящиеся изнутри звуки веселья. Зрелище дурного предзнаменованья приковало мой взор. Кому из тех, кто пирует нынче за нашим столом, судила вскоре пасть в сраженье неистовая Морриган? Иль обнаружился у ней недостаток в воинах, отдающих жизни во славу её? По чьи души разослала она крылатых вестниц?
  Я полагала, что одна на дворе, до тех пор, пока не ощутила прикосновение к руке, мимолётное, но обжёгшее, точно клеймо.
  Ночь выдалась ясной, и свет от разведённых дозорными костров достигал нас, и я узнала нашего гостя. Слух у меня был чуткий, по шороху травы и камыша я угадывала зверя или птицу, била, не целясь, и редко уходила с пустыми руками. Но если гость наш из тех фениев, что умеют бежать быстрей оленей и псов, да так, чтоб не хрустнула ветка под ногой, нет ничего удивительного в том, что я не слышала его приближения.
  Всё мужество, отпущенное мне богами, употребила я на то, чтоб не отпрянуть в смущенье и испуге, но сохранить достоинство и не допустить в голос дрожи, что выдала б потаённое во мне.
  - Зачем ты здесь, незнакомец? Отчего бродишь в глухую полночь? иль замыслил чёрной подлостью отплатить за доверие? Разве дурно привечают тебя мои родичи? или горек наш хлеб, или остыл наш очаг? Зачем крадёшься, точно вор, зачем преследуешь меня, точно злая судьба?
  Он и сам был точно в бреду, горячи были его руки, туманен взор, сбивчива речь.
  - Зачем? И сам не знаю! А раз для тебя я судьба злая, то и ты мне не на радость дана!
  Его слова жгли огнём, но, видно, гордыня обуяла меня, и замкнула уста мои холодной улыбкой. Лестны глупому девичьему сердцу подобные признанья!
  - Когда впервые увидел тебя, всё позабыл, и имя своё, и родину, и предназначенье... Кто ты? Я красавиц таких не встречал никогда и нигде. Уж не из дивного ли ты народа? Не в светлом ли сидхене дом твой и родня? Ведь не может смертная женщина владеть подобной красотой, что лишает разума и воли, без оружия и пут берёт в плен.
  - И отец мой, и мать из рода людей, и не солгу, сказав, что знает их здесь каждый. Я такая же смертная, как и ты, и не срывала летних плодов в зелёных садах сидхов.
  - Если всё сказанное тобой правда, никому не будет беды от того, что ты откроешь своё имя.
  - При рождении дано мне имя Мейвин, ибо отец и мать в родительской гордыне уравняли дочь с королевой Коннахта, славной красотой и сведущей в тайных знаниях.
  - Мейвин, чаровница Мейвин... имя твоё - дикий мёд на губах, - прошептал он в тоске.
  - И в этом ты обманулся, незнакомец. Я не колдунья, умею лишь толковать знаки да врачевать раны.
  - Раз так, излечи и мою болезнь!
  - Разве ты болен? - усмехнулась напоказ, пряча дрожащие руки.
  - Болезнь моя одна из двух, против которых врач бессилен: так сказал Фахтна Айлилю.
  - Чем же помогу тебе? В излечении этих двух недугов я не искушена!
  - Бельтайн явился мне своевременным средством! Обещай лишь, что придёшь ко мне завтра на закате и останешься до рассвета.
  По тёмному двору плясали мы странный танец: он приближался, я отдалялась. Вороны, безмолвные свидетели, наблюдали за нами диковатыми глазами ночного народца.
  Я и не заметила, когда он оказался рядом, не успела увернуться, очутившись в тенетах горячих рук.
  Но с отчаянной смелостью посмотрела в голодные глаза.
  - Этого я не могу обещать. Я приду, но сумеешь ли ты удержать меня!
  И вырвалась на волю. Верней уж - он позволил вырваться, уважив мою свободу. Не в последний ли раз?
