Хьюман Дэми: другие произведения.

Тёмное дитя

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс Наследница на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
 Ваша оценка:


Тёмное дитя

  
   Случается так, что силы, властвующие над миром, по ошибке создают нечто, чего сами впоследствии стараются избегать, от чего отводят глаза, полные стыда и скорби, к чьим мольбам становятся немы и глухи. Бывает и так, что природа в своем бесконечном движении, собрав в себе за многие века грязь и порок, выплескивает скопившиеся нечистоты на случайную жертву; на того, кому волею случая, или же чудовищного божественного проведения, суждено стать ненавистным, гонимым, презираемым даже своими собратьями, теми, чьё глубокое, неистребимое невежество не позволяет им разглядеть в несчастном существе себя. Но величайшее горе испивает тот, кого судьба безжалостно выталкивает на перекрестье этих двух дорог; тот, кого немилосердно терзают, срывая кожу и пронзая кости, сразу два роковых ветра; тот, кому люди по глупости своей приписывают характер исключительно зловещий и враждебный, чуждый всему живому. Так и матушка моя, носившая меня в чреве, преследуемая дурными мрачными суевериями, была поднята в утро из постели и изгнана прочь из мира тех, кого считала роднёй по крови, в мир иной, где, как им казалось, не суждено было выжить ни ей, ни мне.
  
   О как чувствовал я, матушка, трепет твоего страдальческого сердца, преисполненного обидами и одиночеством! И не забыл я, как излились небесные океаны глаз твоих дождями мольбы и непонимания, наполняя нераскрывшиеся озёра младенческих очей изначальным докосмогоническим мраком, как преследовали тебя брошенные недостойной рукой камни, оскверняя чистоту твоего несравненного, с каждым мигом слабеющего тела, как богохульные плевки, исторгнутые ядовитыми глотками, устилали путь перед неровной, но праведной поступью твоей, и как мерзостные слова, срывавшиеся с покрытых язвами губ, венчали дорогу нашего изгнания, и каждое слово то ранило тебя тысячами раскалённых плетей, и боль сия семикратно отражалась во мне, накатывая волнами угнетающего безумия, пожирая глатоническим слизнем остатки моего рассыпающегося в песок рассудка: 'Невеста Сатаны, бесовская нимфа с нечистью в червивом лоне...' О, я помню все те щедрые дары, что поднесли нам рабы жестокого полуденного бога, им ослеплённые и обездушенные, и каждое из двух сердец моих, кипящих гневом от предательства, хранит колючие рубцы воспоминаний. Но свет холодных ночей давно сокрыл скулящие стигматы поруганий, даровав мне избавление от мук новорождения.
  
   И так, бежав в края чужие от тех, кто нас отверг, ты, матушка, нашла нам новый дом среди ветвей и палых, сладостно гниющих листьев, и здесь, в краю благоговейной тишины и милостивого сокровенного полумрака, которым дышит зрящий тремястами и пятью исконных глаз небесный купол, ты отдала свой последний вздох за мой первый. Так и кормился я желанными, напитанными благодатью соками, хранимыми твоим скоротечно угасающим телом, пока однажды слабость и слепота, наконец, не покинули меня навсегда; так и сменило небо десять лун, и десять раз заклятый пламенеющий диск пытался вынуть из груди моей крупицу непокорённой тьмы, что не желала сгинуть без следа в разящем невидимыми клинками рассвете, но каждый раз ты, матушка, давала мне спасительное убежище под кровом, с любовью и бережностью сотворённом из сохнущей и хрупкой, истончающейся с каждым жарким поцелуем солнца, кожи. И вот, когда луна явила свой одиннадцатый лик, остатки твоей благословенной плоти всецело растворились в пропасти моей взалкавшей пищи изголодавшейся утробе, прощальным даром посвятив меня в единственное исключительно прекрасное искусство - искусство охоты на дарованную всевышней волей жертву, стать которой выпало на долю ленивых краснобрюхих жуков, сонных и неповоротливых, гнездящихся у подножий бредящих ушедшими столетиями уродливых деревьев, и отдающих кислым привкусом сизо-коричневых червей, которых я находил под толщью разлагающейся листвы; в их смерти не было печали побеждённых - они лишались жизни покорно и безвольно, но плоть их, мягкую, податливую, я принимал с великой благодарностью. Я был так жалок и так немощен, что распухшая тяжесть собственного тела не позволяла мне подняться выше увядающей травы, но каждый раз, когда с небес спускалась ночь, обласканная мертвенной луной, я всё верней и явственнее ощущал, как мои члены наполняются обетованной силой, движенья обретают быстроту змеиного удара, а шаги, безошибочно несущие меня по следу жертвы, бесшумны и подобны полёту призрака. И вот среди нахмуренных лесов, уходящих просторами в бесконечность, и среди туманных трясин, и дремотных левад, поросших чистотелом и вороньим глазом, не оказалось вскоре никого, с кем я не смог бы совладать, над чьей поверженной душой я не сумел бы устроить пир в воспоминание о славной схватке; ах, матушка, ты, верно, могла бы гордиться мной! Однако вместе с тем я стал и замечать, что не дарованная чёрным небом сила и не звериное проворство сражает в честной схватке моих соперников, но ужас, сковывающий, парализующий, всеобъемлющий ужас приводит в состояние оцепененья каждого, кто обрёл несчастье наяву узреть мой облик, а все прочие, кому чувства прокричали о неминуемом приближении жуткого врага, повергались в хаотическое, лишённое пути и направлений, бегство; и так бежали они, калеча себя, прочь, пока предмет их необъяснимого, сосущего рассудок страха не представал вдруг перед ними обрекающей предсмертной тенью.
  
