Демьяненко Татьяна Александровна: другие произведения.

Девятая жизнь кошки. Чувственный роман

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс Наследница на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
Оценка: 8.00*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Она не справляется с жизнью, она бежит от нее, пытаясь обнулить все происходящее прежде. Любопытство и скука приводят ее в странную Игру. Игру в Жизнь. Но прошлое всегда где-то рядом. Возможно ли убежать от себя? Что произойдет, если остановиться и встретиться с... кошкой?

  
  Девятая жизнь кошки
  
  Прелюдия
  
  Здравствуй, Город. Мои ноги робко проверяют устойчивость платформы. Я здесь, я вернулась. Нежданная гостья, утратившая свое место. Я знаю, что ты не ждал меня, потому что внутри тебя нет никого, кто помнил бы обо мне. Ворваться в твой улей - дерзость с моей стороны. Отчаянная дерзость бессилия. Я не знакома с тобой близко, но в моих мечтах ты питал меня светом, когда темнота моей жизни казалась неприступной. Здесь никому нет до меня дела, и именно это делает тебя безопасным.
  Я в темно-сером, моя сумка пропитана пылью частых разъездов, волосы собраны в мышиный хвост, на лице нет макияжа. Глаза утратили свой голубой оттенок, и не выбиваются из моей невзрачной серости. Я не контрастирую с тобой. Я сливаюсь, хотя при этом, кажется впервые в жизни, чувствую себя отчетливо отдельной. Сердце стучит в твоем темпе, синхронно с тобой. Я ловлю ритм потока толпы, вырывающейся из ворот вокзала. Границы между миром дорог, и миром домов. Миром одиночества и миром принадлежности.
  Я внутри города, но пока еще одинокий путешественник. Внешний переход опережает внутренний сюжет. Но в тот момент мне кажется, что все былое остается за этими воротами. Прошлое покидает меня, я отрезаю его своим поспешным бегством. Дверь захлопывается. Я - новорожденная Афродита, еще не знакомая со своей красотой.
  Я сберегаю силы на ориентирование, и следую за основным потоком толпы, который разделяется на несколько рукавов. Впитывать запах города, и искать свою тропинку я буду потом. Сейчас мне важно прикинуться своей, знакомой со всеми его законами. И нет более простого пути в этом, чем повторять за большинством. Троллейбус, центр, газетный киоск, 'сдается комната'. Скоро у меня появится первая опора. Я чувствую себя в безопасности, когда мне есть где укрыться от ночной тьмы.
  Найти жилье поздней осенью - непростая задача, но мои требования скромны, я готова почти на все. Мне везет, уже первый адрес меня устраивает. Туалет на улице, две соседки, сладостный шум трамвая за окном, хозяйка живет в отдельном домике. Бросаю сумку, и бегу мерять шагами ближайшие окрестности своего временного пристанища.
  Моросит дождь, все вокруг расцвечено куполами зонтов. Серость этого города обманчива и коротка. То тут, то там вспыхивают яркие пятна розовых туфель, бронзовых крыш, иллюминированных вывесок, броских афиш. Люди, живущие здесь, не терпят серости и тоски. Они хотят быть замеченными. Мне это подходит, я готова замечать. Я очень тщательно наблюдаю, почти с фотографической точностью. Мне предстоит наполнить свою пустоту новыми историями, заместить свое чужим. Я поступательно выдыхала свое прошлое, и сейчас готова вдыхать мир. Пустота кажется мне черной дырой внутри, но я не подозреваю, что черные дыры совсем не пусты, а наоборот. Пока я нахожусь в счастливом неведении, гармонии новизны, включенности всей собой в разворачивающееся вокруг настоящее. Меня не смущает, что я наблюдатель. Мне кажется, что это тоже жизнь.
  У меня нет карты, я не знаю, куда ведет каждая из кривых дорожек. Я сажусь на трамвай, выхожу на многолюдной остановке. И змейкой иду назад. Это безупречный способ для того, чтобы выйти на знакомую улицу. Именно так я знакомлюсь со всем новым: городами или людьми. Бросаюсь в неизвестность, а потом ищу путь назад. Однажды это завело меня в тупик, но сейчас я об этом не помню, ведь нежелательная память заперта за воротами вокзала.
  Дожди атакуют город не первый день, тротуары беспросветно поглощены лужами. Резиновые сапоги мне бы сейчас пригодились. То и дело выхожу на обочину дороги. Проехав всего пять трамвайных остановок, я два часа возвращаюсь назад. Улицы неожиданно закругляются, втекают одна в другую, и пересекаются вовсе не под прямыми углами. Иногда возникает ощущение, что я брожу по кругу, как цирковая лошадь. Иногда попадаю в тупиковые переулки, и вынуждена разворачиваться. Меня успокаивает, что я в любой момент могу спросить дорогу у прохожих. Это помогает моему упорству. Запасные варианты позволяют нам рисковать более беспечно. И вот он миг торжества! Я выхожу на свою улицу с другой стороны, и не сразу узнаю ее. Я выбралась. Промокшая, в каплях мокрой грязи на штанинах и ее комьях на ботинках. Жаждущая тепла, сухости, отдыха и сна. Никто так не ценит уют, как те, в ком бурлит дух бродяжничества.
  Я пока в одиночестве. Сегодня выходной, и мои соседки в отъезде. Мне еще предстоит с ними познакомиться. Завтра я отправлюсь искать работу, создавать еще одну связь с этим городом. А сегодня я проваливаюсь в столь вожделенное беспамятство мягкой кровати.
  Мои щеки пылают от жара в то время, как все тело очень бледное. Я содрогаюсь от кашля, грудная клетка судорожно сжимается, ребра натягивают кожу до предела. Волны гуляют по моему телу, не выбрасывая на берег ничего: кашель непродуктивный. Вскоре на бледном телесном полотне расцветают намалеванные горчичниками маки, лицо оказывается не одиноким в своей красноте. Чуть позже краснеют и распаренные в тазу ноги. Но кашлю все равно бледна я, как смерть, или красна, как вареный рак. Несмотря на все поверхностные манипуляции, он бушует внутри.
  Мама хватается за последнее верное средство, ни разу не дающее осечек: ингаляции. Коричневые растрескавшиеся глиняные горшочки дождались своего часа и извлечены из духовки. Раскрыты пакеты с аптечной ромашкой. Дуршлаг и алюминиевая кастрюля превращены в водяную баню. Алхимические приготовления окончены, мне осталось лишь немного подождать пока будет поставлен табурет и окружен двумя стульями: одним для меня, и вторым для мамы. Пока шерстяное одеяло выскользнет из пододеяльника и создаст для нас с мамой особенный близкий мир. Где мы только вдвоем, и даже обжигающий пар - посильная плата за эту близость.
  Для некоторых людей болезнь - это холодный тусклый больничный свет, громогласный утренний голос, вещающий об обходе, подписанные продукты в холодильнике и мерзкий запах хлорки, а для меня - это мамины, устремленные на меня глаза; ее тепло, смешанное с паром ромашкового отвара; 'Денискины рассказы', озвученные папиным голосом; и никаких чужаков вокруг, кроме изредка появляющегося врача.
  
  Я открываю глаза, и не понимаю, где я нахожусь. Первое ощущение, что из сна я вновь попала в сон. А потом в одно мгновение на меня обрушиваются скопом события вчерашнего дня. Тревога стихает, сменяясь спокойной радостью. Ощущение, что в меня вставили новые батарейки. Я привычным способом структурирую дела на сегодня. Мне предстоит объять необъятное: найти работу. У меня совсем мало денег, но это меня не волнует, я еще никогда не испытывала затруднений с тем, чтобы пустить пыль в глаза менеджерам по персоналу. Расписав внутри себя свой день, я очень быстро собираюсь и вливаюсь в просыпающийся город. Сегодня никаких неспешных прогулок. Никаких игр с тупиками и проулками. Ни одной минуты не должно быть потеряно. Две крупных компании. Два резюме. Два предварительных собеседования. В одной ситуация развивается стремительно даже для меня: меня принимают на обучение. Я рискую, обучение не оплачивается, и на работу после возьмут не всех, но я всегда училась лучше других. Вызов принят. С завтрашнего дня я занята с 8 до 17 с перерывом на обед. Обучение длится месяц, нас пятьдесят человек. В конце нас останется лишь десять. И именно они получат работу. Работа сама по себе примитивна, нужно продавать, но пафос, с которым преподносит ее фирма, вызывает уважение и желание конкурировать.
  Со мной заключают договор, в котором расписан каждый чих. И уйти самой нельзя в первый год найма. Слишком дорого это обойдется. По сути я в рабстве, но я соглашаюсь на него с несвойственным себе задором. Быть рабом - это такая предсказуемость. А, значит, защищенность. Впервые в моей жизни.
  Мое сегодняшнее бегство по городу с высунутым языком переключает меня в другое состояние, под стать городу. Я возвращаюсь домой, мне предстоит знакомство. В первые же его мгновения мне становится ясно - все силы сейчас я направляю на аренду квартиры, в которой я буду совершенно одна. Входя в этот дом, я ухожу глубоко в себя. Они обе щебечут, словно пташки, а я слышу в этом угрожающий крик ястреба. Я молчу, ссылаясь на усталость, но во мне недостаточно смелости для того, чтобы отстраниться совершенно. Завтра я куплю себе книгу. Она станет дверью, границей между моим и чужим миром. Спрятавшись за обложку, можно уберечь себя от лишних контактов, к которым я не готова. Пока лишь книга может быть моим словом 'нет'.
  Непривычность нового города, нового пути, новой учебы, и, даже, нового дома, заставляет меня сохранять неизменную бдительность. Если бы у человека было десять глаз, то хотя бы пять из них обратил бы внутрь себя, все же мои направлены наружу. Я замечаю крошеные сигналы: зрительные, шумовые и обонятельные. Я бесконечно сопоставляю их между собой. Мне нужно точно понимать, что происходит вокруг. У меня нет права на ошибку. Нам проводят тест на интеллект. Меня спасает то, что я страдаю кретинизмом в области пространственного воображения. Иначе уже сегодня я оказалась бы на улице. Отметают тех, кто показал лучший и худший результат. Игра на выбывание. Для меня же игра на выживание.
  Ручеек новизны постепенно создает промоину в мягкой подготовленной почве моей готовности к изменениям. День приобретает стабильный ритм предсказуемости. И лишь вечер и ночь заставляют и дальше сохранять осторожность. Днем у меня два глаза, вечером, как и прежде, десять.
  К моим соседкам часто захаживают гости. Хозяйка закрывает на это глаза, а у меня недостаточно прав, чтобы вводить свои порядки. Они сидят на небольшой кухоньке, но мне очень сложно заснуть. Их голоса становятся все громче, в них появляется разбуженная алкоголем настойчивость и требовательность. Я сжимаюсь, и пытаюсь заколдовать дверь, чтобы она не пропускала в комнату звуки. Мои попытки обречены на провал. Широкие наушники тоже терпят поражение. Я не рискую включить громкую музыку, я боюсь не включиться вовремя, если кто-то внезапно ворвется сюда, ко мне. Мне некуда уйти, и я стараюсь уйти в себя, как можно глубже, при этом оставляя все свои глаза на поверхности.
  Я не задумываюсь, что же я буду делать, когда замечу непорядок в происходящем снаружи. Мне кажется, что заметить и предотвратить - это одно и то же. Вечер проходит за вечером, и я, постепенно, успокаиваюсь. Я наконец то могу спокойно спать. В 'могу' присутствует возможность, которой я не пользуюсь. Меня перестает пугать мое окружение, но теперь громко заявляют о себе демоны внутреннего мира. В своих снах я откуда-то бегу, пытаюсь кричать, но голос не слушается меня. Умирают те, кто живы, и оживают мертвецы и все зовут меня за собой. Я сопротивляюсь изо всех сил, это внутренняя борьба, ведь больше всего на свете я хочу следовать за ними. Почему я остаюсь, я пока не понимаю.
  Мои сны истощают меня, я просыпаюсь совершенно разбитой. И днем восстанавливаю силы, вдыхая холодный воздух, слушая грохот трамвая, замечая знакомые лица, некоторые из которых вызывают у меня симпатию, несмотря на то, что сейчас мы конкуренты. Чем руководствуются работодатели, когда говорят кому-то из нас 'гейм овер' неизвестно. Просто с каждым днем в восемь утра нас все меньше. Иногда исчезает всего один человек, иногда четверо. Несмотря на симпатию, я ни с кем не завожу более плотного знакомства. Стоит только привязаться, и человек растворится в воздухе.
  Наполненная ощущением собственной силы, нарастающей каждый день, который мне удается оставаться в игре, я ночь за ночью возвращаюсь в свои сны. Их сюжеты становятся разнообразнее. Все чаще я иду по дороге, у которой не видно конца. Или плыву по реке. Или лечу на самолете. Я перестала стоять на месте, превращаясь в груду льда. Я двигаюсь. Пока не знаю куда, но точно своими ногами. Мне уже не так страшно спать, но теперь нарастает мое беспокойство, связанное с реальностью.
  Осталась последняя неделя. И всего восемнадцать человек. Это почти треть от исходного количества. И почти вдвое больше, чем должно остаться. Правила игры по-прежнему никому непонятны. Уходят в небытие высокие и низкие, медлительные и скоростные, молодые и в возрасте, женщины и мужчины, болтливые и молчаливые, сообразительные и затуманенные, мирные и конфликтные, эмоциональные и холодные, ухоженные и позабывшие о своем теле. Я все чаще думаю, что мы бочонки в русском лото, что на нас делают ставки, и ежедневно запускают тотализатор.
  С каждым днем мое сердце стучит все сильнее, и мне хочется сбежать только ради того, чтобы не столкнуться с той безжалостной рукой, которая меня сбросит с поезда в последний момент. Я делаю ошибки, мне сложно поддерживать диалог, я забываю элементарные вещи, которым я научилась здесь за эти дни. Но все это не имеет никакого значения. В это последнее учебное утро останавливаются трамваи. Небо сошло с ума в невозможности сделать выбор, что именно отправлять на землю: крупицы льда, снег или воду. Разбушевавшись от собственной нерешительности оно создает вихри ярости, разрывающие провода и крушащие деревья, которые потеряли способность гнуться. Кажется, в окружающий мир каким-то магическим образом ворвалась вся моя собственная тревога. Внешнее синхронно внутреннему.
  Я привыкла к вою ветра, и к ранящим ледяным осколкам. Вода не причиняет мне беспокойства, несмотря на то, что я не ношу с собой зонта. Мои ноги, натренированные в последних снах, становятся моей опорой сейчас. Дойти будет куда быстрее, чем доехать в городе, утонувшем в пробках. По сравнению с транспортом я передвигаюсь просто молниеносно. Я опаздываю всего на пять минут. И прихожу десятой. Сегодня правила таковы: остаются первые десять человек. Остальные выброшены за борт без объяснений. Дверь закрывается за мной. Сегодня нас распределят по разным рабочим местам, ответят на наши вопросы, выдадут форму. Сегодня нам перечислят первые деньги. Сегодня я могу начинать искать квартиру. Этот месяц пронесся со стремительностью самолета, и одновременно тянулся с медлительностью впадающей в спячку мухи. Самое страшное остается позади, у меня есть работа и вожделенное ночное одиночество. Я не праздную, я суеверна относительно своих достижений. Мне кажется, что стоит только признать их, как раздастся хохот ведьмы, морок сойдет, и я обнаружу себя вновь сидящей на пепелище. Я просто готова двигаться дальше. В неизвестность.
  Я не прощаюсь с соседками, к которым не сочла нужным привязываться. Ухожу по-английски. Это просто сделать, когда даже не приходил. Я благодарна этому шаткому местечку за временный приют, но теперь меня ждет вожделенное одиночество, а честнее сказать, уединение. Вся моя жизнь была лишена сладости стен между мной и миром. Сладости двери, открывать ли которую решаю только я. Сейчас я обретаю все это, и мне требуется время привыкнуть к обрушившимся на меня воплощенным мечтам. Я с огромным трудом признаю хорошее, ведь стоит сделать это, как за спиной появляется призрак ежеминутно нашептывающем о том, как больно терять и предлагающий немедленно вернуть, как было. Призрак рано столкнувшегося с множеством изменений ребенка.
  Квартира, в которую я перепорхнула, пахла сыростью. Кого-то возможно отпугнул бы этот запах, но меня он успокаивал.
  Стены дома неимоверно толстые даже для тех времен. Массивная дверь в подъезд, которую не под силу было открыть шестилетней девочке. Внушительные ступени, по которым не понесешься вприпрыжку. Внизу подъезда есть погреб с песчаным полом. Возможно, именно с тех пор я очень люблю запах сырости. Он оживляет память, которая разворачивает перед глазами стройные ряды прозрачных банок с припасами и общую атмосферу домашних заготовок. Каждый занят своим делом, из которых строится дело общее. Шестеренки цепляются друг за друга, и часы мерно тикают.
  Всего две квартиры в подъезде. Соседей никогда не слышно. Дом построенный на века. Дом, стены которого перекочевали внутрь меня. И, возможно, это единственное, что спасает меня от разрушения.
  Мое любимое место на подоконнике: можно наблюдать за течением жизни, ничем себя не выдавая. Там я просиживаю часами. Уютное тепло батареи снизу, и волнующий холодок от окна. На зиму солидные щели затыкают газетами, а крошечные - специальной замазкой. Ветер не проникает в квартиру, но стекла потеют, а я размазываю пальцем эти капли до тех пор, пока палец не окоченеет.
  Зимой стекла покрываются узорами. Это было волнительное время. Что-то случилось с зимами или с окнами, но морозные завитушки исчезли из моей жизни навек вместе с Домом.
  Внутри мне не страшно ничего. Даже когда дома совсем никого нет, там остаются звуки и запахи, не позволяющие усомниться в его особенной прочности. Он настолько пропитан родными людьми, встречами Нового года, лепкой пельменей, веселой игрой в карты, стоило приехать кому-то в гости, веселым смехом и каким-то особенным, невозвратным счастьем. В доме живет дверь-орехокол; старый дубовый буфет, пропахший канифолью и папиными папиросами; стиральная машинка, в которую мама прячет конфеты; бабушкин комод, в который никому нет доступа; 'хельга', приобретенная по случаю свадьбы и занимающая половину комнаты, в которой и так живут четверо. В этом доме у меня нет собственного стола или, даже, кровати, но место для меня находится всегда. Место в жизни дома, место в их жизни.
  Я думаю, утратить место куда менее страшно, чем вовсе его не иметь. Беда лишь в том, что мое место не выросло вместе со мной.
  Я часто болею, и дома всегда есть лекарство от кашля. Ночь. Мы все спим, и вдруг сильный стук в дверь, взволнованный заплаканный женский голос. На границе безопасного и опасного мира. На пороге нашей двери. С ней разговаривает мама, и хотя она старается делать это тихо, но я слышу весь разговор. Женщина умоляет, даже готова стать на колени, ее ребенок умирает, его может спасти только это лекарство. Аптеки ночью закрыты, и надежда только на нас. И я так радуюсь, что лекарство у нас есть. Вот сейчас мама возьмет его, и маленький мальчик будет спасен!
  Но моя мама, моя самая добрая мама внезапно становится айсбергом. Она говорит не своим голосом, а ледяным и сухим. И мне кажется, что в нашу квартиру внезапно пришла зима. Она отказывает, и закрывает дверь. Дверь перед носом женщины, чей сын умирает. У-ми-ра-ет!
  Быть может мама не слышала? Не поняла? Я вся пропитана ледяным ужасом.
  Потом мама шепотом разговаривает с папой, я затихла, замерла. Они не ведают, что я не сплю. У нас в доме теперь живут наркоманы, и из этого лекарства они варят наркотик. Я ничего не понимаю, кроме того, что мама очень напугана. Мой ужас разрастается еще сильнее. В этот момент я принимаю решение: 'людям из мира за дверью нельзя верить, их можно только бояться, от них нужно держаться подальше!' Почему-то это решение распространяется только на женщин.
  В каком бы доме я не жила после, я всегда закрываю дом на замок. Мне нужно держать ужас снаружи! Но не получается, он просачивается через щели, ведь оконной замазки у меня уже нет, и рецепт ее потерян.
  
  Я плотно закрываю окна, стараясь не допустить не единой щелочки, и вдыхаю доказательства существования жизни до меня. Соседей сверху с прохудившимися трубами. Прежних жильцов, сушащих в доме белье. И их предшественников, купающих в ванне длинношерстную собаку, которая любит вытираться о стены. Штукатурка рада влаге, в ней тотчас возникает бурный рост притаившегося до лучших условий грибка. Я не поборник чистоты, в компании с грибком я чувствую себя менее одинокой. Такое вожделенное прежде одиночество день за днем утрачивает свою привлекательность. Я разговариваю вслух.
  Новизна вновь стирается рутинной ежедневностью. Работа, не требующая иных способностей кроме как делать товар желанным для покупателя. Дорога по выверенному маршруту: пять минут пешком, двадцать на трамвае. Дом, разбуженный в шесть утра голосами его непрошенных обитателей.
  У меня нет телевизора или компьютера, но есть стопка книг. Кроме явной связи с работой и домом я обретаю еще одну, тайную. Я чувствую, что мне необходим хороший роман. И я отыскиваю его на полках библиотеки. Книги не входят в диссонанс с моей обителью. Они дополняют запах сырости еще одной еле уловимой ноткой.
  Я иду такой знакомой до мелочей дорогой. Вдоль нее аккуратно постриженные кусты, за которыми не видна моя голова. Укрытая от всего мира аллея. Затем массивная дверь в двухэтажное здание: летом открытая нараспашку, а зимой требующая усилий, чтобы сдвинуть ее с места. Голодный до солнечного света холл. Вахтер на своем привычном месте, и мое скомканное: 'здрссте'. Инвентарно-потный запах спортзала. Лестница на второй этаж. Зеркала танцевального зала. И в самом конце вожделенная дверь, распахнутая нараспашку независимо от времени года. Библиотека. Мое тайное место. Мое место.
  Внутри нее каждый автоматически понижает голос, проникаясь шорохом страниц. Десять рядов стеллажей. Те, что поближе к кафедре библиотекаря, с самой востребованной литературой. Затертые до дыр счастливые избранники большинства. Чуть подальше справочная литература и журналы. А в самом конце неликвид. Книги о партии, которые выписывать библиотека обязана, но спрос на них минимален. Можно втиснуть эту будущую макулатуру в святилище, но невозможно заинтересовать ей. Любовь не спускается указами сверху.
  Большинству людей запрещен проход к стеллажам. Этим правом обладает лишь сам библиотекарь, виртуозно отыскивающий целую стопку по любому твоему запросу. Но у меня здесь особенные права: мне можно выбирать самой. Я часами могу перебираться из прохода в проход. Не только обычными путями, но и с той стороны, где они прислонены к стене. Я такая плоская, что пока могу просочиться в любое отверстие. А иногда я ныряю в соседний проход через окошко в полупустой полке.
  Домой я уношу толстые книги, требующие серьезного подхода. А остальные пролистываю здесь, иногда сидя прямо на полу. Я тщательно подхожу к выбору книг, стараясь не пропустить ни одной. Я не сужу их по обложкам или степени новизны. Каждая оказывается в моих руках хотя бы на насколько минут, и я слушаю ее. Слушаю сердцем. Иные книги красочно иллюстрированы и напечатаны на меловой бумаге, но несмотря на это, оставляют меня равнодушной. А есть гадкие утята с разодранными страницами, газетной бумагой, многочисленными следами клея, потрепанным переплетом и вовсе без картинок, но мое маленькое сердечко екает от знакомства с ними. С книгами, как и с людьми, очень сложно понять, но очень просто почувствовать.
  В некоторых томах я нахожу засушенные листья, в некоторых - забытые закладки. Это свидетельства их жизни до меня. Кому-то непросто было расставаться с книгой без благодарности. Бывает и наоборот - кляксы, подчеркивания, вырванные страницы. Для меня не существует оправдания книжным изуверам - это худшие из людей. Я прикладываю руку к истерзанным страницам и стараюсь смягчить их боль.
  
