Дементьева Марина: другие произведения.

Верея

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Аннотация:
    Жилось, не тужилось славной девушке Верее, с очами синими, как лесные озёра, покуда не пришли злые вороги. Не расплетать Верее русой косы, не ходить с милым об руку к священному дубу! Быть Верее ведьмою, без роду, без племени. Позеленеют Вереины синие очи.
    И всё-то ладится у вещанского гридня Пепла. Молод он, силён да удачлив, княжьими милостями обласкан, всем по нраву, у всех в почёте. Так отчего ж тяжкая кручина на душе у него, отчего хмур, не весел? Белы его кудри, словно пепел остывший.
    Богаты земли князя Берислава, обширны леса его, верна ему хоробрая дружина. Три дочери у князя Берислава, а сына нет... Прекрасна ликом княгиня Добромила и умом изворотлива. Черны её сверкающие очи, черны и помыслы княгинины. Три дочери у князя Берислава, да все нелюбимые.
    Многое ведомо зеленоокой Чарне. Травы особые, тайные наговоры, боль Вереина, тоска Пеплова, думы княжьи. Многое ведьма знает, да вот скажет ли?
    ВРЕМЕННО ЗАМОРОЖЕН
  Они пришли поздно, слишком поздно. Смеян досадливо сплюнул в стоптанный снег. Покачал кудрявой головой. Никому они здесь уже не сумеют помочь. Еще дымились обгорелые, покосившиеся остовы изб, еще не успело закончить свою кровавую трапезу налетевшее воронье. Черными, бесформенные кляксами на снегу то там, то сям валялись разбросанные груды тряпья, в которых не хотелось молодому беспечному парню, впервые увидавшему такую жуткую бойню, узнавать людей, еще совсем недавно живых, дышавших, надеющихся на что-то, о чём-то печалившихся, о чём-то размышлявших. А ныне превратились они в изрубленные, окоченевшие на морозе трупы - мужчин, сжимающих в окостеневших, скрюченных пальцах вилы, топоры, редкие мечи, женщин, с выражением ужаса, навеки застывшего на лицах, беспомощных стариков, беззащитных детей... Смеян скрипнул зубами, испытывая прилив дикой, звериной ненависти. С-суки... Будь проклята эта война! Ну кому, кому, пресветлые боги, мог помешать этот пацаненок, ему же еще и семи годков не сравнялось поди! Или вот этот белобородый старик, наверняка мечтающий спустя пару зим тихонько умереть в окружении внуков и правнуков, благословив всех напоследок, отходя в иной мир. Так нет же... Вот они, лежат рядышком, и безразличная, холодная смерть роднит конопатого мальчонку и дряхлого деда. Никого не пощадили изверги... Всё пожгли, порушили, поломали...
   Смеян бездумно бродил среди мертвецов. На сердце было тяжко и муторно. Выползла откуда-то чудом уцелевшая собака, с подпалинами на спине и правом боку, тяжело поковыляла к людям, поджимая окровавленную переднюю лапу, каким-то своим, собачьим чутьем понимая, что это - не те, кто убил хозяев и поджёг жилище. Смеяну вдруг стало отчаянно жаль собаки, которая при ближайшем рассмотрении оказалась еще совсем щенком - толстопузым и лопоухим. Парень потрепал найдёныша по умной лобастой голове. Глаза у щенка были почти человеческие - грустные и всё понимающие. Коротко тявкнув, кутёнок попрыгал на трёх лапах прочь. Смеян решил было изловить несмышлёныша, да сунуть за пазуху, в тепло, не дело оставлять его здесь одного, в мёртвой веси, пропадёт, волки загрызут. Не для того ведь выжил. Всё же зачем-то сотворили его боги. Но щенок недалеко отошёл от человека. Замер на одном месте, оберегая больную лапку, взглянул умненькими глазками и еще раз тявкнул, словно силился что-то сказать большому и глупому двуногому. Вернулся, потянул за штанину и снова отбежал на пару сажень. Ошарашенный Смеян наконец-то понял, что найдёныш пытается таким образом ему что-то показать.
   - Вот те на! - пробормотал парень, на всякий случай поправил перевязь с мечом и двинулся следом за щенком. Тот неловко поскакал куда-то на окраину веси, то и дело оглядываясь, чтобы удостовериться, что человек не отстал. Так и добрались до крайних дворов, дальше только жальник. Странный провожатый со всех трёх лап бросился вперед и ткнулся мордочкой в распростертое на снегу тело, принялся бестолково бегать около него кругами, а затем вдруг тоненько, жалобно завыл. Смеян подошёл поближе, да так и застыл в растерянности, судорожно сжимая кулаки и браня поганых захватчиков.
   На ледяном белом покрывале лежала юная девушка, совсем еще девочка. На густые русые волосы, медленно кружась, падали нарядные мерцающие звездочки. Тонкое печальное личико, такого неземного совершенства даже в княжьем тереме не увидишь. Нежные, изящные черты. Тёмные, правильного рисунка брови застыли в мучительном изломе, совсем по-детски припухлые губы скорбно сжаты. Несколько маленьких чёрных родинок рассыпались по бледным щекам, осенённым тенью густых длинных ресниц. Так остро, отчаянно желалось, чтобы она всего лишь спокойно, тихо спала. Но то желание исходило из сердца, а умом Смеян понимал, что сон, в который погрузилась девушка, вечен. Распахнут беличий кожушок, на груди, на вышитой цветами и узорами рубашке разлилось небольшое кровяное пятнышко, в серёдке которого торчит рукоятка маленького кинжала. Похоже, что лезвие пронзило девичье сердечко. А вокруг рукоятки сомкнулись тонкие белые пальчики. Смеян присел рядом с девушкой, осторожно разжал ее маленькую узкую ладошку. Она была холодная, как укрывший всё вокруг снег. Видать, избрала смерть заместо позора. Выхватила оружие с пояса насильника и пырнула так, чтобы уж наверняка. Гады ползучие. Такую красоту сгубили...
   На плечо, ободряюще сжав, легла крепкая ладонь. Смеян, едва повернув склонённую голову, узнал побратима.
   - Что ж это такое, Пепел?... Что творится-то...
   К дальней избушке собирались разбредшиеся во все концы кмети. Тихонько переговаривались, вздыхали, вполголоса поминали светлых и тёмных богов, будто не хотели потревожить громкой речью или грубым словом покой неизвестной девушки. Пепел опустился на корточки, пристально вгляделся в белое до прозрачности лицо. Вздрогнул и хрипло, отрывисто произнёс:
   - Она жива.
   - Как?... - ахнул Смеян. Жива, с такой-то раной? Не иначе, светлые боги сберегли, пожалели... Не увидел востроглазый парень того, что заприметил побратим, - как медленно и неуверенно, словно бы нехотя, но всё же тают снежинки на бледных щеках, как едва-едва туманится холодный зимний воздух, согретый слабым дыханием. Сам толком не понимая, что творит, протянул руку, чтобы выдернуть из ее тела эту проклятую чужеродную железку, опившуюся, как пиявка, чистой крови. Пепел перехватил в движении ладонь парня.
   - Не трогай, только навредишь.
   - Верно, парень, говоришь, ежели разбередить неловко рану, так тут же и отмучается, бедняжка. Вот токмо ничем уж ей не поможешь, - с угрюмой уверенностью прогудел могучий Старовойт. - Всё едино помирать. Жаль девку, поди, еще пятнадцатую весну не встретила. И не пожила ведь толком...
   Пепел молча покачал головой в ответ на слова старшего товарища. Осторожно и бережно, по пяди, чтобы не потревожить опасно замершее в живой плоти лезвие, просунул ладонь под спину лежащей на снегу раненой, вторую руку ей под колени. Плавно поднялся на ноги с хрупкой своей ношей, будто держал в руках чашу, из которой нельзя было выплеснуть ни единой капельки. Не оглянувшись на растерянных мужчин, мягкой походкой хищника двинулся к кромке обступившего деревеньку глухого дремучего леса. Лохматый щенок, всё это время тихо рычащий и скалящийся, явно подражая взрослым псам, на переминавшихся поодаль воев, на Пепла даже не тявкнул. Только похромал вдогонку, прижимая к себе пораненную лапу.
   - Пепел, ты чего опять удумал? - донеслось в спину успевшему уже отойти на пару десятков сажень парню. Вопрос, общий для всех мужчин, опешивших от очередного странного поступка товарища, высказал вечно хмурый Твердята.
   - Не ждите меня, - крикнул издалека молодой мужчина. - Скачите к князю, у него и встретимся.
   - А как же Буян? - спохватился Смеян. - Не пешим же ты такое расстояние преодолеешь? Или...?
   - И Буяна с собой забери.
   - Но как...
   - Обо мне не беспокойся. В лесу уж я точно не пропаду.
   - А вороги как же?...
   Ошеломленный Смеян смотрел на то, как удаляется от них высокая фигура побратима, несущего на руках безымянную находку, как обступают его плотным строем многообхватные прямые стволы, как смыкается за его спиной темнота. Лес принял человека в свои могучие объятия.
   - Бедовый парень, - покачал седой головой самый старший из них, неразговорчивый Шумило. - Хотя... Авось, и вправду что дельное затеял. Светлые боги ему в помощь...
   До заката солнца бродили по пепелищу, выискивали в завалах тела, хоронили несчастных жителей уничтоженных Разлогов. Взметывались в выцветшее зимнее небо нарядные ленты пламени, прямо вверх устремлялись в хрусткий воздух клубы дыма, с легкостью вознося людские души. Жгли вои погребальные костры, словно пытались хоть так, хоть оказав последнюю услугу, проводив по-человечески в мир иной, замолить свою невольную вину перед погибшими.
   А после всем отрядом ускакали на полдень. К седлу Смеяна был привязан идущий налегке Буян. Крайне недовольный подобным обращением, норовистый конь, с которым справиться под силу лишь его хозяину, показал себя во всей красе, не упустив лишний раз повода убедить всех в том, что имя ему было выбрано не даром. Один лишь Смеян время от времени оборачивался через плечо, вдруг да выйдет побратим из леса, прислушивался, не крикнет ли знакомый голос, чтоб товарищи попридержали коней, да подождали его. Но остальные гридни твердо уверены были, что Пепел появится лишь в княжьем тереме, не ранее, и оказались правы. Не мелькнуло неясное пятно в тени гордых красавиц елей, не окликнул никого молодой голос. Про себя гадали вои, что потерял в необитаемом лесу странный молчаливый парень. И отпустит ли Мара-смерть из своего холодного чертога русокосую девушку.
   А закат опять был кровавым...
  
   Тяжело идти, проваливаясь по колено в рыхлом снегу, да еще и с ношей на руках. Но Пеплу было не до того. Ненадежно проседал под человеком искрящийся холодный покров, роняли белое крошево отягощенные еловые лапы.
   - Вот ведь дурачок, куда увязался?
   Лопоухий щенок неуклюже барахтался в высоких наметенных сугробах, но упорно ковылял вслед за незнакомцем, уносящим куда-то любимую хозяюшку.
   Мужчина внезапно остановился, прикрыл глаза, медленно вдыхая морозный трескучий воздух. Для него все чувства обострились до невероятных, нечеловеческих пределов. И сам он словно растворился, как соль в воде, став неотъемлемой частью этого леса, и не теряя при этом своей исконной сущности. Сквозь него проходили незримые потоки: он видел, как спят в ожидании весны ростки, укрытые белопуховым одеялом; слышал, как где-то, на расстоянии нескольких верст от него, сладко посапывает в заметённой снегом берлоге, ворочается медведь; ощущал, как до сей поры ноет залепленная застывшей смолой рана на теле старой сосны. И огромный лес замер, прислушиваясь, присматриваясь, узнавая. И признавая, наконец, принимая человека. Легчайшее дуновение ветра отечески покровительственно овеяло лицо, ласково растрепало неровные пряди волос. Едва различимый, понятный одному лишь Пеплу полувздох-полушепот.
   - Дозволь пройти, - шепнул в ответ пришелец, и никто, из рожденных мужчиной и женщиной, не разобрал бы слов, не угадал звуков человеческого голоса. - Не для себя прошу, помоги.
   Казалось, ничего не изменилось, лишь налетел еще один неуловимый порыв, осыпал с веток пушистые хлопья, юркой поземкой пропетлял между стволов. Невидимой прохладной ладонью погладил раненую по бледной щеке. Девушка слабо застонала, не приходя в себя. Щенок испуганно прижался к сапогу человека, поджимая хвост и уши, деревья-великаны неожиданно зашевелились, перестраиваясь, словно дружинники в строю. Под ноги Пеплу сама собой подкатилась, будто живая, узенькая стежка-дорожка.
   - Спасибо! - искренне поблагодарил парень, словно камень снял с души. Ветер нетерпеливо подтолкнул в спину, словно Пепел нуждался в ободрении. Воин смело шагнул на колдовскую тропинку, твердо зная, что, идя по ней, уж точно не заплутает, выведет, куда ему нужно, да еще и быстрее, чем, ежели бы он на самом быстроногом коне во весь опор скакал. По пятам, не отставая, попрыгал щенок, похожий на серый колобок, припорошенный снегом.