  Не похоже, чтоб он был из тех, кого всерьёз остановит слово 'Нет'.
  Он из тех, кто привык добиваться желаемого, сметая все преграды на своём пути.
  Нынче он желал меня.
  Отчего, понимая это, я не испытала ни отрицания, ни страха, ни гнева, ощутив лишь дрожь волнения, точно распростёршись в вязком времени охоты, раздвигая наконечником стрелы едва трепещущие травы? Так ли уж сладко ощущать себя по ту сторону, не охотницей, но жертвой?
  Не сладко, но... Неизведанное манит. Опасное влечёт.
  Крадучись обогнув дом, я проникла внутрь через неприметный лаз и осмотрелась. Вино и мёд клонили головы пирующих не хуже сонных зелий сидхов. Наши гости, как и было обещано, не доставили хлопот, большинство уж улеглись на застеленные лавки. Вожака их не было средь них, видно, не захотел возвращаться в душный дом. Пускай.
  Отец и мать, верно, уже спали. Зато братья, вопреки обыкновению ложиться рано, ещё оставались промеж пришлых, негромко переговариваясь о чём-то неслышном, лишь младший сидел поодаль, подперев руками тяжёлую голову.
  Помнится, уже тогда оцарапало при взгляде на братьев дурное, тревожное, да за своими заботами становишься слепа и глуха к другим - так уж человек устроен, справедливо ли, нет, - о том не мне судить.
  Потерянная, смущённая, ищущая ответы на невысказанные вопросы, куда я могла пойти, как не в дом на пригорке?
  Орнат не спала. Казалось, занятие это было вовсе ей не свойственно.
  Заунывно выпевало веретено в опущенной руке.
  - Что, за советом пришла, невеста? - спросила Орнат, не поднимая седой головы.
  Меня смутило её обращение. Орнат не была на пире, не видела безымянного гостя и взоров, что он бросал на меня... Верно, прабабке приспела охота подшутить надо мной, до девятнадцатой весны не нашедшей себе мужа, - так я рассудила, утишив смятение.
  - Молчишь? Ко мне не приходят молчать. Говори, что принесла на языке. Или уноси прочь. Гранья большая охотница выслушать вздор.
  Неприветный прием оттолкнул к порогу. Впервые прабабка отказала мне в совете. Лишь тогда, растерянная неласковым обхождением, увязывая в узел рассыпанные мысли, поняла, насколько привыкла рассчитывать на помощь всеведущей Орнат, и как беспомощна оказалась, лишившись её, точно брошенный матерью ребёнок.
  Неспешно таяла кудель. Наскучив молчанием, Орнат подняла глаза, и я увидела, что она вовсе не сердита. Впервые мне случилось застать её опечаленной.
  - Так чего ты хочешь от меня, Мейвин? Ведь не мне назавтра идти до рассвета собирать май, чтоб назваться невестой красивого чужака... иль запереться в доме, слушать попрёки Граньи да голос собственных сомнений.
  У меня пресеклось дыханье.
  - Откуда ты знаешь об этом?..
  - Мейвин, Мейвин, я знаю многое из того, о чём предпочла бы не ведать... Что тебе в том чужаке? Он хорош для Граньи... но хорош ли для тебя?
  - Кажется, я полюбила...
  Орнат обидно усмехнулась моей нерешительности. В досаде я закусила губы.
  - Так кажется иль полюбила?
  - Кажется... полюбила! - запальчиво выкрикнула, стремясь что-то доказать - больше себе, чем ей...
  - Ну-ну... - промолвила Орнат. - Мейвин, он пришёл и уйдёт, а боль останется. В его жизни уже есть одна большая страсть, и это не ты. В битве между вами она всегда одержит победу.
  - Эта женщина...
  - Разве я говорила о женщине? Ты пришла сюда выслушать совет, но не слышишь меня, Мейвин. Я не скажу тебе того, что ты желаешь услышать. Хотя бы потому, что ты и сама этого не знаешь.