   В начале своего пути я проникался несказанной благодарностью к сумрачным богам за сей бесценный милостивый дар. Оставив копошащихся жуков на растерзанье повседневной суете и позабыв о страхе, что точил мой разум в дни, предшествующие рождению, я посвящал все ночи славной, упоительной охоте, но с ходом времени, что мчится по спиральному кольцу, когда на смену голоду явилось удушающее чувство одиночества, я стал всё чаще обращать свой взор к святому лику матери-луны, моля её послать того, кто, пусть не равен мне в бою, но мог бы вынести моё соседство, кто не бежал бы от меня, хуля проклятиями проведенье и выцарапывая глаза, того, кто, приняв бы облик мой, остановился, дабы внемлить; и я поведал бы ему о мире, что открылся мне: о дивных странниках, лишённых тел, свободных от цепей трёхмерной плоскости, сковавшей бытие, о призрачных мерцающих огнях, манящих за собой в глубины недотканных демиургами чащоб, откуда невозможно отыскать обратную дорогу, о песнях ослеплённых ревностью русалок, чьё горе по утраченной любви рвёт душу и уносит путника под ил речного дна, глубокого и ледяного, как разбитое изменой сердце, о мудрых духах, что живут под каждым деревом, у каждого ручья, хранят луга и оживляют камни. О если бы среди всех тех, кто жил или живёт в лесу или за лесом, кто ползает или летает, ходит на двух или четырёх ногах, нашёлся тот, кому хватило смелости заговорить со мной, я рассказал бы ему всё, что знаю: о непостижимых для смертного порядках и законах дремлющей земли, которой древность есть ровесница, где плоскости миров тонки настолько, что сквозь преломленные грани можно разглядеть шагающих к святыням Тысячи Начал предвечных Пилигримов, о заповедном празднике дозволенного Перехода, справляемом дважды в году, в те дни, когда благая тьма и ненавистный свет приходят к паритету и кратковременному примиренью, о несравненной церемонии Великого Шествия, когда живые и мёртвые меняются местами; я описал бы свои первые шаги, в чьих несмываемых дождём следах застыли горькие страданья, и, если бы мой слушатель пожелал, поведал бы ему о том, что было раньше: о тех неясных днях, затянутых густой и словно наползающей пеленой, где неизменно и присно скрывается загадка моей скорбной сущности. Но, если бы меня спросили, откуда мне известны тайны, явленные прежде моего рожденья, где кладезь тот, откуда я их почерпнул, я опустил бы голову и в покаянии сказал: не знаю. Должно быть, их мне нашептали колыбельной песней тёмные ветра, что дуют голыми ночами средь стонущих, давно отживших позабытый век деревьев во мрачных, непроглядных лабиринтах, о которых ведают лишь призраки и те трусливые незрячие твари, кишащие в предрассветной мгле, чурающиеся, как и я, солнечного света, обречённые вовек блуждать в темноте недоступных человеческому глазу троп... Однако, невзирая на мои молитвы, живые не одаривали меня своим вниманием, но только страхом и безумствующими воплями, за коими всегда скрывалась смерть, а преисполненные мудрости седые духи, чьи взоры помнят зарницы исконных времён, что вспыхивали ещё до появления богов зелёного мира, немых и вечно крадущихся по пятам, следящих отовсюду миллионами нераскрывшихся глаз, молча отступали в тень, словно презирая меня за то, что я способен их видеть; никто из них не желал, никто не попытался выслушать и направить меня. Только ты, матушка; только в безднах твоих пустых глазниц я находил покой и утешение, только ты дарила мне ласку, внимание и любовь... И вот, подобно тому, как застоявшийся гнилой ручей день ото дня порочит девственную рощу, внутри меня росло неодолимое, удушающее чувство одиночества, какое оказались не способны скрасить ни загадочные символы иных миров, являемые мне безразличным небом в долгие часы горестных мечтаний, ни утратившая всякий азарт священная охота. По ночам, как и прежде, я выходил на поиск пищи, а днём, когда злой огненный диск, сулящий мне медленную, мучительную погибель, восходил над миром, я прятался в лисьей норе, оставленной прежними хозяевами, и грёзы уносили меня прочь от здешних болот, безымянных, безмолвных и безнадёжных, как моё существование.
  