  
   Лес вокруг неуловимо изменялся, становясь то гуще, то реже, светлее. Вот только что показался по правую руку приметный вывороченный пень, издалека напоминающий медведя, поднявшегося на задние лапы. Но ступишь шаг - и на том самом месте уже огромный, пологий с одной стороны сугроб, испещренный следами, которые оставили шустрые заячьи лапы. Но спешащего куда-то по неизвестно кем протоптанной дорожке молодого воя подобными чудесами было не удивить. Он-то знал, что это сам лес свивает многочисленные тропинки воедино, выпрямляя дорогу, делая ее подобной полету стрелы, метко пущенной уверенной и сильной рукой из тугого лука. Пепел смотрел на запрокинутое к небу девичье личико, и оставалась одна только думка: 'Успеть бы...' Надолго ли хватит девушке тех сил, которыми поделился с ней лес? За такими мыслями он и не заметил, как тропинка исчезла невесть куда, и под сапогами вновь заскрипел снег. А это значит, что он уже почти пришел, хвала всем богам.
   Колдовской путь вывел странника на обширную светлую поляну, аж глаза резало от пронзительной белизны чистейшего полотна, застелившего спящую землю, от солнечных лучей, отражающихся с десятикратно возрастающей яркостью. Посреди ровной, как стол, кулиги темнел небольшой овражек, окруженный густым кустарником. Еще торчали кое-где из-под толщи укрывшего всё снега высохшие и почерневшие стебли крапивы и осота. Пепел усмехнулся чему-то и зашагал, почти по пояс увязая в сугробах, прямо к буераку, словно бы не видел, куда идет, вмиг ослепнув от потоков солнечного света. Но, чем ближе он подходил, тем разительнее становились отличия. Овраг сначала подернулся колеблющейся пеленой, а затем и вовсе наложились один на другой два образа, будто в глазах беспробудного пьянчуги. И уже не разобрать, то ли неглубокая балка, по краям которой привольно разрослись колючие и жалящие травы, то ли выросла из-под земли ладная, бревнышко к бревнышку, высокая хоромина с горницей и теремом.
  - Открой, хозяйка! - крикнул Пепел.
  И после этих его слов колдовской морок стаял, как тонкий налёт снега на весеннем солнышке. Нет больше смысла таиться и впредь, раз уж всё равно разгадали. И исчезли уже всякие сомнения в том, что видишь, и нет желания протереть глаза. С протяжным карканьем сама собой отворилась дверь, дохнуло жилым теплом. Стоило Пеплу войти, как с грохотом сдвинулся в пазах тяжелый засов. Меховым плащом окутал душный полумрак. И если бы найденная в разоренной веси девушка оказалась в сознании, она бы очень испугалась, увидев, что у ее благодетеля не расширились зрачки, как у любого человека, пытающегося привыкнуть к темноте, а зеленоватым светом загорелись глаза.
  - Зачем пожаловал, Неждан? - строго вопросил певучий женский голос. Из обволакивающего мрака соткалась высокая статная фигура - тяжелая грудь, крутые бёдра, тонкая талия, подчёркнутая пояском, коса, толщиной с мужское запястье, небрежно перекинута через плечо. Хозяйка резко хлопнула в ладоши, и в воздухе заплясали десятки призрачно мерцающих светлячков. Нахмурились темные соболиные брови на прекрасном лице.
  - Не дай ей умереть, Чарна, - тихо попросил Пепел. Прямой взгляд янтарных глаз встретился с надменным - ярко-зеленых. Хозяйка раздумчиво медленно кивнула, сделала знак следовать за собой.
  - Сюда, - бросила, махнув широким рукавом в сторону низенькой лежанки. Жарко потрескивали дрова в печи, с шипением погас в плошке с водой сорвавшийся уголёк лучины.
  Чарна споро сорвала пучки каких-то засушенных травок, развешенных под притолокой, выбрала несколько горшочков из тех, что были расставлены на столе.
  - Нечего тебе здесь делать, - отрезала женщина, ловко избавляя раненую от кожуха. Девушка была бледна, как снятое молоко, тонкая рука безжизненно свесилась на пол. - Выйди, Неждан.
  - Это не мое имя, Чарна, - качнул головой Пепел, отвернувшись, когда знахарка принялась резать на бесчувственной рубашку.
  - Разве не ведомо, что не одна я так называю тебя, - усмехнулась одними губами женщина, внимательно рассматривая рану. - Как же прикажешь себя величать? Быть может, В...
  - Пепел. Я к этому прозвищу уже привык, - оборвал ее мужчина. Вышел, по-звериному легко ступая, неслышно притворил за собой дверь.
  - Ну, Пепел так Пепел, - неожиданно легко согласилась Чарна, прекрасно зная, что он ее услышит. И уже совсем тихо, низко пригнувшись к тонкому, словно бы начерченному мелком лицу, пристально вглядываясь в искривлённые смертельной мукой черты: - Неужто в душу ты ему запала, девочка? Как бы не на беду... - Длинные чуткие пальцы медленно, будто лаская, оглаживали рукоять, перехватывали поудобнее. - Ну, поганое железо... - Закрылись вспыхнувшие двумя изумрудами глаза, быстро и горячо зашептали губы: - Здесь тебе не место, здесь тебе не рады, тело стало - тесто, прочь уйди из раны! Ты вошло, как в воду, без следа, без боли. Дам тебе свободу, слушай ведьмы волю! - Уверенное плавное движение, и в руке Чарны остался кинжал с узким окровавленным лезвием. Хищно сверкнуло острие в свете лучин, когда женщина, брезгливо и опасливо, как склизкую жабу или ползучего гада, отбросила едва не сгубившее девушку оружие прочь. Из раны толчком выплеснула влага жизни, а раненая даже не вскрикнула в беспамятстве, лишь содрогнулась всем телом и побелела уже до неестественной прозрачности. Ведьма помрачнела, явственно различив тень смерти на девичьем лице. Склонилась над чашей с водой, приговаривая: - Как за тёмными лесами, да за дальними долами чисто поле. Там светлица, а в светлице - три девицы, а они-то все сестрицы, все-то швеи-мастерицы... - Вода закипела резко, словно на сильном огне, и так же стремительно остыла. - Держат иглы из булата, их труды ценнее злата... - Раненая заметалась по ложу, застеленному шкурами, скорчилась в судорогах. Быстрей засочилась алая руда. Затрепетал, заплясал огонёк лучинки, повеяло промозглой сыростью, гнилой водой, затхлым духом болот. Досадливо скривившись, Чарна, почуявшая неладное, зашептала еще торопливее: - Нитки шёлковые вдели, песни долгие запели. Ловко рану зашивают, быстро тело исцеляют. Дева нитку оборвала, кровь сочиться перестала... - Неизвестно откуда взявшийся сквозняк лишь усиливался, с каждым ее словом нарастала яростная сокрушительная мощь, будто призванная не дать ведьме договорить, завершить наговор, запечатать ей рот ветром. С грохотом выбило ставни, сильнейший порыв влетел в помещение, переворачивая всё вокруг. Будто бы обладая разумом, попытался вырвать из рук женщины чашу, выплескать заговоренную воду. Поспешно сбрызнув рану, Чарна выкрикнула: - Тем моим добрым словам ключ и замок отныне довеку!
  Страшно застонала, выгибаясь изломанной дугой умирающая. Ловя бескровными обмётанными лихорадкой губами колючий редкий воздух. Его было так мало, он доставался ей с таким трудом... Хриплые судорожные вдохи утопающей. Того и гляди с головой скроют зловонные воды реки Смородины. Скрюченные пальцы цепляются за густой мех покрывала, выдирают из него клочки. Ведьма догадывалась, что именно сейчас испытывает страдалица. Теперь, когда её душу разрывают на две половины. Тёплые белые руки Чарны, обладающие неженской крепкой хваткой, и множество других - ледяных, цепких. Тянут в две противоположные стороны. Не желают уступить сопернику, упустить свою добычу. С равной силой жаждущие отстоять её себе. Вот только устремления у них разные. Кому спасти, а кому погубить...
  - Пепел!!! - отчаянно выкликнула ведьма, понимая, что не сладит со злыми духами в одиночку. Вон как вцепились, ровно пиявки болотные, ведь не оторвёшь всех сразу. Почуяли, поганые, как гончие псы тонким нюхом чуют, запах крови, запах смерти. Для них нет его слаще. Слетелись мотыльками на угасающий огонёк юной жизни.
  Парень ждать себя долго не заставил. Заметались, загораживая собою страх, глупые мысли. Под дверью что ль стоял, стервец? Тайные наговоры подслушивал? Те, что любая ведьма пуще зеницы ока хранит, никому не поведает? Кроме той, что изберёт в ученицы, когда срок придёт, лишь той, которой доверит древнее сбережённое знание. Посчитав будущую ведьму достойной долгими годами накопленного сокровища. Да нет, на что ему? Проку ему с тех мельком подслушанных наговоров, всё равно, что с шепота камышиного. Или с частушки похабной - едино. Пусть и течёт в нём кровь особенная, и ему самому многое ведено из того, что простым людям знать не положено, не сумеет он похищенными сведениями толком воспользоваться. Но Чарна уж и сама успела сообразить, что не до ведьминых загадок ему было. Нынче уж точно.
  - Видишь?! - не тратя времени попусту на ненужные слова, поспешила узнать самое главное. Да и зачем они, эти слова, чай, не первый год знакомы... Ведьма упрямо сцепила зубы - схватка вытягивала все силы. Проклятая нежить добралась уже и до неё. Конечно, за жизнь свою Чарна не опасалась - опытная ведьма, пускай даже измотанная противоборством, марам не по плечу, но всё же... Мало приятного ощущать на себе жадные скользкие касания. Но Чарна не из тех, кто отступится на половине пути...
  Пепел коротко кивнул. Янтарные волчьи глаза смотрели куда-то сквозь женщину. Ведьма позволила себе перевести дыхание. Она надеялась на помощь гостя, видя, что ей не справиться при всех своих умениях. Но не была уверена, что парень сумеет что-нибудь сделать. Кто ж его разберёт, этого перекати-поле, что ему в действительности по зубам...
  - Вдвоём уж мы её отвоюем! - торжествующе расхохоталась Чарна. Мужчина одним длинным прыжком преодолел расстояние до очага, еще недавно жарко пышущего, но с появлением нежити почти погасшего. Тёплый, живой огонь умирал в присутствии мар. А мары, в свою очередь, не жаловали огонь... Ну, что ж, пусть вечно холодные твари немного согреются. Поглядим, придется ли им по вкусу калёное железо...
  
  Мужчина устало отшвырнул прочь потухшую головешку, выхваченную им из очага. Положил на колени меч и закрыл глаза, откинув голову на краешек ложа, где затихла с таким трудом выхваченная из загребущих лап нежити девушка. Чарна неслышно подошла, подоткнула сползающее одеяло, вслушалась в ровное дыхание безымянной находки. Заговорённая рана на груди успела зажить, вскоре от неё останется лишь тоненький росчерк шрама на память. По умиротворённому лицу девушки и не скажешь, что совсем недавно душа её замирала посредине Калинова моста, между Явью и Навью. Еще не выветрился из чистого жаркого воздуха светёлки болотный смрад. А погляди-ка, спит, сном безвинного младенца... Ведьма присела обок своего нежданного гостя, так же, как он, глядя на вновь распустившийся в очаге огненный цветок. Тихо промолвила, стыдясь своих слов и злясь на саму себя:
  - Уходить тебе пора.
  Парень едва приметно усмехнулся уголком губ. Горько и невесело.
  - Ох, и неприветлива же ты, хозяюшка. Что, даже отдохнуть с дороги не предложишь? Не накормишь, не напоишь, спать не уложишь?
  - Сам знаешь - не место тебе здесь.
  - Не место... - эхом откликнулся Пепел. И вдруг схватил ведьму за руки, пытливо всматриваясь в её лицо, а в глазах - тоска и надежда. - А ты скажи мне, Чарна, не утаивай правды, - где оно, то место? Куда мне идти? Видишь - я уж и за тридевять земель готов, лишь бы найти...
  - Нет такого места, - грустно качнула черноволосой головой Чарна. Шевельнулась жалость в гордом ведьмином сердце. - Повсюду ты чужой. Уходи.
  Пепел медленно поднялся, не глядя более на хозяйку лесного дома. Развернулся было уже уйти, но, решив вдруг что-то про себя, склонился над девушкой и осторожно снял с её шеи неброское ожерелье из прозрачных ярко-синих бус.
  - Зачем? - устало удивилась Чарна. Пепел молча наблюдал за игрой лазурных отблесков.