  Погружаясь в выдуманные миры, я замещаю сегодняшнюю скудность собственной жизни. Я читаю в трамвае, читаю в парках в выходные, читаю в бессонные ночи. Некоторые истории взбалтывают меня как гоголь-моголь, они оживляют все то, что я так отчаянно пытаюсь забыть. И тогда я брожу глазами по строчкам, но не понимаю смысла. Я глотаю написанное, но останавливаю его где-то в пищеводе. В желудок не должно попасть столь токсичное содержимое.
  Мне становится мало библиотечных книг. Все дороги приводят меня к книжным магазинам. Меня не останавливает отсутствие собственного жилья, мне нужны новые и новые истории. Из них я могу создать новое прошлое: выбрать самые привлекательные, и поверить в то, что все это случилось именно со мной. Месяц за месяцем я пробую отрицать одиночество, делить его с придуманными кем-то героями, сравнивать с чужими фальшивыми судьбами, разбавлять его иллюстрациями и эпиграфами. Но приходит день, и оно захлестывает меня. Я больше не могу читать, я хочу говорить! Я хочу быть услышанной....
  Я почти не трачу заработанные деньги. Скудная еда, квартплата, немного самой необходимой одежды, и книги. За полгода у меня скапливается приличная сумма. Я решаю купить ноутбук. Когда-то доступ в интернет почти нивелировал мое одиночество. Привычные пути - самые простые.
  Книги на время оказываются забыты. Сначала я словно привыкаю к экранному миру, окружая себя популярными играми. Но вскоре, и они мне надоедают. Мне некуда больше запихивать в себя впечатления.
  Я регистрируюсь на форуме другого большого города. Так мне спокойнее. Это тоже тренировка. Я разучилась разговаривать, несмотря на то, что на работе мой рот практически не закрывается. Я могу продать кому-угодно что-угодно, но я не умею быть собой. Не включенной функцией 'торговля', а живым человеком со своими желаниями, мечтами и надеждами.
  Какое-то время я приглядываюсь к форуму также, как в прошлом году я приглядывалась к этому городу. Помимо явных правил всегда есть правила негласные, и невнимательность к ним сразу выдает чужака. Я начинаю делать свои робкие шаги, начинающиеся с приветствия. Ничего не говоря о себе, я активно интересуюсь другими. Даже свою злость я не выражаю прямо, а заваливаю собеседника таким градом вопросов, что он чувствует себя беспомощным идиотом. Я замечаю вожаков, я замечаю стадо и козлов отпущения. Я пока не выбрала себе включенную роль, я привычный наблюдатель.
  Наконец я готова. Создавать обсуждение, получать отклик. Быть частью этого процесса. Форумчанином. Принадлежать другим. И одновременно претендовать на то, чтобы владеть ими.
  Я завязываю знакомства именно с такими людьми, которые мне никогда не нравились. Других я сейчас не заслуживаю. Общение становится все плотнее, к форуму добавляется чат, потом почта. Я нигде не оставляю более ясных следов вроде адреса или номера телефона. Быть собой можно лишь оставаясь невидимкой.
  У меня есть несколько приятелей, близких мне по уровню одиночества. Мы скрашиваем пустоту друг друга, заполняя ее буквами, иногда с добавлением смайлов. Но чем меньше настроения содержится в тексте, тем лучше. Тогда я могу придумать свое собственное. Запойно и безгранично общаюсь с другими, я продолжаю общение с самой собой. Жизнь уходит из моей жизни вслед за отсутствием только на меня направленного взгляда, только мне предназначенной улыбки или оскала. Вслед за мощью толпы, из которой не в силах вырваться никому столь же отдельному, как я сама.
  Мне до отвращения скучно. Я готова на все, чтобы просто чувствовать хоть что-то. Меня начинает манить опасность. Я резко перехожу дорогу перед разогнавшимися машинами. Я запрыгиваю в закрывающиеся дверцы трамвая. Я брожу глубокой ночью по пустынным улочкам. Но ничего не происходит. Я начинаю чувствовать себя неуязвимой и безнадежной.
  Лето раскаляет собой город добела. Горожан роднят солнечные очки. Теперь все мы еще сильнее скрыты друг от друга. Раньше, проносясь по улице, я успевала заглядывать в чужие глаза, и иногда мне перепадал ответный заинтересованный взгляд. Впрочем, если к взгляду прилагалась остановка и попытка познакомиться, то я лишь прибавляла шаг. Только сейчас я осознаю, насколько эта мелочь подпитывала мою жизненную силу. Мне стало совершенно невыносимо одной, и при этом я испытываю леденящий ужас перед другими. Я одичала. В моем мире больше не существует других людей, и я отчаянно нуждаюсь именно в них. Отрицать это более невозможно. Вероятно, именно поэтому то письмо не отправилось в корзину.... От него одновременно пахло опасностью, и человеком. Настоящим живым человеком! 'Ты играла в жизни? А играла ли ты в Жизнь?' - рука привычным движением готова нажать 'удалить', но я останавливаюсь. Мое сердце колотится из всех сил. По телу бежит электричество. Я потею. Я взбудоражена. Я щелкаю мышью по заголовку....
  
  
  
  Часть 1. И.
  1.
  Уже две недели я прохожу отбор в этот проект. Попасть в который стало для меня неожиданно важно. Главное удовольствие заключается в конкуренции с другими. Я совсем забыла это сладкое чувство, которое в последний раз охватывало меня в борьбе за работу. Забавно то, что приз за победу в столь строгом отборе, оказался скучным днем сурка с невнятной перспективной карьерного роста. Но мне не хочется большей ответственности, мне хочется просто победы. И я сосредоточена лишь на ней.
  Каждый день я заполняю бесконечные опросники и беседую с психологами, создаю метафоры, придумываю короткие сказки, призванные помочь им предельно точно нарисовать мой психологический портрет. Им нужно шесть человек, которые будут насколько это возможно отличаться друг от друга. Антиподы попадут в проект, который для его участников, будет рискованной игрой, будет прожитым опытом по заданным правилам. А для его организаторов - исследованием, призванным лучше изучить особенности отношений. Трое мужчин, трое женщин. Жесткий контракт. Штрафы за отступление от условий баснословны. Только сумасшедший согласится участвовать в этой фантасмагории. Сумасшедший, или тот, кто утратил желание жить. Я решила измерить степень своего отчаяния русской рулеткой судьбы. 'Если я окажусь в этом проекте, то это мой последний шанс что-то изменить'. Конкуренция здесь гораздо серьезнее, чем при поступлении в самый престижный вуз. Сначала необходимо было пройти опрос онлайн, проект активно рекламировался в прессе, по телевидению, но всего этого я была лишена, я несказанно удивилась, что через сито первого отбора просочилось более ста человек. Я играю в лотерею 'шесть из ста', и я ставлю на себя.
  Я отпрашиваюсь на работе, беззастенчиво прикидываясь заболевшей, и погружаюсь в процесс с головой. Каждым своим ответом, каждым своим жестом я транслирую: 'я хочу быть здесь!', хотя знаю, что это не имеет никакого значения. Но я все еще верю, что сила желания определяет результат. В данном случае эта вера оправдывается.
  В моем ящике поздравление, и список правил. Если я по-прежнему согласна, то завтра необходимо подойти, чтобы подписать контракт. Игра стартует с понедельника. И закончится через три месяца, в воскресенье. Каждую неделю я обязуюсь в конкретно для меня установленное время приходить для еженедельной трехчасовой беседы. Я не должна встречаться и как-то иначе устанавливать связь с кем-либо из участников проекта, кроме того, с кем я нахожусь в отношениях конкретно в эту фазу Игры. Я должна сохранять строгую конфиденциальность: никто не должен знать об Игре. Я обязуюсь уделять Игре два часа ежедневно с одним обоюдно выбранным выходным в течение недели. Не больше и не меньше. Все полученные физические или психологические травмы в течение срока Игры не несут за собой ответственности организаторов. Не существует особых обстоятельств, освобождающих меня от контрактных условий. Тяжелая болезнь или срочная работа - я должна быть в Игре.
  Суть Игры заключается в том, что мы попеременно встречаемся (очередность устанавливается жребием) с другими участниками проекта противоположного пола. Месяц с каждым из них. И месяц с каждой из нас. В установленные два часа мы вправе делать что угодно, важно лишь, чтобы мы были вместе. Станут ли искусственно созданные отношения живыми и естественными? Какова роль времени рядом? Роль разных психотипов, которые вынуждены оставаться друг с другом? Мы были пешками на живой шахматной доске, пешками, обладающими способностями ферзей.
  По истечении проекта мы освобождаемся от всех наших обязательств, и вправе решать, как распоряжаться полученным опытом, и созданными связями. Организаторы вправе использовать сведения, полученные в процессе проекта, соблюдая анонимность.
  Я задыхалась от предвкушения. Завтра моя жизнь изменится.
  
  2.
  Разыгравшимся летом парковые аллеи вновь заполонили роллеры, велосипедисты, скейтбордеры. Прохожие, остающиеся лишь при своих двоих, слишком медлительны для этого колесного потока, и сворачивают на лужайки, перекрашенные разноцветными пледами. Некуда податься лишь владельцам собак. Разбухший человеческий рой вытесняет их за пределы парка. Парки давно перестали быть спокойным местом для раздумий. Темп большого города проник в зеленые оазисы. И это бесконечное жужжание больше никогда не позволяет побыть в тишине городскому жителю. Единственный шанс для этого - прийти сюда ранним воскресным утром. Спрятаться в толпе - мой привычный способ, но именно для того я и пришла в Игру: действовать нестандартно. Я назначаю нашу первую встречу на 6 утра в воскресенье. Я хочу заметить, как меняется тишина от присутствия нас двоих.
  Он заметен издалека. Его движения вкрадчивы, осторожны. Он будто плывет, едва отталкиваясь от земли. Мужчины очень редко двигаются так. Он немного выше меня. Худой, как я люблю. Точен до минуты. Я думаю, что будь мы даже окружены толпой, он не остался бы мной незамеченным, но в этом внимании больше страха, чем интереса. Даже на расстоянии от него веет чем-то опасным.
  Он подходит ближе, пристально рассматривая меня с ног до головы. Под его взглядом мне становится неловко, неуютно. Я вспоминаю, что поленилась накраситься, и протереть туфли после вчерашнего дождя. Его обувь безупречно сияет, все больше вгоняя меня в краску. У него холодные серые глаза. Теперь они прикованы к моему лицу. Он подходит слишком близко для незнакомца и изрекает вместо приветствия: 'Какая-то ты стремная!'. Я вспыхиваю и теряю дар речи.
  Мой первый порыв - развернуться и уйти - на практике превращается в оцепенение. Его колючий взгляд смягчается, довольный произведенный эффектом:
  - Приодеть бы тебя, и накрасить....
  Унизительные минуты возвращают на место мое возмущение, и я принимаю вызов:
  - Придется привыкать к такой!
  - Привыкать и не подумаю, но месяц пережить способен
  Я начинаю лихорадочно думать, на что он меня провоцирует, какой реакции ждет от меня, для чего ему общаться именно так? Я слишком мало знаю о нем, чтобы начать принимать это исключительно на свой счет. Внезапно я оказываюсь в какой-то позиции сверху и вижу перед собой маленького растерянного ребенка, задыхающегося от своего одинокого превосходства. Мое возмущение неожиданно для меня самой сменяется сочувствием. На глазах появляются слезы. Он трактует их совсем иначе. Он решает, что задел меня за живое:
  - Пройдемся?
  Я молча следую за ним, я становлюсь очень взрослой и чересчур устойчивой. Это самое странное знакомство в моей жизни. За оставшееся время мы не произносим больше не слова, и расходимся, не прощаясь.
  
  3
  К счастью, договоренности о встречах можно создавать в переписке. Каждый из нас освобождается от ответственности по контракту только в одном случае: если второй целиком и полностью принимает ее на себя. Я вынуждена продолжать находиться рядом с ним, но не обязана присутствовать там своей речью, своими чувствами. Я могу быть просто заключенным, отбывающим свои часы. Я пытаюсь найти плюсы, пытаюсь убедить себя, что такой опыт сделает меня устойчивой, но эти доводы вызывают лишь досаду.
  Самым сложным оказывается договориться о месте встречи. После вчерашнего мне не хочется отходить далеко от дома, и вообще идти ему навстречу. Я настаиваю на том, чтобы он приехал к моей работе, рядом есть милая кофейня, и хотя бы кофе я смогу насладиться в разделенной с ним беспросветной тишине. Он не предлагает своих вариантов, но не согласен с моим. После долгих споров он неожиданно сдается: 'Хорошо, я приеду'.
  Я опять прихожу чуть раньше. Мне требуется опора на приятное для меня место. Я хочу напитаться его запахами, его кирпичными стенами, его хэндмейдовыми безделушками, чтобы у меня оказались силы переносить отвержение. Я утыкаюсь в свои мысли, и теряю чувство времени.
  Я спешу сделать уроки до того, как погаснет свет. Ровно в семь его отключат, а сразу после того, как он зажжется, я пойду спать. Керосинка на кухне ждет своего часа. Через несколько минут она окружит себя свитой из свечей и людей, тянущихся к свету.
  За окном тоже светло. Даже оставшись без фонарного освещения снег, лежащий повсюду, разбавляет черноту ночи. Но все мы намерзлись за день и выходу на улицу предпочитаем ленивый вечер в окружении раскаленных батарей.
  Выключено радио, не бубнит под ухом телевизор. Мамина недочитанная книга брошена до лучших времен. Папа не чинит что-то в кухне. И сестра оставила на время свой игрушечный склад. Только ослик, с которым она не расстается ни на минуту, сейчас тоже рядом с нами, член нашего тесного кружка. Мы все вместе, кроме бабушки. Бабушка дремлет в своей комнате, она нисколько не боится темноты.
  Фитиль трещит. Пламя разгорается сильнее, а потом немного притихает. При мягком свете лампы мы все кажемся другими. А может быть все дело в том, что лишь при тусклом свете мы замечаем друг друга такими, какие есть. Наши голоса тоже становятся приглушенными. Так близко незачем быть пронзительно громкими.
  Иногда папа очень возмущен системой 'веер', мама тревожится, что не успеет сделать домашние дела. О чем думает сестра, я не знаю. Но я больше всего ненавижу тот миг, когда нас вновь подключают к сети, и все становится, как прежде: шумным и обыденным.
  
  Я вздрагиваю от мягкого 'привет', произнесенного практически мне в ухо. На столе лежат розы нежнейшего кремового цвета в бумажной упаковке. Единственной, которая не вызывает у меня отторжения. В массивном удивлении я едва разбираю его слова, концентрированно извиняющиеся за свое поведение. Я все еще молчу, но это молчание сильно отличается от вчерашнего. Сейчас мне интересно молчать, я слушатель. А из него льется его история. История отчаяния, история креста, поставленного на любых отношениях, история ненависти к женщинам, история сочащейся боли, скрываемой за колкими усмешками. Он сожалеет, что я вынуждена сталкиваться с последствиями его прошлого. Он не знает, сможет ли когда-нибудь вновь быть на равных, открываться, подпускать к себе другого человека, или способен только защищаться, нападая, как это было при нашей первой встрече.
  Мне не хочется ничего говорить. Моя обида растворяется, а сочувствие увеличивается. Я хочу слушать и слушать. У него невероятный тембр. Глаза закрываются сами собой, а его речь воспринимается как проникновенная музыка. Я механически провожу рукой по стеблям цветов, бумага защищает мои руки от щипов, но один из них, самый крепкий и острый прорезает ее, и уже приготовился к встрече с моей нежной рукой. Я вздрагиваю от боли, и будто освобождаюсь от транса. Меня покидает ощущение неги, и сейчас я рада этому. Мне хочется сохранять бдительность. Я уже знаю, чего от него можно ждать. Сочувствие никуда не девается, но сейчас я словно принимаю решение, что со мной можно, а чего нельзя.
  - Я принимаю извинения. Но мне все еще обидно
  - Ты имеешь на это право. Я знаю, какой я бываю скотиной, но обещаю приложить все усилия, чтобы исправиться. Со скотиной ты уже познакомилась, можно я покажу тебе других обитателей своего зоопарка?
  - Только не оборотня, - говорю я. И мы расслаблено смеемся.
  Мне достаточно спокойно, чтобы продолжать его слушать, но я не готова делиться ничем про себя. Откровенности в ответ на откровенность не будет. Для этого мне необходимо доверять. Сегодняшние два часа стремительно проносятся, задел на будущее положен. Мы решаем встречаться именно здесь. Он тоже работает неподалеку, и частенько захаживает в эту кофейню. Странно, что я не встречала его раньше. И он был очень удивлен, когда я предложила это место для встречи. Ему было непросто приходить с извинениями именно сюда, не зная, какой реакции от меня ожидать. Устрой я скандал, он не смог бы прийти сюда снова больше никогда.
  Сегодня он неимоверно убедителен, и привлекателен. Тот, вчерашний, он постепенно испаряется из моей памяти.
  
  4
  Я немного опаздываю, меня задержали на работе. Я вижу его через окно. Он достаточно расслаблен, и вряд ли задумывается о том, что за ним наблюдают, он разговаривает с официанткой. Само обаяние. Она улыбается в ответ особенной улыбкой, говорящей о том, что она не прочь продолжить знакомство. Я снова обращаю внимание на вкрадчивость его движений, они завораживают, гипнотизируют. Его тело, даже сидя, как будто совершает ритуальный танец своей жестикуляцией. Я представляю себе огонь, и череду девушек с остекленевшими глазами, безвольно втекающих в сердцевину костра. Испугавшись собственной фантазии, я ускоряю шаг. Официантка все еще принимает его заказ, и я успеваю добавить свой.
  Две прошедшие встречи аннигилировали друг друга, и сегодня мы как будто впервые вместе. Я испытываю смущение первого знакомства. Ощущение, что ворвавшись в них стремительно, мы вновь увеличиваем дистанцию, и поворачиваемся друг к друг более приличными гранями. Я с удивлением ловлю себя на мысли, что почти не помню тех двух встреч.
  Сегодня мы не делимся ничем своим, просто треплемся ни о чем. О затянувшейся летом весне. Об открытии нового стадиона, и футбольных баталиях последних двух лет. О проблеме бродячих животных. О сортах кофе. В этих фоновых разговорах мы одновременно изучаем друг друга. Останутся ли эти встречи кофейной болтовней или можно двигаться дальше? тридцать дней это беспросветно много, если отношения поставлены на паузу, и предельно мало, если они развиваются.
  Я понимаю, что боюсь. Я чувствую острое притяжение к нему. Мне хочется взъерошить его волосы, и втянуть запах его затылка. Но стоит мне двинуться за этим желанием, как оно распалится еще сильнее. И с чем я останусь в конце? Какой мужчина сменит его? Какая женщина меня? Мои губы шевелятся, я поддерживаю разговор, а сама размышляю о том, что будет дальше, принимаю решение. И вдруг все мои мысли сменяет пустота его серых глаз, я ныряю в нее, я больше не обладаю способностью сопротивляться. Но наше время на сегодня заканчивается. Очень своевременно.
  
  5
  На следующий день он ждет меня не внутри кофейни, а сидит в машине неподалеку от нее. Он звонит мне за 5 минут, чтобы изменить место встречи. Я провела сутки без него, но я все еще пленница бездонности его глаз. Каким-то образом я прыгнула в их двойной туннель, и все продолжаю лететь в неизвестность. Я не спорю, я сажусь в его машину, мы едем к нему.
  Мы не говорим ни слова. Молчание между нами красноречивее любого разговора. Я думаю о том, что у нас всего два часа, а я хочу владеть им всю ночь. Время утекает сквозь пальцы, как размягченное от жары масло. И мое тело плывет вместе с минутами. Обмякает от неги, погружается в липкую паутину забвения. Я настолько утрачиваю контакт с реальностью, что все эти образы не пугают меня, а манят.
  Мне неважно, что будет потом. Но самое необычное в том, что неважно и то, что было раньше. Растворяясь в настоящем, я утрачиваю прошлое и будущее. Растворяясь в настоящем, я вовсе не присутствую в нем.
  Я двигаюсь вслед за ним, у меня нет ничего своего, никаких собственных желаний, я лишь реагирую на его инициативы. Я настолько опьянена удовлетворением собственного голода, который я отказывалась чувствовать, что не замечаю ничего вокруг. Оказавшись слишком близко, я перестаю быть отдельной. Перестаю обладать собственной волей. Я считаю себя ядовитой змеей, но не беру в расчет, что змею легко подавить всего лишь игрой на дудочке. Мой яд нисколько не опасен для него. А я беззащитна перед ним.
  Я подпрыгиваю от радости, не в силах устоять на одном месте дольше нескольких секунд. Предвкушение скачет внутри меня мячиком для пинг-понга. Моя речь неподвластна мне, как и тело. Слова льются бурной горной рекой, которую наконец-то расчистили от завала. У нас в гостях моя тетя! Она готова слушать меня часами, и мне всегда найдется, что ей сказать, но время течет неприлично быстро, и темп моей речи пытается перегнать стремительное время. Мне еще неважно просто течь, мне важно успеть впасть в море.
  Огромный торт доживает свои последние минуты. Сейчас приготовленные стулья заскрипят рассохшимися голосами, сыграет свою партию нож, потом вступят ложки, бьющиеся о фаянс ярко-синих с позолотой блюдец. И, наконец, делая композицию безусловно мажорной, сольются в один 'бом' пять чайных чашек. Но пока мой стул играет сольную вступительную партию.
  Включили радио. Живая музыка жизни нарушена чем-то механическим. Аудиоспекталь прерывается срочным новостным сообщением. Торты, поступившие сегодня в продажу опасны для жизни. Несколько человек находятся в больнице. Ночная смена по ошибке вместо питьевой соды использовала кальцинированную.
  Я, кажется, не понимаю ничего, кроме того, что торт сейчас отнесут назад, в магазин. Сколько дней, стоя в очереди за благоухающими свежевыпеченными пшеничными кирпичиками, я наблюдала за тортами. Рот наполнялся слюной. Ах, если бы мне хотя бы крошеный кусочек! И вот гигант, у которого не было никаких шансов сохраниться, спасен от такой прожорливой девочки. Я реву в голос. Меня не утешают купленные взамен бублики. Это все равно, что заменить новогоднюю елку фикусом. Мое горе безудержно и бесконечно. Я забываю о тете. Обо всех. Сладость жизни вновь не досталась мне.
  Какая-то часть меня запоминает: кальцинированная сода - смерть.
  У нас во дворе живут три девочки: я, Кристина и Ленка. С Кристиной мы дружим с колясочного периода, а Ленка везде бродит хвостиком, разрушая нашу идиллию. Ревность захлестывает меня грязным селевым потоком, когда Кристина проводит время с ней. Я тону, задыхаюсь, мне надо спасаться! Любой ценой! Или я, или Ленка.
  Я не помню, как мне удается уговорить участвовать в моем плане Кристину, но она соглашается со мной, мне немного проще дышать, но это лишь временно, пока Ленка снова не появится. Мы берем бутылку и наполняем ее водой, тщательно разбалтываем в ней кальцинированную соду, которую мама использует для мытья посуды, и немного сахара для вкуса. Мы расскажем Ленке, что придумали лимонад и хотим ее угостить. Ленка отправится вслед за тортом, но в отличие от него, я не буду о ней жалеть.
  План проваливается. Непросто напоить кого-то такой гадостью. Особенно маленькую девочку.
  
  6
  Вторая неделя истекает, наполняясь сумасшествием бедняка, заполучившего скатерть-самобранку. Я счастлива даже тому, что мне запрещено делиться происходящим с кем бы то ни было. Жизнь научила меня опасаться зависти. Мы понимаем друг друга без слов, и, даже, не обмениваясь взглядами. Кажется, что мы подключены к единому мысленному пространству. И попутно к вечному источнику удовольствия. Все источники удовольствия поначалу кажутся вечными. Не имеет никакого значения то, что мы видимся лишь два часа в день. Даже вдали от него я оказываюсь рядом с ним, бесконечно перебирая в памяти моменты, которые навсегда останутся со мной. Я могу потерять его, но никто не в силах отнять у меня случившееся. Слишком долго я была наблюдателем чужих жизней, избавляя себя от боли потерь. Я научилась ценить происходящее. 'Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть' вновь становится моим основным принципом. Память и восприятие - отлично закольцовываются подобно песне в плеере с функцией повтора. Меня не интересует реальность без него, я подменяю ее воспоминаниями.
  Жизнь рядом с ним тоже перестает быть разнообразной. Молчаливая встреча в машине, путь к нему. Но это все еще не наскучило мне. Он был живым, а не фантазией. Живые меняются ежеминутно. Незаметно для себя самой я стала доверять ему. Сначала я доверила свое тело, и готова была открыть и душу, но не могла найти для этого нужного момента, или необходимости. Мне казалось, он и так все обо мне знает. Мне казалось, именно меня он искал всю жизнь. Что я соткана из его фантазий и мечтаний, из образов его детства, прочитанных им книг, просмотренных фильмов. Потеряв себя в водовороте жизни, я каждый день обнаруживаю себя вновь в его глазах.
  Впервые для меня перестает иметь значение прошлое, крышка сундука, в который я упрятала его, прохудилась, и оно стало словно тесто на опаре просачиваться из всех щелей. Но в сундуке не все мое прошлое. Подобно смерти Кащея воспоминания хранятся в многослойных зайцах, утках, яйцах, упрятанных в этот сундук. Они умеют убегать от кого-угодно, даже от меня самой. И иногда врываться непрошено в мою счастливую обитель, будто уравновешивая мое состояние. Будто напоминая о том, что жизнь - это не только блаженство. К счастью, это случается редко.
  Лето наконец вступает в свои права, очень запоздало, если заглядывать в календарь, но совершенно внезапно для меня. Я оказываюсь неподготовлена к его длинным знойным дням. Альтернативная реальность наших встреч спасала меня даже от лета. Я покупаю себе два ярких платья: небесно-голубое и травяно-зеленое, босоножки в греческом стиле, цветастую бутылку для питьевой воды, и на этом моя реакция на жару завершается. Меня больше не волнует смена сезонов.
  