   И вот, одним из умирающих вечеров, когда высокий серый туман, пришедший с далёких отравленных топей, затянул хмурое небо обречённой вуалью, скрыв коварствующее пламенное око, я, упиваясь забвением, качался на стенающих ветвях под сладостное пение выпи и тяжёлые вздохи сов, как вдруг моего слуха коснулись едва уловимые обрывки звуков, что оказались совершенно чуждыми для моего привычного окружения - то были звуки живого, и - что заставило оба моих сердца пробудиться от многолетнего сна - мыслящего существа, пришедшего с другой стороны мира, куда никогда не смела ступать моя нога, существа из тех краёв, дорога в которые для меня навечно закрыта. Страшась спугнуть мимолётное, но столь желанное наваждение, всеми внутренними чувствами пытаясь уцепиться за обрывки доносящихся фраз, я спрыгнул вниз, пронзаемый иглами оживших инстинктов, и, ведомый необъяснимой жаждой, что по силе своей равна жажде горячей, струящейся из разорванных жил, крови, стремглав ринулся туда, откуда лилось упоительное, сравнимое лишь с ангельским или божественным, пение.
  
   Не вспомнить теперь, как скоро я добрался к погружённому в гипнотический морок месту - за долгий час или за долю короткого мгновения, но помню себя стоящим за стеной колючего терновника, на краю устланного болиголовом перелеска, где замер я, завороженный и пленённый голосом нежданной гостьи, воплощавшей в своём воздушном образе нежную грацию лебедя и красоту дикой лилии. Невероятные колдовские чары оплели меня удушливой сетью, завладели дыханием и сковали в лёд конечности, и так смотрел я на пришелицу, не в силах пошевелиться, лишённый воли оторвать свой взор от тонкой белой шеи, от каскада тёмных, затмевающих цвет близящейся ночи, волос, от глубокой синевы глаз, от гибкого, кружащегося среди безымянных цветов, стана, от зелёного шёлка праздничных нарядов, от стройных ног и манящих бёдер, чьи движения пробуждали во мне сокрытые, неведомые доселе позывы. Чувственная песня гостьи звучала плавно и звонко, как ожившая по весне река, и, услышав мелодию чудесного голоса, умолкли, пристыдившись, соловьи под зелёным куполом, и даже нелюдимые духи, избегавшие прежде всякого общества, выбрались из своих отшельнических убежищ и незримо наблюдали за изумительным созданием из-под покрова пляшущих теней. Окончив торжественную песню и поклонившись тайным зрителям, она остановила взгляд на ломких зарослях, где я скрывал своё присутствие, и вдруг, залившись серебристым смехом, помчалась по тропе, петляющей меж умудрённых древностью поникших грабов. И в этот миг я позабыл про всё - о злополучном настоящем и о безотрадном прошлом, отрёкся, распял, похоронил, предал алчущей земле прах воспоминаний, что были моими единственными спутниками с момента горестного рождения и до нынешнего, даровавшего мне первые робкие надежды, часа. Впервые за бесчисленную вереницу лет молчаливые боги снизошли ко мне ответом и милостью, и вот, казалось, свет, что прежде причинял лишь боль, стал притворяться мне ласковым и бережным.
  