  - Если с ней случится беда, то я об этом сразу же узнаю. И приду на помощь. Не говори ей обо мне, Чарна. Прощай, не поминай лихом. - Чуть задержался у порога и исчез. Словно бы растворился в знобкой вечерней темноте. Не будь Чарна ведьмой, и этого бы не различила. Чарна распахнула ставни - лишь промелькнула, едва касаясь земли, серая смазанная тень. И тень эта никак не могла принадлежать молодому парню, который только что покинул её дом.
  - Да помогут тебе боги, - прошептала Чарна, глядя ему вслед. Налетевшая вдруг метель надёжно укрывала своим тёплым платком из мягкого козьего пуха цепочку следов на едва подтаявшем и вновь застывшем снежном насте.
  
  Девушка с великим трудом приподняла чугунные веки, ресницы не желали разлипаться, словно бы на них кто сладкую медовуху в шутку накапал. Увидеть ей удалось немногое - мир зыбко расплывался, колыхался полотнищем на ветру, темнел, как будто она, катаясь на маленькой долблёнке, озорничая, опустила лицо в воду и силилась рассмотреть, что творится там, в таинственных глубинах. Завораживали взгляд багрово-красные ленты, причудливо переплетающиеся в очаге, и вдруг помстилось ей в полубреду, что это разудалые парни и смешливые девушки пляшут вокруг высоких костров на Купалье. И вроде как шепчется кто-то, голоса раздаются, словно бы издалека, людские ли - непонятно. И слов не различить, так духи лесные меж собой переговариваются. И последнее, что увидела она, перед тем, как погрузиться во мрак сонного забвения - незнакомого молодого мужчину. Он стоял к ней вполоборота, и лица она не рассмотрела, оно скрывалось в густой тени. Лишь вспыхнули на миг янтарём прищуренные глаза. А в руке его покачивалась ниточка её синих бус.
  
  Девушка привыкла вставать с полатей еще до рассвета, со вторыми петухами, а сегодня с изумлением обнаружила, что чистый Хорсов лик уже вовсю улыбается с неба. Всё еще ничего не понимая, она обвела долгим рассеянным взглядом чисто убранную нарядную светёлку. Совершенно незнакомую. Вдруг в воздухе невысоко от пола зависло серое лохматое облачко, послышался лёгкий хлопок, и девушке предстал сам Хозяин-батюшка - маленький скрюченный старичок, сморщенное личико белым волосом поросло - будто шерсть. А глазки внимательные и колючие, как булавочки. Как зыркнул из-под сросшихся кустистых бровей - сердечко захолонуло, пусть вроде бы и не по-злому посмотрел-то. Да вот только комом в горле слова нужные встряли, даже спросить не сумела, как полагается: 'К худу или к добру?' А как бы иначе она могла поступить, если ей случилось увидать Доброжила один-единственный разочек, когда она еще несмышлёнышем бегала в перешитой материной рубашке без пояска. Наверное, убедившись в возмутительной невоспитанности гостьи, домовой исчез с таким же негромким звуком, будто в ладоши кто хлопнул. Девушке показалось, что на его странном лице, только лишь похожем на человеческое, мелькнула лукавая улыбка, спрятавшаяся в густой кучерявой бороде. 'Надо бы каши на загнетке оставить, как бы хозяин-батюшка не осерчал на меня, глупую невежу', - подумала девушка. В этот миг дверь распахнулась, и в светёлку лебёдушкой вплыла женщина такой красоты, что только басни про неё и слагать. Никогда в жизни не доводилось юной гостье видеть таких зелёных глаз, сияющих ярче драгоценных смарагдов под тёмными соболиными бровями, таких червлёных губ, таких роскошных волос цвета воронова крыла, что спускались до колен.
  - Очнулась, милая? - голос у красавицы был под стать её облику - тихий, но серебристый, речь плавная, тягучая. Девушка промолчала, не сочла нужным отвечать на вопрос, который и вопросом-то, по сути, не являлся. - Как зовут тебя?
  - Ве... Верея, - прошептала, опустив голову. И правду говорить не хочется - уж очень странное что-то есть в этой сладкопевной хозяюшке, но и обманывать нельзя, стыдно - ведь помогла же... Как за добро обидным недоверием отплатить?
  - Славное имя. Преданная, значит, верная... Ну-ну, - усмехнулась чему-то. - А я - Чарна.
  Даже имя у красавицы было колдовское. Верея, ощущая в себе сильную робость, до дрожи в пальцах, судорожно вцепившихся в покрывало, до слабости в одеревеневшем вдруг теле, встретилась взглядом со сверкающими лукавыми очами. Экие ведь зеленущие, таких у людей-то и не бывает! Словно травушка весенняя, поутру прозрачными росами чисто умытая. Подмигивают вроде как весело так, приветливо, искрятся в окружении луками изогнутых ресниц. А всё едино - смотреть в них боязно. В самую душу колдовские очи заглядывают. Все-то думки потаённые из тебя вынет, будто вышитое приданое да всякое узорочье из заветного ларчика. Вынет на свет божий, рассмотрит, переберёт... Девушка крепко зажмурилась и выпалила на одном дыхании:
  - Ведь ты ведьма, ведьма, признайся! - И сама себе рот испуганно ладонями зажала, да только что уж теперь, поздно спохватилась. Что с ней зеленоглазая-то сотворит? Сразу ли в лягуху болотную превратит, чтоб на мокрой кочке о судьбинушке своей горькой, да о дурости несчастной мимохожим молодцам жалостливо квакала? Но хозяйка лишь усмехнулась тихонько, да по щеке её ласково погладила.
  - И вправду ведьма я. Догадливая же ты, с первого взгляда суть мою различить сумела. Не каждому такое дано. Ну да ты не бойся меня, сама посуди, разве б стала я тебя с таким трудом и опасностью для самой себя спасать, чтобы тут же погубить своими руками?
  В ответ Верея только вздохнула, зябко обхватив ощутимо подрагивающие плечи. Страшно ей уже не было. Стало... пусто.
  - Что, лихо тебе? - с сочувствием спросила Чарна. Неожиданно для девушки села рядышком, обняла её. Тепло так, надёжно, словно добрая старшая сестра. Наверное, так... ведь не было у Вереи сестры, ни старшей, ни младшей, чтоб доподлинно это узнать. А теперь... теперь и вовсе никого не стало. Успокаивающе погладила по голове. - Ты поплачь, милая, хоть чуть-чуть, да легче станет.
  Верея отрицательно качнула головой. Не хотела она лить слёзы. Что они теперь изменят? Не восстановят из пепла сожжённую весь, не вернут к жизни людей. Пусть не родных по крови, но близких. С ними бок о бок столько лет прожито... Не повернут вспять время, ничего не исправят. Так что толку?
  - Многих потеряла?
  - Бабушка меня выпестовала. Одни мы друг у друга были. Знахарка она, травы разные ведала и меня тому помаленьку учила...
  Верея замолчала, а Чарна не стала её более ни о чём расспрашивать. И так яснее ясного, что несчастная старуха разделила общую для всех жителей веси бесталанную судьбинушку. Задумчиво промолвила только:
  - Смелая ты, Верея. Отчаянная же ты девка, коли вот так вот решилась жизни себя лишить...
  Девушка упрямо вскинула голову, погасшие было от перенесённого горя глаза полыхнули ненавистью.
  - Да уж всяко лучше, чем проклятому убивцу достаться!
  - Вот что, Верея. Идти тебе всё равно теперь некуда... Некуда ведь? - девушка молча кивнула. - Вот... Родных у тебя не осталось, жениха, значит, тоже нет. Оставайся-ка ты у меня, согласна? Научу я тебя всему, что сама знаю, а знаю я, скажу без похвальбы, ой как многое. Бабке твоей и не снилось, что я умею. Ведь не забоишься? Кое-что тебе уже и без того ведомо, коли бабка твоя в травах разбиралась, собирать их умела, снадобья составлять, лечить. А я тебе куда как большее открою. Ну так что?
  - Останусь, коли не прогонишь...
  - Ну, вот и славно, вот и порешили, - улыбнулась ведьма, и зелёные глаза её как-то по-особому прищурились.
  
  - ...На море-окияне, на острове Буяне, где люди не ступают, птицы не летают, лежит камень Алатырь, вокруг него песок да пустырь; у того камня растет дуб - сухое древо, отростков ни справа, ни слева; на древе птица Ворон - железный нос, булатный коготь в кору врос; теребит жабу ни сухую, ни мокрую, ни злую, ни добрую. Беды и напасти, несчастья и страсти, сердечная боль и перекатная голь, от лихого человека и от ненавистника, из чистого поля, из зелёной дубровы, - подите от меня на тот дуб, на чужую сторону, в железный клюв птице Ворону... - Тёплый месяц кресень допьяна напоил ночь сладким свежим запахом. Густой дух налившегося соками разнотравья дурманил, кружил голову, легко и радостно дышалось полной грудью. Верея растворила ставни и, гибкая, стройная, тенью выскользнула из дому через маленькое окошко, оставив, от беды, пучок плакун-травы. Крупными жемчугами были разбросаны по чёрному бархату неба звёзды. - Предвечная Земля-Мати, благослови меня твои травы рвати! Твоими повеленьями да буду я ныне с травами и кореньями! Вовек и по веку, отныне и до веку... - горячий лихорадочный шёпот навевал потустороннюю жуть. Верея глубоко вздохнула, стараясь хоть немного успокоиться и обуздать разыгравшееся воображение. Покрепче стиснула в левой руке старый серп с иззубрившимся лезвием, поправила берестяной короб. Переговаривались между собой, перекликались, перешёптывались шорохом листвы деревья, которые именно в эту короткую ночь медленно бродили по лесу, скрипя стволами, чтобы пустить свои корни на новом месте...
  Верея едва сдержалась, чтоб не закричать, когда ей ткнулось в бедро что-то большое, тёплое и мохнатое. И... явно живое! Но тут же облегчённо рассмеялась сама над собой - было бы отчего так всполошиться! Это всего лишь Смелый решил проведать хозяюшку, спросить у неё, что не спится, куда посередь ночи из дому собралась и даже с собой не позвала, негодница? Девушка ласково потрепала пса по загривку.
  - Ну, не обижайся на меня, хороший мой. Одной мне пойти надобно, никак нельзя тебя с собой брать, ты уж пойми, дружок... Оставайся здесь и жди меня. Вернусь на рассвете, коли дедушка леший не созорничает, как тогда, не закружит...
  Ученица ведьмы шутя поцеловала пса в мокрый нос. Смелый послушно улёгся на земле, проводив уходящую хозяюшку полным справедливой укоризны взглядом. Верея проверила, не обронила ли ненароком заткнутый за пояс стебель полыни, и поспешила в чащу. Нынче Купалье - самое время целебные травы собирать, пока они в самую силу вошли. Да вот только и нечисть свирепствует как никогда, никакого укорота на них нет. Ну да и Верея за эту зиму с лишком успела кое-чему научиться.
  А где-то там, в ласковой, обволакивающей темноте, возможно, совсем недалеко отсюда, жгут очищающие купальские костры. На миг почудилось даже, что доносится до слуха счастливый смех и обрывки весёлых песен. Да нет, всего лишь померещилось... Придумала она это. Но точно знает, что сейчас кому-то пьяное не столько от мёда, сколько от заигравшей в венах молодой крови, раздолье. Кому-то подмигивают лихие парни, кому-то улыбаются, застенчиво пряча радость в глазах, красные девицы. И величаво поплывут вниз по течению чьи-то с затаённой надеждой и любовью сплетённые веночки. Кому-то уходить с шумных игрищ, взявшись за руки. Кого-то навек свяжут в эту короткую жаркую ночку купальские костры... Кого-то. Но не её. Верея, сама того не замечая, остановилась. Вкрадчивые звуки леса, нечеткие очертания окружающего её мира - жадно протянутые к ней искривлённые ветки, похожие на высохшие и сморщенные старушечьи руки - перестали казаться ей пугающими, уже не занимали безраздельно её воображение. Совсем другие костры виделись ей перед широко распахнутыми, слепо устремлёнными во мрак глазами. Рассыпались под сомкнувшимися веками давным-давно погасшие в истоптанном снегу искры. Белый - снег и небо, чёрный - обуглившиеся, обгорелые остовы домов, мечущиеся или застывшие в неправильной неподвижности тела, алый - зарево пожара и море разливанное крови. И запах, въевшийся в саму память - едкий, в нём смешалась сладость - тошнотворная, приторная, и солоноватая горечь. Верея с отчаянной злостью тряхнула головой, так, что коса тугой плетью больно хлестнула по спине. Да не очень-то и надо! До сих пор заставляют с криком вскакивать посреди ночи, тяжёлой рукой стряхивают всякий сон душераздирающие, захлебывающиеся плачем, вопли милых подруг и глумливый хохот проклятых убийц... Звенят в ушах, не умолкают. Юная ведьма неосознанно коснулась груди, там, где едва приметно белел на теле тоненький росчерк. Тогда она промахнулась совсем чуть-чуть... Треть вершка, не более. Чарна так и не ответила ей, как, смертельно раненая, Верея попала в лесные владения зеленоглазой. Не сама же она её пару вёрст тащила? Ну да ладно, не хочет говорить, пускай молчит.