  7
  Будничная темница впускает в себя дневной свет выходных. Мне остро хочется причалить вместе с ним в природную гавань. Я прошу встретиться в парке. Он соглашается. Не сразу, но говорит 'да'. Мы договариваемся на 5.
  Я жду. Делаю то, что никогда мне не удается, и то, что сильно пугает меня. Ожидание является адским котлом, в который зловещий повар попеременно всыпает разные порции горя, злости, гнева, страха, отчаяния. Эти ингредиенты покрывают меня, лежащую на дне. А потом он разводит огонь...
  Пора уезжать. Наступило лето, а значит дом выталкивает меня. Мне не оказывается здесь места, летом мама не готова терпеть зимнюю привычную тесноту. Меня попеременно встречают то, огромный бабушкин дом, то крошечная комната в общежитии, в которой живет тетя, для которой дети не создают тесноты, а расширяют пространство жизни. Мама отвезет меня, я слишком мала, чтобы путешествовать в одиночестве, и вернется в свою суровую реальность, оставив меня в кругу заботливых родных. Ей кажется, что так будет лучше всем. Она убеждена, что я считаю также.
  Мы сидим в поезде. Нижние полки плацкартного вагона. Несколько часов я буду слушать умиротворяющий стук сердца железной дороги. Проваливаться в грезы, убаюканная его размеренным ритмом. 'Тук тук, тук тук', я верю, что это безгранично доброе сердце.
  Мы ждем отправления, диктор уже предупредил всех оставаться в вагонах, как мама внезапно вспоминает, что ей нужно срочно позвонить соседям. 'Я быстро', - говорит она и исчезает. Я замираю от ужаса. Сейчас поезд непременно тронется, и я останусь здесь совсем одна. Я проваливаюсь в этот ужас с головой, я не знаю, где мне выходить, у меня нет денег, я не смогу вытащить вещи, я не знаю, где лежат наши билеты. Я не дышу. Мне хочется бежать за мамой, но она сказала мне оставаться здесь, а ее слова пока еще священны для меня. 'Пассажирский поезд 403 отправляется с первого пути', - диктор повторяет это несчетное количество раз. Меня разрезает пополам. Одна половина едет в пугающую неизвестность, за окном темнеет, мелькают деревья. Я не могу пошевелиться. В вагон входят все новые пассажиры, и никто не удивляется, что рядом со мной нет взрослого.
  Вторая половина прикована к окну, к дверям в вокзал, и высматривает маму. Поезд стоит на месте.
  Она говорит: 'я знала, что он еще долго не отправится, его задержали на сорок минут! Ну неужели я бы оставила тебя одну?' Я до сих пор еду одна, растерянная, напуганная и покинутая. Я больше не слышу стука сердца мамы, его заглушает поезд.
  
  Есть две реальности. В одной его обещание прийти, и мое доверие, щедро выданное авансом. Во второй - все те, кто покинул меня. Они сбежались со всего света и хохочут за маской его невозмутимого лица. 'Привет!', - звучит сзади, и я вздрагиваю. Он и не думает извиниться, а я не рискую приоткрыть крышку котла, ведь содержимое немедленно выплеснется и оставит шрамы на наших отношениях, покрытых еще такой нежной кожей новорожденного интереса.
  Он берет меня за руку, и я прощаю ему все в одно мгновение. На самом деле, прощаю не я. Просто в ответ на тепло его тела появляется та, которая прощает. А лежащая в котле задерживает дыхание и стихает. Я молчу. Я хочу впитывать его слова, его интонации. Тепло его руки гасит пламя, нагревающее котел. Мне сейчас не больно. И совсем неважно, что будет потом. Как же я казню себя за эти 'неважно' в промежутках между нашим настоящим и моим прошлым.
  Мы неспешно прогуливаемся среди полувековых могучих дубов. Среди немых свидетелей таких похожих и таких непохожих историй, разворачивающихся под их волнующейся кроной. Тепло течет через наши пальцы: из руки в сердце, и назад. Каждый новый цикл с большей интенсивностью. Я отнимаю руку. Мне очень хочется прижаться к нему всем телом, вдыхать его запах, растворяться в дрожи его тела, которую можно почувствовать лишь очень близко. Но вместо этого я отнимаю руку.
  Все дальше от настоящего момент нашей встречи, и все ближе - точка расставания. Скоро прощаться, и мое тело готовится к разрыву. Больше всего на свете я хочу остаться с ним. Мое тело пятится назад, я снова рак: клешни да панцирь. Да, раков варят, кидая в кипяток живыми. В котле много чувств, но пока нет кипятка. Его может залить туда лишь другой человек. Тот, который доберется до котла.
  Он не реагирует. Он - рыцарь в прочных доспехах. Именно поэтому я с ним, на них можно опереться. Плата за такой выбор очевидна: я знаю каждую трещинку его амуниции, но не прикасаюсь ни к одному живому уязвимому участку. Каждый защищается, как может. Я добровольно сижу в котле, он носит броню.
  
  
  8
  Я уже второй раз прихожу составлять отчеты. Этот процесс одновременно забавляет меня, и поражает своей бездушностью. Будто корявые старческие пальцы с черными закрученными ногтями ковыряются в моем сердце, даже не натянув перчаток.
  'Как же быстро пронеслись две недели!', - внезапно осознаю я. Кривая нашего общения достигла своего апогея, и завтра пойдет на спад. Начнется обратный отсчет. Я не боюсь, я убеждена, что наш роман не закончится так быстро. Мне неважно, кто будет следующим. Я сделала свой выбор. Я заполняю бланки красной пастой, около часа беседую с любопытной женщиной-психологом. И могу снова позабыть об этом странном месте на неделю.
  За дверью меня ждет завеса из шума и воды. Летняя гроза заполонила окрестности и отрезала меня от дома. Я вызываю такси, и удивляюсь городу, я не узнаю его, намокшая пыль создает перед моими глазами непривычные ландшафты. Я забыла, что внезапными грозы бывают не только в погоде, но и в отношениях. У меня так и не появилось зонта, и я справляюсь. Иногда беру такси, иногда пережидаю непогоду под крышей, а иногда бросаюсь под струи, и гадаю, за сколько минут я промокну до нитки. С последствиями ливня дела обстоят очень просто: переодеться в сухое, укутаться в плед, и пить чай с малиной. Природное буйство заставляет получать большее удовольствие от квартирного уюта. Гроза в отношениях редко не оставляет следов, не создает трещин и выбоин. Она вовсе не безобидна.
  
  9
  Я влетаю в его машину. Мне важно глотнуть его, и вновь почувствовать себя живой. Я тянусь к нему так быстро, что не сразу замечаю, что он отшатывается от меня, как от прокаженной. Я смотрю на него с недоумением, теряя дар речи. Я так привыкла общаться с ним без слов, что когда они оказываются нужны, то не сразу повинуются мне.
  - Что случилось?
  - Ничего! - колючие глаза прокалывают во мне воздушные шарики фантазий. 'Пфф', - звучит внутри меня. Я проседаю.
  - Ты злишься на меня за что-то?
  - Нет! - он продолжает диалог, отвечая на мои вопросы, но при этом как будто отсутствует рядом.
  - Почему ты отодвинулся от меня?
  - Просто так, - все его тело напряжено, сжато в пружину, которая вот-вот распрямится, и сокрушит все, что оказалось слишком близко.
  Я не могу больше спрашивать. Что-то происходит со мной. Возмущение непонимания сменяется обидой. В обиде я больше не в силах приближаться. Я молчу. Мне хочется выйти и хлопнуть дверью, но я не решаюсь. От меня остались только глаза, следящие за стрелками часов. И крошечная надежда, что он начнет разговор, тающая с каждым оборотом стрелок. Ровно через два часа я выхожу из машины.
  Мне кажется, что я стою на краю пропасти, что ноги не слушаются меня, что стоит мне закрыть дверь, и я провалюсь в небытие. И одновременно поражаюсь своему спокойствию и холодности. Я не знаю, сколько я брожу по улицам. Но мои глаза сухи.
  
  10
  Я открываю глаза и несколько мгновений любуюсь проникшими сквозь плотные шторы лучами, как вдруг резко отрываются шторы между сегодняшним утром и произошедшим вчера. Тревога врывается через проход, и мои глаза больше не видят ничего вокруг. Они обращены вовнутрь. За оконными шторами свет, за шторами внутри меня - чернота. Находясь в ней, мне сложно увидеть солнце.
  Мы не договорились о следующей встрече, но она непременно состоится. Еще два часа такой пытки будут невыносимы для меня. Я в забытьи одеваюсь, проглатываю какой-то бутерброд, обжигаюсь чаем, и выхожу на работу с запасом в сорок минут. Я могу себе позволить пройти несколько остановок в быстром темпе, почти бегом. С каждым моим движением мой контакт с реальностью становится тверже, ощутимей. С каждым шагом я все лучше чувствую землю под ногами. Я невидима. Окружающие смотрят сквозь меня. Утро еще не захвачено летним зноем, открытые плечи покрылись мурашками, и я ускоряю темп, чтобы согреться. Встречным потоком мысли выносит из моей головы, но при первой же остановке их плотный рой вновь заполонит меня.
  К счастью, сегодня на работе есть на что отвлечься. Кажется, впервые я рада тому, что нет времени даже на обед. Но и рабочий день конечен. От И. тишина... Моя гордость пока много слабее страха перед нарушением правил. Я пишу смс. Он отвечает практически сразу. Он снова ждет меня в машине и хочет поговорить со мной. Несмотря, на тридцатиградусную жару за окном, кожа съеживается, сжимается. Мне хочется уменьшаться до тех пор, пока я не превращусь в невидимку. Я игнорирую свое нежелание видеть его, и буквально бегу навстречу.
  Я не решаюсь открыть дверцу и останавливаюсь рядом. Он выходит наружу с видом побитой собаки. Рука совершает движение по направлению ко мне, но его пальцы кажутся мне мерзкими щупальцами осьминога. Я просто наблюдаю, не совершая никакого встречного движения. Рука падает, будто внезапно почувствовав всю собственную тяжесть.
  - Выслушай меня, пожалуйста. - Я молчу, не соглашаюсь и не протестую. Он торопливо продолжает. - Я ужасно себя чувствую, я знаю, что виноват. У меня крупные неприятности на работе, и я просто не мог ни с кем говорить, я был весь погружен в поиск срочного решения. Понимаешь? Я просто не могу присутствовать, но вынужден был.
  - Ты мог перенести встречу!
  - На этот же день? Это ничего бы не изменило для меня. Я знаю, что причинил тебе боль. - Его голова втянулась в плечи словно защищаясь от удара. Его голос становится злым и беспомощным одновременно. - Я сам такой себе противен.
  Я молчу. Моя обида рассеялась сквозь его слова, ее больше нет, но и от охватывающей меня рядом с ним прежде энергии тоже не осталось и следа. Я понимаю его, я тоже бываю такой. Но сейчас я ничего не чувствую к нему кроме сочувствия. Он одновременно выходит на передний план, вытесняя оттуда меня, но совсем не в той роли, в которой я хотела бы ему рукоплескать.
  Теперь моя рука тянется к его руке, и мы молчим. Я легонько тяну его в сторону узкого тротуара. Он поддается. И мы создаем затор своим медленным движением посреди будничной суетливой толпы. Мои мысли улетают куда-то далеко отсюда.
  
  - Ты здесь? - Звук его голоса заставляет меня вздрогнуть от неожиданности.
  - Не совсем. Я задумалась. - Мои глаза полны слез.
  Он крепко прижимает меня к себе, и мое дыхание из сдавленного становится свободным. Будто внутри меня надувается парус. Парус на фолк-мачте фрегата 'Надежда'. Так мы стоим вечно.
  
  11
  
  После размолвки я обнаруживаю, что нам вновь нужны слова. По молчаливому согласию, мы избегаем опьянения страстью, словно решив, что сперва нам необходимо познакомиться поближе. Мы разговариваем: я больше слушаю и задаю вопросы, мне непросто делиться тем, что я решила забыть навсегда. Он охотно открывает ворота в свое необычное жилище: то ли землянку, то ли дворец. А я, как завороженная, рассматриваю материал стен, прохудившийся потолок, вычурные предметы интерьера и дорогую качественную электронику. Он состоит из противоречий, которые я замечаю, но не подаю вида. Я кажусь себе слоном в посудной лавке, способным сокрушить изысканный фарфор одним неосторожным словом.
  У него было интереснейшее детство, проведенное в разъездах, но без отрыва от родителей. Отец- военный, мать - учительница. Оба властные на работе, но мягкие дома. В его детстве никто из домашних ни разу не повысил голос. Он родился в маленьком закрытом северном городке, о котором не помнит ничего, но приход зимы всегда успокаивает его, а летом он чувствует непонятную тоску и тревогу. Он сменил десять школ, по одной на год. У него есть множество приятелей в разных городах, но нет ни одного друга. Он учился играть на скрипке, и часы, проведенные за инструментом, за разговором с ним, в попытке услышать нужный ответ, были самыми счастливыми в его детстве. Потом он бросил все, что ему нравилось, и уехал искать удачи. Он стал инженером-электронщиком, и ни дня не работал по специальности. Он был подсобным рабочим на стройке, и продавцом бытовой техники, паркетчиком и дизайнером. Он пробовал себя везде, буквально поглощая все, чего раньше не умел. Загорался. Проникался. Терял интерес.
  Его отношения с женщинами жили по таким же законам. Не так давно он сказал себе: 'Хватит!', и начал искать работу по специальности. Мир изменился. Ему пришлось на несколько месяцев закопаться во все доступные источники информации, но своего он добился. Он хочет остаться там надолго. И со мной тоже...
  Я готова слушать часами его чарующий голос, я проникаюсь к нему сочувствием, я благодарна ему за доверие, мне тепло рядом, но я не нахожу в себе даже зачатков того пожара, который развел он в моей душе в наши первые дни. Я вся внимание, и я холодна, как лед. Мой пожар боится лишь одного - отвержения, однажды залитый его пеной, он уже не разгорится вновь лишь при помощи одной спички. Нужен бензин.
  
  12
  
  Повинуясь какому-то неясному импульсу после работы я забегаю в магазин посуды. Квартиру я снимаю с полным комплектом готовности для жизни: кастрюля, сковородка, поварешка, вилки, ложки, ножи, несколько тарелок и чашек. Я обходилась этим скромным набором, и даже не замечала, из чего ем. Утром я, как обычно, бежала на работу, полностью погруженная в себя, как взгляд рванулся к вывеске 'Посуда', зацепил кусочек мира вовне и вновь погрузился внутрь. Но процесс уже пошел...
  За стеклянными дверцами серванта как в музейной витрине виднеется праздничная посуда: столовый сервиз на 12 персон и чайный на 6. Они совершенно не сочетаются друг с другом, но каждый по-своему прекрасен. Тарелки и салатники цвета слоновой кости расписаны бледными фиолетовыми цветами. И, лучшее, что они в себе содержали, подавалось на новогодний стол, когда я спала, и потому я немного недолюбливаю их. Обида на посуду заменяет мне обиду на тех, кто считал, что ночью дети должны спать.
  Чайные же чашки с блюдцами частенько расстаются со своим претенциозным местом. Некоторые из них не переживают этих перемещений. Я могу бесконечно любоваться сочетанием глубокого синего и золота, разбросанного по нему завитками. Их красота кажется мне настолько хрупкой, что вытирая внутри пыль, к самим чашкам я не прикасаюсь. Все необыкновенно притягательное больше рискует запылиться. Красавицы остаются старыми девами, а драгоценности прозябают в банковских ячейках.
  Чем меньше в сервизе остается чашек, тем реже они оказываются на столе. Их берегут для особого случая, который никогда не наступает. Я вновь погружаюсь в позолоту, и чувствую вкус чая, меда, сухость отопительного сезона и предвкушаю встречу с покалывающим нос морозцем. Я слышу цокот серебряной ложки, размешивающей сахар. Воспоминания восхитительны, но прямо сейчас мне нельзя взять эту чашку, налить в нее молоко, немного переливать в блюдце, и писать пером между страницами книги, как это делал Ленин в заключении. Мне нельзя водить пальцами по их трещинкам, и так знакомиться ближе. Мне нельзя делать их частью своего настоящего, кроме как любуясь ими издалека. Такой неписанный закон! Меня никогда не ругают за то, что я беру чашки. В этом нет нужды. Я умею впитывать даже не произнесенные правила.
  Если бы я была чашкой, то я была бы счастлива быть каждодневно востребованной. Слушать пятичасовые сплетни, останавливать накал кипятка и пропускать через себя тепло рук, раскрашиваться цветными напитками изнутри и вновь сиять до блеска, будучи отмытой и вытертой заботливыми руками. И вновь ждать, но совсем недолго, ведь время чая - это то, что неизменно даже в самой безумной круговерти жизни. Если я когда-нибудь буду чашкой, то пусть меня сделают из толстого фаянса, и раскрасят так, чтобы не жалко было разбить.
  
  Я хочу позвать его к себе, хочу сидеть с ним за своим столом, наливать ему чай и соединять нас, примерять 'мы' к моей выстроенной реальности. И пусть здесь нет почти ничего моего, и пусть посуду покупать непрактично, живя на съемном жилье, и пусть наши отношения хрупки, как тонкий изысканный фарфор - все это не имеет никакого значения, не обладает достаточным весом, чтобы остановить мое желание. Я покупаю чайную пару в китайском стиле. Точеные грани, множество символов. Глядя на чашку, я оказываюсь в другом мире, неизведанном мире потаенных желаний. Я ополаскиваю и тщательно протираю их, а затем ставлю на стол: пускай всегда будут под рукой.
  Быстро принимаю душ, и уношусь в пламенно-ледяной мир наших отношений. Я готова сместить равновесие, готова сделать прыжок, который может стать полетом, а может - последним, что я совершила в своей жизни.
  Я понимаю, что опаздываю, но это не волнует меня, мне не хочется спешить. Я заторможена, и словно наблюдаю за собой со стороны. Что меня ждет сегодня? Каким он встретит меня? Стали ли мы ближе, или теперь между нами пропасть? Я не хочу думать об этом, но целый рой мыслей заполоняет меня, безостановочно жужжа.
  Он стоит рядом с машиной, нервно оглядываясь по сторонам. Выглядит встревоженным и раздраженным. Увидев его, я замедляюсь еще сильнее, ноги отказываются сокращать дистанцию после моей твердой решимости попробовать ее уничтожить совсем. Тело не повинуется мне. Между его пальцами зажата сигарета, несколько окурков валяется рядом.
  - Я думал, ты уже не придешь, - процеживает он сквозь зубы.
  - Я тоже, - отвечаю я почти шепотом. - Хочешь чаю? Я купила чашки. - я смотрю на него пронзительным взглядом, прощая и прося прощения одновременно. Вместо ответа он берет меня за руку и притягивает к себе. Я удивлена, он дрожит всем телом, хотя на улице с трудом переносимая жара. Мы стоим так несколько минут, я становлюсь проводником между ним и раскаленным воздухом, и его дрожь стихает.
  Ко мне мы едем молча, я лишь включаюсь в роли штурмана. К счастью, город опустел на лето, и пробки не заставляют нас терять время в пути. Через десять минут я вставляю ключ в замочную скважину, приоткрывая перед ним очередную дверцу на пути к себе. Он неверно считывает этот жест, его губы тянутся к моим, но колючий подбородок стряхивает с меня оцепенение.
  - Ванная там, - показываю я.
  - Ты сегодня другая, - медленно, почти по слогам выговаривает он, и пристально смотрит на меня. Я выдерживаю взгляд, и двигаюсь с места только когда за ним захлопывается дверь. Руки не слушаются меня. Перевожу десяток спичек прежде чем мне удается донести пламя до конфорки. Кому-то может показаться сумасшествием пить горячий чай в такое пекло, но мне надоело контрастировать температурой своего тела с окружающим миром. Мне хочется нагреться, и так обеспечить наше равенство. Вода вскипает за несколько минут. Он молча садится за стол и продолжает буравить меня взглядом. Интерес, но с ноткой агрессии. Я слежу за окрашиванием воды в прозрачном чайнике, за тем, как соединяются сухие листья и горячая вода, образовывая что-то совершенно иное. То, на что они не способны по одиночке. Мне не хочется говорить пока чай заваривается. Мне кажется, я могу помешать процессу.
  Но, лишь только благоухающая жидкость наполняет чашки, из меня рвется поток извергающейся лавы. Вся наша недолгая, но интенсивная история отношений, все мои впечатления, ожидания, разочарования и чувства переводятся мной в слова. Я проклинаю, благодарю, взываю, каюсь, возмущаюсь, удивляюсь, предлагаю себя и ставлю условия, вспыхиваю и тухну. Я становлюсь неожиданной даже для себя самой, мне некогда замечать его удивление. Я замолкаю также внезапно, как и начала. Чай остыл. Он говорит, что ему пора, и я замечаю, что мы задерживаемся с нашим расставанием уже на 15 минут. Он говорит, что он удивлен и ему надо подумать, надо переварить мой поток. Что провожать его не надо, что он сам закроет за собой дверь. Я уставилась в его нетронутую чашку, и мне кажется, что глянец жидкой поверхности отражает мои немигающие глаза.
  
  13
  
  Я оживаю минут через десять после его ухода, и начинаю истерически хохотать. Спазмы моего голоса ограняют весь наш недолгий, но интенсивный период знакомства. В моем представлении он меняет цвета: только был алым смешанным с грязно-серым снегом, как смех взбалтывает контрастные оттенки в бурое месиво, а потом вытягивает из этой безликой массы чистые краски. Солнечный желтый, небесный голубой и романтический розовый. И все это на угольно-черном фоне. Совершенный диссонанс, от которого не отвести глаз.
  Я смеюсь и не могу остановиться, смеюсь и содрогаюсь всем телом, смеюсь до слез, до звериного оскала, но в какой-то момент меня отпускает все напряжение. Будто в ледяную ванну сначала подлили кипятка, и он еще какое-то время продолжает бурлить, а после все стихает: вода стала приятно теплой. Я погружаюсь в нее, и словно качаюсь на едва заметных волнах безбрежного августовского моря. Вся серьезность, с которой я подходила к этой авантюре, все ожидания, созданные в этих отношениях долговременным дефицитом близости сейчас кажутся мне абсурдно уморительными. Я больше не погружена в них, моя голова над водой. Я могу свободно мыслить, легко дышать и плыть в любом направлении.
  В воду отправляется лавандовое масло. Мое свидание с самой собой куда прекраснее многих свиданий с ним. Я поднимаю колено и погружаюсь в наблюдение за каплей воды, медленно стекающей к миллионам своих сестриц. Она кажется мне одинокой слезой, проделавшей долгий путь для того, чтобы раствориться в чем-то большем, потерять свою отдельность, но вместе с тем, и все трудности своего пути. В этом ровном движении капля уменьшается, условием ее скольжения является собственное тело. Оставаться целой, можно лишь не двигаясь с места, да и то рано или поздно испаришься...
  Так быстро бегущее время рядом с И. резко контрастирует с наполненным и насыщенным, с прожитым во всей глубине в каждом своем мгновении в одиночестве. Сейчас для меня это вновь становится тем, чем должно было оставаться с самого начала: игрой, увлекательным развлечением, необычным новым опытом. И я решаю играть. В рамках чужих правил создавать свои.
  