   О как же глупо, непростительно и непоправимо я ошибался! Но, ослеплённый дерзкими новорождёнными мечтами, я ринулся, ликуя, вслед за ней, в ослепшем беге не считая шагов, не разбирая пути, терзая кожу тысячью ударами безжалостных ветвей, не смея не назваться, не явить себя, но в помыслах рисуя, как приведу её в свой дом и как представлю, матушка, тебе, и как мы вместе, сбросив тяжкий груз печалей, станем жить, охотиться и наполнять благие ночи ликующим союзом двух, отмеченным в скрижалях бытия как самый верный и самый крепкий из союзов; так, хочется мне думать, предавались радости и вы с моим отцом, где и кем бы он ни был. Это прекрасное, ниспосланное мне иными сферами создание играло со мной, играло, не боясь - такими были мои наивные, обременённые печатью детской глупости, мысли; так я мечтал, не замечая, как повергаю сам себя в бездонную, усеянную смертоносными кольями, яму, чей дол обильно усыпан белеющими, сточенными могильным червем костьми. И вот в исступлённом беге наши неровные пути сошлись, вот мы встретились глазами, и проклял я всекратно то инфернальное мгновение, когда её обезумивший, умоляющий крик, рвущий все нити реальности, терзающий северным промозглым ветром душу, испепеляющий все благостные ожидания крик, навеки смысл песчаный замок моих тщетных, непростительных в своей кощунственной светлости, стремлений и мечтаний. Невольным свидетелем и, в то же время, неистовым творцом и зрел, как угасал, мечась в ожесточённых судорогах, её разум, видел, как содрогнувший мировые столпы ужас отпечатался в её тёмных зрачках, вмиг затопивших несравненную синеву потускневших глаз, как дрожь и неприязнь пробрали каждый изгиб, каждую форму её хрупкого тела, как зашипели седые духи, разгневанные невежественным поруганием безукоризненного представления. Беспощадная истина явилась мне ярким убийственным лучом, гремящей лавиной, покачнувшей тверди разума: она была такой же, как и все, и, как и все, боялась меня, боялась и ненавидела, словно самого низкого, самого подлого, самого опасного и презренного своего врага.
  
   И я помчался прочь, обгоняя взревевший чёрной бурей ветер, будто тысячи плотоядных демонов гнались за мной по пятам, и, с трудом отыскав своё оплетённое гадкой паутиной жилище, скрылся в этой проклятой дыре, тесной, сырой и липкой, покрытой болезненно-бледной ползущей плесенью, спрятался так глубоко, что только волчий плач о потерянных душах мог проникнуть в это убогое узилище, что сжималось, подобно угнетаемому тошнотой желудку от омерзения пред своим обитателем, и там, свернувшись в трепещущий комок жалости и отчаяния, надеялся я укрыться от токсичного враждебного мира и от самого себя, вновь и вновь возвращаясь утратившими всякий контроль помыслами к тем дням, когда я впервые ощутил на себе плеть изгнания, в то поганое утро, когда в воздух летели губительные камни и жгучие слова...
  
   Но когда полная луна озарила дрожащим светом встревоженный лес, знакомый голос, на сей раз полнящийся не страхом, но стенающей мольбой, пробившись сквозь сырые пласты вязкой глины, снова коснулся моих ушей, разогнав, словно гигантский нетопырь, роящуюся мошкару воспоминаний. Движимый фантомами, согретый ложным теплом тлеющих углей надежды, я выбрался наружу, лишённый воли контролировать себя, так, будто одурманенный мелодией сирены, багровым дневным светом проклиная свой острый слух, и, преисполненный раболепной покорности, побрёл в ту сторону, откуда доносилась призывающая речь. Я отыскал отвергшую меня чужую дочь у преющих зловонных границ гниющего бора, где один вид мрачных, угрожающе нависших над головой ветвей, покрытых бледно-жёлтым лишайником, предупреждал случайного путника об опасности здешних маршрутов. Она лежала, распластавшись, на неистово требующей жертвы земле; её зелёные шёлковые одежды испачкались в грязи и редкой вырождающейся ряске, утратив цвет былого торжества, безукоризненные волны смоляных волос потускнели и слиплись от болотных соков, а неумолимая ликующая сила с каждым мигом увлекала её всё глубже вниз, в вязкое ненасытное жерло, где пируют пережившие древность нематоды и задушенные ласками русалок утопленники. О как отчаянно цеплялась она слабыми руками за зыбкую, аморфную почву, но та лишь издевательски проскальзывала меж пальцами, не давая никакой существенной опоры. И даже в час, когда опальная смерть держала её за тонкие изнемогающие ноги, она боялась не холодного касания трясины, влекущего жертву к недрам иномирья, но того, кто явился на её молебный зов. Я не посмел заговорить с ней - смертная обида и терпкая печаль скрепили моё горло, но, предавшись порыву милости, совершил я то, чего никак не должен был совершать: избавив высившийся неподалёку клён от корневой опоры, я бросил существу, ненавидевшему меня всем сердцем, спасительные ветви, вырвал её из лап разгневанных голодных водяных, чей покой был столь вероломно потревожен вторжением в их царство чужака, я спас от верной гибели это никчёмное, невежественное создание; так чем же, скажи мне, матушка, я заслужил её презрение и стойкую, как твердь далёких снежных скал, нелюбовь? Что за достойное самых чёрных богов коварство заставило её отплатить мне тем, чем она отплатила?
  