  В пышных кронах то там, то сям мелькали бледные пятна лиц с огромными колодцами затягивающих колдовских глаз. Цеплялись за ветви тонкие, белые, как овечий сыр, обнажённые руки. Которые из русалок уже купались в росе, иные неспешно водили хороводы, жестами зазывая Верею присоединиться к их забавам. Молча провожали живую девушку долгими немигающими взглядами, от которых холодные скользкие змейки страха проползали между напряжённых лопаток. 'У, уставились, глазастые... каждой бы по веночку из полыни да осиновых веток...' Верея распутала узел на поясе, стащила рубашку, зябко повела плечами. Совершенно нагая, одетая лишь в просвечивающее покрывало из распущенных волос; нежная кожа, не ведающая ни палящих солнечных лучей, ни пронизывающей стужи, ни тяжкой, калечащей тело работы, кажется словно бы светящейся изнутри, тонкой до прозрачности. И глаза лихорадочно мерцают во мраке, пока почти незаметным зеленоватым отблеском. Она сама теперь была почти неотличима от речных дев, будто бы сама стала одной из них. Верея разложила по траве с четырёх сторон серебряные украшения - колты, наручень, перстень. Легла на землю и зашептала, оглаживая влажную от обильно выступившей росы траву: 'Гой Земля еси сырая, Земля матёрая. Матерь нам еси родная. Всех нас породила и угодьем наделила. Ради нас, своих детей, зелий породила и злак всякий напоила. Повели урвать с себя разных надобьев ради пользы для жизни". Но не двенадцать разных трав она собирала, чтоб на суженого погадать. Собирала она метлику, тирлич, разрыв-траву, папороть, колюку, сон-траву - редкие, волшебные. Не каждый человек их сыщет, не каждый приметит, а то и мимо пройдёт, замороченный. И уж точно не каждому они в руки дадутся...
  Верея прекрасно знала, что засыпать в купальскую ночь нельзя ни в коем случае. Однако сон решил по-своему, сморив уставшую девушку уже почти на рассвете. Вот только пробудила её не утренняя прохлада. Низкое утробное рычание морозом продрало по спине, заставив подскочить. Верея зачем-то прижала к груди короб, словно пытаясь отгородиться им от поднявшегося на дыбы медведя. Крошечные сочащиеся гноем глазки злобно буравили помертвевшую от ужаса ученицу ведьмы, напрочь забывшую всё то, что терпеливо втолковывала ей Чарна. Зверь выглядел ужасно - грязная свалявшаяся шерсть, в боку, в воспалённой ране засел окровавленный обломок рогатины. Теперь-то понятно стало, отчего так ярится лесной хозяин. Вот только знание это из тех, что ничем помочь не может... Вовсе не хотелось Верее становиться жертвой промаха неизвестного ей незадачливого охотника!
  Как вдруг что-то промелькнуло перед глазами, будто перунова молния с чистого неба грянула. На краткий миг Верее даже помстилось, что это Смелый всё же в ведьмином дому не усидел, за неразумной хозяюшкой увязался, искать её по лесу отправился. Но тут же поняла, как не права оказалась. Вымахавший в здоровущего телка Смелый показался бы заморённым щенком рядом со зверем, застывшим между нею и ошалевшим от боли медведем. Это был не пёс, это был волк - вольный лесной хищник. Верее не раз случалось видеть серых охотников, но такого покуда не приходилось. Да и не был он серым, как прочие его собратья, - шкура необычайно светлая, почти белая, лишь с едва приметным стальным отливом. Но то не от старости, зверь был молод и полон сил. И только глаза вполне волчьего цвета - как светлая смола. Вытянулся в одну прямую черту, от носа до хвоста, словно перетянутая тетива, чуть заденешь - оборвётся. Того и гляди, прянет, вцепится оскаленной пастью в угрожающе заворчавшего медведя, а клыки-то какие длиннющие - страсть! Волки ж они стаей охотятся, не по одиночке, а уж чтоб один да на лесного хозяина, своего старшего брата бросался... Да неслыханное дело! Кинулся бы Смелый защищать хозяйку от неминуемой погибели в медвежьих когтях - тут же небрежно отшвырнула бы его с переломленным хребтом тяжеленная лапа, прихлопнула бы, как надоевшую муху, и осталась бы Верея без своего верного и единственного друга. Но, глядя на белую зверюгу, немудрено было засомневаться, кто выйдет из этой схватки победителем. Тут-то бы Верее и ускользнуть незаметно, пока топтун и странный заступник скалят один другому клыки да дыбят шерсть на загривках, да только куда там! Сидит на том же месте, где и была, ни жива, ни мертва со страху, пошевельнуться не может, не то, чтоб куда-то бежать. Казалось, еще чуть, и полетят во все стороны бурые и белые клочья, брызнут рассыпавшейся из туеска брусникой кровавые брызги. Покатится по неровно скошенной серпом траве клубок, распадаясь изредка на две большие смазанные тени. Но вместо этого... волк заговорил. Нет, Хорсов лик уже показался на небе, купальская ночь растворилась в утреннем сиянии, вновь возникла почти непреодолимая преграда между двумя мирами, а Верея, хоть и ученица ведьмы, в любое другое время, как и все простые люди, не могла понимать языка зверей, птиц, трав и деревьев. Но готова была поклясться, что в этом низком рычании ей почти угадывается человеческая речь. Вроде бы даже слова знакомые мерещатся. А смысл ускользает. И не приметила, когда лесной хозяин что-то коротко проревел на прощание, тяжело припал на передние лапы и с видимым трудом поковылял прочь. Верея будто в полусне слышала, как с треском ломаются заросли малинника. И нетвёрдой рукой нащупала серп, когда белый волк медленно повернулся к ней. За долгие годы использования отглаженная ладонями рукоять норовила выскользнуть из повлажневших дрожащих пальцев. Верея не смела даже надеяться на то, что остро отточенное лезвие хоть сколько-нибудь поможет ей, если прогнавший медведя волк вздумает кинуться на неё. Светлые боги, какой же он огромный! Не сам Хорс, но один из его стаи точно.
  - Не подходи! - пролепетала девушка, крепче стискивая серп. И сама не поверила своим глазам, когда волк очень медленно, словно бы нерешительно попятился. Будто сам боялся испугать её стремительным движением. А после - всего один удар заполошно трепещущего в груди сердца, так испуганная пичуга отчаянно и безнадёжно бьётся в силках, - и бесследно пропал из виду, лишь пара длинных скачков, чуть взмахнули широкими узорчатыми рукавами красавицы-ели, и нет его. Не уловила даже тот миг, когда белое пятно растаяло в зеленоватом сумраке. Ученица ведьмы обессилено упала на траву, чувствуя, как каждая поджилочка дрожит от пережитого страха. Едва сумела разжать сведённые судорогой пальцы, выпуская бесполезное оружие. Уже долгий путь успела проделать по небу Даждьбогова колесница, когда она, наконец, сумела подняться и побрести в дом Чарны. Черноволосая ведьма встречала её на пороге, видно, давно ждала припозднившуюся воспитанницу, молча переживала за неё. На какой-то краткий миг на рассвете она почувствовала тревогу за ученицу, но почти сразу же волнение пропало, как отрезало. Опасность, нависшая занесённым мечом, исчезла, едва появившись. Душа Вереи согрелась от выражения той заботы и искренней сердечной теплоты, что на краткий миг отразилась в обычно бесстрастных зелёных очах. Без лишних слов женщина приняла из рук Вереи полный короб, вдвоём они принялись перебирать колдовские травы. Девушка бездумно отвечала на ласку уже успевшего заскучать по хозяйке Смелого. Мысли её витали далеко отсюда. Все остались на той полянке. Чарна то и дело поглядывала из-под ресниц на кусающую губы ученицу. Верея не торопилась ей ничего рассказывать, а Чарна не донимала расспросами, и девушка была ей за то благодарна. Обычно у неё не было тайн от наставницы, но нынче словно нашёптывало ей что-то - не говори. Она до крови порезала руку об острую кромку листьев, но даже не почувствовала этого. Верея поняла, что именно не отпускало её, давало ей покоя. У страшного лесного зверя были усталые человеческие глаза.
  
  Пепел, по своему обыкновению, проснулся резко, словно бы только успел сомкнуть ресницы. Вязкая дрёма слетела с него радужными брызгами, в миг. Пристально всматриваясь в выцветший полумрак гридницы, мужчина силился осознать, что выхватило его из обволакивающих объятий сна, пальцы уже привычно сомкнулись на рукояти меча. Сомнительно, конечно, что какой-то враг сумел пробраться сюда, но иной причины для беспокойства Пепел не мог представить. Пока не кинул случайно взгляд на своё запястье, в два ряда обмотанное синим ожерельем той девушки-найдёнки. Когда-то синим... Теперь же почти половина меленьких гладких бусинок потускнела, окрасившись в чёрный. И чернота продолжала расползаться дальше, меняя его ясный цвет. Пепел вполголоса помянул тёмных богов, и едва ли не кубарем скатился с лавки. Заниматься на полу поисками сапог не стал - они ему всё равно не понадобятся, а медлить нельзя. Выбраться из гридницы оказалось делом не простым - далеко не все дружинники нынче нашли в себе мужество доползти до постели. Перешагивая через лежащие вповалку бесчувственные тела, Пепел шёпотом костерил товарищей на чём только свет стоит. Наверное, вовсе не стоило ему так сторожиться, навряд ли кто проснулся бы, даже если бы он не просто наступил на кого впотьмах, а даже нарочно потоптался. Купальскую ночку справили на славу, ничего не скажешь. Один только Твердята заворочался под медвежьей шкурой, проводил Пепла рассеянным взглядом, моргая по-совиному. Пусть и спросонок, но успел приметить и несвойственное вечно невозмутимому парню встревоженное выражение, и ниточку девичьих бус, что тот сжимал в руке. Понимающе хмыкнул, укладываясь обратно. Мол, дело молодое, правильное. И так всё веселье пропустил, всю купальскую ночь с седыми кметями из старшей дружины просидел. Те-то, понятно, старики, внуков впору нянчить, им уж по возрасту не подобает песни распевать, хороводы водить, да через костёр сигать. Не к лицу. Бороды белые, куда там за девками гоняться - что уж перед людьми срамиться? А он парень молодой, видный, у князя, опять же, в почёте. И пусть не рассказывает, что не встретит он у костров той, к которой сердце само в руки попросится. Вот уж чего надумал! Да неужто у них девок ладных нет? Вон какие рядом вьются - одна другой краше! Да что там, наверняка ведь уже ждёт не дождётся его в какой потаённой клети ясноокая красавица. Да хоть та же Милана, не зря ж она, как только появилась в княжьем тереме, уже третью седмицу долгие взгляды на статного кметя из-под пушистых ресниц бросает. Глазища черные, бесстыжие, так и манят... Да только до сего дня все старания Миланины напрасны - смотрит на нее Пепел, как на пустое место, да мимо безразлично проходит. Уж на какие только уловки ни пускалась, как только ни исхитрялась плутовка, парень в ответ только брови недовольно хмурил. Да, видно, всё ж добилась своего настырная девка!
  Пепел переступил вытянутые ноги белобрысого нескладного отрока, прикорнувшего прямо на пороге, и вырвался наконец из духоты мерно похрапывающей дружинной избы в предутреннюю прохладу. Если б вдруг случилось так, что кто-нибудь взглянул тем временем во двор детинца, то поразился бы странному зрелищу. Высокий стройный парень зябко передёрнул голыми лопатками, потоптался по мокрой траве босыми ступнями. Волк внутри него приподнял густую серебристую шерсть на загривке и недовольно сморщил нос, чихнув на росу. Пара ударов сердца, и вот уже упруго приземлился на все четыре лапы красивый зверь. Пригнулся, почти сливаясь с тенью, крадучись подобрался едва ли не вплотную к упорно сражающимся с дремотой дозорным и быстрей стрелы вылетел за ворота.
  - Слышь, Смага, - широко зевнув, так, что аж зубами клацнул, один дозорный дёрнул второго за рукав. - Вот ты сейчас ничего не видал? Будто мелькнуло что... А что - неясно. Либо почудилось мне, не пойму? А, Смага?
  - Да померещилось тебе, Жихарь, чего гадать-то? Мимо нас ни птица не пролетит, ни зверь не пробежит, - отмахнулся Смага, отчаянно протирая осоловелые глаза. На востоке нехотя забрезжил рассвет. Досадливо вздохнул: - Ох, не надо нам было давеча столько мёду пить... Последняя чара явно лишняя была, как думаешь?
  - Да, не надо бы... Но уж больно медок хорош удался!
  - Ой, и не говори! - довольно крякнул Смага, пригладив жёсткую чёрную бороду. - Этакого забористого в жизни не пивал. Не зря Глузд нахваливал. Хотя, узнал бы про такое князь, не сдобровать бы нам...
  - Так князь-то ныне в отъезде!
  - И то верно...