  14
  
  Моя дверь не заперта на ключ. Пусть его приход, если он решится на него, будет для меня неожиданностью. С утра я отправила лишь одно смс: 'я дома, приходи...'. Я не жду ответа и не готова вступать в диалог. Интересно, если он не придет, то кто окажется оштрафованным? Я, не желающая договариваться, и диктующая свои условия? Или он, не признающий узких рамок и отсутствия права голоса? Даже это сейчас неважно.
  Мой выходной день начинается с чашки чая. Я смакую новую посуду. Напиток, налитый внутрь, остался прежним, но его вкус воспринимается иначе. Зрение тоже участвует в восприятии на вкус. Теперь эти чашки не для важных гостей, а чашки для меня. Я любуюсь тонким узором, и погружаюсь в него столь же глубоко, как вчера в каплю воды. Сначала я вижу лишь завитки, а затем они оживают, составив голову медузы-горгоны со змеино-кудрявой шевелюрой. Голову, все еще плотно сидящую на плечах до встречи с Тесеем.
  Чай впитывается, а после просачивается через меня и выступает испариной в самых укромных уголках моего тела, а, потому, самых горячих. После летнего чая мне требуется душ. В отличие от расслабляющего морока ванны душ молотит по мне живыми непоседливыми струями будто взывая к моей собственной утомленной энергии. Пульсация снаружи пробуждает внутренний ответ, я стряхиваю с себя остатки сна и неги, еще немного уменьшаю температуру, наблюдая за тем, как съеживается моя кожа. Выскакиваю на скользкий пол, едва не падаю, но тело каким-то невероятным кульбитом возвращает себе устойчивость. Жесткое полотенце пляшет по покрасневшей коже, и каждая клеточка меня готова к встрече с жизнью.
  Я брожу по квартире босиком и без одежды. Немного намокшие волосы кудрявятся, и я сейчас вылитая Горгона. И только от моей ловкости и хитрости зависит останется ли моя голова при мне. Сознание того, что любой может дернуть дверь снаружи и попасть в неловкое положение, снова вызывает во мне бурлящую и немного эйфоричную веселость. Неожиданно для самой себя я начинаю танцевать. Без музыкального сопровождения. Без заученных па. Без отточенных движений, выдающих многолетнюю подготовку. Я двигаюсь за импульсами своего разбуженного тела. Оживает то рука, то шея, то пятка, то лопатка. Этот танец никогда не может быть повторен на бис, и этим он совершенен.
  Я устаю, и набрасываю халат, при этом продолжая чувствовать себя голой.
  Я такая чистая, что мне хочется испачкаться. Я вспоминаю, что очень давно ничего не пекла, и запах выпечки выскакивает из какого-то участка памяти и тоненьким писклявым голосом упрашивает: 'создай меня!'. В моем доме нет ни муки, ни дрожжей, ни, даже, молока. Но сила желания так настойчива, что я готова спуститься в магазин. У меня шальное настроение. Я надеваю сарафан, но не надеваю белья, желая сохранить эти необычные утренние ощущения.
  Мир за дверью удивляет меня. Необычным кажется все: звуки, запахи, освещенность. Как будто меня подключили к усилителю всех сигналов. Такое со мной, кажется, впервые. Я остаюсь в знакомой обстановке, но воспринимаю ее, как изменившуюся. А, может быть, мои органы чувств просто заработали в полную силу? Я не знаю, но пока наслаждаюсь этой новизной.
  Я не помню ни одного рецепта, но мне не хочется обращаться к необъятной информационной бездне. Я хочу экспериментировать. Взбиваю яйца с молоком. Немного сахара и соли. Ярко-желтый разбавляется белизной, но увеличивается в объеме, пенясь. Мука вновь меняет консистенцию. Дрожжи. Я, как завороженная, наблюдаю за процессом. Сначала я управляла им, а сейчас нужно дать время течь ему по своим законам, создав нужные условия. Я зажигаю духовку, а миску ставлю на погашенную конфорку. Я уверена, что не знаю рецепта, но он появляется из неведомых недр моей памяти.
  Дети привязаны к родителям пуповиной, чуть позже говорят о канате, их связывающем. Если какая-то связь между мной и мамой существует, то она сдобная: мы вылеплены из одного теста, и скреплены им. 'Тили, тили, тесто - жених и невеста'. Ведь именно женихи часто являются опорой и поддержкой невест. Мамино тесто слишком долго пролежало в ласковом тепле: дрожжи перекисли, и мама обмякает от любого прикосновения. Мое, напротив, вместо комнатной температуры отправилось волею судеб в холодильник. Дрожжи в нем притаились, притихли, и оно стало плотным и упругим, как пресное, легко выдерживая вес размягченной сдобы и не проседая. Когда-нибудь в неожиданном тепле дрожжи дадут буйный рост, и окружающие будут лишь охать, да ахать скорости моего взросления. Но сейчас я неизменна.
  Я никак не могу понять, как же стать похожей на маму. Я закидываю в себя ее начинки. Книги, которые она любит. Слова, которые она считает важными. Фильмы, которые смотрит украдкой. Шоколад. И, даже, ликер кислотно-салатового цвета. Все без толку. Она мягкая и податливая, я упругая и жесткая, как подметка.
  Тесто не только роднит, но и скрепляет нас. Запах выпечки никогда не покидает наш дом. Благоухающие медом коржи 'рыжика'. Воздушное суфле бисквита. Секретное упругое тесто для пельменей. Жидкая прелюдия блинных завтраков.
  Совершенно не удивительно, что первое приготовленное мною блюдо - вафельные трубочки. Они обжигают мне руки до часу ночи, но призваны растопить мамино сердце во время ее очередной обиды. Любое тесто для этого беспроигрышно.
  Наверное, только рядом с тестом заметно, насколько мама на самом деле крепка. Ее сильные руки раскатывают густой комок, который я не в силах даже немного сжать. Только рядом с тестом понятно, кто здесь на самом деле мать, а кто маленькая дочь. Когда мучной посредник между нами пропадает, все снова перемешивается.
  Больше всего на свете я люблю сырое тесто. Оно очень похоже на меня. Ему только предстоит чем-то стать. От каждого пирога, украшенного завитушками и колосками, я отщипываю небольшой кусочек, добавляя толику несовершенства в созданный мамой идеал.
  Ватрушка. Рыбный пирог. Пирожки с луком и яйцом. Капустой. Картошкой. Горохом. Беляши. Курник. Сочники. Откуда она воссоздает все новые и новые рецепты, если бабушка никогда не пекла? Несмотря на такое видовое разнообразие простых углеводов, я худа, как счастливый вареник, начиненный перцем. Я голодна по любви, меня не насыщает даже самая сытная еда.
  
  Опара, похоже, набрала достаточно силы, чтобы вздымать вверх не только жидкость, но и более плотную массу. Я подсыпаю муку, добавляю масло, и отбрасываю приборы. Теперь мои руки мнут пока еще неприятное на ощупь содержимое миски. Так и хочется подуть на ладони, чтобы избавиться от ощущения сухости. Мука - мой вечный антагонист, именно поэтому я стремлюсь смешивать ее с чем-угодно жидким. Превратив ее в тесто, я могу мять ее часами.
  Стол смазан маслом, будущему тесту тесно в стеклянных границах. Я мну его на все лады. То навалившись всем своим весом. То разрывая на части и вновь соединяя. То пропуская между пальцами. Каждый ингредиент расстается со своей обособленностью, чтобы стать совершенно иным. Приходит момент, когда тесто совершенно однородно: в нем нет комочков, нет твердых мучнистых зон, или наоборот липких участков, которые не оторвать от рук. Оно не слишком твердое и не слишком мягкое. Оно поддается и при этом сохраняет форму. Я накрываю тесто полотенцем, подглядывая за ним сбоку, через прозрачные стенки миски.
  Что же дальше? Пирожки? Пирог? Булочки? Или всего понемногу? В холодильнике есть несколько яблок и пара сосисок. Сосиски в сладком тесте, на мой взгляд, это особенное удовольствие. У меня находятся специи: корица к яблочным пирожкам, черный перец к булочкам в форме свинок, мак начинит рулетики. Я наблюдаю, как пластичное тесто меняет свою форму, как превращается в различные изделия по моей воле, и чувствую свое родство с ним. Я тоже могу разбухать в одиночестве, и быть очень податливой в уверенных руках. Мне важно и то, и другое. Совсем одна я сдуваюсь и прокисаю. Но без возможности оставаться в укромном теплом уголке, отгороженной от всех остальных хлопковой салфеткой я не успеваю набрать кислорода, и становлюсь жесткой и неудобной. Ничьи руки не захотят нежно мять меня.
  Дом наполняется запахом. Я будто переношусь на улочку, заставленную пекарнями. Мальчишки продают свежие газеты. Газета и хрустящая булочка - непременные атрибуты начала дня в том мире, которого больше не существует. Но это неважно, он есть внутри меня. Мои привычное одиночество сменилось чувством сопричастности лишь благодаря аппетитному запаху.
  Я достаю из духовки готовые изделия. Ни одно не похоже на другое. Накрываю их пушистым полотенцем, но не удерживаюсь от того, чтобы проглотить самое аппетитное, обжигая пальцы и губы. Но это того стоит. В этом поглощении горячего моя сегодняшняя размеренность оставляет меня. Как будто во мне так много энергии, что совершенно невозможно усидеть на месте. Я начинаю раздумывать, не начать ли мне внеплановую уборку, как хлопает входная дверь. Прежде чем успеваю подумать я уже оказываюсь рядом, и пффф, мой шарик, наполненный гелием пробит крошеными пульками из магазина игрушек.
  
  15
  
  Передо мной стоит совершенно чужой для меня мужчина, немного испуганный, немного удивленный. Он внимательно смотрит на меня, не говоря ни слова. А я ни чувствую совершенно ничего. Меня оставляет гармония моего одиночества, но вслед за ней не приходит волнение, тревога или гнев. Я пуста.
  Я делаю шаг назад. Это выглядит одновременно приглашением войти внутрь и отшатыванием от него. Он краснеет, я в первый раз вижу его смущение.
  - Хочешь, я уйду? - сегодня он необыкновенно чувствительный, все мои реакции на него он понимает верно.
  - Нет, - отвечаю я бесцветным равнодушным голосом. Внутри меня мечутся мысли. Я не понимаю, что это было? Что я нашла в нем? Что притягивало меня? От чего я временно сошла с ума? Что бы это ни было, сейчас этого не существовало. Еще вчера я была переполнена противоречивыми чувствами к нему, а сегодня будто увидела его впервые. И ни-че-го
  - Я пришел, - его тон становится извиняющимся.
  - Я вижу. Проходи. Будешь чай?
  - Конечно, пахнет даже на улице! - он продолжает смущенно улыбаться. Мне становится неловко, и я замолкаю.
  Он снимает обувь. Руки не слушаются его, когда он пытается избавиться от кроссовок. В какой-то момент он теряет равновесие и чуть не падает.
  - Присядь, - я указываю на стоящий рядом табурет.
  - Спасибо, не надо.
  Наконец, он справляется. Идет мыть руки, а я отправляю чайник на огонь. Мы молча сидим друг напротив друга. Вода не спешит превращаться в пар, а только он мог бы разбавить неловкость между нами. Сейчас, как никогда раньше, я чувствую относительность времени. Мне кажется, даже в кресле у стоматолога оно не тянулось столь медленно.
  Когда из чайника наконец то слышится бурление, то я вскакиваю и с необъяснимой неповоротливостью пытаюсь накрыть на стол. Слова замирают внутри меня, не приходят на ум даже банальности, а молчание превращается уже в какой-то адский гул, в рой миллионов пчел.
  - Бац! Клац! Блюм! - издают звуки швыряемые на стол приборы. Наконец я сажусь рядом и гул немного ослабевает, заглушенный шумом моих яростно двигающихся челюстей.
  - Очень вкусно, - его голос неожиданно врезается в стену молчания. Я вздрагиваю, и проливаю чай на свое так лелеемое утром тело. Только сейчас я понимаю, что все еще голая! Я ужасаюсь этому. Бегу в ванную, поливаю ледяной водой свою покрасневшую ногу. Мне не настолько больно. Скорее, это предлог, чтобы восстановить рухнувшую от его голоса стену между нами. Я накидываю халат и возвращаюсь.
  - Знаешь, сегодня я немного не в себе. И тебя я вижу словно в первый раз.
  - Ты всегда встречаешь незнакомцев голышом? - его глаза на миг становятся очень колючими, хотя на лице играет мягкая улыбка.
  Я молчу. Я не знаю, о чем мне говорить с ним. На моем лице появляется странное выражение- второй кирпичик в стене вслед за халатом. Из него льются слова, я молчу и улыбаюсь. Я уверена, что мы оба чувствуем: наши отношения закончены. И мы пьем чай на прощание.
  
  16
  
  У нас остается неделя. Неделя формальных встреч. Парадоксально, но я вижу в нем совершенно незнакомого человека, вызывающего легкий интерес. Моя влюбленность испарилась. Как будто я стянула с него маску, которую сама же и прилепила. Разорвала ее на мелкие кусочки, чтобы избежать соблазна вновь воспользоваться ей. Все мои острые чувства разрушились вместе с ее крахом.
  Я спешу на встречу с необычайной легкостью. Я больше ничего не жду от него, и могу просто быть рядом. Болтать и смеяться. Или даже молчать. Просто смотреть на него. Или не смотреть. Я чувствую себя предельно свободной, будто путы ожиданий сковывали меня, но я не замечала этого до тех пор, пока не перерезала их.
  Он ждет меня в кофейне, успевшей стать 'нашей'. Напряженный, как натянутая струна. Хмурый и сосредоточенный. Но, наткнувшись на мой взгляд, он смягчается. Будто и его ожидания от моего настроения не сбываются. И мы разговариваем. За спиной скоротечный нелепый роман, пронизанный фальшью. А перед нами непосредственная живая реальность, в которой есть мужчина и женщина, каждый с собственной жизнью. В которой нет больше попыток соединять наши 'я' в 'мы'. И при этом, кажется, есть то, чего мы оба не хотим. Вспоминать то, что было между нами. Так или иначе говорить об этом.
  Практически весь час мы обсуждаем кофе. Нейтральная тема, как нейтральная полоса, на которой мы оказались наконец-то, обнаружив границу между собственными государствами. Самый очевидный путь из стремительной близости проходит в нейтральную вежливость.
  
  17
  Обратный отсчет. Отношения еще живы, но уже точно известна финальная дата. Нам незачем встречаться так часто, точка поставлена, но мы вынуждены превратить ее в запятую, или в многоточие. С каждой нашей встречей я будто снимаю слой за слоем его годы. Мне больше не удается видеть перед собой мужчину, а лишь испуганного и пораненного подростка. Импульсивного и горделивого. Совсем не знакомого с самим собой. Я ощущаю себя намного старше. И даже само время течет для меня иначе. Я - плавная и медленная, а он - стремительный и резкий.
  Энергия в наших отношениях угасает. Я - керосиновая лампа, безнадежно устаревшая, превращающая в чад остатки горючей жидкости, и не в его силах сделать мое пламя ярче. Но чем тусклее огонь, исходящий от меня, тем отчаяннее его усилия хоть как-то разжечь его, чтобы согреться самому. Он подкидывает туда сухие ветки, спички, листья, старые газеты, и уже почти в ярости от того, что все его усилия бесплодны. Он потерял собственное пламя, и отчаянно хочет согреться от внешнего источника тепла. Быть может, обнаружив, от чего я могу воспрянуть, он понял бы и собственное устройство, и мог бы вернуть себе свой огонек. Но осталось слишком мало времени. Оно беспощадно к нам двоим. Я поддаюсь времени, а он пытается его расширить. Ему кажется, что скорость действий как-то влияет на его течение.
  Он зовет меня на необычное свидание. Предлагает добавить немного экстрима к нашей невероятной скуке. Он готов платить за яркие впечатления. Прыжок с парашютом, полет в аэротрубе, нырнуть с аквалангом: все, что угодно, лишь бы не слышать равномерного шелеста песка в песочных часах. Я отказываюсь, он бесится. То кричит, то уговаривает, то саркастично покусывает меня едкими словами. Я молчу, только мое сердце то ускоряет, то замедляет свой бег.
  Я молчу, и мне кажется, что еще один день, и передо мной откроются двери моей темницы. Я очень быстро забываю о том, что это будет лишь переводом в другую тюрьму. Возможно, в строгач.
  Последняя неделя с трудом разделяется мной на отдельные эпизоды. Каждый день похож на другой. Если что-то мертво, то это не оживить искусственно. Тряси, не тряси, а керосин все равно иссякает. Если только вкрутить назад фитиль, чтобы сберечь его до лучших времен.
  Я механически зачеркиваю клеточки календаря, осталась последняя встреча.
  
  18
  
  - Привет
  - Привет
  - Сегодня последний день
  - Да
  - Мне надо уехать. Поедешь со мной?
  - Не знаю. А куда?
  - Это больше двух часов. Срочно по работе
  - Надо подумать
  - Или встретимся после, уже ночью. Решай
  - Я напишу
  Какая-то внутренняя обреченность сменяется волнением. То, что казалось банальной формальностью, обрастает важностью. Я неожиданно для себя понимаю, что хочу поехать. Что мне проще смотреть за окно машины, чем в его пустые глаза. Но одновременно с этим желанием приходит и чувство опасности. Давно и глубоко уснувший внутренний голос кричит: 'Не делай этого!'. Я наливаю себе кофе, рассматриваю трещины на чашке, и будто погружаюсь в ареол тепла и спокойствия, мне становится безопасно и беспросветно скучно. Я вздрагиваю и стряхиваю с себя морок. 'Замолчи!', - отвечаю в глубь себя, и наблюдаю, как мои пальцы печатают: 'во сколько и где встречаемся?'
  Он приезжает за мной после работы. Хмурый и сосредоточенный, глубоко погруженный в себя. Бросает на меня короткий взгляд и делает жест в сторону пассажирского сидения. Очень быстро мы оказываемся за городом, я плохо ориентируюсь в окрестностях, и сейчас мне все равно, куда именно мы едем.
  - Ты так и будешь молчать? - в его тоне много нетерпения и плохо сдерживаемого бешенства
  - Не знаю. У меня пока нет слов
  - Мы больше с тобой не увидимся. Я думаю никогда. Тебе это до лампочки?! Ты хорошо повеселилась?! Завтра закроешь эту историю, и устроишь себе новую четырехнедельную вечеринку??
  - Возможно, - я говорю спокойным уверенным голосом, но внутри наполняюсь ужасом. Сейчас он выглядит не просто, как возмущенный человек, а как часть бушующей толпы при проигрыше любимой команды. Он выпаливает слова, будто стреляет ими в меня. Коротко и отрывисто. Скулы сживаются и его руки так сильно вцепились в руль, что костяшки пальцев успели побелеть.
  - Ты думаешь, такое поведение может сойти с рук?! - теперь его слова сопровождаются рывками машины, его нога скачет по газу, вверх-вниз. Он будто не замечает ничего вокруг, срываясь на крик.
  Я не могу вымолвить не слова. Мне хочется сказать, чтобы он остановил машину. Что я хочу выйти. Но мои губы не шевелятся, мои челюсти скованы ужасом, как судоходная северная река зимним льдом. Мне кажется, я совсем не дышу. И я не сижу в машине рядом с ним, а прыгнула в люк своего внутреннего ужаса.
  Он был достаточно нелепым юношей. Так я запомнила его в нашу первую встречу. Но уже тогда я была кокеткой. И за любые крохи внимания, совершенно неважно от кого, готова была проявлять внимание сама. Я горделиво думаю, что до меня этого не делал никто. Что девушки его игнорировали, хотя, конечно, могу ошибаться.
  Он ходил в черной 'аляске', самой частой куртке той зимы, черной вязаной шапке, и был весь усеян прыщами. Он был непривлекателен. И совершенно не в моем вкусе. Но что-то привлекло меня, если я так хорошо помню эту встречу. Возможно, я устала от флирта, и мне хотелось просто быть самой собой. Это было возможно лишь с теми, кто мне не нравился. С ними мне не нужно было притворяться.
  Как мы стали встречаться для меня сейчас неразрешимая загадка. Он просто стал приходить ко мне, а я готова была говорить с кем-угодно. Сейчас эти воспоминания угнетают и убивают меня. В попытке нравится всем я продала свою душу и обрекла себя на грандиозную боль, которая и сейчас переполняет меня.
  Был сентябрь. Однажды, в конце школьной тетрадки он написал, что любит меня. Он был первый, возможно, даже единственный, кому я рассказала о попытке изнасилования. Почему-то я начала доверять ему. Похоже, я готова была доверять каждому, кто просто слушает меня. Слушать он умел. За этим я не замечала чего-то другого, его собственной нужды.
  Я не помню не только нашего первого поцелуя, я не помню их вовсе. Секса я тоже почти не помню, хотя его было много, лишь некоторые эпизоды.
  Нечто сексуальное пробивалось от него ко мне, когда мы пошли вдвоем на нашу новую квартиру. В тот вечер туда достаточно быстро пришел папа. Но я была готова только на поцелуи, это я точно понимаю. Бояться папе было нечего. Тогда нечего.
  Вскоре папе стало не до контроля за мной. Умерла бабушка, его мама. И все началось.... Уже в день похорон, когда все уехали на кладбище, мы залезли вместе в квартиру с улицы, через балкон. Просто не было ключей, и идти было некуда. Делать тоже нечего. Он полез мне под юбку. Я просто замерла, кровь во мне мгновенно превратилась в лед. Меня больше не было в моем теле, пока его пальцы довольно грубо и неотесанно шарили по мне. Мои губы скорее всего улыбались. Приклеенной кукольной улыбкой. А глаза? Если бы он заглянул в них, то возможно его бы засосало, и он бы не посмел. Но разве в глаза смотрят, когда охвачены вожделением?
  Неужели он не понимал, что делает тогда? Важна ли была я, или просто превратилась в тело, пусть и остро желанное? Я не знаю. И не хочу знать.
  Потом ему не нужно было ничего делать, я так боялась лишиться его, что готова была на все. А что именно ему было нужно, я смутно понимала. Мне было 13 лет. Я почти ничего не знала о сексе, что не мешало моему телу ненавидеть секс. И одновременно страстно желать его. Мне было неважно, чем именно убивать себя. Внутри я все равно была мертва.
  Я сама его соблазнила. Мама была в отъезде. Папа на работе, и изредка приходил домой, проверить как я. Все-таки он что-то чувствовал, несмотря на свое горе, и начинающийся алкоголизм. Папа, папа, только тебе и было до меня дело, но ты не смог меня уберечь.... Невозможно уберечь другого от того, что он выбирает. Даже если это 13 летняя девочка. Я обмоталась красным шарфом. На голое тело. Как модель на какой-то вульгарной картинке. Несмотря на рассказы о своем огромном опыте, он был неумел. Я не знаю, получилось ли у нас тогда. Сначала я задохнулась от боли. Новая попытка. Теперь боль намного сильнее. Следы тех разрывов останутся со мной навсегда. Мое тело не хотело впускать его! Да оно тогда никого не готово было впустить, но я заставила. Буквально изнасиловала себя.
  До того, как он проник в меня, я была возбуждена. Но сейчас мне кажется это больше было похоже на очень сильную тревогу. Но потом все исчезло. А вновь появилась мертвая, окаменевшая я.
  Так длилось 2 года. Я отдавала свое тело, а взамен требовала быть со мной, выбирать меня из всех, считать меня самой важной. Он этого не делал. Я закатывала истерики и бросалась на него. Иногда он отталкивал меня так, что я падала. Наверное, это нельзя назвать словом 'бил'.
  Иногда он плакал. Он не мог со мной, но и без меня уже не мог. Я не знаю, чем именно он оказался ко мне прикованным. Я не верю в такую силу секса. Хотя почему бы и нет. С ним дружили многие, но я ни разу не видела, чтобы с ним кто-то флиртовал. И все равно я просто чудовищно его ревновала. К друзьям. К семье. К одноклассникам. Даже к учительнице. Он был моей собственностью, единственным человеком, который подтверждал мое существование. Он был миром, которого немыслимо было лишиться.
  Через год он уехал учиться. Приезжал каждые выходные. Я жила от пятницы до воскресенья. И только.
  Я сходила с ума. Медленно, но верно. Я жила двойной жизнью. При свете солнца - старательная и прилежная ученица престижной школы, при свете луны - распущенная девица с макияжем в стиле женщины-вамп, глушившая водку без закуски.
  Мне нравились мальчики. Разные. Я очаровывалась и влюблялась. Днем. Пара парней даже пытались ухаживать за мной. Но я не их к себе подпускала ближе пионерского расстояния. Ночью я вновь становилась юной Лолитой. И в моих фантазиях даже дневные парни проделывали со мной все, что только могла создать моя больная фантазия после прочтения Эммануэль и Анжелики, маркизы ангелов.
  Мне по крупицам пришлось узнавать, что делают, чтобы не забеременеть. Я пила йод с молоком. По счастливой случайности тогда эта участь меня миновала, хотя в этом изрядно помогли презервативы. Хотя бы об этом он позаботился!
  Примерно через год он признался мне, что я у него первая. Мое тело всегда это знало, а я сама неимоверно удивилась и разочаровалась. А как же те истории, которые у него происходили с женой его дяди в ванной?! Возмущению моему не было предела! Но теперь мы были первыми друг у друга, прям как в сказке. Я решила, что это судьба. Я не представляла себя рядом с другим мужчиной.
  При этом мне нравился то один, то другой его друг. Одного он, по моей просьбе, даже попросил поцеловать меня. Я не помню, чем это кончилось... Я так хотела границы! Кулаком по столу, и :'Этого не будет пока ты моя девушка!' Но нет, они ломались, как семечки. Он был готов унижаться. Я чувствовала свою безграничную власть, а вместе с ней безграничную вину.
  При всем при этом я ни разу не изменила ему. Это было немыслимо. Мое тело было его собственностью. Точка.
  На самом деле с ним встречались двое: напуганная двухлетняя девочка и девушка, которая возомнила себя роковой женщиной. Глупышка!
  В наших отношениях была какая-то особенная, мазохистическая близость. Только я могла причинять ему такую боль! Больше никому это не было позволено. Отыскивать самое больное место и втыкаться туда жалом, ядовитым жалом. Кайфовать от слабости. И тем самым привязываться еще сильнее, еще крепче.
  Не помню, чтобы он ограничивал меня. Я сама это делала с собой достаточно эффективно. Он не ревновал меня. И доверял. А зря!
  Однажды я приехала с подругой к нему в общежитие. И одурела от количества парней вокруг, меня буквально переполняла энергия, я летала от этого большого мира плоти и вожделенных взглядов. Я мгновенно приняла решение переехать, пойти учиться после 9 класса. Тогда я думала, что это потому, что я больше не могу без него. Скорее всего, я не могла быть дома, и только. Там было невыносимо, а меня манила жизнь. Тогда во мне ее было немало
  Я начала жить ожиданием. Кажется, именно в этот год, у его одноклассницы убили парня. Нелепо зарезали при загадочных обстоятельствах. Жизнь в самом соку остановилась и у него, и у нее. Люди видели горе, боль. Люди сочувствовали. Я же среди всего этого замечала лишь внимание. К ней. Каждый старался уделить его хотя бы крупицу. Как же, как же так случилось, что я настолько сильно нуждалась во внимании, что из этого могла желать смерти?! Я настолько порочна или попала в такие обстоятельства? Никто меня не убедит во втором! Никогда.... Я - просто исчадия ада. Я завидовала! Отчаянно завидовала. Тогда впервые появились эти мысли....
  Сначала они просто отпрыгивали от меня будто мячики. Но тут, и он стал захаживать к ней. Вместо свидания, вместо безумного ада на двоих, мы играли счастливую неразлучную пару и шли к горюющей. Ей досталось еще и то внимание, которое принадлежало только мне! Дьявол захохотал внутри.
  Он уезжал, а я представляла. Вот его убили, и меня утешают все все все, но особенно сильно его лучший друг. Он буквально не отходит от меня ни на шаг. Миллион внимания! И при всем при этом я свободна! Я вновь могу влюбляться без вины, я вновь могу ожить и быть хозяйкой себе самой. Расставание было непереносимо, а смерть казалась мне невозможной, а потому про нее было безопасно фантазировать.
  Все шло по плану. Я, несмотря на давление учителей, которые ожидали от меня золотой медали, ушла из школы. Родители сдались. Когда я что-то решала, спорить со мной было бессмысленно и безнадежно.
  Одна поездка, и меня приняли в колледж без экзаменов. Последнее лето не хотело сдавать свои бастионы. В июне он не вернулся, не выходил на связь, я провалилась в вечный ужас, ходила встречать каждую электричку. Его не было. Он приснился мне весь в синяках. Именно таким он и приехал на следующий день. Избитым. Злополучное лето.
  Новая разлука. Меня отправили к бабушке. Не выдерживая разлуки, я закатила истерику. Не прошло и недели, как я вернулась. Но видеться все равно не получается. Я возвращаюсь, а он попадает в больницу с отравлением.
  Выписывают его в подмастерья отцу. Он строит дом. Неважно, что еще совсем слаб. Дети должны помогать.
  Мы буквально убегаем из дома. Все студенты приезжают 31 августа, мы 29 уже там. Нас не догонит! Никто! Теперь мы всегда будем вместе и скоро поженимся. Все предопределено. Неизменно. Расписано. Твердо гарантировано!
  В общежитии я нелегально, родители поверили в сказку, в которой жить я буду у девушки его брата. Или сделали вид, что поверили. Разбираю сумки и обнаруживаю, что вместо куска сала из дома случайно захватила кусок курицы. Расстраиваюсь жутко, мне это кажется страшным. Минус один суп дома. Варю бульон. Кастрюлька с неснятой накипью отправляется на балкон, завтра можно сварить суп.
  Ему нехорошо. И, кажется, поднимается температура. Он весь горит. Я понятия не имею, что делают в таких случаях, но в общежитии я нелегально. Выходить нельзя, назад можно не попасть. У меня даже документов с собой нет. Мне 15 лет, я в чужом незнакомом городе, в пустом мужском общежитии с внезапно заболевшим парнем. Конечно, мне страшно. В этом страхе единственное, что я могу делать - это замереть и стиснуть зубы. Будет новый день, и все пройдет.
  Я знаю, что у него множественные ЧМТ, и одна из них получена недавно. Я знаю, что он ослаб после инфекционного заболевания и после стройки. Но мне сейчас где-то годик, не больше. Рядом никого. Ни души.
  Мы ложимся спать. На разные ярусы двухъярусной кровати. Мечты о том, как мы наконец останемся наедине, нисколько не совпали с реальностью. И все-таки я забываюсь тревожным сном.
  Я просыпаюсь от тряски. Просыпаюсь не до конца, мне сложно понять, где именно я нахожусь и что происходит. Какая-то моя часть продолжает спать, а другая не в силах игнорировать сигналы извне - встает. Он бормочет: 'Перевернулся, врачи не заметили!' Много-много раз подряд. На какое-то мгновение мне кажется, что он упал с кровати, и именно потому не в себе. До этого я никогда не видела бредящих людей в сумеречном состоянии сознания.
  У него безжизненные глаза, а его тело живет, раскачивается, бушует. Он сбрасывает на пол все мелкие предметы со всех поверхностей. Кассеты вылетают из подкассетников, все вокруг хрустит. Я все еще не могу до конца проснуться, уж очень это похоже на ночной кошмар!
  Он рвется на балкон. Я не знаю зачем, но интуитивно я его обхватываю всем телом. Это наигранный сценарий. Много раз именно так он так уходил к друзьям, ибо пора, а я его не отпускала. Только теперь на кону не вечер, проведенный вместе, а что-то другое. Я не знаю, что. Но вцепляюсь крепко-крепко, изо всех сил.
  Но он сильнее! Он намного сильнее! Сколько длилась эта борьба? Полчаса или 15 секунд? Уже не узнать. В какой-то момент 'будь что будет' я отпускаю. На мгновение. Кажется, готовая снова вцепиться в любую секунду. Но этого мгновения оказывается достаточно, чтобы он оказался на балконе, схватился за железную палку, которая до сих пор торчит там из стены, оттолкнулся ногами и полетел! АААААААААААААА аааааааааааааааааааааааа
  И в темной ночи на земле часть земли побелела. И я стала белой как смерть навсегда, навсегда.
  Неважно, что было дальше. Как бы сурово я не наказывала себя за разжатые руки, за то, что посмела помыслить о его смерти и это сбылось, сбылось! Как бы не уничтожала свою плоть, как бы не тыкала в свою душу колючими иголками, какую бы боль не причиняла себе, я так и не смогла себя оживить. Там умерли двое. Парень, не доживший до 18 лет всего две недели, и девушка 15 лет.
  Мое молчание распаляет его все больше. Теперь он давит ногой равномерно, педаль опускается до пола, и мы летим на всех парах по пустой трассе в сгущающейся вечерней хмари.
  - Перестань! - мои челюсти разжимаются неожиданно для меня и оттуда бурным потоком несутся слова, перемешанные со слезами. - Пожалуйста, пожалуйста, останови. Давай поговорим! Мне очень страшно... страшно..., - всхлипываю я.
  - Заткнись! - теперь он бросает на меня взгляд, исполненный ненависти. Его глаза - стеклянные зверинцы, в них не просвечивает ничего человеческого. Я закрываю глаза, и молюсь. Торгуюсь с богом, торгуюсь со вселенной. Я готова отдать все, только чтобы это закончилось. В минуты крайнего бессилия и беспомощности иллюзия того, что кому-то в этом мире может быть не все равно, превращается в убежденность.
  Я где-то глубоко внутри себя общаюсь с высшими силами, время замедлилось, я перестаю чувствовать ужас. Чувства вообще покидают меня. Внешний мир тоже перестает меня касаться. Никто не в силах вытащить меня оттуда, куда я просочилась с таким трудом.
  - Баю баюшки баю, - поет мама, и нежно обволакивает меня своими мягкими руками, я растворяюсь в ней, между мной и миром безвременье маминой ласки. Я могу провалиться в эту бездонную мягкую перину. И мой сон не потревожит никто...
  - Она дышит...
  - Аккуратно...
  - Тащи! ...
  - ....руки....
  Перина внезапно трещит и подбрасывает меня вверх. Перья просачиваются через треснувшие нитки, и на меня сыпется мягкий и не холодный снег. На одно мгновение меня пронзает острая нечеловеческая боль, и вот я снова в целительном забвении. Ничего не чувствую. Ничего не ощущаю. И сон поглощает меня без остатка.
  Кто-то держит меня за руку. И жизнь как будто очень медленно перетекает из этой руки в мою, движется к плечу, горлу, а уже оттуда стремительно заполняет тело. Я открываю глаза. Вокруг меня белые стены, я лежу на кровати, рядом со мной женщина, которую я где-то видела. За окном солнечный день, я вижу свет и наполняюсь радостью, но этот импульс мгновенно пропадает. На меня обрушивается вчерашний день. Я больше не вижу света, я погружена в ночь. Еще мало что понимая, я начинаю рыдать. Я бьюсь в истерике, погружаюсь в беспомощность маленького ребенка. Будто издалека доносится просьба дышать и быть сильной. И ужасающее спокойствие охватывает меня также стремительно и внезапно, как горькое слезное отчаяние.
  Знаю ли я какой сегодня день? Конечно, воскресенье! Сегодня я должна писать отчеты... Я узнаю женщину рядом. Это психолог, с которой я проводила еженедельные беседы. Я замерла и жду объяснений.
  