  И в этом она была права.
  - Но отчего ты не хочешь помочь мне?!
  - Этот выбор ты должна сделать сама, никто не станет решать за тебя... и не спрашивай больше, почему так.
  - Но как же он?.. - прошептала еле слышно, так, что можно было лишь угадать по губам.
  - Кто - он?
  - Ты понимаешь, о ком я...
  - Ничего-то ты не знаешь, - устало покачала головой Орнат. - Ведь на майские костры нет его власти. Не бойся его гнева или мести. Он из тех, кто сам вершит свою судьбу... но не в этот раз.
  - Так кого из них мне выбрать?..
  - Я предпочла б, чтоб ты никогда не знала обоих! - горько воскликнула Орнат. - А теперь уходи!
  Хоть весна выдалась тёплой, в доме Орнат я продрогла, точно из мая попала в ночи Самайна. Странно, но стоило шагнуть за порог, холод отступил.
  Я закрывала глаза и понимала, что совсем не помню лица того, кому почти обещалась принадлежать. Черты расплывались, точно я смотрела из-под воды. Взор слепил блеск доспехов и оружия, корона золотых волос...
  Но стоило отпустить мысли на волю, как мне являлся иной образ. И точно наяву: снежная буря во взгляде из-под чёрных ресниц. Тихий голос и усталая улыбка.
  'Ты - моё спасение и моё предназначение...'
  'Потерять ту, которую любил...'
  'Ты носишь её имя и не уступишь ей в красоте'.
  Я так хотела, чтоб он навестил мой дом ночью накануне Бельтайна...
  И прождала до рассвета, без сна, по мгновеньям растрачивая надежду...
  Он не пришёл.
  
  Как знать, чем обернулась бы моя судьба, приди он в ту ночь?
  Да что толку гадать о несбывшемся?..
  Не меня одну сдерживали запреты. И он, осенний вольный ветер, также сделал тогда свой выбор...
  Обо всём том мне ещё предстояло узнать... много позже...
  А пока...
  Пока в домах гасили огни, относили загодя собранные дрова на вершину самого высокого холма в округе и там раскладывали костёр Бела. С восходом солнца пришли друиды, чтоб возжечь чистое пламя нового лета, чтоб просить процветания и благоденствия. Пусть не будет земле нашей ни засухи, ни града, ни ливня, пусть полнятся дома детьми, хлева приплодом, леса и поля изобильны будут плодами, зерном и дичью...
  Чуть позже вокруг костра трижды проведут по одной скотине от каждого стада, чтоб отвадить падёж и мор. Трижды пройдут вкруг очистительного пламени все люди, не запятнавшие себя позором и преступлением, и затеплят огонь в очагах, взяв по искре. Тогда же и принесут добровольные жертвы, и друиды будут следить за исполнением ритуала.
  Впервые я не спешила бежать из дому. Отец и братья давно уж поднялись на холм - положение обязывало. После старцев друидов им - первый почёт. Матушка торопила, сердилась, покрикивать стала. Ясно отчего - боялась, что упущу мужа долгожданного. А соседские дочки, хоть не столь собой удались, хитрей да хватче. Тут им и Бельтайн приспел кстати. Как не испытать счастья? Глядишь, вдруг да и окажешься, нежданно, княгиней? А нет, так подругой удачливого вожака, и как иначе, с такими-то славными преданными воинами. Так думала матушка, и не нужно было обладать особыми уменьями, чтоб услышать ее мысли.
  Наскучив дожидать дочь, так некстати неловкую и нерасторопную, она сама высказала сокровенное.
  - Мейвин, ты одна у нас дочь, и кому, как не тебе, желать бы нам добра? Разве мы тебя в чем неволили? Разве отдали б тебя за старика, урода, подлеца, выгадывая нам, не тебе, благо? Верно то, что прежде мы не видели тебе достойного, а чем с никудышным мужем, лучше быть одной, - так мы судили с твоим отцом. А ведь подруги твои все уж качают колыбели, и ты не из народа холмов, чтоб ожидать для себя неувядающей молодости и красоты! Но если гость наш не мил, какой же тебе нужен? И сама ведь не знаешь!