  Вдосталь напившаяся влаги земля упруго прогибалась под мощными лапами; то и дело задевали бока низко опущенные еловые ветки. Пепел не знал, куда он бежит, почему из множества других выбрал именно эту дорогу, но откуда-то знал, что именно эта дорога верная, именно она ему и нужна. И уверенность в том, что он не ошибся, крепла с каждой проделанной саженью пути. Вскоре он почувствовал девушку, уже не только тем особым, колдовским чутьём, но и как зверь - тонким звериным нюхом, и теперь уже как хищный зверь нёсся по следу. Волк отличил бы её запах из сотен других, пусть и не примешивалась теперь к нему ржавая горечь крови, щекочущая и раздразнивающая обоняние дикого зверя. Безымянная находка пахла парным молоком и душистым мёдом. А еще - он ощущал её страх, нарастающий страх боли и смерти. Просвистела прямо перед глазами распрямившаяся еловая лапа, мазнула по пригнутой на бегу морде мохнатыми иголками. И Пепел вылетел на небольшую полянку, чтоб тут же, не раздумывая заслонить объятую ужасом девушку от медведя-подранка, уже готового замахнуться на неё увенчанной жуткими когтями лапищей.
  Пепел не побоялся ни гнева, ни силы лесного хозяина. Он был оборотнем, а значит, ни один зверь, даже самый злобный или глупый, не посмеет тронуть его. Вот и медведь, пусть и почти обезумевший от боли, что причиняла ему нехорошая опасная рана, поворчал на него лишь из приличия. И, по всему видать, не шибко-то поверив в обещание 'двуногого щенка, напялившего на себя чужую шкуру' помочь ему в его беде, с трудом потащился напролом сквозь кустарник. И только тогда Пепел повернулся к девушке, которую уже дважды отвоевал у Мораны. Посмотреть бы хоть, какие у неё глаза, он даже не видал их цвета. Всё то время, пока он нёс её на руках по лесу к дому Чарны, не зная, успеет ли передать её колдунье живую, они были закрыты.
  Пеплу стал не важен цвет глаз незнакомки - широко распахнутые, в них застыл ужас. А сама, упираясь в землю ладонями, медленно пятится прочь. В зажатом кулачке тускло сверкнул стальной полумесяц серпа.
  - Не подходи! - прошептали побелевшие губы вместо слов благодарности.
  Боится она его, боится ничуть не меньше, чем огромного бурого зверя, что едва не задрал её. Сперва Пепел оторопел, но тут же отступил назад, не сводя взгляда с напряжённого бледного лица. И прянул в густую тень зелёных шатров, не желая более пугать незнакомку. А чего, собственно, ожидал? Ведь не умеет она видеть того, кто на самом деле под волчьей шкурой скрывается. Для неё он зверь лютый... От таких невесёлых размышлений Пепел рассмеялся бы, если бы мог, да только из оскаленной волчьей пасти то ли хриплый лай, то ли отрывистое рычание вырвалось, и стало еще смешней над самим собой.
  Старый бер уже в который раз безуспешно пытался достать до раны, вытащить зубами эту большую острую занозу, что так больно жалила его исхудавшее тело, заставляя кататься по земле и громко, протяжно реветь, жалуясь всему лесу на постигшую его беду. Нет, не дотянуться! Тяжеленная лапа в бессильной ярости сломала ствол молоденькой берёзки, оставили крепкие когти глубокие отметины на сосновой коре. В бешенстве вымещает свою злобу лесной хозяин. Гневно рыкнул на молодого светловолосого парня, который словно нарочно подкрался так, что и не заметить, когда он здесь появился, а по правде и ходить иначе не умел. Не почувствовал его матёрый зверь, не услышал, ни разу не прошуршала трава под его шагами, не прошелестела прошлогодняя листва, не хрустнула нечаянно задетая ветка. Даже звери не перемещаются столь беззвучно, что уж говорить о неуклюжих людях, о приближении которых узнаешь еще задолго до того, как они появятся - далеко их опережает издаваемый ими шум. Медведь шумно принюхался - и люди, и звери пахнут иначе, чем встреченный им оборотень. От этого пахнет лесом - выпавшей росой, разнотравьем, янтарной смолой...
  - Не серчай, друже, - ласково обратился Пепел к угрожающе заворчавшему беру, - дозволь помогу тебе. - Лесной великан настороженно наблюдал за пришельцем, но всё ж таки улёгся на мхе, позволил крепко ухватиться за не дающий зажить ране обломок. Раз уж сам мудрый лес так любит чужака, почему бы и не довериться ему?
  Белый волк без устали бежал к одному ему ведомой цели. Доподлинно было ему известно, что вои, перебравшие хмельного мёду на весёлом празднике Купалья, пробудятся хорошо если к полудню. Но всё ж таки стоит ему поторопиться. Пускай давно уже с опаской называют его колдуном, а князь к нему милостив и ласков, опротивели молодому кметю вечные пересуды за спиной. И откуда знать сплетникам, что слух-то у него - волчий? Вот и не должны узнать... Потому надо во второй раз пройти мимо раззяв Смаги и Жихаря незамеченным.
  Если б кто увидал ненароком огромного белого волка, то немало подивился бы выражению его морды. И поклялся бы всеми богами, хорошенько отхлебнув забористой браги, что волчара вполне по-человечески улыбался. А Пепел думал только о том, что глаза найдёнки были густо синего цвета. Да, синие-синие, как лесные озёра или самое ясное небо без единого облачка. Или как то ожерелье, что он никогда не снимает с руки.
  
  Князю Бериславу не спалось. Весь измучился, переворачиваясь с боку на бок, словно медведь в берлоге, да всё никак не находил себе покою. Широкое ложе, застеленное мягкими шкурами, казалось жёстче речной гальки, одеяло давило грудь пудовой тяжестью, даже свободная рубаха душила горло тугой петлёй, а стены горницы угрожающе сдвигались. Нет, не идёт сон к князю! Вздохнув, Берислав поднялся и приготовился терпеливо ждать рассвета. Запустил пальцы в густые, русые, почти не тронутые еще сединой волосы и призадумался. А что еще остаётся делать в такую рань, когда даже самые расторопные хозяйки глаз не успели продрать? И, как водится, одолели князя думы безрадостные. И даже в ближней дружине мало кто не удивился бы тем мыслям, что занимали его ныне.
  Думал князь о жене своей, княгине черноокой, Благомире Некрасовне, и о том, насколько не подходило ей её имя. Хитра была Благомира Некрасовна, коварна, словно рыжая лисица, злопамятна и мстительна. Насколько прекрасна и светла она казалась обликом, настолько же отвратительны и черны были её помыслы. Любезно улыбалась она супругу своему, кошкой ластилась, любовно в очи заглядывала, вот и мнилось людям, будто бы нет во всём мире четы счастливее. Только знал Берислав, что до смертного ложа не забудет Благомира обиды, что причинил он её гордости. Ядовитой гадиной свернулась та чёрная обида под сердцем княгининым и точит его, отравляет, и без того жестокое и злое. А самому князю до тризны не забыть другой. Единственной его любви - ненаглядной Желаны...
  С грустью думал Берислав о том, что не порадовали его боги сыновьями, одна теперь надежда на почтительных зятьёв. Сразу же вслед за этим вспомнилась привычная уже забота - как бы получше выдать замуж младших дочерей, благо, старшая-то уже давно и удачно пристроена. А после, уж и вовсе некстати всплыла из омута памяти давняя ловитва, с которой князь и не чаял вернуться.
  Десять зим назад это случилось, а видится так чётко и ярко, будто бы и дня не прошло с той поры. Радовалась предстоящей забаве многочисленная ловчая дружина, горячило кровь предвкушением бешеной скачки, погони, добычи. Такой волнение сравнимо лишь волнению перед скорой битвой. И степенные мужи в своём нетерпении уподоблялись безусым юнцам. Одно слово - охота!
  И начиналось-то всё чин по чину. Подходил к концу грудень, и белоснежный студень готовился сменить его в бесконечном коловороте. Промёрзла земля, и лосиные стада стараются держаться одного места, где кормятся и устраивают дневки. Окрепшие с начала лета лосята вымахивают с годовалых жеребят-стригунков.
  Поначалу охотникам сопутствовала удача. Довольно быстро наткнулись на следы близкого присутствия сохатых - ободранный мох на деревьях, следы зубов на коре осины, подъеденные молодые побеги пихты. Как полагается, выбрали урочище, установили перевесища, куда кричане и быстроногие травильные псы будут загонять зверя, сняв его с лёжки. Но когда из подлеска вылетел могучий красавец с ветвистыми развесистыми рогами и мощной толстой шеей, всё сразу пошло наперекосяк. Осыпаемый градом стрел, матёрый бык невредимым прорвался сквозь цепь облавы, высоко вскидывая длинные сильные ноги. Будто заговорённый - все стрелы пролетели мимо, даже не задев зверя. Охваченные азартом преследования, охотники понеслись следом. И князь Берислав на добром коне - впереди всех...
  И слишком поздно спохватился. Когда уже оторвался так далеко от шумной многолюдной облавы, что не слышно было даже самого неясного отзвука охоты, что долетел бы до него, преодолев разделяющее их немалое расстояние. Тугие голые ветки плетьми хлестали князя по лицу, в горячке погони он потерял шапку и едва не обронил с плеч тёплого плаща. Как впоследствии с внутренним содроганием мыслил Берислав, останься он в тот день без вышитого корзно, тогда уж гадать нечего - не быть ему живу. Замёрз бы насмерть, и вся недолга.
  Сохатого уж и след давно простыл, и коня Берислав гнал уже из одного лишь чистого упрямства. За что и поплатился. Он даже не успел осознать тот краткий миг, разделяющий погоню, когда Берислав, сломя голову, ломился сквозь дремучую чащу, и недолгий, но страшный полёт в тщательно прикрытую пожухлой листвой и припорошенную сверху снегом яму-западню, предназначенную для лютого тура. Тут уж князь и взаправду лишь чудом не проломил себе дурной головы. Уверенный в своей силе охотник, он, волею вещих вил, обрёл возможность самому вполне ощутить себя в шкуре добычи.
  Утомлённый бешеной скачкой по бурелому жеребец тяжело провалился в ямину задними ногами. Отчаянно забился, пытаясь выбраться из ловушки. Тщетные усилия. Из-под копыт с глухим стуком осыпались твёрдые комья подмёрзшей земли - и только. Берислав не успел высвободить ноги из стремян, и конь, со всадником в седле, ухнул на дно. Резкий удар, мгновенная вспышка боли, захватившей в полон всю правую половину тела, и - волною накатившее спасительное беспамятство.
  Очнулся князь от жалобного плача. И до того горько было выслушивать эти рыдания сквозь серую мутную пелену, застившую сознание, - хоть самому впору слезу пустить. Князь попытался осмотреться, и тут же оказалось, что правый глаз никак не желает открываться, словно склеенный чем-то вязким и уже местами подсохшим. Правая рука не слушалась, а стоило ему сделать малейшее движение пальцами, как десницу словно бы сунули в костёр. Берислав ногтями содрал с лица корку запёкшейся крови, до сих пор слабо сочащейся из рассечённой при падении брови. Бровь саднила и самопроизвольно подёргивалась, но это были пустяки, настолько смехотворные, что по отдельности на них можно было и вовсе не обращать внимания, кабы не сошлось всё одно к одному.
  То, что почудилось обеспамятевшему Бериславу плачем, перешло в тихое конское ржание. Жеребец упирался подламывающимися передними ногами в жесткую почву, прикрытую выцветшим половиком лесного сора, и силился подняться. Но всякий раз падал. Берислав понял, что у коня сломан хребет. Оставив обречённые на провал попытки, жеребец лёг смирно, словно бы примирившись со своей участью. Лишь тяжело вздымались крутые влажные бока, да косился на хозяина умный тёмно-лиловым глазом. Берислав потянулся к голенищу, достать заткнутый нож. Внутренне он содрогнулся, но рука осталась тверда. Верный боевой товарищ... нашёл свою смерть не на ратном поле, а на весёлой забаве!
  Немного времени понадобилось князю, чтобы понять - он попал в опасную передрягу. Правая рука, на которую пришёлся основной удар при падении - сломана в нескольких местах, да так, что даже смотреть жутко на выпирающие из разодранного рукава розоватые кости. Нога, придавленная конской тушей и кое-как из-под неё вытащенная, скорее всего просто вывихнута, хоть в этом ему повезло. Но нечего и думать вправить её самостоятельно. Ну и остального, по мелочи, набралось не так уж и мало - ушибленный висок, пара сломанных или треснувших рёбер, да не поддающиеся подсчёту ссадины. Берислав тоскливо оглядел свою негаданную темницу с высокими стенами, в коих кое-где торчали корни ближайших деревьев. Будь у него обе руки целы, то нечего и думать - выбрался бы вмиг. А так...
  - На совесть выкопали, не поленились! - князь плюнул под ноги с досады. - Благо хоть кольев на дно не понавтыкали... и то ладно.