  19
  Он погиб на месте. Ринувшись на встречную полосу, не рассчитал расстояния. Руль проломил его грудную клетку. А потом он ударился головой. Удар пришелся на водительскую сторону. У меня каким-то чудом не было повреждений. Во встречной машине оборвалось четыре жизни. Все правда случилось вчера. Я не пришла вовремя сдать отчеты. Она звонила мне. Ей сообщили о случившемся по моему телефону. Ей очень-очень жаль, и она готова провести со мной столько времени, сколько мне понадобится. И попробует смягчить условия для меня, но если это не удастся, то завтра мне предстоит новое знакомство.
  Мне кажется, что я слушаю робота. Что такого количества абсурда не может существовать даже в остросюжетном сериале. Я не верю в это дурацкое происходящее. Сейчас откроется дверь, и оттуда крикнут: 'Вас снимает скрытая камера!', а потом мы долго будем возмущаться циничности телевизионных шоу, и хохотать, вспоминая прожитое. Я отмахиваюсь от нее, как от мухи, перестаю слушать ее и просто жду. Дверь и впрямь открывается, входит женщина в белом халате. Сквозь туман моего восприятия долетают слова: '.... нет повреждений... родственники... выписка.... вещи....'
  Каждое слово рассеивает этот туман все сильнее. Мне помогают одеться. Мне нужно расписаться здесь и здесь. Я могу идти. Я отказываюсь от предложенной помощи. Я буду ждать новостей, буду ждать решения конкретно по мне. С неимоверно ясным сознанием я еду домой. Город за одни сутки сменил свои краски с выцветшей блеклости на обнаруженную дождем яркость. Я еще не понимаю, что это был дождь моих слез.
  Силы покидают меня, как только я закрываю за собой дверь своей квартиры.
  
  20
  
  Утро беспощадно наступает, какой бы проникновенной не была ночь. Моя же темнота оказывается нечувствительной к рассвету. Окажись рядом со мной внешний наблюдатель, он увидел бы взрослую женщину с механической точностью собирающуюся на работу. Ни единого лишнего движения. Каждый шаг в сторону цели. Встать. Освободить мочевой пузырь. Почистить зубы. Умыться. Расчесаться. По пути к холодильнику нажать кнопку чайника. Достать сыр и хлеб. Сделать бутерброд. Насыпать в чашку заварку. Залить кипятком. Есть, не чувствуя вкуса, просто по привычке. Натянуть колготки и выглаженное неделю назад платье. Мимолетный взгляд в зеркало. Взятые с полки ключи. Ноги, шагающие в туфли. И хлопок входной двери напоследок.
  Когда мир уходит из-под ног, обретенные привычки становятся автопилотом для тела, потерявшего шофера.
  Войны нет уже очень давно, но ей пропитано все вокруг. Мы играем в войну. В фашистов и русских. Эти игры переполнены возбуждением, а ужас появляется ночью. Я в плену, и не могу вырваться. Мне конец! Ноги ватные, и тело тоже обмякает, я могу только кричать. Тогда еще могу, голос пока принадлежит мне.
  А днем я снова играю, и убегаю, убегаю, ноги не подводят меня в отличие от сна. Меня никому не догнать.
  Однажды все изменилось. В игру играют со мной, не спросив моего согласия.
  Мы с подругой собираем одуванчики и собачки вокруг канавы, там все просто пестрит от цветов. Сейчас мы, как обычно, будем плести венки, и станем настоящими красавицами. Мы увлечены делом, мало чего замечая вокруг. Мы недалеко от наших домов, всего лишь через дорогу.
  Нас хватают из-за спины, берут в плен. Нас сопровождает конвой. Подруга взбрыкивает и несется со всех ног домой, а я тоже несусь, но куда-то из тела. Оно больше не слушается меня. Меня ведут в соседний двор. Дети, чуть старше нас. Им очень весело от их задумки. Они устраивают суд. Трибунал. Меня приговаривают к расстрелу. Для меня сейчас все всерьез, я в своем сне, в самом страшном из кошмаров. У меня нет ни только ног, чтобы бежать, и рук, чтобы бороться. У меня нет и голоса, чтобы звать на помощь. Эта реальность страшнее сна. Реальность беспомощности. Реальность потери контроля над своей силой.
  
  Я знаю, что жизнь моя вновь сделала крутой вираж. Знаю, но пока не чувствую. Ничего. На работе я продолжаю быть роботом, но более совершенным, чем дома. Мне удается имитировать эмоции и эмпатию. Ум ясен. То, с чем пока нельзя справиться, сложено в погреб. Звонит телефон, и дверь, плотно закрывающая вход в подземелье, начинает потрескивать. Я замечаю, насколько же она ветхая. Наваливаю сверху ведра, лопаты и прочий сельскохозяйственный скарб, и беру трубку....
  Голос вчерашнего ада еще раз выражает мне сочувствие. В связи с чрезвычайными обстоятельствами проекту необходимо время на замену участника. Это займет одну неделю. Если у меня есть такая потребность, то эту неделю со мной может поработать психолог. Похороны состоятся завтра. Я кладу трубку.
  Неторопливо иду по коридору и смотрю в никуда. Мне требуется некоторое время, чтобы залить дверь в погреб бетоном.
  
  21
  
  Еще один день проходит как во сне, а очередная ночь в отрывочных кошмарах. Туман, в котором я то на ощупь, то, истошно крича, ищу маму. 'Мама, мамоооочка!' Но стоит мне заметить хотя бы какое-то движение рядом, я проваливаюсь куда-то в глубину, будто у этого тумана вовсе нет дна.
  Утренний ритуал повторяется почти по минутам. На работу я решаю идти пешком. Просто немыслимо остановиться на остановке. И среди разрозненных мыслей, скачущих в темпе шагов, приходит одна особенно назойливая. 'По-хо-ро-ны, по-хо-ро-ны!' Я ускоряю шаг, но так просто от нее не отделаться
  Вокруг меня роем вьются люди. Меня не на минуту не оставляют в одиночестве. Родня слетелась на мое горе, как стервятники на поле вчерашней битвы. Казалось, я должна чувствовать благодарность, но все совсем не так. Они сейчас - конвоиры, следящие, чтобы я непременно попала туда, куда по их мнению должна. Мое желание или мои силы не волнуют здесь никого. Есть правила. С дорогими людьми прощаются, их провожают в последний путь. Выбор без выбора. Меня ведут, а я иду.
  Вот траурное платье, единственное черное в моем гардеробе. Не имеет никакого значения, что еще неделю назад именно в этом платье я веселилась на дискотеке. Дискотеки и веселье тоже должны отправиться в последний путь.
  Цветы. Венок. Жужжащее сердце города - рынок. Вереница чужих лиц вокруг, хотя скорее всего среди них есть и знакомые. Мои невидящие пустые глаза. Если меня не будут держать под руку, то я упаду, но этого они не допустят. Им, как посылку, необходимо доставить меня по адресу.
  Быть может, я могла бы собрать все свои последние силы, и бежать отсюда с отчаянием спринтера, но нет такого места, куда я могу спрятаться. И я покорно иду на казнь. Люди вокруг шушукаются, когда я приближаюсь. Сплетни расходятся быстро, а я - единственный свидетель произошедшего. Вариации моей истории разрастаются, как снежный ком. Теперь им есть, чем долго разбавлять свои стиснутые скукой вечера. Лица во дворе озадачены и напуганы, лица в доме убиты неотвратимостью. Стиснувший зубы отец, рыдающая потоками мать, насупленный дед и брат, единственный кто кажется твердо стоящим на ногах. Опора для всех родных в одночасье ставших маленькими беспомощными детьми.
  Мне выделяют место у гроба, хотя мое место в гробу. В мире живых я лишняя, а в мир мертвых меня пока не приняли. Между мирами парит моя тень, мое практически бесплотное привидение и детально фиксирует происходящее, чтобы потом прокручивать в памяти, как самое страшное наказание.
  Батюшка размеренно машет кадилом и из его уст струится напевная речь. В этот момент моя степень ненависти к Богу зашкаливает, я проклинаю его, и в его лице проклинаю жизнь. Маленькая сестренка, еще не понимающая, что никогда больше не увидит брата живым, танцует вокруг гроба. Для нее это просто интересная игра. Засмотревшись на его безжизненное лицо, она спотыкается и летит прямо виском на угол табурета. Мать на одно мгновение выбирается из царства мертвых, шлепает ее, кажется впервые в жизни, и ее лицо сводит судорога боли осознания, что ей еще есть кого терять. Пугаясь своего порыва, она крепко прижимает дочку к себе. Через несколько лет она похоронит и второго сына, и лишь дочь будет сопровождать ее долгие годы, светя как солнышко своей рыжей шевелюрой.
  Часы, проведенные у гроба, сливаются в пятно единого мгновения. Мои глаза сухи. Мертвые не плачут.
  Вокруг меня пустота. Быть может, все те, кто поддерживал меня прежде, дают мне время побыть только вдвоем с ним, но я чувствую себя окончательно покинутой. Не только им. Всеми. Как же странно себя чувствовать тотально одинокой в толпе сочувствующих людей.
  Шестеро мужчин несут гроб в автобус. Приведение ослабляет свою внимательность. На кладбище я просто переношусь. Все рассаживаются по машинам. Кто-то едет в автобусе. А для меня создан портал, который переносит меня прямиком к свежевырытой могиле. Я больше ничего не вижу. До меня доносится запах земли, и стук молотка по гвоздям. Глухой стук. Ни-ког-да. Ни-ког-да. Ни-ког-да.
  Я вновь прозреваю. Все бросают на гроб землю, и я тоже. А потом она сыпется потоком, активно работающими копарями. Его убила, а потом приняла в себя земля. А меня она перестала держать. Я больше не чувствую ног, не чувствую опоры. Теперь я подвешена в воздухе. Между небом и землей.
  
  Я знаю, что если занять себя чем-угодно другим, то я получу освобождение. 'Раз-два-три-четыре...', - считаю шаги. Десятки складываются в сотни, и я все ближе к работе с ее насущными задачами. За этот месяц я накопила хвостов, не требующих немедленного завершения. Текущие отчеты, больше служащие ориентиром мне самой, чем обязательные для исполнения готовы принять меня в свое приятное забытье. Я выныриваю из-за компьютера лишь за час до окончания рабочего дня. Возмущенное урчание в животе толкает меня на пятнадцатиминутный перерыв. И только. Моя производительность труда резко повышается. Если бы я занималась наймом персонала, то делала бы ставку на тех, кто находится в тяжелом стрессе, но еще не успел истощиться. Труд является очень крепким барьером от внутренних демонов или непереносимой реальности.
  
  22
  
  Еще один день
  
  23
  
  Еще один день
  
  24
  Еще один день
  
  25
  Еще три дня...
  
  
  Часть 2. А.
  
  1
  
  Я взволнована. Мой взгляд атакует часы каждые несколько секунд. Я несусь по улице как стрела, а время стоит на месте. На всех парах пролетаю назначенное место встречи - памятник Пушкину. Прежде мне не доводилось приходить на свидание в столь избитое место. Даже несмотря на то, что много лет я ассоциировала себя с небезызвестной пушкинской героиней, встречаться здесь казалось мне пошлым. Здесь я была 'одной из...' - нелепо ожидающей незнакомца.
  Ничего кроме телефонного номера и имени. А. - так звали первого мальчика, влюбленного в меня. Присланное в конверте деревянное сердечко, так грубо потом растоптанное пьяным отчимом подруги, которой я одолжила свою косметичку. Невинная детская страсть, открывшая для меня возможность приковывать внимание и разбивать сердца. Теперь уже самостоятельно. Трезво. Цинично. Кажется, сейчас я настроена именно на это. У меня нет сомнений, что сердце будет предложено во всей своей уязвимости и трепете. Я не хочу замечать своего кровоточащего сердца, хочу лишь протыкать чужие. Отрицать свою боль проще простого, причиняя ее другим.
  Я меряю площадь шагами. Сначала по периметру, затем по диагонали. Я 'одна из...', но составляю диссонанс с практически статичной картиной стоящих на месте и изредка посматривающих в телефон людей. Все они настолько погружены в себя или спокойное созерцание, что у меня возникает возмущенное недоумение: 'Для чего им кого-то ждать?!' Я не могу устоять на одном месте. Я пушинка, которую из угла в угол гоняют воздушные потоки. А. сейчас необходим мне лишь для того, чтобы почувствовать землю, ее твердость под ногами. Ухватиться за него, кем бы он ни был, и сделать передышку.
  Внутри меня жужжит пчелиный рой, лишившийся заготовленного меда, и готовый есть даже мерзкий сахар, чтобы просто не умереть с голоду. И жалить, даже под угрозой жизни, любого, кто на этот сахар покушается. Внутренний хаос, беспрерывное движение сейчас полностью соответствует внешне наблюдаемой, пропитывающей меня суете. Телефон звонит, и я замираю. Наблюдаю, как медленно палец нажимает зеленую клавишу. И я даю зеленый свет новизне, застрявшей на перекрестке.
  Он начинает объяснять, с какой стороны идет. Мне это не нужно, я мгновенно вычисляю его - он единственный сейчас, кто держит трубку у уха. Я теряю дар речи. На вид ему 15.
  
  2
  
  - Привет, - он в отличие от меня совсем не удивлен
  - Привет, - я хорошо умею скрывать ужас за располагающей улыбкой. Что уж говорить про удивление
  - Давно ждешь? - хочу съязвить, что его я вовсе не ждала, но вместо этого мотаю головой. Он выглядит очень уверенным. Даже самоуверенным.
  - Я еще не отошла от прошлого раза и немного боюсь тебя, -удивляюсь я своей незапланированной честности.
  - А я тут впервые, заменяю кого-то, - цвет исчезает с моего лица, но он сейчас погружен в себя и не видит этого, - поэтому придется тебе вводить меня в курс дела, передать опыт, так сказать. Согласна?
  Ворох мыслей проносится в голове, меня затягивает в их центр, а дальше включается центрифуга. Я вращаюсь. Меня нет тут. Я ничего не соображаю. И тут дверца этой гигантской стиральной машины неожиданно открывается, и меня выбрасывает на асфальт. Больно. И тут я понимаю, что он держит меня за руку и рассматривает мои пальцы.
  
  3
  
  'Я жива. Я жива! Я жива!!!!' - хочется мне кричать по дороге домой, которую я естественно проделываю пешком. Мне не хотелось расставаться с ним так быстро, но я испытываю облегчение, что у меня есть время переварить все это, нашу встречу. Он на самом деле очень молод. Ему 19. Очень удивился, когда его позвали в проект после того, как отвергли по умолчанию. Он студент, в этом городе живет второй год. Захотелось чего-то необычного, острых ощущений. А, самое главное, прожитого опыта спонтанного общения с незнакомками. Он учится на факультете психологии, и есть много задумок насчет своего профессионального будущего. Он пышет жизнью, любопытством. Его глаза горят, жизнь не успела их потушить.
  Рядом с ним что-то внутри меня тоже загорается. И этот огонь по прошествии часа после расставания все еще не потух. Меня по-прежнему несет ветер, но я могу остановиться, прилипнуть к земле и лишь так разгореться ярче. Огонь, носимый ветром, может причинить немалые разрушения. Огонь, ограниченный на земле, может стать желанным очагом.
  Я смакую наше знакомство, хотя помню лишь его серо-зеленые глаза. И ток от прикосновения его пальцев к своим. Я предвкушаю новую встречу. Завтра нас ждут американские горки. Вряд ли мне нужен сам аттракцион, я уже взлетела достаточно высоко для эффекта захватывания духа. И, кажется, я готова лететь вниз. Я чувствую, что следующий взлет будет еще более захватывающем.
  Ночь не дает мне уснуть. Из темноты не выходят демоны. Скорее, она бархатно обволакивает меня, и сердце грохочет, призывая второе трепещущее сердце к себе в дуэт. Позже они сумеют достигнуть такого мастерства, что неподготовленный слушатель будет долго сомневаться, квартет ли находится в оркестровой яме. Или, быть может, целый симфонический оркестр. Сердце плачет, а потом способно играть музыку. Плач сердца - камертон.
  