  Я знала. Но ничего не ответила.
  Вот славный выбор - меж тем, кого не люблю, и тем, кто не любит меня!
  Матушка, женщина с деловой сметкой, всегда наставляла, что первое лучше. Мол, любовью своей не будешь сыта и согрета, подле холодного и неласкового - горе. А если муж достойный и к жене заботливый, явится со временем благодарность, уважение и дружеское участие - чем плохая замена пустоцветной той любви? Ровное горение домашнего очага разумная предпочтёт дикому пожару.
  Легко ж ей было судить, любящей и любимой!
  Мне легко не было, и на праздник шла с таким чувством, будто мне гореть на жертвенном огне. Но выбор свой я сделала. И, видя счастливое лицо матушки, старалась скрыть истинные чувства, чтоб не огорчать её.
  Мы с матушкой пришли едва ли не последними. Чужаки уж были там, несколько наособицу, и всё ж со всеми. Справедливо признать, парни наши казались против них всё равно что серые речные птицы рядом с хищными поднебесными летунами, что задевают солнце краем крыла.
  Видно было, что девушки наши рассудили так же. Голос, древний, как земля, нашёптывал каждой: "Такой защитит и подарит сильных сыновей, с таким будешь спать на мехах, есть с золота и не узнаешь горя".
  Но и мужчин не поразила внезапная слепота. Сжимались кулаки, и слышались проклятья, и, чуя веявший в лицо страх, я думала - не дошло бы до ножей.
  Благо, те, чья кровь текла медленней, а рассудок острей, вразумляли расходившихся, горячих:
  - Охолони, они уйдут, мы останемся.
  Назавтра не у одной запястья украсятся сине-багровыми браслетами - неповадно чтоб было заглядываться на пригожих чужаков.
  И всё же тот, кого сулили мне в мужья, выделялся и меж статных воинов. Глядя на него, я понимала матушку, - горел он, точно огонь в ночи. Матушке случилось родиться не в дни холодного Самайна, чтоб уметь видеть моего друга... А меж земных мужчин жених мой, верно, не знал себе равных.
  Матушка нарочно подвела меня к нему - пускай видят! Он с улыбкой произнёс обычные слова благодарности хозяйке за радушный приём, но я чувствовала - дождаться не мог, когда нас оставят вдвоём.
  Матушку не пришлось торопить, она с женской чуткостью угадала его желание и тотчас ушла руководить приготовлением традиционного угощения.
  - Как долго тебя не было! - мягко упрекнул он, взяв мои ладони и касаясь их губами.
  - Все наряды перебрала, не знала, что и надеть, - ответила с горькой усмешкой.
  Любовь ослепляет, и он ничего не заметил.
  Целый день мы провели вместе, и, как бы долго ни тянулось время, вечер подступал, просачивался по капле, неуловимо изменяя цвет неба, вымывая краски, и дальний край стал тускло-серым, затем чёрным. Музыка сделалась громче и резче, лица музыкантов раскраснелись и лоснились от пота, и играли они всё более разлажено; то, в чём прежде угадывались знакомые мелодии, стало похоже на тревожные болезненные вскрики, на плач птицы, созывающей птенцов у разорённого гнезда.
  Пожалуй, я перебрала хмельного питья: звуки причудливо растягивались и изменялись, огни размывались, и тени танцующих кривились под невероятными углами, их беспорядочные дерганые движения утомляли глаза, и я всё чаще опускала ресницы, но тогда казалось, что земля норовит оставить без опоры.
  Пожалуй, из присутствующих одна я знала, что на майские костры явились не одни только люди.