  Оставалось лишь сидеть в ямине, словно пойманному татю в холодном порубе, да покорно дожидаться, пока дружина не спохватится князя, да не отправиться на его розыски взамен неудавшейся охоте. Да только пока еще спохватятся... да когда еще отыщут! А после налетел злой ветер, обрывая с озябших, почерневших от холода веток последние тёмные листья, а низкое небо поворчало-поворчало, да рассыпалось снежными хлопьями. Так вываливаются белые перья из распоротой подушки. Они летели и укрывали землю. Заметали следы. Князь привалился к еще не остывшему конскому боку и закутался в плащ. Найдут ли его верные ближники до того, как он окоченеет в этой проклятой яме?
  Не раз и не два мерещились князю перекликающиеся человеческие голоса, ауканье, конский топот, собачье взбрехиванье. Берислав до хрипоты кричал в ответ, но то ли охотники прошли слишком далеко стороной и не услышали его, то ли и вправду ему всё это только почудилось. А снег валил и валил, забрав из мира все краски, кроме белого и чёрного - кое-где. В яме было холодно, как в леднике у рачительной хозяйки.
  Яров лик позолотил своим не ослепляющим уже сиянием верхушки сосен и скрылся за окоёмом. На землю опустилась тьма. Берислав уже давно не чувствовал боли в замёрзшем теле, он перестал вовсе что-либо чувствовать. А потом стало тепло, и невыносимо захотелось спать. Ресницы так и закрывались сами собой, вопреки воле. Где-то еще билась в сознании слабая, затухающая мысль, что боль ушла, потому что он совсем замёрз, и пусть он почти не в состоянии двигаться, уснуть нынче - верная смерть. Заснув, он уже не проснётся. Но нет уже никаких сил стряхивать с себя этот вязкий дурман. Тепло... хорошо...
  И видел он вовсе не лица жены своей, княгини Добромиры, и трёх дочерей-княжон. Видел он ясные очи Желаны - кроткие, грустные, всё прощающие...
  'Где же ты теперь, душа моя? В какие края улетела, белая лебёдушка?'
  - А ну-ка просыпайся, княже, чего это ты вдруг разлёгся тут? И не совестно - кмети уж, поди, с ног сбились, умаялись, под каждый куст заглядывая, да глотку попусту деря, а князь - нате вам! Спит! И сладко ли спится, княже, на холодной земле, да под снежным одеялом? А вставай-ка, батюшко, в терему-то твоём, верно, почивать будет и теплее, и мягче... - Молодой, звонкий еще, но внушающий какую-то странную уверенность голос нанизывал слова, словно яркие бусины на длинную нитку. Самые простые слова, без особого смысла, как будто даже сказанные только затем, чтобы просто что-то говорить, не важно, что именно. Они завораживали, лились колдовским заговором, и ускользающее сознание цеплялось за них, а они ловили сетью и вытаскивали куда-то на свет из убаюкивающего мрака. И едва только сознание начало проясняться, к князю вернулась боль и напомнила о его ранах. А еще Берислав почувствовал, как чьи-то крепкие ладони растирают его закоченевшее тело. Безо всякого бережения, хоть вой. Взмесили, будто тесто. И горячими же были те ладони, как печные бока! Взамен прежней нечувствительности князя стало трясти, словно в лихоманке. Тот же голос, теперь откровенно мальчишеский, зло помянул тёмных богов. А после Берислава весьма непочтительно взметнули с земли, ну чисто куль с мукой! Заскрежетав зубами от боли в помятых рёбрах и переломанной руке, он нырнул головой вперёд в глубокий колодец беспамятства, успев услышать перед этим:
  - Ох, и тяжеленный же ты, княже!
  Следующее пробуждение было не в пример приятнее предыдущего. Грудь стягивала тугая повязка, правая рука покоилась в лубках, сложенная умелым знахарем, и почти не причиняла боли, если держать её в неподвижности. И было по-настоящему тепло лежать под пушистой медвежьей шкурой, а не в наметённом сугробе. Старая шептуха Пересвета, маленькая, сухонькая и вёрткая, как мышь-полёвка, уже метнулась куда-то в сторону, едва князь успел открыть глаза, и тут же сунула ему плошку с каким-то горячим ягодным взваром. 'На-ка, соколик, выпей!' Довольно кивнула, забирая пустую миску. Когда старуха улыбалась, её личико, и без того сморщенное загорелое аж до черноты, словно шептуха сдуру сунулась в печной зев, становилось похожим на печёное яблочко. И только глаза - светлые, колючие, молодые - ярко выделялись на этом исчерченном морщинами лице.
  - Мальчишка... - прохрипел Берислав, внутренне сомневаясь - уж не почудился ли ему тот паренёк в бреду? - Мальчишка, скажи мне, где?
  - А, тот, что тебя, сокол ясный, из лесу приволок? Да куды ж ему деться, здесь, родимый. Молодцы твои его в гридницу зазвали. Тоже ж, почитай, не хороводы водил, умотался, бедный, по лесу-то идучи! А шустрый, йи-их!
  - Не почудился, значит... - пробормотал про себя князь, особо не вслушиваясь в бабкины скороговорки. - А скажи-ка, чтоб позвали его сюда, поглядеть хоть на того, кому жизнью обязан. Сам идти не может, пусть хоть принесут!
  - Да отчего ж не мочь? Дотопает, как миленький! На ясной зорьке уж и подраться успел. С этим... как бишь... с Лютом, вихрастым таким. Покуда из ведра, будто кочетов, не окатили, так, почитай, кубарем-то и катались из угла в угол... Видать, чего не поделили. Да и Лют, вишь ты, тот еще безобразник. В этакого детину вымахал, а ума так и не накопил. Знай, ручищами своими размахивает. Ну да ничего, нашла нонече коса на камень! - Пересвета, которую уже давненько, еще когда Берислав в одной рубашонке бегал, стали называть Лешачихой (за глаза, разумеется, а то кто её знает, дурную бабу, сглазит еще, чего доброго!), меленько захихикала. Пока в дружинную избу резво бежала расторопная девка, Лешачиха повернулась к князю и заговорила уже совсем иным голосом: - Чудится мне, непрост тот парень. Ох, непрост! Таится в нём что-то, уж не ведаю, - доброе или злое... Потешил бы ты любопытство своё, князюшка, одарил бы его за спасение, да и попросил бы со двора. Да поскорее! Кабы беды какой этот востроглазый с собою не принёс!
  - Да что ты такое выдумываешь, бабка Ле... Пересвета! Какая там беда может случиться от этого паренька? - беззаботно рассмеялся Берислав. А после вспомнил тот странный шёпот, и смех пресёкся сам собою. Ладно хоть в этот самый миг отворилась дверь. Шептунья уселась в уголок, принявшись усердно толочь что-то в ступке. Но пестик стучал что-то очень уж громко и часто, а старухины глаза остро блестели из-под низко повязанного платка. Нахохлилась на сундуке, ну ни дать ни взять - Лешачиха!
  Парень вошёл к князю бойко - не скажешь, что выбивался из сил, не одну версту таща на себе взрослого тяжёлого мужчину, а после ещё и не поладил в чём-то с первым забиякой и злым драчуном Лютом. Поясно кланяться не стал, будто и вовсе не знал, как и для чего это делается, но шапку всё же снял. И Берислав тут же подивился странному цвету волос мальчишки - почти белым, как у древних старцев, лишь чуть серебристым. Таких не бывает, даже если и без того белоголовый паренёк станет днями напролёт жариться на палящем солнце. Да и какое теперь солнце - давно уж грудень на дворе! Ну, не поседел же он, в самом-то деле? Парнишке от силы зим четырнадцать, хоть и выглядит постарше, - высокий, широкий в плечах. И по виду ведь не скажешь, будто так уж силён. Да вспомнить того же Люта, к примеру (давно бы следовало его наказать, чтоб и прочим неповадно было высокое воинское искусство на недостойное рукомахание разменивать, вот теперь и кстати пришлось!), - кулачищи пудовые, каждый словно молот кузнечный, шея бычья, да и сам как молодой бычок. А этот нет - худощавый, жилистый, весь будто из крепких ремней свитый. Если б не знал князь доподлинно, сколько силы и выносливости в мальчишке таится, и без того бы случай представился. Ведь не страшны ему оказались каменные Лютовы кулаки - один только синяк на скуле и виднеется. Но что-то подсказывает князю, что Люту-то нынче ох как несладко! Голову готов прозакладать Берислав - крепко пришлый отходил задиру. Князь поймал себя на том, что уже давно улыбается. А мальчишка знай себе молчит, ждёт, что ему скажут. И князь не придумал ничего умнее, как спросить его:
  - Звать-то тебя, парень, как?
  - Да кому я сдался? Никто особо и не зовёт. Ты позови, княже, раз уж есть тебе такая необходимость, тут я на зов твой и откликнусь. - Старуха Пересвета аж руками всплеснула от такой наглости, князь же расхохотался. По нраву ему пришёлся дерзкий ответ, да и сам мальчишка полюбился пуще прежнего. Такого отпускать восвояси, как присоветовала осторожная, недоверчивая шептуха, князю не с руки. Ясно видел князь - хороший кметь из него выйдет, хоть нынче же в отроки!
  - Позвать, говоришь? Хм-м... - Берислав призадумался, исподлобья посматривая на языкастого выскочку. А тот - на него в ответ, весело и дерзко. На миг даже помстилось князю, будто злость ярким сполохом промелькнула из-под пушистых, длинных, будто у девчонки, ресниц. Да ну, слаб он еще от ран, да и не проснулся толком - померещилось! Ресницы и брови у паренька словно угольком подведены, а вихры - как белёный лён. Нет, скорее, как пепел. И слишком поздно спохватился, что произнёс последнее слово вслух. А слово, оно, как известно, не воробей... Ну а что? Сам ведь напросился, чтоб его назвали! Имя как имя, а лучше всего то, что по такому имени нипочём не догадаешься, что за человек его носит.
  - Вот еще чего выдумал! - встряла Пересвета и с видимым удовольствием передразнила князя. - 'Пе-е-пел'! Тьху! Уж я бы этакому охальнику имечко-то половчее бы подобрала! Такое, чтоб кажный раз притворялся, что не его зовут!
  - И горазда же ты браниться, бабушка! Чего ты на меня осерчала? Чем я тебя прогневил? Видят боги, в жизни ничего худого не сотворил.
  - Вот еще, обрадовал родством, внучек! Какая я тебе бабушка, бесстыдник? Лешачиха бельмастая, мхом поросшая, тебе бабушка! - Старуха отвечала ворчливо, будто и впрямь ничего обиднее ласкового 'бабушка' от парня, которому теперь прозываться Пеплом, доселе не слышала. Но Берислав, знавший шептунью с малолетства, видел, что она больше раздосадована и пристыжена справедливым упрёком парнишки. Теперь вот корит себя старая, что ни за так на парнишку напустилась. Пожалуй, сама еще станет Пеплу первой заступницей. Другое дело, что такому и заступники не надобны, сам за себя постоять в силах... Князь спрятал усмешку в усах - шептухе и невдомёк, что сама назвалась бабкой пришлому. Лешачиха, ха!
  - Воля твоя... бабушка, - послушно склонил голову 'лешачонок', да не Пересвету обманывать таким послушанием.
  - Пойдём-ка, внучонок мой нечаянный! Коли уж назвалась твоей бабушкой, так хоть пирогами тебя накормлю. Хороши пироги-то нынче удались! С капустой, с луком... Да рубаху тебе зашью, не след в рванине ходить, не холоп, поди...
  Только уходя вслед за подобревшей старухой, Пепел обернулся с поклоном князю, благодаря за данное им новое имя.
  Едва минул зимний праздник Корочуна, а Пепел уже успел показать себя. Не обманулся в нём князь, намётанным оком разглядел прирождённого бойца. Казалось, безродному мальчишке всё по плечу - шутя натягивал тугой лук, и стрелы его всегда били без промаха. Седлал самых злых непокорных коней, к которым прочие и сунуться-то остерегались, и, забавы ради, перемахивал верхом через высокие тыны. А уж врукопашную - и вовсе дурных, богами разумом обиженных не нашлось, чтоб решиться силушкой помериться с пареньком, словно бы отлитым из полос доброго железа и закалённым в кузне на чистом огне. Ещё не успело выветриться из памяти, как переколотивший всех отроков Лют, придумавший замахнуться на новичка, после Пепловых 'гостинцев' трое дён пластом отлёживался на лавке, только охал изредка, с одного помятого бока на другой переворачиваясь. И с каждым знал, как заговорить, умел, как лучше подступиться. Вот только ни разу при этом против правды душой не покривил, ни разу никому никакой подлости не сделал, и других не унижал, и себя обидеть не позволял. Со всеми был прям и честен, и само собою, запросто выходило так, что в завистниках да зложелателях никто у него не задерживался. И уж не то, чтобы каждый с ним был друг-приятель, но и врагов не нажил. Пальцев на руках не хватило б счесть таких, кто бы готов был, не задумываясь, Пепла своей спиной заслонить, а вот тех, кто рад был ему нож в спину воткнуть - таких на княжьем дворе днём с огнём не сыщешь. И никто бы уже и не вспомнил о том, что не так давно парня здесь и в помине не было. Забылось и быльём поросло. Словно всегда тут был, и родился, и вырос. Вот как себя поставил. Однажды лишь Бериславу взбрела вдруг ни с того, ни с сего в голову мысль спросить юного отрока, а откуда он вообще к ним пришёл? Пепел в ответ лишь насмешливо сощурил жёлтые рысьи глаза.