  4
  Производительность моего труда еще немного повысилась перед тем как стремительно понестись камнем вниз. Теперь мне необходимо отвлекать себя от пьянящей радости, отправляющей ноги в пляс. Нетерпение ожидания наполняет любую рабочую паузу трепетным буйством. Я на всех парах несусь в будущее, пытаясь напоминать себе о том, что будущее приходит своевременно вне зависимости от моих действий.
  Бесконечное время рабочего дня кажется лишь одной минутой по его прошествии. Ничего не помня о том, чем занималась, я иду навстречу волнующим событиям, которые загодя назначила приятными воспоминаниями. Захваченная радостью я оторвана от земли ничуть не меньше, чем в безудержном горе. Просто мне все равно.
  С маниакальным упорством я высматриваю в толпе его щуплую, но при этом словно стальную фигуру. Взглядом копошусь в ворохе ненужных мне людей. Доза радости, наполнившая меня вчера, иссякает. Я страстно нуждаюсь в новой. Я вздрагиваю от прикосновения к шее. Передав полномочия своим глазам, я совсем не чувствовала тело. Он подошел сзади совсем незаметно. Оттуда, откуда я вовсе его не ждала.
  Я повернула голову и теперь вижу его. Глаза в глаза. Тревога, грозившая перемолоть меня в муку, отступает под натиском неуправляемой дрожи. Дрожать от волнения совсем иначе, чем дрожать от страха.
  - Давно ждешь? - он совершенно спокоен, и я тоже успокаиваюсь
  - Нет.
  - Готова к порции адреналина?
  - Волнуюсь, - неужели ему ни капли не заметно, что свою порцию я уже получила?
  - Мне тоже не по себе. Можно вцеплюсь тебе в руку в случае чего? - его глаза смеются, он дразнит меня.
  - Ну уж нет! Я первая в тебя вцеплюсь, - кажется, он ждал именно этого ответа.
  Он покупает билеты, а я завороженно смотрю на механическую махину, летящую то вниз, то вверх. Пропитанную человеческими криками смеси восторга и ужаса. Я никогда не дразнила себе нервы ничем подобным, моя жизнь до сих пор оказывалась куда динамичнее искусственных попыток ее раскачивать, к которым прибегают некоторые люди из скуки. Буду ли я думать также после того, как ремни безопасности частично обездвижат меня, оператор нажмет кнопку и от меня уже ничего не будет зависеть? Это то я и хотела проверить. Восторг, рождающийся в таких развлечениях, всего лишь обратная сторона бессмысленности контроля. Только тогда можно отдаться во власть переживания всласть, когда больше не нужно ничего решать. Я не могу позволить себе так жить всегда, но десять минут отвести могу.
  Остановка. Нам пора пересечь границу, за которой мы во власти механизма, бездушной машины, созданной людьми и именно потому обладающей несовершенством. Я испытываю судьбу. Выбираю рисковую жизнь вместо выживания, сведенного до режима сон-еда-работа. Внутри бездушной машины сейчас кипит жизнь, моя жизнь. Жизнь других авантюристов. Наполняясь людьми, она пусть временно, но обретает душу.
  Мы с А. в голове вагонетки. Впереди резкие, иногда спирально закрученные изгибы рельсов. Мы плавно набираем ход. Даже просится: 'и это все?!', как внезапно период адаптации заканчивается. Я больше не знаю, где верх, а где низ. Не знаю, где мир, а где я. Не я визжу, а я есть визжание. Я - ветер, я - поток, я - ужас, я - стихия. Неуправляемая стихия. Нет времени. Нет мыслей. Нет никого рядом. Нет ничего вокруг. И есть все и всё - это Я. Позже, я назову этот опыт переживанием свободы. Но сейчас я просто живу.
  Остановка... Неожиданная, непредсказуемая. Жестокая. Пора выходить. Живая плоть и механическое спокойствие вновь разъединены. Я молчу, мне нужно время для возвращения. Мы пересекаем черту. Назад, в мир контроля. Мы не сговариваясь направляемся к ближайшей лавочке. Плюхаемся на нее с облегчением. Молчание разъединяет, а после соединяет нас.
  Он медленно приближает свою ладонь к моей. В этом темпе и приглашение встретиться, и достаточно времени, чтобы успеть отстраниться. Именно отодвинуться в ответ на его приближение - мой первый импульс. Но я остаюсь. Мне любопытно, что будет дальше.
  Он еще не дотронулся до меня, но от него ко мне бегут проворные мурашки. Я горю вся, не только рука. Мы становимся двумя берегами огненной реки. Стоит нам еще немного сблизиться, как лава начнет захлестывать землю, все наши тела. Но он рискует. Два мизинца встречаются: лава пузырится и взрывается. Я уже не берег реки, я ее огненная частица, подхваченная бурным течением.
  Он очень медленно подносит к моему мизинцу еще два пальца: большой и безымянный. Я закрываю глаза, чтобы лучше сосредоточиться на ощущениях. Вся я переместилась на кончик своего мизинца, безмолвно кричащего: 'Еще!' Но ему и в голову не приходит останавливаться. Его пальцы продолжают свое жаждущее исследование шероховатостей и теплоты моей кожи. Танец наших рук - это чувственная румба, замедленная до предела. А внутри всего остального тела - броуновское движение с предельным ускорением.
  Его большой палец описывает круги по моей ладони. Теперь я ледовая арена, а он - чемпион мира по фигурному катанию. Я таю от касания лезвий его коньков, и тем самым создаю возможность плавно двигаться дальше. Иногда он отрывается от меня для виртуозного прыжка, и я вся замираю в предвкушении приземления. Наконец он останавливается, мы оба пульсируем в такт. Грохочет шум аплодисментов, но мы не слышим ничего, лишь чувствуем друг друга. Я тяжесть его тела, а он мою твердость.
  В этой остановке, в этой паузе вибрация усиливается. Я не выдерживаю напряжения, и теперь моя вторая рука заявляет о себе. Я, едва касаясь пальцами, провожу по внутренней стороне его запястья, по тонкой и нежной коже двигаюсь выше, к локтевому сгибу. Чувствую жаркий озноб, гусиную кожу. Ему щекотно, он рефлекторно отдергивает руку, но после возвращает ее назад. Я постукиваю по предплечью, легонько пощипываю, а затем мягко поглаживаю, вкладывая в это движение всю переполняющую меня нежность.
  Мне кажется, стоит мне открыть глаза, как все волшебство развеется, спадут колдовские чары, и я вновь окажусь в обыденном мире, в котором я прежде всего вижу, и очень редко ощущаю. Я отнимаю руку прежде чем решаюсь вернуть зрение в свою жизнь, чтобы контраст не оказался слишком разительным. Я кидаю на него короткий, прощупывающий взгляд. И натыкаюсь на обращенные на меня глаза. Вопреки моим ожиданиям, соприкосновение взглядами оказывается не менее волнительным, чем переплетение пальцев. Я вновь тянусь к нему, но уже не опуская век. Я вновь в реке, но ее русло достигло обрыва. Я лечу со стометровой высоты, задыхаясь от восторга.
  
  5
  
  - Привет
  - Привет))
  - Мы сегодня можем встретиться в необычном месте?
  - Еще необычнее?!
  - Думаю да)
  - Рассказывай.
  - Я уже все сказал. Жду твоего ответа))
  - Необычно...
  - Ага
  - Я подумаю.
  
  Разум и чувства открывают спортивные состязания. 'Внимание, зрители и болельщики, предлагаем вам насладиться незабываемым зрелищем: перетягиванием каната с ловкостями и хитростями. Жульничать разрешается. Победителя будете определять вы, дорогие зрители! Также напоминаем вам о работе букмекеров, без которых зрелище было бы намного преснее. Итак, обратный отсчет. Три, два, один. Пли!'
  Разум хитрым крюком закрепляет канат у ближайшего дерева. Чувства с неимоверной скоростью расплетают свою часть каната на тончайшие нити. И вот из них уже связан кокон. Также быстро кокон оказывается набитым камнями, палками и прочим окрестным мусором, и выглядит несдвигаемым ворохом. Паритет. Вслед за крюком Разум извлекает новое приспособление: вращающийся вал. Несколько вращений, и вот уже кокон нехотя волочится по земле, все ближе к победной черте. Чувства, теперь уже неспешно, достают трубочку, заправляют ее дротиком с парализующим ядом. Еще мгновение, и противник повержен. Трибуны ревут от возмущения. Чувства закрепляют свою победу, доставая из кармана зажигалку и поджигая канат. 'Я не поборю тебя', - бормочут они себе под нос - 'но точно могу вывести из игры надолго!'
  
  - Я готова!
  - ))))) встречаемся в 8 вечера. Для начала на вчерашней лавочке.
  - В 8 уже темно
  - Да. Это тебя смущает?
  - Нет. Я приду.
  
  Рабочий день остается где-то за гранью моего сознания. Я снова не иду, а лечу, как пущенная стрела. Он уже ждет меня и направляется навстречу, едва увидев. Я успеваю заметить, что он движется намного медленнее меня, и тоже замедляю шаг. Чмокает меня в щеку, как старую приятельницу и берет за руку.
  - Я хочу показать тебе кое-что восхитительное
  - Я заинтригована с самого утра!
  - Потерпи еще полчаса. Пойдем?
  Я просто следую за ним. Мы рассекаем вечернюю толпу, смакующую последние теплые деньки. Парк заканчивается, впереди бесконечные каменные коробки.
  - Тут недалеко, - он бросает мимолетный взгляд на мою обувь, я считываю это как заботу.
  - Даже если далеко. Я люблю ходить пешком.
  - Отлично! В этом мы похожи.
  Одинаковые дворы, с одинаковыми детскими площадками, одинаково сильно запруженные автомобилями, отдыхающими после тесноты пробок в тесноте парковки. Дети. Коляски. Велосипеды. Лавочки с синхронно щелкающими семечки мамочками. Никого не пугает темнота, когда она наполнена ласковым теплом.
  В третьем дворе он ведет меня к подъезду. Внутри меня проносятся разочарованные мысли. 'К себе домой?! Так банально?' Я больше удивлена, чем разочарована. Забавно, что он живет под самой крышей. Палец скользит к самой нижней кнопке лифта. Я молча наблюдаю за ним. За тем, как щурясь он раскидывает смешинки вокруг себя. Я вдыхаю несколько, и меня охватывает азарт. Выйдя из лифта, он вновь берет меня за руку. Какие же извилистые коридоры в современных зданиях! Он останавливается у красной короткой лестницы на крышу. В его руке появляется ключ.
  - Не шуми, - шепчет он, едва шевеля губами
  - Поняла, - также еле слышно отвечаю я.
  - Давай вперед, я помогу.
  Дверь скрипит. Он немного подталкивает меня снизу, и я оказываюсь под гигантским лунным диском, затмевающим свет окрестных звезд. Немею от восторга, страха, удивления и всепоглощающей красоты. Сейчас я Люси, случайно обнаружившая дверцу в Нарнию, и еще не успевшая встретиться с царящим там злом, а лишь впечатленная до глубины души существованием иного мира. Я почти мгновенно забываю, что не одна. Уже не в первый раз его прикосновение выводит меня из забытья.
  Нам больше незачем сохранять тишину, никто не застанет нас на месте преступления, но все равно продолжаем молчать. Мне кажется, что любое оброненное слово разрушит магию этого места: объятий тишины и света в городском шуме. Он идет к краю, а я двигаюсь за ним, словно тень. Мы между двух огней: искусственных городских и естественных небесных. Наша темнота - граница между светом и светом.
  Мы останавливаемся почти синхронно, словно танцоры, наработавшие чувствительность к микродвижениям в телах друг друга. Иногда на ее пробуждение нужны годы, иногда достаточно недели. Нет ничего сложного в том, чтобы чувствовать другого, когда оба открыты. Гораздо сложнее сохранять эту открытость день за днем. Мы были распахнуты за счет того доверия, которое выдается бонусом в отношениях, в которых никто еще не показал себя во всей красе.
  Наши тела - натянутые струны канатоходцев. Приближение к краю создает предельное натяжение. Очень важно не перейти грань, ведущую к обрыву. Он резко притягивает меня спиной к себе. Его дыхание покрывает мою шею капельками конденсата. Пальцы обеих рук создают причудливые сплетения с моими. Он выдыхает, я вдыхаю. Пальцы вибрируют. С каждым вздохом дрожь распространяется по телу покалыванием крошечных иголочек.
  Откуда изнутри доносится не озвученный мною крик: 'Пожалуйста, пожалуйста, только не нужно подходить к краю!!!'. Я затихаю и выключаю внутренний слух, опускаю рубильник и отсекаю ту комнату, где хранится мешающий мне сейчас опыт. Я ухожу от себя, чтобы сейчас оказаться с ним.
  - Тебе нравится? - шепчет он
  - Даааа, - отвечает мое тело. Я молчу. Я не в силах сказать ни слова.
  - У нас осталось пять минут, - его обволакивающий голос противоречит смыслу слов. Он приглашает быть с ним вечно, раствориться в этом только нам принадлежащем моменте и месте. Но я реагирую на смысл. Отшатываюсь от него. В глазах яснеет, я бросаю взгляд на часы.
  - Да. Нам пора расставаться, - грустно, но твердо говорю я.
  - Уверена? - он, кажется, удивлен.
  - Да. Помоги мне спуститься. Увидимся завтра.
  Я буквально бегу к выходу. Как будто я под прицелом телекамер. Как будто невидимый контролер наблюдает за каждым моим шагом. Как будто, не уйди я вовремя, я превращусь в тыкву....
  
  6
  
  Бессонная ночь - наказание за мое бегство. Время, которое не ощущалось рядом с ним, вступает в свои права. Пять минут, тянущиеся словно час. Мне сложно дышать. Сердце выпрыгивает из груди. Но мне нужно, обязательно нужно уснуть. Ведь завтра важно быть в форме. Черные опухшие глаза могут разрушить всю прелесть этого безумства. Я пытаюсь читать. Некоторые книги - восхитительное средство от бессонницы. Но взгляд бороздит строчки, не находя в них смысла, и при этом остается бодрым. Я пью ромашковый чай. Я считаю овец. И даже пою себе колыбельную про верблюдов.
  
  'Шел один верблюд, шел второй верблюд, шел целый караван верблюдов', - мамин теплый, как парное молоко голос, окутывает меня словно пуховое одеяло в морозный день. Каждая строчка делает все мягче и объемнее то облако, на котором я плыву по небу. Сон подбирается очень медленно, я боюсь подпускать его к себе, но ниточка маминого голоса обещает мне, что это не навсегда. Что я могу ухватиться за нее крепко-крепко и спуститься с этого облака, когда пожелаю. Что я не останусь здесь в одиночестве навеки. Я верю ее голосу - он для меня главная и единственная связь с твердостью земли.
  И вот уже вокруг моего облака сгрудились маленькие облачка - целый караван верблюдов. И вот уже я тоже верблюжонок в этом караване. И мы все вместе идем неведомо куда, ведомые маминым голосом.
  
  Но даже это сейчас не помогает! Как будто девочки, которая засыпала под эту колыбельную, нет сейчас со мной. Нет внутри меня. Но мне все равно, потому что будет завтра. Завтра - это все, что сейчас меня волнует. Я сажусь за компьютер и читаю запоем темы женского форума, так недавно казавшиеся мне верхом глупости и абсурда. Я проглатываю чужие сомнения, чужие чувства, чужую решимость и чужую обреченность. Наполняюсь ими, и спускаюсь с небес на землю: 'все мужики козлы'. Мысли о том, что же будет завтра, разбухают до мыслей, а что дальше? Все снова пройдет. Я снова останусь одна, но уже растравленная надеждой близости. Зачем мне это? Сегодня я чуть не потеряла контроль, я чуть не лишилась чувства времени. Я чуть не нарушила правила этой чудовищной игры! Пусть они писаны не мной, но я обязалась их соблюдать. Я уже не совсем я, если мне сложно уследить за такими элементарными вещами.
  Все мое тело дрожит. Я смертельно напугана. Слезы льются градом. Дыхание перехватывает от рыданий. Никто, никто не в силах мне помочь!! Теперь я снова теряю контроль над собой, над своими переживаниями. Хорошо, что этого никто не видит... Распухшая от слез я все-таки оказываюсь на облаке. Но оно черное, в черном беззвездном небе.
  
  7
  
  Будильник врывается в мой ад, и вытягивает меня из него за волосы. В реальность. Сейчас непонятно, что из этого страшнее. Иду в ванную, стараясь не смотреть на свое отражение. Автоматически чищу зубы, автоматически умываюсь. Завтракать мне не хочется.
  От него нет ни слова. Еще рано, но я разочарована. Мне сейчас не хватает любой связи с ним. Вернее, свидетельства, что эта связь не утрачена.
  На работу я уже опоздала, но не могу заставить себя ускориться. Даже всегда бодрящая меня ходьба выходит какой-то неуклюжей. Ощущение, что к ногами привязаны гири. Я сдаюсь в борьбе с собой и вызываю такси. Город еще не успел увязнуть в пробках. Для многих жителей продолжается лето, последние дни которого они смакуют вдали от места своего проживания. Я прихожу вовремя. Надеюсь, хотя бы здесь я укроюсь от своих мыслей. Он по-прежнему молчит.
  Оказывается, в моем отделе сегодня проходит ревизия. Эта информация затерялась в недрах моих совершенно иных переживаний, но сейчас раздается как спасение. Ревизия требует полнейшей моей включенности. Тринадцать часов. Обед. Пустой экран телефона резонирует с моей пустотой болевой пульсацией. Кое-как запихиваю в себя безвкусную еду, и вновь погружаюсь в рабочую ситуацию. Мы управились за час до окончания рабочего дня, хотя часто этот процесс затягивается до ночи. Телефон все также безжизненен. Я тупо смотрю на его клавиатуру и мысленно печатаю: 'Прости, что вчера так быстро убежала, я не уследила за временем. Где мы сегодня встретимся?' Вполне естественные слова. Но я не в силах вынести их вовне и отправить ему. Я жду его инициативы. Ждать - это то, что я умею очень хорошо, неважно какой ценой. Первый шаг - это то, что мне совершенно недоступно.
  17-58...
  - Привет! Пойдем сегодня в кино? - слезы струятся по моим щекам от смеси облегчения, стыда, радости и тающего напряжения.
  - Привет. Прости, что вчера так быстро убежала.
  - Прости мало
  - А чего ты хочешь?
  - Я подумаю)) Так идем в кино?
  - Да. Во сколько?
  - В 22-00
  Я понимаю, что скорее всего усну прямо в кинозале, но значит так тому и быть. Отказывать сейчас не в моем праве.
  - Хорошо. А где встретимся?
  - Давай не будем нарушать традицию. В парке)
  - Ок. А сколько длится фильм?
  - Боишься, что больше 2 часов?)))
  - Да((
  - Ты никогда не нарушала правила?
  - Не знаю. Не в такой ситуации
  - Если и дольше, то потом пойдут вторые сутки....
  - Точно. Ок. Я приду без пятнадцати.
  
  У меня есть время подремать хотя бы час дома. Ну или как минимум замазать свое утомленное лицо косметикой. Ноги все еще не слушаются меня, и я снова спешу. Вновь вызываю такси. За рулем женщина. Ее мимолетный взгляд кажется мне презрительным. Я вжимаюсь в кресло, стискиваю зубы, чтобы снова не расплакаться, и слежу за сменяющимися на счетчике цифрами.
  Как только я пересекаю границу квартиры, слезы лавиной обрушиваются с моих ресниц. Также, как и ночью вскоре я погружаюсь в черное забытье. Трезвонит телефон. Я мычу в трубку, плохо осознавая реальность. Его насмешливый голос струится холодным душем.
  - И где та леди, всегда соблюдающая правила?
  - Ой! - я теряю дар речи, хотя мое сознание неимоверно ясно. На часах 22-22. - Я проспала!
  Двойка стала роковой для меня цифрой, когда я появилась на свет второго числа в два часа ночи. Первый ребенок в городе в эти сутки. Первый ребенок в семье. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять: чтобы оставаться первой, мне нужно быть второй. Второй рассказывать стихи в классе. Второй выходить отвечать на экзамены. Второй выходить танцевать медленный танец с тем мальчиком, который мне нравится. На фоне тех смельчаков, которые пытались быть первыми, я всегда выигрывала. Мне необходимо было сравнение, потому что я никогда не чувствовала себя единственной, уникальной, особенной. Чтобы иметь право быть, мне нужно было быть лучше кого-то. Я никогда не бросала взгляд на часы в 11-11, даже если была дома, но 22-22 было тем временем, которое всегда попадалось мне на глаза. А еще вторые номера домов, двойки в автомобильных номерных знаках, я ездила домой из школы на втором автобусе, и почти всю жизнь жила на втором этаже с двумя квартирами на площадке. Молния часто 'била' в меня по два раза. Получив один удар, я привычно ждала второго.
  Приехав сюда, я смогла вытравить 'два' из себя. Так мне казалось. Сейчас все возвращается на круги своя.
  
  - И что мы будем делать? В сутках осталось меньше необходимого времени, - он хохочет в голос, и я присоединяюсь в нему. Его смех саркастичен, мой истеричен. - Эй, я уже боюсь за тебя! Диктуй адрес, я больше не доверяю твоим словам. Теперь за временем следить буду я. - Хохот замирает, сменяясь мурашками. Я открываю ему свое местонахождение, я передаю ответственность в его руки.
  - Я тебя жду, - мой голос звучит очень покорно.
  - Буду через двадцать минут. Возможно, не один.
  - Чтооооо?! - он кладет трубку.
  Я бегу в ванную, вода сейчас необходима мне, как воздух. Горячая вода смывает мой стыд, а холодная - следы горя. Через десять минут контрастного душа я полна энергии, и возмущения. 'Что значит, не один??' Переодеваюсь и прихорашиваюсь. Решаю, что просто не впущу его в квартиру, если он будет с кем-то, но выйду сама, встретиться то мы обязаны.
  Он предельно точен. На часах 22-42, когда раздается трель звонка. Я поворачиваю ключ. Он легонько отталкивает меня и входит внутрь, не дожидаясь приглашения. Протягивает мне увесистый пакет: 'я думаю, вдвоем нам будет сложно, а втроем с ним куда лучше'. Внутри литровая бутылка мартини.
  - Ну ты и провокатор! - расслаблено выдыхаю я
  - Ага, и ты меня еще совсем не знаешь.
  - Пойду засуну ее в морозилку. Не люблю теплый вермут.
  - Теплых людей ты пока тоже не жалуешь, - иронизирует он. А я воспринимаю это как вызов.
  - Интересно, а как вообще жалуют людей?
  - Ну для начала усади, накорми, напои, да только в печь не сажай. А там и поговорим.
  - Будет сделано, - я делаю нелепый поклон, - и уношусь на кухню.
  Хлопает дверь морозилки, звенит посуда. Одинокая тишина наполняется красками жизни. Режу сыр, ломаю шоколад, тщательно, до блеска, натираю бокалы. Кажется, я как маленький ребенок, начинаю путать день и ночь. Сейчас утро, и неважно, что за окном бесконечная тьма.
  А. входит в кухню и тело вновь предает меня, покрываясь прилипчивыми мурашками. Я стою перед мойкой и со всех сил тру ее губкой. Он подходит, и мой движения ускоряются и усиливаются.
  - Начнем с оборванной точки?
  - Нет! - я резко разворачиваюсь и наши глаза встречаются. Мои мечут молнии. - Давай поговорим...
  - Как скажешь, - он отстранятся и садится за стол.
  - Подождем пока мартини остынет?
  - Мне можешь налить и теплого.
  Я достаю бутылку, наполняю его бокал до краев, а себе лью на донышко. Сейчас я напротив его, и вся моя поза говорит о готовности к обороне.
  - Я вот думаю, ты ведь все равно уже нарушила правила, да?
  - Да, хотя я могу все объяснить!!
  - Я читал контракт, объяснения не имеют значения. И штраф, мне кажется, тебе не по карману.
  - И?
  - Я хочу, чтобы ты их нарушила еще раз, - он пристально смотрит мне в глаза.
  - ????
  - Сегодня четверг, воскресенье - день отчетов, а в понедельник мы уедем на пять дней, почти на неделю. Вернемся вечером в пятницу. Придумаем легенду. Никто ничего не узнает. - я забываю вдохнуть. Начинаю ехидно улыбаться
  - В отличие от некоторых, я работаю. Отпуск только через два месяца.
  - Я знаю, где можно достать больничный лист.
  - Никуда я с тобой не поеду! Мы знакомы несколько дней! Ты сумасшедший?
  - Почему? Чего ты боишься?
  - Ничего. Это не в моих правилах, отправляться куда-то с незнакомцем.
  - У нас еще два дня, чтобы познакомиться, правильная ты моя. Например, сегодня я намерен остаться здесь до утра. Можешь спрашивать, что угодно. Отвечу честно.
  - Ты ненормальный! Ты слишком молод! Играешь с жизнью в лотерею!! Зачем тебе я?! Адреналин? Интересный опыт? Похвастаться друзьям? Зачееем? Что будет потом? - я начинаю кричать, слезы снова выступают на глазах, подбородок начинает дрожать, голос срывается
  - Да, - отвечает он, становясь очень серьезным. - Я играю в жизнь. А ты от нее бежишь, ведь так? Вот и побежали со мной! Какая разница, куда бежать? С кем?
  Он соединяет наши бокалы, они не звенят, но немного вермута разливается на стол. Он почти залпом выпивает свой бокал, а я хватаю тряпку, устранять неряшливость. Он отправляется к морозилке. Наполняет сначала мой, а потом свой почти потерявшим запах напитком. Опускает палец в свой бокал и мягко проводит по моим губам. Холодный мартини, теплый палец и горячие губы.
  Весь гнев отпускает меня, как будто лопнул перекачанный шарик, повис тряпочкой, и теперь может поместиться в любой, даже самый маленький полезный горшочек. Я не в силах больше сопротивляться своему телу, говорящему будь, что будет. Его резким, но таким правдивым словам. И я бросаюсь навстречу его движению ко мне. Пускай я вновь рискую напороться на нож, но быть может меня ждет спокойная равнинная река с илистым днем. Хотя в его случае это маловероятно.
  Я цежу свое мартини, глядя в бокал, робко поднимаю глаза и соглашаюсь.....
  Каким-то фоном звучат вопросы, куда мы поедем, сколько это стоит, кто платит, что брать с собой, но все это не имеет сейчас никакого значения. Я наливаю еще, и еще. Зажмуриваюсь, и целую его. Терпко-сладкий вкус мартини соединяется с его вкусом. И я хотела бы и его сейчас выпить до дна, я бы хотела не останавливать себя, не пытаться казаться приличной, не вспоминать о нашей разнице в возрасте. Шарик лопнул, но его потерявшая форму оболочка все еще имеет незримую власть надо мной.
  И лишь, когда он отзывается на мой поцелуй, его губы оживляют его руки, и он подается ко мне всем собой, шарик ненадолго оказывается в полезном горшочке, наполненном медом. Надежно удерживаемым его тягучей приторной сладостью.
  