   В терзаньях и тревогах я провёл тягучую, внезапно онемевшую и ослепшую ночь, вдали от времени, забыв о голоде и нуждах, в тщете усилий гонясь за прекрасным и злым образом, что раз за разом, как бы не пытался я его прогнать, всплывал в кровоточащей памяти блуждающим огнём. Но, когда алое пламя затопило пепельный горизонт, на дальней границе своих владений, где океан полей врезается в неприступный утёс шумящих сосен, я услыхал шаги - проклятый звук, который невозможно перепутать ни с каким другим. Всем своим оскалившимся, ощетинившимся нутром я ощущал опасность; заострившиеся чувства, чья безошибочность ни разу не дала мне повода в них усомниться, кричали об угрозе, а интуиция взывала к охмелевшему рассудку: остановись, замри, не смей! Я знал, я точно знал, что эта встреча не принесёт мне ничего доброго, но мог ли я, ответь мне, матушка, отказать себе в последнем свидании с мечтой, которой не судилось сбыться? Стремительным порывом ветра, невероятными усилиями избегая смертоносных палящих лучей, понёсся я навстречу надвигающимся звукам, и там, на тайной роковой тропе, где разбились вчера мои янтарные иллюзии, я повстречал существ из нечестивого племени, когда-то нас изгнавшего, числом в треть ночей лунного цикла. Мои движения нельзя назвать размеренными или плавными - они воспитывались мастерством охоты и в них читалась неприкрытая угроза, но я возник перед посланниками чужого мира в смиренном образе, пробравшись через заросли кустарника неуклюжим вепрем, закрыв оскал сверкающих остротой жадных клыков, пытаясь не вызвать приступа непременного помешательства, какой всегда случался у любого, повстречавшего меня на пути, но и этих стараний оказалось недостаточно - каждого второго из пришедших пробрала дрожь безумия, и они готовы были броситься вон, если бы те, кто был покрепче духом, не удержали их от постыдного побега. Я вышел к ним, ища глазами ту, что снилась мне ночами в лихорадке, ту, чей кружащий на поляне силуэт оживал сверкающей картиной, лишь стоило сомкнуться моим сонным векам, ту, которая была обязана мне жизнью... Но что нашёл я, если не погибель?
  