  - Что ты, княже, неужто совсем память отшибло? Видать, крепко тебя Мать Сыра Земля по темечку приласкала, когда в ямину ту сверзился. Из лесу я пришёл, али не помнишь?
  Улыбнулся обычно такой открытой радостной улыбкой, которая сейчас скорее на звериный оскал похожа была. Бериславу привиделось вдруг, что белые ровные зубы парня превращаются в острые клыки, с которых каплет горячая кровь только что задранной дичины... Уже рукой потянулся за обереги схватиться, да вовремя опомнился, страху своего устыдился. Но охоту расспрашивать парня о том, а откуда он в лес-то попал, отбило с той поры раз и навсегда. Да и Лешачиха, сколько он у неё не выпытывал, так и не созналась ему, что за вышивка такая невиданная была на рубахе Пепла, что за родовые знаки такие? И что за род, и где он? Сказала только, что нет в парне зла. Да однажды видел Берислав, как спящего по светлым кудрям погладила. Подперла себе голову высохшей ладонью и вздохнула, жалостливо так.
  
  Отвыли, отрыдали своё бесприютные и от того злые метели, исторглись на землю все, какие были, запасы снега. А теперь сугробы осели, напитавшись влагой, с узорных зелёных рукавов нарядных ёлочек слёзками закапали хрустальные бусинки, повисли на иголках прозрачными серёжками. И на душе становилось веселее, светлей, пригревало ласковое солнышко, и душа оттаивала. И всё бы вовсе славно, кабы не горькая думка о том, какая беда с нею приключилось ровно зиму назад, в прошлый березозол... Отговариваясь пустяками, а когда и вовсе молча то и дело ускользала Верея из дому, бродить по лесу. Всё силилась уразуметь, в какой сторонке родное пепелище осталось... А порою сны ей снились, чудн`ые да непонятные. Будто бы несёт её кто в объятиях сильных да бережных по этому же лесу, по таким же сугробам, шепчет что-то ласковое, просит потерпеть немножко, не умирать... И даже виделись ей смутно, будто в тяжком бреду, какие-то образы, осколками, всполохами - то чернеющий на белом снежном полотне выворотень, то задевшая за руку и обронившая сухие иголки сосновая лапа. А то вдруг вспомнится чьё-то надёжное широкое плечо под пушистой волчьей шубой, на которое она безвольно преклонила голову... щёкотно мазнувшая по щеке прядь серебристых, будто инеем прихваченных, волос... с беспокойством взглянувшие на неё ясные очи - жива ли? И Верее становилось жёстко и неудобно лежать на широкой лавке, душно под одеялом. Лежала в темноте с распахнутыми глазами, гадала - сама ли она всё это придумала или же и в самом деле было? У Чарны бы спросить... у кого ж еще? Она-то наверняка правду знает. Да и не утаит, поди, если Верея прямо спросит ведьму об этом. Да только мешает что-то...
  Давно уже минул Ярилин день. С каким нетерпением ждала она его прихода в свою пятнадцатую весну! Уже подходила пора... И стало не до радостного девичьего праздника. Похитили её радость безжалостные налётчики, увезли с собою на своём корабле вместе с прочим награбленным добром... едва жизнь её не увезли. Мечталось ведь, что нарядною и счастливой вместе со смущёнными подружками вступит в светлую девичью пору... где теперь её милые подруженьки? Какие в пожжённой веси остались лежать бездыханными, так и не став ничьими жёнами, матерями. Каких урмане с собою увезли под глумливый хохот. И какая ещё участь из двух хуже?.. Думала - под завитой берёзкой примет из рук старших девушек нарядную ленту, повяжет её на лоб в знак того, что она теперь не девочка уже, невеста... Есть у неё теперь лента, алая, красивая... Чарна подарила, без напоминания, сама догадалась. И всё как по чести, как предками завещано. Растерянная Верея, не чувствуя в своём сердце ожидаемой радости, с благодарностью поклонилась ведьме, будто в полусне одарила её в ответ вышитым платочком. Через венок целоваться не стали, да и песен, обещаясь друг дружке в вечной дружбе, не пели - зачем, коли они и без того стали сёстрами? Чарна - старшая, мудрая, а Верейка - младшая, неразумная... Крепко обняла её зеленоглазая, ласково по голове погладила, вздохнула, опечалившись:
  - И зачем только тебе эта лента понадобилась, Вереюшка? Какая же из ведьмы жена? Да и кто тебя найдёт, в чаще непролазной? Разве что только такой же, как мы, нашего роду-племени...
  Верея и сама теперь не знала, зачем ей лента-красота. Сдавила голову железным обручем, жжёт лоб, мысли путает. Если и есть где на белом свете её суженый, разве догадается он в дремучий лес за своей ненаглядной отправиться, разве отыщет зачарованный от случайного путника терем? Да и правду молвит Чарна - возьмёт ли он её, ведьму лесную? Без рода, без приданого... Скорее уйдёт, от беды, да подумает еще, как бы она ему одним взглядом не навредила. С ней теперь разве что лешак сойтись не погнушается... Вот и Чарна, на что уж разумница, да раскрасавица - одна век коротает. Долог ведьмин век... долог и одинок! Да и... сама-то Верея, случись ей встретить на лесной тропке пригожего молодца, разве не кинется она бежать прочь, как от Лиха? Глубоко засел в ней страх, насмотрелась она ужасов. Как наяву стоит перед ней тот высокий вой со светлыми холодными глазами, ухмыляясь зло и страшно...
  
  Убегали последние денёчки кресеня, наступал черёд липеню. Незаметно пролетало время в светлом лесном терему, легко и беззаботно жилось Верее в доме своей названой сестрицы. Она и раньше-то не тяготилась заботами, не изнывала от каждодневных трудов - добрая бабушка не позволяла внучке красавице от зари до зорьки гнуть спину на поле, переламываться под тяжестью вёдер, да натирать ладони до кровавых мозолей. 'Голубка ты моя, да разве ж по тебе такая долюшка? Тебе бы в чистой светёлке сидеть, птичкой песенки весёлые с подружками распевать, да вышивать золотом да серебром по шёлку-бархату! Эх-х, горюшко моё...' Заканчивались такие разговоры всегда одинаково. Бабушка Потвора еще некоторое время сокрушалась о том, что у её любимой внученьки нет ни сапожек сафьяновых, ни золотых перстенёчков, и спится-то ей не сладко и не мягко, и яствами-то её потчуют скудными да безыскусными. Так, доведя себя до отчаяния, старая травница принималась горько рыдать, осыпая растерянную девочку ласками и поцелуями. Верейка изо всех сил пыталась утешить дорогую бабушку, но та, вопреки её бесхитростным стараниям плакала ещё громче, с подвываниями и причетами. И Верее становилось жалко убивающуюся бабушку, а после уж и себя - заодно. В конце концов, внучка присоединялась к бабушке, и рыдали они уже вместе, обнявшись, словно две берёзы на пригорочке - старая, кряжистая и молоденькая.
  И сердилась Верея на бабкину блажь, и спорила даже с ней... и слезами заливалась - это-то крайнее средство ей всегда допрежь помогало, а тут вот упёрлась бабка, и ни в какую! Мол, костьми ляжет, а не позволит внученьке белой лебёдушке ручки свои нежные грязной работой уродовать. И сдержала обещание. Была Верея меж прочими девушками как княгиня меж чернавками. И правду сказать - не такова она была, как другие - рослые, широкие в кости, двужильные. Она-то и росточком невысока, и станом тоненькая, гибкая - и в самом деле, будто белая берёзка. Да и не голодали они - много ли двоим надо, старой да малой? Уходила Потвора в леса да на болота, собирала травы непростые, целебные, от хворей, от недугов. Сушила, резала, крошила, толкла, запаривала. Приходили в крайнюю избу, если у кого беда приключилась - скотина захворала, или дитё малое в зыбке плачем разливается, ночами не спит. Или же девку молодую попортил кто, взглянул нехорошо, со злобой или завистью, а она теперь всё никак понести не может. Или же другой какой молодухе срок подошёл, дитя на свет просится, а роды тяжёлые. И все-то наперебой: 'Подсоби, бабка Потвора!' Ну, и берёт с собой старуха свой короб, день ли, ночь ли на дворе, - спешит помочь. А взамен, ясное дело, кто чем может, отдарит. Муки ли, яичек, молока ли крынку, курочку ли в лукошке - несут. Тем и кормились, не жаловались. И внучку, красу ненаглядную, травница своей премудрости учила помаленьку, этому её пожеланию не препятствовала, не считала зазорным, что девка помощь свою предлагает. 'Вот, видишь травку, лепесточки жёлтые? Это трава лечебная. Хворобой зовётся, или зверобойник, а ещё - плакун-трава. Он раны заживляет, ожоги, ушибы... А собирать следует по весне, как цветёт, верхушечку надобно срезать... Ну, полынь-то ты и так знаешь, её при лихорадке...' Чарна теперь тоже учила её читать травы, видеть, какая когда поможет, и нарадоваться не могла способной и сметливой ученице, и так уж кое-что знающей со слов опытной бабки. Но сейчас в голове Вереи спокойной речкою, текущей по камушкам, звучал неторопливый бабкин говор, а в живом воображении уже и соткался из утренней дымки её родной образ - большие натруженные руки, пахнущие свежеиспеченным хлебом, тёмное от загара круглое, как коровай, лицо, добрые улыбающиеся глаза в сеточке морщинок... А после - то, как она с топором в руках выбежала из избы, со страшным воплем кинулась на двух мужчин, один из которых за косу поймал Верею, а второй уже забрался жадными руками ей под расстёгнутый кожух... И упала, выронив колун и взмахнув руками, как большая птица крыльями. Ничком повалилась на снег, когда пробегавший мимо чужак походя полоснул обезумевшую от ужаса за внучку старуху мечом. Верея помнила, как дико закричала тогда, вырываясь из рук насильников. И как подошёл к ним тот, с ледяными глазами, их молодой вождь. И уже совсем смутно, в полубреду, - как блуждающий и ничего не видящий взгляд натолкнулся на изукрашенную рукоять ножа на поясе убивца, и как само собою пришло решение...
  Верея обхватила руками прямой ствол берёзки и тихо заплакала. Захваченная в полон своим горем, она не услышала ни изумлённого восклицания, ни предупреждающего рыка Смелого. Пёс весь напружинился, прижался к ноге хозяйки, чуть впереди - не тронь, не то отведаешь моих клыков!
  - Вот так диво дивное! - ахнул совсем поблизости низкий мужской голос. Вот уж чего не ожидала услышать ученица ведьмы в лесной чаще! Поздно спохватилась, что, увлечённая своими мыслями, ушла слишком далеко по заветным тропам. Неохотно давалось ей лесное колдовство, с большим трудом, да и раз на раз не приходился. А тут вот задумалась, закручинилась, да и свила тропки, для самой себя незаметно! Встрепенулась девушка, взгляд от не пролитых слёз туманится. Рукавом смахнула влагу с ресниц, испуганно озирая нечаянных встречников - двоих дюжих мужчин, да молодого пригожего парня. Словно бы к месту её приморозило, вцепилась в берёзку, точно в мать родную - не оторвёшь. Сердечко в пятки ухнуло, а коленки подломились. И то удивилась, когда все трое одним слаженным движением потянулись за оберегами. Она-то понятно чего испугалась, а они, вои, не её же, девчонки слабосильной, осиновым листом дрожащей, устрашились?
  - Никак, берегиня! - упавшим голосом промолвил товарищам ражий детинушка. Сойтись на узенькой тропке с лютым зверем или лихим человеком Жихарь бы не побоялся. Другое дело - берегиня, нежить. От этакой встречи жди беды. Тут честное железо не в помощь. - Ох, заморочит нас... Себя забудем! А девка-то какая ладная да пригожая... настоящих-то таких и не бывает. Ох! Всё, околдовала!
  У Вереи и из головы вылетело, что нынче Берегинин день, вот и приняли незнакомцы красивую девушку в белой рубашке за одну из речных дев. Верея медленно попятилась. Ну да ей же лучше! Боги заступились, внушили воям спасительную мысль. Бежать, бежать, пока обман не раскрыт!