  8
  
  - Тебе покажется странным то, что я скажу тебе, но это правда, - из полусонной неги меня выводит его настойчивое бормотание
  - Что именно? - я поворачиваюсь к нему лицом и внимательно смотрю.
  - У меня это было впервые, - буквально выпаливает он, и закусывает губу. Мои глаза расширяются, кружится хоровод мыслей возвращающегося контроля.
  - Почему так? - только и могу выдавить я. Я одновременно и верю, не верю ему. За показной уверенностью, которую он демонстрировал, на самом деле часто скрывается тщательная репетиция. Но в то же время в нем не остается ничего мальчишеского, кроме внешности, в нему чувствуются опора и уверенность. Он был мужчиной.
  - Я пошел в проект поэтому. Чтобы разрушить робкого себя.
  - Возможно, ты перестарался, - сухо отвечаю я.
  - Время покажет. Ты рассердилась?
  - Я пока не знаю, но теперь моя очередь требовать нарушения правил. Я сейчас позвоню на работу, скажусь больной и попрошу день отлежаться. Больничный так будет выглядеть достовернее. Ты проведешь день со мной. И если мы не убьем друг друга за день, то на поездку я соглашусь. А то слишком много сюрпризов для меня.
  - А ты, оказывается, стерва!
  - Ага! Нам многое предстоит узнать друг о друге.
  - По рукам, но чем именно займемся мы сегодня решать буду я.
  - Что ж, справедливо. Только не выходя из дома, я же больна.
  - Звони. А я пока сварю нам кофе, - он целует меня в лоб и нагишом отправляется в кухню. Я ловлю себя на том, что сияю.
  Мне нужно несколько минут, чтобы настроиться на звонок, который должен выглядеть достоверным. Я прикидываюсь больной ради отгула. В этом есть своеобразная прелесть - заплыть за буек, тщательно установленный мной и укрепляемый несколько лет. Возбуждение и тревога бескрайнего моря вселились в меня. Но пока у меня еще не возникает твердого ощущения, что я управляю происходящим. Скорее, я плыву по течению. Хоть и за границей безопасной зоны.
  На работе не возникает и малейшего сомнения в моих словах. Благо, ревизия была вчера, иначе мне в любом случае пришлось бы выйти хотя бы на час. С кухни доносится бодрящий запах. Я подсчитываю свои сбережения, и понимаю, что их за глаза хватит на недельную поездку вдвоем на наше побережье. Я готова оплатить ее сама. Ради этого давно забытого чувства свободы. В А. есть что-то особенное. То, что когда-то кажется было у меня, но я потеряла это. Щемящая тоска сообщает мне о том, что эта потеря невосполнима, но мне так хочется возвратить ее себе.
  Я иду на кухню почти танцующей походкой, не накинув на себя ничего, чтобы прикрыть наготу. Я чувствую себя рядом с ним прекрасной, хотя мне даже страшно подумать о нашей разнице в возрасте. Прямо сейчас это не имеет никакого значения для меня. Какие-то глупые цифры, записанные в паспорте. Мы молча пьем кофе. И каждый погружен в свои мысли. Но я все равно чувствую его присутствие всей собой.
  - Я хочу многое с тобой попробовать. Не многое. Все, что хочу. Ты готова?
  - Я не знаю. Мне надо знать, что именно.
  - Просто скажи 'готова!'
  - Готова к чему?! Мало ли что в твоей голове? Мало ли что ты себе нафантазировал за эти годы?! Как я могу соглашаться непонятно на что?!, - выхожу из себя я.
  - Просто скажи 'готова', - также спокойно продолжает он. И уже второй раз в ответ на его спокойствие гнев отпускает меня также внезапно, как и появился. Мне не от чего защищаться, я чувствую, что хочу этого. Хочу попробовать с ним все, чего он пожелает. Я замолкаю. Медленно осматриваю его. Вдыхаю. И прыгаю в воду.
  - Я готова....
  - Допивай кофе. И приступим.
  Я киваю. Краска заливает мое лицо. Мне стыдно обнаруживать ту себя, которую я, кажется, совсем не знаю. Стыдно и волнительно. Я соврала на работе. Мне предстоит врать при опросе в воскресенье, а это уже куда более серьезная история. Самое удивительное в во всем этом нагромождении лжи - удовольствие от хождения по краю.
  
  9
  Удивительно, как по-разному мы переживаем время. Иногда, оно сжимается в крошечную точку, и как ни рассматривай ее, не вычленишь деталей. Иногда, раскрывается, как бутон розы, многократно увеличиваясь в объеме. Три дня пролетели, как многоточие, если смотреть на них в обратном направлении. Но внутри этих суток время казалось бесконечным. Предстоящие воскресные отчеты заполонили все мысли, и лишь присутствие А. ненадолго выгоняло их. Нужна была все более и более сильная стимуляция, чтобы не пропускать их в сознание. Но стоило воскресенью наступить, как меня посетило совершенное спокойствие. Я врала так достоверно, будто занималась этим всю жизнь. За этой волной тревоги обнаружилась новая, связанная с поездкой. А. забраковал мой чемодан и предложил прокатиться в магазин за рюкзаком и прочим подобным инвентарем. Судя по списку нам предстоял поход, а не морской тихий отдых. На все мои вопросы он предлагал мне немного потерпеть и попробовать отпустить контроль, коли уж я приняла решение ехать. Все, что мне было известно в воскресенье вечером, - это город нашего прилета. Я никогда там не была, и интерес к новому месту будоражил меня не меньше предстоящей недели вдвоем.
  В самолете я пытаюсь связать произошедшее со мной за последние несколько недель в какую-то цельную картину, но она рассыпается как песочный замок под тяжелым армейским ботинком. Я осознаю бесплодность попыток, и просто смотрю на виднеющуюся землю: прямоугольники, треугольники, квадраты с предельно ровными границами. Высота выпрямляет все неровности и закругления. В мире, видимом из самолета, плавные линии остаются лишь у небесных явлений. Как же мне не хватает такой четкости при взгляде на мою жизнь. Я бы могла путешествовать по ее цветной карте и парить над самыми красивыми местами, а над неприятными набирать высоту пока они не перестанут быть различимыми. Но сейчас между мной, летящей на самолете, и моей жизнью, затянутое облаками небо. Иногда в них обнаруживаются прорехи, или ветер ненадолго отгоняет их, и тогда я могу различить что-то далеко внизу. Но чаще я отрезана от земли фантастически красивой, но все-таки маскирующей картиной.
  Полет недолог, южный город еще спит, когда мы выходим из здания аэропорта. Нас ждет такси. Трасса, уже с раннего утра заполненная фурами. Лиман. И, наконец, море! Я удивляюсь выцветшему зеленому буйной растительности. Она выглядит измученной солнцем, но при этом не спешит желтеть. Даже знакомые березы здесь совсем другие, им словно приходится выживать на чужбине. Город тоже утомлен, это заметно по ленивым неспешным движениям местных людей, отдыхающие видимо еще спят. Сезон заканчивается, скоро весь лишний людской поток схлынет отсюда, и наступят долгие месяцы межсезонья. Но пока еще куется горячее железо ласковых теплых дней.
  Город остается позади, а мы все едем вдоль моря. То тут, то там, словно грибы после дождя, появляются невысокие холмы. Дорога начинает петлять, то скрывая море от нас, то вновь открывая его взгляду. Краски моря, в отличие от красок растений, напротив стали насыщеннее, ярче, притягательнее. Хочется остановить машину и броситься навстречу его кобальтовой сини. Мы проезжаем еще пару поселков. Холмы начинают обрастать лесом, а берега - скалами. Дорога здесь уже близка к серпантину, начинает кружиться голова и закладывать уши, как перед нами вырастает шлагбаум. Кажется, мы на месте.
  Мы ехали всего сорок минут, не больше, а здесь ощутимо жарче, чем возле аэропорта. Какой-то удивительный, хвойно-сладкий, незнакомый мне запах пронизывает бухту. Небольшая стоянка перед шлагбаумом забита машинами под завязку. Над дорогой расположились несколько гостиниц. А. рассчитывается с водителем и оборачивается ко мне.
  - Мы почти приехали. Устала?
  - Немного. Очень хочу окунуться. Где мы будем жить?
  - Потерпи еще совсем немного. Остался последний отрезок. - он берет меня за руку и притягивает к себе, я опираюсь на него всем телом, и понимаю, насколько я все-таки устала. - Надо сделать пеший переход. Пойдем?
  - Ага. - я нехотя натягиваю на себя тяжелый рюкзак. Проходим шлагбаум, перед нами ряд кафешек и небольшой магазин.
  - Нам нужно перекусить здесь, и запастись продуктами, и еще местными деньгами.
  - Это как???
  - Вот так. Здесь особенная валюта. - Я жду его за дверью магазина, рассматриваю окрестности. На горке виднеется несколько палаток, а под горой расположен кемпинг. Теперь, точно здесь. Я никогда не пользовалась таким видом отдыха. Даже интересно попробовать. Он выходит, согнувшись под тяжестью рюкзака. И мы направляемся в кафе. Здесь еще нет посетителей, но еда уже готова. Столики расположены прямо на берегу моря. Я еще не успела проголодаться, и гораздо больше хочу спать, чем есть, но понимаю, что обед может быть нескоро, и запихиваю в себя запеканку. Солнце уже нещадно припекает, я тороплю его.
  - Тебе надо привыкнуть к местному времени, оно не терпит суеты. Привыкай сейчас!
  - И как мне это сделать?
  - Иди пощупай воду, а я посижу здесь с вещами.
  Я следую совету. Сбрасываю сандалии, закатываю джинсы, и иду навстречу едва заметным волнам. Каждый шаг по камням отдается острой болью. Приходится очень медленно и на ощупь выбирать удобное место, чтобы поставить ногу. Наконец, я добираюсь до воды и задыхаюсь от восторга: 'Здравствуй, море!'
  
  10
  
  Когда я возвращаюсь к А., во мне гораздо меньше торопливости. Я сажусь рядом, и улыбаясь, гляжу на горизонт. К нам направляется небольшая моторная лодка.
  - Готова продолжить путь, - шепчет он?
  - На лодке? - я уже не удивляюсь.
  - На ней. Идем. - он забрасывает рюкзак на плечи и движется к морю. Чтобы попасть на борт нужно пройти по воде. Он даже не снимает обувь, не находит нужным подкатать брюки. Протягивает мне руку, я теряю равновесие и падаю в его объятья. Он задевает ногой рюкзак, и оттуда раздается звон.
  - Вдвоем поедете? - спрашивает лодочник. Мы дружно киваем. Мотор рычит, соленые брызги ливнем летят на нас. Все равно. Солнце высушит нас в момент. Хорошо, что день такой погожий.
  Навстречу нам несется еще одна лодка, чуть побольше. Трое мужчин, каждый в темных очках и со спутанными длинными волосами, горланят какую-то панковскую песню. За спиной у одного гитара, и он выстукивает ритм по ее деке. Почти поравнявшись с нами они почти синхронно машут и кричат: 'Доброоое утро!'. Я привычно съеживаюсь, меня пугают незнакомцы. А. приветливо машет и кричит им в ответ. Мы разъезжаемся, перед нами вновь лишь только море, и вдруг вдали я замечаю какое-то движение. О! Дельфины!! Я никогда не встречала их на воле, и их появление будто раскалывает какой-то панцирь, который я привезла с собой. Я превращаюсь в ребенка, смотрящего на мир широко открытыми глазами, и любящего все, что он видит. Чайки образуют колонии на ракушечном берегу, море невероятно прозрачно и под нами виднеются причудливые, словно цветы, водоросли. Прибрежные скалы расступаются, и среди них островок растительности. Но мы плывем дальше. Проплываем водопад, стекающий в море, возле которого очередь из желающих набрать пресной воды даже в столь ранний по местным меркам час. Еще несколько минут, и мы причаливаем.
  - Хорошего отдыха, - кричит напоследок лодочник, сверкая белоснежной улыбкой.
  - Благодарю- А. провожает взглядом отплывающую лодку, а после обозревает окрестности, словно проверяя, все ли на месте со времени его последнего визита. - Ну вот. Мы прибыли в рай. Осталось лишь выбрать место для палатки. Я любуюсь им, что-то неуловимо изменилось в нем за эти несколько часов.
  - Ты здесь уже был?
  - Да, это мои любимые места. Ты тоже их полюбишь, - с уверенностью заключает он.
  Пляж усеян крупными булыжниками, песком и ракушечником. Из зеленого оазиса бухты движется к морю, не обращая на нас ни малейшего внимания, совершенно голая, если не считать множества татуировок, девица лет двадцати. А. ловит мой ошеломленный взгляд, усмехается и движется в сторону растительности. Оказавшись ближе я замечаю скопище палаток, совсем незаметных с моря.
  - Летом найти здесь свободное место огромная сложность, но сейчас простор.
  - Страшно подумать, что же здесь творится летом, - перед нами множество коренастых деревьев с колючей хвоей. Многие из них обвязаны ленточками.
  - Вон, гляди, отличное место, - и завидев цель, А. делает марш-бросок протяженностью двести метров к искомому участку земли. А в это время передо мной вырастает парень странного вида, чем-то похожий на тех, которых мы видели в лодке. Босые ноги. Голый торс, выгоревшие брюки, которые кажется когда-то были темно-синими. Кучерявые спутанные светло-русые волосы до плеч. Пронзительно-голубые бездонные глаза.
  - С добрым утром! - улыбается он. Я неожиданно понимаю, что улыбаюсь в ответ.
  - Здравствуйте
  - Вы только приехали? Могу показать отличное место для палатки, народ съехал вчера вечером.
  - Да мы, кажется, уже нашли, спасибо!
  - Рон, - представляется он. И протягивает мне свою широкую загорелую руку. - Какие у тебя крошеные пальчики, как у принцессы, - заключает он, поднося мою ладонь к губам прежде чем я успеваю одернуть ее.
  - Меня зовут Т., - отвечаю я
  - Здесь слух режут мирские имена. Не место им тут. По мне, так ты похожа на Снегурку. Назовись, Снежей, не прогадаешь, - в общем я рядом, обращайся если надо чего, - мой новый знакомец исчезает так же стремительно, как и появился.
  Я прибавляю шаг, чтобы догнать А.
  - Я вижу, тебя настиг Рон.
  - Ага, и нарек меня Снежкой. Так что, будем знакомы?!
  - Будем. Аз есмь Пророк.
  - Ктооо? - меня сгибает от смеха серьезность его голоса, и дурашливость сказанного.
  - Пророк, - так меня здесь зовут, обиженно повторяет он свое прозвище.
  - Ну, ну, а заказывать пророчества у тебя можно?
  - Я Пророк для себя самого. И сделался им здесь, - без тени улыбки продолжает он. Я решаю не развивать больше эту тему, мало ли что там за история, я слишком очарована природой для того, чтобы сейчас встречаться с жизненным мраком. Даже прошедшим.
  - Ну ладно. Тебе помочь?
  - Неа. Помощники сейчас найдутся.
  И впрямь, практически одновременно с этими словами появляется Рон с еще одним парнем, уже непривычно для меня обычной внешности. Коротко постриженный, высокий, мускулистый, лет 30 на вид, покрытый бронзовым, ровным, будто из солярия, загаром. Рон движется к Пророку: 'Здорово, я уж думал, ты не вернешься', а незнакомец останавливается рядом со мной и пристально смотрит мне в глаза, ни произнося не слова. Я опускаю взгляд, мне неловко и неуютно от такого беззастенчивого внимания. Неожиданно для самой себя я разворачиваюсь и бегу к морю, бегу от людей, хорошо знакомых между собой, и тем самым еще сильнее заставляющих ощущать свою обособленность, непохожесть. Мое дыхание прерывисто, мне не удается вдохнуть как следует. Я бегу к морю, как к чему-то очень большому, вечному и знакомому. Принимающего всех одинаково. Прямо в обуви захожу в воду, гляжу на его ровную гладь и пытаюсь представить, что я здесь одна. Я и море. Мне наконец-то удается усмирить дыхание. Я набираю в руки подходящие плоские камни и кидаю их перпендикулярно воде: поглотит их пучина, или сил хватит на еще один прыжок? Я разглядываю береговую линию, мы находимся в небольшой бухте. Интересно, что там за поворотом? И я бреду по берегу в одиночестве, только так я могу освоиться в непривычном для себя месте. Поворачиваю, и вскрикиваю от неожиданности. Метрах в пятидесяти передо мной расположилась небольшая компания нудистов, я заливаюсь краской и разворачиваюсь в обратную сторону. В веселое же местечко я попала на пять дней! Я сажусь на пока еще холодный внушительный булыжник, и смотрю на горизонт. Неизвестно почему по моим щекам текут слезы. Я плачу и ничего не чувствую: ни боли, ни радости. Щеки, раскрашенные стыдом, постепенно светлеют. И сейчас я, возможно, правда похожа на белую, как мел Снегурочку. Я теряю чувство времени, и не ощущаю, сколько уже я нахожусь вот так, почти в полной неподвижности и с мокрыми щеками. Сейчас мне даже непонятно, чем меня так взволновали окружающие. Как будто я никогда не слышала про дикарский отдых... Мне все равно, совсем все равно. Нужно назваться дурацким прозвищем, и других называть также?! Да, пожалуйста, хоть какие-то да правила. Какая разница, где вообще находиться? Да, я, пожалуй, сошла с ума, когда согласилась на эту авантюру, но теперь это просто необходимо пережить, перетерпеть. Все имеет свой конец, мне хорошо это известно. Я отворачиваюсь от моря, и понимаю, что мой взгляд изменился.
  Кустистая удивительная растительность, разбросанная по серой, местами почти белой поверхности, выглядит удивительно. Такого пейзажа я никогда не наблюдала прежде. Чуть выше холмов слоятся еле заметные облака. Солнце уже очень высоко в небе. Из звуков вокруг довольно громкие, но редкие крики чаек, и еле слышный прибой.
  Я выдыхаю и решительно иду к месту нашей будущей стоянки. Палатка почти установлена. Более того, кем-то притащен походный столик и стулья, и натянут тент. Видимо Пророк совершенно не настроен на то, чтобы провести это время наедине со мной. Мужчин нет поблизости, я заглядываю в палатку, нахожу свой рюкзак, и решаю переодеться. Натягиваю купальник, достаю солнечные очки и крем от загара, бутылку с водой, шлепки, полотенце, и в полной готовности к пляжному отдыху, осматриваюсь.
  Деревца больше похожи на карликовые, с причудливо изогнутыми стволами, в некоторых местах они составляют непроходимую стену, между ними протоптано множество тропок, одна из них приводит меня к туалету. Едкий комок подкатывает к горлу, я зажимаю нос и спешу назад, но сворачиваю не туда и оказываюсь перед надежно укрытой палаткой. Над походной горелкой котелок варит волшебную кашу, а неподалеку от палатки едва научившийся ходить малыш что-то внимательно рассматривает на земле. Никого из взрослых рядом нет. Я иду назад, отдергиваемая от этого места непонятным ужасом. Будто я встретила в лесу медвежонка.
  Море видно отсюда, но выбрать правильный путь среди множества тропок непросто. И все же я выбираюсь из этого удивительного лабиринта к своей палатке. Все трое уже там. Убранство стола составляет несколько пивных бутылок, так вот что гремело в рюкзаке, и копченая мелкая рыбешка. Пророк делает приглашающий жест. Я молча сажусь, беру бутылку, делаю несколько глотков, и все жду обращенных ко мне вопросов, но ловлю только все те же взгляды. Тишина для меня непереносима, я обрываю паузу.
  - Давайте познакомимся! - говорю безадресно.
  - К кому именно ты обращаешься? - лукаво спрашивает незнакомец.
  - К тебе, - пиво делает меня немного понаглее, и я не только выдерживаю его взгляд, но и сама смотрю не менее пристально.
  - Вот это между вами страсти уже разгорелись, - хохоча вмешивается Рон, - ты за ней следи внимательнее, а то глазом моргнуть не успеешь, - обращается он к тому, кого еще с утра я знала, как А.
  - Ей это полезно, - невозмутимо отвечает он Рону.
  - Шут, - загорелый красавец кланяется. Я фыркаю, пытаясь скрыть усмешку. Зрелый мужчина, обозвавшийся шутом, вызывает у меня недоумение.
  - Герда, - неожиданно для себя самой произношу я. Рон и Пророк удивленно переглядываются, - Ну не быть же мне действительно Снежкой, звучит, как собачья кличка.
  - Вот и славненько, а то у нас совсем не осталось принцесс. Леда и Герда даже рифмуются отлично. - Рон, похоже, всех женщин называет принцессами, наверное, и себя считая особой королевской крови, не меньше.
  - Леда?
  - Она где-то бродит, познакомитесь еще. Она правда не очень-то жалует женский пол, но может тебя и примет.
  - Это чем я такая особенная?
  - Ты приехала с Пророком, теперь у тебя кредит доверия.
  - Ух ты! Я и не знала, что ты здесь такой авторитет, - в моем голосе появляются нотки флирта.
  - Ты еще многого не знаешь. Хочешь окунуться?
  - Да, я уже переоделась.
  Все трое хмыкают, разглядев на мне купальник.
  - Здесь так не принято, - они что правда думают, что я разденусь перед ними догола?!
  - Мне все равно, - отрезаю я, беру полотенце и отправляюсь к морю. Раздеваюсь только у кромки воды, и неспешно шагаю в прозрачную синь. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к ее прохладе, чтобы не столь явной стала граница между нами. Чем глубже я погружаюсь в воду, тем дольше я готовлюсь к следующему шагу. Дно в этом месте в основном покрыто очень крупными камнями. На некоторых удается устойчиво стоять, а с некоторых соскальзывают ноги в щели между ними, и я едва-едва удерживаюсь в вертикальном положении. Я иду по дну, хотя сносно умею плавать. Иду, чтобы чувствовать опору под ногами. Пыль оставленного мной Города, путевая усталость, пыльца придорожных растений - все растворяется в морской воде без особых усилий. Позже она размочит мои представления о себе, мою репутацию, мой надежный свод правил. Морская вода - это тоже чьи-то слезы, именно потому она обладает живительной силой. А там, где есть жизнь, исчезает все намертво застывшее, пусть даже очень полезное когда-то. Все живое ежесекундно изменяется.
  