  Незримые наши соседи пуще всего любят развлечения и при любой возможности появляются среди людей. Долгий их век несёт в себе потаённое проклятье, болезнь, что прорастает, точно ядовитый цветок. Проклятье это и болезнь зовётся скукой.
  Жизнь человеческая для наших соседей, верно, всё равно, что для нас - жизнь бабочки-подёнки, мгновенное и яркое её горение завораживает их и дурманит. Бельтайн же и вовсе один из немногих дней, когда граница между мирами истончается, и её легко прорвать, как паутину, не только с Той Стороны, но даже и с этой. Оттого-то сидхены становятся уязвимы в дни и ночи годового перелома, оттого и земля людей тайно полнится чудесными гостями, и, хоть среди них не так много истинно враждебных человеку, как, впрочем, и вполне добрых, - столь однозначное разграничение не свойственно большинству людей, что уж говорить о тех, кто не из рода людского! - почти все они в высшей степени непосредственны, любопытны, капризны и беспечны - этих их черт достаточно, чтоб наделать немало бед, причём зачастую безо всякой злобы и даже без понимания о том, к чему приведёт содеянное.
  Диковатые себялюбивые дети, не знающие удержу и управы, тем более, что время пребывания их в мире людей ограничено, чья сила многократно превышает их разумение, они забавляются людьми, точно игрушками, которые в любой миг могут наскучить, а наскучившие игрушки они отбрасывают, коверкают или вовсе уничтожают, - таково большинство из них. И в этом так же нет ни зла, ни добра, как нет добра и зла в природе, ибо она естественна и извечна, а они - дети её.
  Как могла я не думать о том из них, кого знала лучше всех прочих и, вместе с тем, не знала вовсе? Неизвестно даже, был ли он когда-то человеком и так же, как я, думал и чувствовал, и следовал тем же законам, и также текла в его венах горячая людская кровь? Забыл ли он всё это безвозвратно, опоённый лукавой сидхой напитком забвения, или воспоминанья его, как небо в сумерки, сами выцвели и потускнели, потеряв вкус и запах, и звук, пока вовсе не сгинули в черноте беспамятства, замещённые иными, нелюдскими уже, переживаниями? Или вовсе не мог помнить, ибо не был рождён земной женщиной от земного мужчины? Я не знала.
  Я могла бы сказать ему тогда, дерзкая и смелая в злом задоре отчаянья: "Пойми, увидь же, наконец: я - не она, другая! Не могу, не хочу быть ею! Так прими же меня, меня, Мейвин, или исчезни вовсе! Но прежде, чем растаешь в рассветном сиянье, и следы твои заметёт снегом или смоет дождём, не откажи в услуге, ведь я никогда ни о чём не просила: дозволь испить из твоих рук полную чашу колдовского эля, эля забвения, чтоб стать, наконец, счастливой, не видеть твоего лица, глядя на моего жениха, и любить его любовью земной и ясной! Не той долгой мукой, которой ты наградил меня с безрассудной щедростью!"
  Порой на мгновение замирания и дрожи казалось, что вижу его в круговерти танцующих или чуть поодаль, в полусвете костра, но всякий раз ошибалась, принимая за него какого-нибудь из пришлых.
  "На майские костры нет его власти", - точно въяве услышались слова Орнат. Я ждала напрасно.
  Суетившиеся с готовкой старшие женщины закричали что-то, пытаясь перекрыть гомон. Пришло время раздавать майский хлеб. Его полагалось брать, не глядя, но и без того мыслями я унеслась настолько далеко, так, что просто взяла первый попавшийся под руку кусок.
  Ритуал этот был привычен и знаком по прежним празднествам, и я знала о тех, кому не посчастливилось вытянуть крашенный углём кусок. Если кому выпадала подобная неприятность, полагалось трижды перепрыгнуть через костёр, чтоб очиститься, да и впоследствии к ним относились настороженно, как к приносящим несчастья, а то и проклятым.
  Кругом раздавались смех и вздохи облегчения. Бездумно я разжала пальцы.