  - Дурной ты, Жихарко, - усмехнулся в сивые усы старший из них. Первым совладал с собой, шибко досадно на себя стало Твердяте за недавний испуг. Просто день нынче особый, вот глаза и зрят не то, что на самом деле. - Живой девушки от нежити отличить не умеешь! Неужто ослеп - где это видано, чтоб у берегини родовые знаки на рубахе были? Да и косу, слыхал, они не плетут. А уж чтоб берегиня по лесу с собакой ходила... - Поворотился к Верее, а глаза-то у него вовсе не злые, хорошие глаза, хоть и под сросшимися кустистыми бровями, может, потому он ей спервоначалу страшным показался. И похож на Могуту, старосту. Хороший был человек. Верно, в светлый ирий попал... - Ты прости нас, славница, морок напал. И не пугайся, мы тебе зла не причиним.
  И Верея отчего-то поверила. И в самом деле, не все же люди таковы, как те, что от её дома одно пепелище оставили? Должны же быть и другие, иначе вовсе жить невозможно...
  - О чём печаль твоя, красавица? - ласково спросил её третий. Глаза ясные, голубые, а кудри как светлое золото, такие у весинов бывают. А улыбка - сердце тает! - Обидел кто? Ты скажи только!
  Верея впервые прямо взглянула на кметей...
  - Чур меня! - попятился Жихарь. - Еще не легче! Да это ж та самая девчонка, которую на пожарище тогда полумёртвую нашли! Верно, померла...
  - Ну дурак и есть дурак! - плюнул под ноги старший. - И верно, теперь и я признал, такая красота не сразу забывается, где ещё встретишь. Да и кобель вон её, серый, только вымахал сильно. А, други, ведун-то наш, ай да удалец... И взаправду оживил! А после вона куда упрятал, чтоб никто, кроме него, и не видал её! Славно придумал, ох, славно... Да куда же ты? Постой!
  Но Верея уже ланью бежала по лесу, только ветер в ушах свистел, да тяжёлая коса стягом за спиной развевалась. О чём таком странном они толковали? Что за 'их ведун', который будто бы её оживил, а теперь для себя прячет?!
  
  Сердцу было весело, а голове легко и бездумно. А о чём горевать на пригретом летним солнышком внутреннем дворе детинца, посередь друзей да побратимов? Да под звонкую песнь мечей - мирную, задорную? И о чём размышлять? Чай, не малолетний глуздырь, впервые сжавший в потной от волнения ладошке непривычную еще рукоять. Ему-то уж можно и не раздумывать шибко, как бы половчее увернуться от просвистевшей в опасной близости полоски металла. Обученное воинским премудростям тело само всё сделает быстрей, чем мысль родится. Да и чутьё звериное не подведёт. Не подводило ещё когда кожа не была расчерчена кровавыми узорами, а тяжесть меча не казалась давно знакомой.
  Давно уж приметили седоусые опытные кмети, что славно у Пепла получается воинскому делу юных отроков наставлять. Да и мальчишки за ним сами гуртом ходили, только что в рот не заглядывали, пусть он их особо и не привечал. Так ведь и не отваживал. Вот и сейчас старшие боевую науку наблюдали, сами кряжистые, будто дубы столетние, застарелыми шрамами посечённые, а на суровых лицах одобрительные усмешки прячутся. Любо-дорого посмотреть, как молодые да способные тешатся.
  - Эх, Кукша! Да не так! Чего мечом во все стороны размахиваешь? С оглоблей попутал? И крыльями своими не мельтеши, ровно квочка. Сам больше двигайся, ногами перебирай, не стой на одном месте, не вкопали ж тебя, в самом-то деле. Всем туловом, ну!
  Парень пыхтел, краснел со стыда, но советам беловолосого кметя, немногим старше себя, старался следовать. И исполнялся хмельной гордости, стоило Пеплу едва приметно кивнуть - вот так, верно понял, парень.
  - Звяга! Тебе бы только в чистом поле косой махать - туда-сюда, туда-сюда! А сеча - не покос, от травы-то тебе, небось, кистенём промеж глаз не прилетит. Скучно с тобой драться, придумай что-нибудь, удиви!
  Князь, тоже вышедший из любопытства на крыльцо, только улыбнулся на такие речи. За те десять зим, что парень, наречённый им Пеплом, прожил в вещанском детинце, Берислав ни разу не видал, чтоб тот чему-то удивился. Всегда спокойный, как идол. Князь бы с удовольствием посмотрел, как слетит с гордеца его вечная невозмутимость. Но и нынче глаза потешил.
  Мелькнуло что-то белое в высоком окошке светлицы, и Берислав приметил обеих дочек-погодок, в семье звавшихся попросту Беляна и Русана. Княжны, смущённо хихикая и переговариваясь между собой, не сводили лукаво поблескивающих глаз с молодого кметя. Их отец хмыкнул, огладив бороду. И эти дурёхи туда же, даром что княжеского роду. Ведь и не красавец какой, что нельзя взгляда отвести, куда краше есть, Любомила стоит лишь вспомнить! Или Златана, или Славия, или хоть Смеяна, Пеплова побратима. Так видать, не это главное. От парня исходила спокойная надёжная сила, от которой девки так и млели. Трое ловких отроков со всех сторон наскакивают на Пепла, а тот, что утёс, с места даже не сойдёт. Лишь отмахнётся лениво, скупым движением - парни и разлетятся, хорошо не кувырком. Будто большой и сильный лесной кот, на которого по неразумению тявкают кутята. Нет, не кот, тут иной зверь затаился...
  - А ну-ка я! - загорелся князь желанием самому повести стальную пляску, не только со стороны наблюдать, притопывая от нетерпения. Кинул корзно на руки услужливому холопу, оправил нарядную рубаху с вышитым оплечьем. Парней будто ветром сдуло - чего глаза мозолить, сам князь пожелал поразмяться. И опять Берислав заприметил странный взгляд рысьих глаз - будто бы не дружеский поединок затевается, а сжигает кметя изнутри страстное стремление во что бы то ни стало изничтожить вещанского князя, такой ненавистью полыхнуло из-под ресниц. Короткий взгляд, верно, почудилось. На кой ляд Пеплу его смерти желать? Ничего худого он ему не сделал. Да и молодой гридень ему - тоже. Скорей уж наоборот - жизнь спас. Хотел бы ему погибели - так попросту не выволакивал бы из той поганой ямы, да не спешил затем за подмогой. Или же эта ненависть после проснулась? Да когда? Ведь Берислав паче, чем Пепла, сына родного не любил бы, коли б он у него был. И всё же будто полную пригоршню щекотных мурашей князю за шиворот насыпали. Встряхнулся Берислав, мысли дурные изгоняя. Да, видно, не судьба им нынче удалью помериться.
  - ...вот уж удивил, так удивил. С пьяных-то глаз, небось, и не такое почудится! - насмехался мужской голос. Берислав и Пепел, как стояли друг против друга, что звери лесные, сцепиться готовые, так вместе и поворотились.
  - Да я пьяный, что ты трезвый! - огрызался уязвленный обидным недоверием Жихарь. - Уж почище твоего соображаю. И не сомневаюсь в том, что глаза мне показывают...
  - Да ты бельма-то еще с утра брагой залил! Не сомневается он, поглядите-ка, экий трезвенник выискался! С чарочки-другой не только дева белокрылая привидится...
  Кругом захохотали еще пуще прежнего. Гридни с любопытством прислушивались к перепалке, всё больше народу обступало вконец вспетушившегося Жихарко, призывающего Перуна в свидетели своей правоты, и отмалчивающихся покуда Твердяту и Смеяна.
  - Так не один же я там был, со други, сам-третей! - В сердцах швырнул рыжий кметь шапку под ноги.
  - Так, верно, и квасили 'со други'!
  - Будет тебе, Первак, зубоскалить, - хмуро посоветовал шутнику Твердята. - Сам посуди - разве ж может такое быть, чтоб троим одно и то же привиделось? Выходит, что и взаправду мы девицу ту в чаще повстречали...
  - Какую такую девицу? Блазня мёртвого!
  - Неужто я мертвячку не распознаю? Живая она, как ты, как я.
  - Что за спор, а драки нету? - улыбнулся князь, подходя к столпившимся гридням. Даже самые горластые мигом попритихли.
  - Ещё бы чуть, была бы и драка, - хмыкнул Шумило, служивший ещё отцу теперешнего князя. - Тьху, ровно дети малые, игрушку не поделившие, а не мужи. Из-за девки, вишь, какой-то раскудахтались...
  - Как это 'какой-то'? Ты сам её видел. Прошлую зиму в... как бишь... в Разлогах.
  - В Разлогах, говоришь? - стёрлась улыбка с лица Берислава. Вспомнил князь о разорённом селище. Под повелевающим взглядом Твердята начал рассказ. Непривычно было видеть дюжего детинушку густо покрасневшим - стыдно Твердяте признаться, что в лес-то они сдуру сунулись. Кому сказать - ведь засмеют. Троим взрослым мужикам загорелось хоть одним глазком на берегинь глянуть, когда те за рубахами да прочими подарками появятся, перекинутся из белокрылых лебёдушек в юных девушек. Узнать, верно ли говорят, будто все они, как на подбор, красоты невиданной? Вот и потащились в рощу, куда девки из ближнего печища Ольховки с подношениями каждое лето ходят. Да только вскорости сами о выходке своей глупой пожалели. Закружила их священная роща, заморочила. Не след мужчинам там появляться, а уж в девичий праздник тем паче. Уж и выбраться не чаяли. Как вдруг нечаянно заприметили: к белой берёзке девушка приклонилась - красою, уж наверняка, ни одной берегине не уступит - ствол берёзовый обняла, да плачет, жалостливо так. Ни словечка им в ответ не вымолвила, убежала - не угнаться, да и они её пугать поостереглись, и так чего-то забоялась. И всё бы вовсе ничего, кабы не признали в лесной красавице разлоговскую найдёну, которую все трое незадачливых охотников поглазеть на берегинь помнили полумёртвой, лежащей в снегу... Берислав слушать слушал, да и глазами всё примечал. И видел, как у невозмутимого, казалось бы, Пепла окаменели скулы, да изменился неуловимо взгляд - недобрый стал, предостерегающий, молчи, мол, окаянный! Взглянул бы на старого знакомца разглагольствующий Твердята, запнулся бы, смолк, напрочь позабыв, о чём вообще речь вёл. Но Твердята смотрел только на князя, да под ноги временами. А Берислав про себя дивился, отчего ж парень неприметно сжимает пальцы в кулак, и тут же, будто опомнившись, вновь разгибает расслабленно. Князь поворотился к молодому кметю.
  - Что ж ты, Пепел, молчал тогда?
  Парень не ответил, заместо его встрял Шумило. Какой прок старику, который вечно себе на уме, выгораживать Пепла?
  - А о чём говорить-то было? И без видоков вызнали, кто печище сжёг. И расквитались уж давно. Чего ж больше-то? Да и откедова ему было знать, выжила ли девчонка али померла вскорости?
  - Всё так... Только почему она в лесу?
  - Там у меня... старая знакомая живёт, - неохотно вымолвил Пепел.
  - Знакомая - в Ведьминой роще? - изогнул брови князь. - Ну-ну... Так, жива, выходит?
  - Выходит, жива, - безразлично пожал широкими плечами кметь. Но Берислав подумал, что парню вовсе не всё равно, как там поживает девушка из сгоревших Разлогов.
  - Батюшка! Батюшка! - наперебой застрекотали юные княжны - когда только во дворе очутились, неугомонные!
  - Ну, чего вам, щебетуньи?
  - Вот бы на неё посмотреть, на берегиню эту! Пускай нам расскажет обо всём, и о том, как урмане напали, и как в Ведьминой роще живётся...
  - Да на что вам? Неужто чернавок мало? Сказительниц, гусляров? Кыш к себе в светёлку, да за прялки! Не место вам тут.
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Корн "Артуа.Звезда Горна" С.Бадей "Стремительный полет" О.Лукьянов "Лилис" Е.Гордеева "Закон притяжения" А.Тьма "Клинок Белого Пламени" В.Проскурин "Путь Феникса" Д.Казаков "Путешествие на Запад" В.Гвор "Поражающий фактор" Н.Бульба "Время перемен.Воплощенные" О.Филимонов "Уходя,гасите всех" Е.Никольская "Красавица и ее чудовище" М.Николаева "Фея любви,или Демон в юбке" А.Бобл "Мемория" А.Левицкий "Аномалы" А.Матвеева "Досадный случай" Е.Звездная "Катриона.Принцесса особого назначения" И.Петров "Повелитель войны" О.Демченко "Бремя удачи" А.Орлова "Любовь до гроба" Ю.Зонис "Боевой шлюп Арго" А.Кленов "Игра без правил" В.Поляков "Шаг за грань" О.Верещагин, А.Ефимов "Шаг за грань" А.Мегедь "Серый страж" Е.Белецкая, И.Эльтеррус "Лучшее место на земле" С.Лысак "Капитан Летающей Ведьмы" Ю.Новикова "Путь за грань" С.Гатаулин "Вирус" В.Кувшинов "Лэя" М.Михеев "Охота на невесту" Ю.Иванович "Отец Императоров-5.Демоны обмана"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"