   Я очнулся вдали от дома, среди поникших деревянных срубов и едкого отравленного дыма, окружённый дышащими злобой лицами, искривлёнными гримасами пылающей ненависти, и в тот же миг поток внезапной, нестерпимой, неконтролируемой, безудержной боли единым шквалом затопил моё взрыдавшее в агонии сознание, разразил истерзанную грудь сатанинским криком, коснувшимся космических и подземных престолов, извил в содрогающихся конвульсиях изуродованные члены, пронзённые ржавыми железными кольями. Я обнаружил себя накрепко прикованным к вертящемуся осиновому кругу; злорадно скалящееся в зените солнце покрыло мою несчастную кожу вздувшимися волдырями, источающими вязкую слизь, а за спиной моей пылал громадный жертвенный костёр, на котором могли уместиться три десятка оленьих туш. Здесь готовился некий чудовищный ритуал, цель и назначение какого были мне неясны, и я понимал лишь то, что нахожусь в самом центре этой дьявольской церемонии. Я видел, как плясал, погрузившись в обрядовый экстаз, жрец неведомого бога, облачённый в мантию с золотыми крестами, гравированными отвратительными узорами, как курил он угли и травы, от чьего аромата мои внутренности искручивались, подобно обезглавленному ящеру, как пел он сводящие с ума песни, повергающие остатки моего разума в пучины мрака, где само понятие мысли богохульно и апокрифично. И слышал я, как взвыли волки в дремучих чащах стонущего леса, вторя моему растерзанному крику, когда трещали мои пальцы под жёсткими щипцами палача; и твёрдо помню я каждого из тех, кто явился на этот демонический праздник, и кто, взяв в руку жердь, калил её до алого свечения в кипящем пламени костра, а после с упоением вонзал в моё надорванное, искалеченное тело. И ужас мироздания пробрал мой дух, когда среди беснующейся толпы я различил её, ту, которая, вооружившись расплавленным прутом, клеймила мои чресла страстным поцелуем не благодарности, но разъярённой огненной стихии. И возопив над вселенской несправедливостью, я замер в напряжении, пытаясь вырваться из мучительного плена, дабы воздать обидчикам за их тщеславный триумф, но былая сила покинула мою поверженную плоть, ушла под землю вся до последней капли, спасаясь от полуденного солнца, что пило, захлёбываясь, благодатную энергию, дарованную мне всевышней багряной луной. И, наконец, постигнув тщетную ничтожность собственных порывов и стремлений, я, сдавшись, преклонился пред жестокостью судьбы, готовый принять участь, предписанную мне роком беззаконья; умолкли голоса и звуки, задрожало пропитанное ожиданием пространство, когда окончивший пение жрец занёс над голой кривой жертвенный нож, целя пробить моё первое, и без того загубленное сердце, как в один момент нависшую над миром тишину порвал истошный вороний крик, кощунственно сорвавший таинство порочной процессии; и воздев в последнем усилии сокрушённый взгляд, я узрел, потрясённый грандиозностью происходящего, как взошедшая за спиной жреца величественная чёрная луна пожирала сжавшийся в ужасе огненный диск.
  
   Поистине метаморфические преобразования коснулись меня с наступлением спасительного мрака: затрепетали, торжествуя, разорванные в клочья жилы, обильно наполняясь узурпированным былым могуществом; в мгновение ока глубокие ороговевшие ожоги, коими щедро наградило меня шипящее железо, затянулись, подобно мутной глади озера, познавшего морозное касание зимы; осколки сокрушённого рассудка, что так усердно силились развеять по ветру проклятые стихи и дурные тошнотворные напевы, собрались воедино, дав мне точно знать, как действовать и какой суд вершить. Гвозди, что удерживали меня и мучили неволей, треснули и преломились, как затхлая солома; широкий взмах когтей - и из лопнувшего жирного брюха жреца поползли, свиваясь, сизые змеи, скользкие и зловонные, обличая истинную форму ложной добродетели; вспышка молнии на безоблачном, пронзённому тысячами звёзд небе - и я несусь по окроплённой кровью палачей дороге, и благосклонная тьма зализывает раны на моём теле...
  
   Я оставил их позади, в рабстве слёз и дыма - единственной награды, что они достойны, и вернулся в дом, который, матушка, ты мне даровала, и который я не позволю отобрать. Так я бежал, как однажды бежала ты, а тех, кто возымел дерзости напасть на след, я отправил блуждать средь призраков и леших в ожидании Великого Шествия. Отныне и, клянусь тебе, навсегда я буду прерывать фортуну каждого, кто проникнет в мои владения, будь он хоть молод, хоть увенчан сединой, и плата моя им будет из неиссякаемого кошеля, что вынес я из царства их, ведь видят боги - я был рождён без гнева в сердце, но гнев сей они сами выковали в жертвенном костре. Вот их глаза: смотри же, матушка! Это мой дар тебе за то, что ты была ко мне добра. Смотри: вот те, кто жаждал твоей смерти, пред алтарём твоим, нагие, те, кто прогнал нас, укоряя, а после, набравшись шакальего коварства, явился в нашу тихую обитель непрошенным, задумавшим злодейство, гостем. Не бойся, смотри смело. Их незачем теперь бояться. Они не причинят нам зла, не сумеют. Я отнял справедливой данью их жизни, выпил, как поднесённую чашу, соки, и теперь их завядшие, безжизненные оболочки украшают наше жилище.
  