  Хлеб на моей ладони был чёрен от угля.
  Прежде и не подозревала, что взгляд может стать тяжёлым. С трудом я подняла глаза. Люди отступали от меня, как от заболевшей дурной хворью.
  Даже и в оранжево-красных отблесках заметно было, как побледнел отец. Нетрудно было догадаться, отчего. Высокий, обширный сложили костёр на тот Бельтайн, на славу устроил его отец. Мог ли он предполагать, что единственной дочери выпадет испытать на своей коже его очистительный жар?
  "Не допрыгну", - поняла с какой-то одуряющей ясностью.
  Шёпот вкрадчиво, тягучим мёдом, влился в одурманенное вином и страхом сознание. Жар дыхания, точно близкое веяние костра Бела, опалил висок.
  - Ты совсем озябла и дрожишь, как в ознобе.
  Тогда по телу, и впрямь, прокатилась волна дрожи, зародившаяся где-то в животе, в самой глуби естества, прошедшая по коже, точно обрывком паутины, и, наконец, спряталась под корнями волос, пошевелив их.
  - Я и сам не прочь согреться.
  Опомниться не успела, как тот, кого матушка пророчила себе в зятья, подхватил меня на руки и трижды пролетел над взметнувшимся озером огня. Казалось, вместе с искрами мы достигнем самого неба, его колдующей манящей бездны.
  Ещё и на земле не вдруг оставило чувство болезненно растянутого полёта-падения. И запоздало настигли замирание страха и изумления, точно перемахнули вдогон за мной через костёр, и ударили в спину, пробив насквозь.
  Костёр всё же оставил на мне кровавую метку.
  Мужчина ладонью сбил искры с затлевшего подола платья и беспечно рассмеялся. Словно костровой отсвет, на моём лице отразилась его улыбка. Но исковерканная, дрожащая.
  Неприметно как-то сгрудившиеся вокруг воины вразнобой откликались шутками и смехом. Но были и такие, кто не разделял веселья товарищей. И их нетрудно было понять. Кому понравится, если боевой вожак, должный приманивать к себе и отряду воинскую удачу, свяжется с отмеченной несчастьями?
  От земляков доносился боязливый ропот, они точно пробовали голос.
  И мне подумалось тогда - что сталось бы, не постучи в наши ворота золотоволосый воин?
  От пережитого я ослабла и не противилась, когда он обнял меня за плечи сильной рукой. Довольны ли были воины его выбором, нет ли, это был его выбор, и они уважали это.
  Что же до прочих... Посмел бы кто сказать про меня дурное или хоть косо поглядеть.
  Нестройно вывели тревожную мелодию свирели и зашлись, захлебнулись пением.
  Он сжал мою ладонь и потянул за собою следом; вкруг костра стремительно и широко раскручивалась воронка танцующих. И меня унёс пёстрый листвяной вихрь, и, казалось, никогда не прекратиться его вращению, и, казалось, ветер с размаху швырнёт нас в костёр, но и там продлится безумная пляска, воспарит на пепельных перьях...
  Я ощущала словно истончившейся кожей сотни прикосновений. Жар чередовался с ночной стынью. Яростный свет - с голодной тьмой, пока не слился в багровое марево. Мелькали в неостановимом хороводе человеческие и нелюдские лица, и, наконец, всё заслонили глаза, серые, как холодный дым...
  Яростно застонав, я зажмурилась и вырвала себя из замороченного круга - прочь, прочь! И время вокруг меня стало прежним. И наваждение исчезло.
  Я обернулась. Хоровод зарастил нанесённую мною рану, разорванная цепь соединила звенья-руки.
  - Мейвин, - позвала ночь голосом моего жениха. - Ты хотела узнать, сумею ли я удержать тебя? Это несложно проверить. Ты хотела сбежать? Тогда беги, Мейвин.
  И я побежала.
  
  
  Октябрь 2013 - август 2014

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список