   Но - тише! - вот я слышу лай собак, презреннейших из тварей, выдающих свою глупость за преданность, этих трусливых и озлобленных отродий, нападающих исключительно сворами, но не ради праздника охоты, а лишь во славу кормящей и бичующей их руки; опять издалека доносятся шаги и гадкие, порочные запахи существ, именующих себя людьми. На этот раз, вне всяких сомнений, они явились все - и немощные старики, неспособные постоять за себя, но мнящие, что мизерные познания, собранные ими в нищенский узел за быстротечный век, имеют некое влияние, и безобразные орущие детёныши, слышавшие о смерти только в бестолковых сказках, чей конец написан не иначе как в угоду их скудоумному бесстрашию; они идут ко мне, объединившись, думая, что их число поможет одолеть меня; они несут скрещенные деревяшки с распятым мёртвым идолом, поют свои мерзостные песни, пугающие смятённый лес, режущие привыкший к музыке покоя слух; они вооружились железом и палками, что плюются гарью и вонючей огненной пылью; они разожгли пламя - бессменный символ подлецов и трусов.
  
   Так ответьте же мне, древние духи: я ли то зло, с которым нужно бороться? От меня ли избавившись, мир враз очистится от скверны и бед? И я ли повинен в том, что не сумел найти своего пристанища, что каждая дверь, в какую бы я не стучался, оставалась заперта изнутри, и холод неполученных ответов был мне подаяньем? Или я просто жертва, чья судьба предрешена ещё при первом обороте Веретена Начал? Жертва, подносимая жаждущим богам за нерушимый покой священных земель, навеки укрытых от суетливых смертных деяний; жертва, не первая и не последняя в бесконечной череде несущихся по спирали эонов...
  
   Нет, не дождаться мне ответа. Мудрейшие беспредельно скупы, и не снизойдут откровением к тому, кто вскоре сгинет в омуте времён, к тому, чей век - короткий шаг из бренного замученного лона в сырую тёмную могилу. И в этом мире, и иных мирах я вечно был и вечно буду одинок; мне собеседники - собственные изуродованные мысли, мне окружение - враги, добыча, смерть, пустые неосуществимые надежды и кое-что ещё, имени чему не придумано. Так нужно ли бежать мне от того, что в будущем, далёком или близком, уже случилось?
  
   Вперёд же, в бой! Желанный бой, каким я грезил от начала дней. И пусть безмолвные Пилигримы станут мне справедливыми судьями. Их воле я вверяю право решать, запомнить ли мой отчаянный рывок навстречу вероломному неприятелю или безвозвратно предать забвению все мои деяния, что совершал я под луной. Я предаю себя суду, исход которого мне ведом со времён зачатия, и жизнь моя - не более чем короткая отсрочка в томительном ожидании назначенного приговора. Но в нём - то избавление, к какому я стремлюсь, и та цена, что издавна готов я уплатить. Да не уронит же по мне слезу кристальная роса, печалясь в муках нежности в объятьях уходящей ночи, да не засыпят моё бесчувственное тело желтеющей листвой вздыхающие мрачные дубы, чьи ветви, раскачиваясь, красят небо в зарево заката; пускай обходят сонные туманы то место, где я буду погребён комком золы, и да не вознесётся к равнодушным богам, что обитают в золотых чертогах, моё неназванное имя, а звёздный ветер пусть поглотит его и унесёт с собою за Предел; но я молю вас, заклинаю всеблагою тьмой: матушка моя, Чёрная Луна, поплачьте обо мне тихо и бесслёзно, ибо не достоин печали тот, чей горгонический образ воплотил в себе плачевные ошибки таинства творения, укройте мою душу погребальным плащом Бесконечной Ночи, дабы никогда не нашла она обратный путь оттуда, где негаснущий маяк освещает путь заблудшим странникам нереальными, фантасмагорическими цветами, и почтите память обо мне осенним нескончаемым дождём.
  


 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик) В.Пылаев "Пятый посланник"(Уся (Wuxia)) О.Бард "Разрушитель Небес и Миров. Арена"(Уся (Wuxia)) А.Емельянов "Мир Карика 10. Один за всех"(ЛитРПГ) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) Е.Белильщикова "Иной. Время древнего Пророчества."(Боевое фэнтези) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) С.Панченко "Ветер"(Постапокалипсис) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"