  11
  Когда я выхожу на берег, он перестает быть пустынным. Среди появившихся на нем людей лишь одна парочка облачена в купальные костюмы. Здесь действительно принято расхаживать голышом, они не соврали мне. Я расстилаю полотенце, натираюсь кремом, призванным защитить мою нежную белую кожу, и развязываю лямки верхней части купальника: мне не нужна спина в полосочку. Впервые за долгое время я чувствую себя совершенно расслабленной. Осенние солнечные лучи не обладают летней жалящей силой, но все же и с ними нужно быть аккуратной. Бессонная ночь дает о себе знать, и я опасаюсь задремать. Но мое одиночество длится недолго.
  - Привет, Герда, - слышу я у себя над ухом, - мне сказали я найду тебя здесь. И узнаю по купальнику.
  - Привет, - я разворачиваюсь. Передо мной девушка-подросток с еще угловатыми формами, белоснежные зубы ярко контрастируют со смуглой, почти черной кожей. Соломенные волосы уложены в аккуратную косу, толщиной с кулак. Губы растресканы до крови. В зеленых глазах сверкают хитрые огоньки. На ней нет ничего, даже обуви или украшений. Но сейчас у меня не вызывает это смущения. Ее нагота очень органична.
  - Я Леда, меня попросили присмотреть за тобой, чтобы ты не превратилась в русалку.
  - Да, мне уже рассказали о тебе. Приятно познакомиться, - я чувствую к ней непонятное расположение. Обычно я очень настороженно отношусь к новым знакомым, но сейчас это совершенно иначе.
  - И я обязалась облегчить тебе переход из рамок цивилизации в наш дикий мирок.
  - И как ты это сделаешь?
  - Расскажу тебе, как мы живем. Здесь тоже существуют определенные правила. В основном они заключаются в том, что каждый делает то, что хочет, но все мы здесь против агрессии, да она обычно здесь и не задерживается. Нет нужды злиться, когда существует так мало ограничений. Мы за любовь. За бережное отношение к этому райскому природному уголку, до которого не успела дотянуться жадная рука. В общем, я твой персональный гид на несколько дней. Хочешь - пользуйся от души.
  - Спасибо. Мне нужно осмотреться. Я сама не знаю, что делаю здесь. Пока не знаю.
  - Пророк умеет заманивать и соблазнять, - ухмыляется она.
  - Ты давно с ним знакома? И с остальными?
  - Чем это можно измерить? - прыскает она- скажем так, я знакома с ними глубоко. Кажется, ты начинаешь преображаться! - ее взгляд скользит по моей груди, и только сейчас я замечаю, что она обнажена, верх давно сполз с нее, развязанные лямки не очень то прочны. Останавливаю свою первую реакцию - прикрыться и огрызнуться, мягко переваливаясь на другую чашу весов - смущенной радости и возбуждения.
  - Иногда я быстро учусь, - говорю я вслух, раздумывая о том, какую роль играет пиво в ослаблении стыда. И подставляю солнцу теперь уже свой живот. - Расскажи о себе что-нибудь. Почему ты Леда?
  - Так меня назвал один человек, - она мрачнеет, - здесь его больше нет. Но он подарил мне имя, и меня. А ты? Герда спасала Кая. Неужели ты думаешь, что Пророк нуждается в спасении? Или Кай не он?
  - Я сама не знаю, почему я выбрала такое имя. Рон предложил мне быть Снежкой, и я почти согласилась, а потом появилась Герда. Откуда-то...
  - Любопытно. Ты действительно похожа на Герду, если я представлю себя Маленькой Разбойницей. Тебя хочется защищать от других, и ранить одновременно. Ладно, поглядим, где твоя Лапландия, здесь ты точно не замерзнешь. Даже если снимешь не только одежду. Сейчас припечет, если хочешь поспать, иди лучше в палатку или хотя бы под тент. Сгоревшая Герда это, конечно, забавно, но лучше о себе позаботиться.
  - Да, я бы подремала часик.
  Я торопливо собираю вещи, поглядывая на почти сухой элемент купальника. Что-то внутри меня провокативно предлагает остаться в таком виде, но я натягиваю на голое тело майку, отряхиваю прилипший песок с полотенца и иду в палатку, наслаждаться послеполуденным сном. Вокруг никого, в палатке похрапывает Пророк. Я прижимаюсь к нему всем телом, и проваливаюсь в негу сна.
  
  12
  
  Просыпаясь, ощущаю дикую жажду. Пророк продолжает крепко спать, похрапывая. Где же вода? Вытаскиваю рюкзак из палатки, чтобы не шуметь у него под ухом. Погода изменилась, низкие пушистые облака упрятали солнце. Его лучи больше не жалят, но на улице очень душно. Воздух плотный и маслянистый, его непросто вдыхать. В пластиковой бутылке не так много воды, как мне хотелось бы. Тело ломит после непривычного сна на твердой земле. Как же я проведу здесь четыре ночи?! Вспененные коврики, казавшиеся надежной прослойкой, далеки от привычного матрасного комфорта. Выпитая вода не облегчает жажду, я отправляюсь на ее поиски. Для начала в ту сторону, откуда появлялся Рон. Нужно пригнуться, чтобы протиснуться в природный, образованный надвигающимися друг на друга деревцами, шатер. Теперь понятно, почему они пожаловали нам тент, здесь он без надобности. Палатка, намного вместительнее нашей, но ветхая до безобразия. Ее 'коридор' завален разнообразной обувью: сланцы, треккинговые ботинки и даже некое подобие валенок. Несколько бревен треугольником ограничивают небольшой очаг. На ветках уже привычные ленточки, чуть поодаль - разнообразные тряпки, видимо служащие и одеждой, и полотенцами, и простынями. Вдоль очага на плетеной цветной циновке раскинув руки в стороны и чуть прикрыв глаза, отдыхает Шут. На мое появление он реагирует только легким шевелением губ, причем слова звучат громче и отчетливее, чем это можно было бы заподозрить, наблюдая за его артикуляцией.
  - Герда, это ты? Заходи, гостем будешь!
  - Я на минуту. Хотела спросить, где набрать воды? - его поза не изменяется.
  - Подожди одну минуту. Я сейчас, - он делает несколько очень глубоких вдохов. Поднимает руки над головой, и вытягивает ими себя вверх, медленно садится, сбрасывает руки вниз, отталкивает себя ими от земли и вскакивает на ноги. Финальное: 'пфффф!' и его внимание обращено ко мне.
  - А где Пророк?
  - Пророк спит, как сурок. А я умираю от жажды.
  - Вообще-то здесь есть источник, но он далеко. Мы обычно ходим туда раз в день. Пока можешь попить здесь, - он делает указующий жест. За одним из деревьев обнаруживается что-то вроде комнатки. Самодельный умывальник и несколько баклажек с водой. Я жадно пью, но вода теплая, и немного противная на вкус, напиться такой непросто. Спрашиваю разрешения, и набираю в свою бутылку. Про запас.
  - Спасибо, мне намного легче, - мне очень хочется в душ, смыть с себя соленую воду, но кажется это непозволительная роскошь, - а туалет здесь только стихийный? Вроде того, что я обнаружила вот там?
  - Ага
  - Тебе это правда нравится? Ты ведь здесь не впервые?
  - Ну как тебе сказать. Мне здесь не нравится, это неверное слово. Я просто здесь есть. Понимаешь, о чем я?
  - Боюсь, что нет. Я вообще пока слабо понимаю, что к чему, и особенно, что я здесь делаю. Просто пытаюсь создать себе привычный комфорт.
  - И впрямь не понимаешь. Ценность этого места в том, что привычный комфорт здесь не создается даже если очень сильно стараться. Но ты еще поймешь, - я хмыкаю про себя. Ну да, Пророк уверен, что полюблю эти места. Шут, что пойму их ценность. Прямо в корень зрят, совершенно не зная меня, ничего не понимая обо мне. Что за глупое свойство людей, приписывать другим свои ожидания?!
  - Возможно. Спасибо за воду, но я, наверное, пойду, лягу. Все тело ломит с непривычки.
  - Это акклиматизация, это быстрее пройдет, если не лежать, а активно проникать в этот мир. Хочешь, пойдем побродим? Проведу тебе короткую экскурсию.
  - Нет, спасибо, для меня все же слишком быстро. К тому же мой гид здесь - Леда, - стараюсь скрыть смущение я, - увидимся.
  Я возвращаюсь к палатке, и понимаю, что еще и адски голодна. В рюкзаке есть сухая лапша, 'только добавь воды', я решаю погрызть ее сухой. Небольшой брикет почти уничтожен мной, когда в палатке происходит шевеление и оттуда высовывается голова Пророка. Выглядит он еще более утомленным, чем до сна.
  - Глянь, вода осталась? - я молча протягиваю ему бутылку. Я злюсь на него, хочется подойти, встряхнуть его, дать ему взбучку за то, что притащил меня сюда, но понимание того, что все это происходило по моей доброй воле, оставляет порыв при мне. Он жадно пьет, почти опустошая ее до дна, остатками воды протирает глаза, - нам надо бы прогуляться к источнику, заодно и разомнемся. Ты ведь тоже спала?
  - Да, - гнев свернулся в обиду, у меня нет желания давать ему развернутые ответы.
  - Леда тебя отыскала?
  - Да.
  - Тогда ты познакомилась с моим главным миром здесь. Есть и другие. Они - атмосфера. Рон, Шут и Леда - яркие звезды в моей можжевеловой галактике, - точно, можжевельник, а я все гадала, что же это за деревья, ягоды которых я часто отправляла в запеченную свинину.
  - Скажи, зачем ты привез меня сюда?! У меня все болит, я устала, здесь неудобно спать, антисанитария, за водой нужно идти, непросто достать горячую еду. А если пойдет дождь? Гроза наконец? Для меня это как-то чересчур...
  - Просто я увидел тебя здесь. Когда ты убегала с крыши. Сейчас ты другая, но там ты казалась человечком из этого мира. Здесь невозможно казаться, можно только быть.... Или оказаться здесь не получится... Выбирай, я просто жду...
  - Ты увидел что-то свое! Нет никакой меня с крыши. Нет никакой особенной, другой меня!!!
  - Все мы видим что-то свое, но увидеть это свое нельзя в чем-угодно. В черноте ночи проблематично разглядеть слепящее солнце. Да я и не видел, я чувствовал. Мы оба с тобой тогда были в другом измерении. Я хорошо знаю, рядом со мной человек сейчас или улетел куда-то, в свои мысли, воспоминания или мечты. Сейчас, например, тебя нет
  - А кто перед тобой? У кого ломит все тело? У кого покалывает кожу от высохшей корочки соли? Кто терпит дискомфорт? - моему возмущению нет предела, я почти кричу, когда он просто подходит очень близко и крепко-крепко прижимает меня к себе
  - Передо мной ты, но не вся ты, - я пытаюсь оттолкнуть его, я переполнена яростью. Оттолкнуть и убежать. Куда глаза глядят. Где нет опасной близости. Подальше от моря, от этого города. Подальше. Неважно куда
  - Отпусти, - кричу я, - его объятия становятся все крепче. Внезапно все силы оставляют меня, я обмякаю у него на руках и из меня вырываются сдавленные беззвучные рыдания. Все тело содрогается от спазмов, судорожно вдыхаю, выдыхаю толчками. Звук выключен, только слезы все катятся по щекам. Он целует мое соленое лицо, одной рукой по-прежнему крепко прижимает к себе, вторая у меня на макушке.
  - Вот ты и нашла ворота сюда, - шепчет он. Дыхание постепенно выравнивается. По коже пробегает озноб, но и он вскоре сменяется расслаблением, - хочешь умыться? Еще чуток воды осталось, - я молча подставляю руки. - Пойдем? - делает приглашающий жест в сторону зарослей. Я следую за ним.
  - Понимаешь, мне страшно. Непривычно. Вы тут совсем другие. У вас какая-то общая история. У вас понимание без слов. Мне неловко. Я не знаю, как....
  - Да, я тоже оказывался здесь впервые, - мягко и тепло улыбается он.
  - Ты молод, тебе проще встречаться с чем-то новым. Ты пластичнее. А я совсем закостенела. Я медленно адаптируюсь. Для меня это слишком
  - Мне было непросто. Каждому здесь непросто по-своему. В мире не так много мест, где можно встретить себя. Без прикрас. Немного правдивых зеркал. Окон во внутренний, кажущийся бездонным, колодец. Но это одно из них. Я встретил тебя тогда, на крыше. И у меня возникло острое желание свести тебя с самой собой. Возможно, я услышал твое заветное желание и откликнулся на него. Возможно, это моя потребность и я еще не понимаю ее истинного смысла, но тогда для меня это стало важным. Просто, поверь мне... В крайнем случае ты просто забудешь эти дни, как страшный или странный сон. Есть ведь у тебя такой навык?
  - Да, этого у меня не отнять. Извини, что накричала на тебя. Ты меня не заставлял, и не обещал комфорта. Я нафантазировала себе что-то другое. И я не ожидала, что здесь будут важные для тебя люди. Я боюсь, им не понравиться.
  - Лишь пока ты не нравишься себе самой, - меня будто шарахает током от этих слов, но я не подаю вида. И просто семеню следом.
  - Куда мы идем?
  - На крышу, - улыбается он. Тропинка и правда резко уходит вверх, иссушенная земля осыпается под ногами, идти непросто. Он подает мне руку.
  - А как спускаться назад? - пугаюсь я, - я не смогу слезть!
  - Сама может и нет. Но я на что? - как ни странно эти слова меня немного успокаивают. Несколько крутых подъемов, и мы оказываемся на небольшой террасе.
  - Посмотри, - разворачивает он меня лицом к морю. И я задыхаюсь от восторга. Что-то неуловимо прекрасное в открывшемся виде. Больше того, что видят глаза. Какая-то первобытная энергия заполняет меня. Я- Ева, еще не встретившаяся со змеем-искусителем. Одежда начинает казаться чем-то чужеродным, ограничивающим, нелепым. Я повинуюсь порыву, и раздеваюсь. Он усмехается и следует моему примеру. Я, как вкопанная, прикована взглядом к бескрайнему морю, легкий ветерок покачивает ветки можжевельника и смешивает его запах с запахами наших тел. Его губы касаются моей шеи, и тоже замирают так на вечность, в которой мы растворяемся...
  Через время мы, наконец, у воды. Сделаны небольшие запасы, и мне удается даже частично смыть с себя соль. У воды довольно многолюдно, но сейчас я не чувствую привычного стыда. Скорее, ощущаю себя невидимкой.
  Одежда связана прочным узлом и закинута на плечи, робкими выверенными шагами начат спуск. К счастью, здесь много троп. Всегда можно выбрать чуть менее крутую. Он идет впереди, и я всегда могу рассчитывать на его устойчивую руку. Кажется, что неровности поверхности ему нипочем, он отлично удерживает равновесие даже на очень крутых участках. Дорога становится для меня намного проще, когда он обнаруживает забытую кем-то или специально оставленную длинную прочную палку. Я использую ее не сколько для опоры, а сколько для прощупывания, подобно слепому: точно ли не разверзнется земля подо мной и не поглотит меня в свои недра? Мне сложно заметить, что я постоянно проваливаюсь в прорехи собственной внутренней опоры, испещренной глубоким стыдом. Я боюсь упасть в реальности, игнорируя почти никогда не прекращающееся внутреннее падение.
  - Как ты попал сюда?
  - Довольно банально. Это место вроде чистилища на нашем факультете. Приживаешься здесь - остаешься в профессии. Нет, так и время нечего тратить. Такая некая традиция первокурсников приезжать сюда. Понятно, что не все используют такую возможность, но я ни разу не пожалел об этом.
  - А остальные?
  - У каждого был свой путь. Шут черпает здесь вдохновение, и с каждым годом приезжает сюда все чаще и чаще. Рон живет здесь круглогодично. А Леда.... Она родилась здесь, она нимфа этого места, но сейчас, напротив, возвращается редко. Она уже носит этот мир с собой, ей незачем быть здесь, возвращается сюда, скорее по привычке. Она из тех, кто способен магию этого мира распылить в мире повседневных забот и множества правил.
  - Как это родилась здесь?
  - Здесь всем хватает места, но в основном его находят себе люди, не нашедшие его нигде. Кто-то из них просто прикасается к нему, черпая силы, как женщины, приезжающие сюда только родить ребенка, в любви и соединении с природой, подарив ему мир именно таким, а не с запахом больницы и болью медицинских процедур, и резким разлучением с тем, кто составлял их мир целую жизнь. Здесь целый лагерь таких единомышленников. Люди, смирившиеся с недостатками мира цивилизации, яро осуждают их. Продавшим свою душу всегда есть дело до свободы другого.
  А кто-то живет постоянно, семьями, но таких здесь очень мало, все-таки климат не тропический. Леда из вторых. Много лет этот мир был единственным для нее. В ней совсем нет фальши. Если не пронизать себя ей до определенного возраста, то она больше не приклеится.
  - Я бы никогда не смогла жить так постоянно, это ведь очень страшно.
  - Это страшно для тебя. Для кого-то очень страшно жить так, как живешь ты, - я молчу, мне нечего на это ответить.
  Когда мы спускаемся назад, солнце уже приближается к кромке воды. Я вновь ощущаю острый голод, мы решаем поужинать рыбными консервами и хлебом. Он спрашивает, не против ли я позвать к столу остальных. Я соглашаюсь, мой страх сменяется интересом.
  
  13
  
  Он удаляется, я зарываюсь в палатку и отыскиваю тунику. Натягиваю ее на голое тело. Моя неловкость растворилась рядом с Пророком, не ожила перед людьми возле источника, но сейчас мне предстоит встреча с теми, с кем я уже знакома. И знакомились мы в одежде. Сейчас я не обнажена и не одета. Что-то среднее. Ткань полупрозрачная, и так я чувствую себя защищенной.
  Пророк возвращается вместе с Роном, кидает на меня быстрый взгляд и ухмыляется. Я корчу в ответ смешную рожицу. В конце концов Рон тоже в одежде. Да и Шута я голым не наблюдала. Какие-то двойные у них стандарты.
  Стол ломится от яств. Свежий хлеб здесь огромная ценность, а вот консервы дело привычное. Пиво, которым до отказа был забит прежде полупустой рюкзак моего спутника, почти выпито еще днем, но вот Шут тащит пластиковую баклажку. Я интересуюсь, где Леда, я была уверена, что под остальными Пророк имел в виду и ее тоже. Но я ошибалась, обычно на закате она бродит вдоль моря, и любуется меняющимися красками неба. Возможно, она придет позже, но это неточно.
  Пиво придает мне смелости, и я направляю свой вопрос Шуту:
  - Почему вы все подшучиваете надо мной из-за одежды, а сами не очень-то похожи на нудистов? - мой тон довольно вызывающий. Все трое удивленно смотрят на меня, прыскают от смеха, и когда взрыв совместного хохота немного стихает, стягивает штаны.
  - Ты права, сейчас мы это исправим, - я как рыба, выброшенная на берег, ловлю ртом воздух, потеряв умение говорить. Мне хочется уйти в привычную глубину воды, и затеряться там. Шут подсаживается ко мне ближе, закидывает руку мне на плечо и мое ухо улавливает его шепот, - дыши, ты должна научиться дышать, - мягко отстраняется, - на самом деле не имеет никакого значения физическая одежда. Каждый из нас здесь с трудом ее замечает. Во всяком случае летом. Гораздо важнее, обнажена ли здесь твоя душа.
  - Как это? - дар речи на самом деле возвращается ко мне.
  - Вот ты выпила немного, и задала мне вопрос, который держала внутри еще с утра. Мы смеялись поэтому, сейчас он прозвучал будто оторванным от реальности. Сейчас мы не обсуждали эту тему. Но ты будто зависла там, несказанное жгло тебе язык, но что-то не давало быть естественной.
  - Быть обнаженной - это говорить то, что думаешь?
  - Это лишь одна грань, одно проявление искренности. Ты не задала вопрос нам, но это лишь поверхностный слой сдерживания. Можешь ли ты похвастаться честностью перед самой собой? Вот что самое главное.
  - Да кому нужна эта честность?! - я внезапно вспыхиваю, - кто ее потерпит?
  - Вот и поищи ответ на этот вопрос здесь. Если хочешь. Только, поверь уж мне, никто не оказывается здесь случайно.
  - Шут, кончай философствовать, - вмешивается Рон, - предлагаю показать нашей гостье местную тишину. - До первой звезды? - обращается он с вопросом ко мне
  - До первой звезды что?
  - Помолчим. Все. Послушаем себя и окрестности, - я озадаченно киваю. Внутри привычно проносится множество вопросов, зачем и почему, но я решаю не задавать их, и внезапно понимаю, что и сама хотела бы сейчас помолчать. Рон взглядом собирает кивки остальных, и после закрывает глаза. Я следую его примеру, если уж слушать, то со всем возможным вниманием. Звуки всегда ярче в темноте.
  Лишенная одного канала восприятия, я не только лучше слышу. Мое обоняние тоже активно включается в процесс. Необычный смолистый запах, теперь я знаю, что можжевеловый, проникает внутрь меня и кажется, что мои легкие расправляются ему навстречу с удовольствием. Дыхание становится глубже, размереннее. Я медленно погружаюсь в мир фантазий. Пьянящий удовольствием запах - это маленький муравей, отыскивающий внутри меня свой муравейник. Инстинкты ведут его, путь домой пройдет много тысяч раз, но именно сейчас вместо мягкости земли он втыкается в грубый твердый бетон, не имеющий не единого отверстия. Он переполнен упорством, и изо всех сил пытается пробиться внутрь, к дому, кишащему собратьями, но лишь ранится, и валится без сил. Муравью в одиночку не справиться с бетоном никогда. Слезы отчаяния текут моим щекам. Слезы со смолистым ароматом....
  Стоит погожий весенний день, календарно сейчас апрель, температурно - июнь. Все вокруг избавляются от лишней одежды, кроме деревьев, но и они скорее украшают себя ей, чем согревают. Под действием тепла мир ускоряет свое движение. Круговерть напоминает танец вермишели в бурлящей кастрюле супа.
  Мое тело тоже подошло к весенней поре, мои рельефы изменяются с такой стремительной скоростью, что я не успеваю за этими изменениями. В моих представлениях о себе я плоская, как донная рыба. Я до конца не понимаю, что происходит с моим телом и с моими эмоциями. Во мне, порой, так много энергии, что я сначала унесена ее ураганом, как Дороти, а потом ищу дорогу домой. Но если Дороти рванула спасать Тотошку, и именно поэтому надолго лишилась дома, то меня попросту никто не предупреждает, что сейчас пришла пора скрываться в подвале. Что необходима еще одна защита, кроме дома. Что в какой-то период жизни он перестает быть безопасным убежищем хотя бы просто потому, что до него не всегда возможно добежать.
  Я - заложник собственного внутреннего вихря превращения в женщину. Мои близкие удивительно слепы к этим изменениям, а мои ровесники, наоборот, предельно чувствительны к ним. Я не умею обращаться с тем, что мне непонятно. И мне не по силам управлять этим. Сегодняшний ветер дует в сторону пропасти.
  В нашем районе есть мальчик, улыбка которого усиливает этот вихрь в разы и одновременно привязывает к одному месту. Теперь я смерч в процессе засасывания в себя его внимания. И пока я не наполнюсь, мне не отодвинуться ни на шаг. Сейчас он не один, но для меня это не имеет значения. За его пределами все размываются, я подхожу. Нелепая болтовня на поверхности, и концентрированный запах возбуждения внутри. У подростков острый нюх, они чуют то, что внутри меня.
  Я все еще не в силах отодвинуться, хотя все мое нутро кричит об опасности. Я все еще смерч, и я все еще недостаточно полна. Им даже не нужно хватать меня за руки и вести куда-то, я покорно иду за ними, у меня нет воли для того, чтобы отсоединиться. Меня ведут на речку, по мосту, потом вниз в заросли травы. Я знаю, что это что-то ужасное. Но чем сильнее мой ужас, тем слабее моя воля. Меня уже нет в моем теле, я бреду следом, но не касаясь земли. Я просто фиксирую происходящее, чтобы позже стать свидетелем в собственном трибунале. Свидетелем, наблюдающим за тем, что здесь нет никакого принуждения. А, значит, состав преступления очевиден. Преступления против своего тела.
  Двое зажимают меня между собой. Теперь это слоеный пирог тел. Еще двое стоят в стороне, являясь наблюдателями. Время останавливается, от меня отваливается кусочек, и катится к воде. Этого никто не видит, даже я сама. Он останется там на долгие годы пока сам не позовет на помощь, выбрав безопасность вместо одиночества.
  Все мое тело ощупано их колючими пальцами. В точке, к которой прикасается чужая рука, мгновенно пропадает чувствительность. Через какое-то время не чувствую ничего. Ни ужаса, ни стыда, ни возбуждения, ни отвращения, ни ярости, ни боли. Сейчас вся власть только у них. Их четверо, я одна. И все-таки не это главная причина происходящего. Нарушены пропорции внутри меня. Любопытство сгубило кошку.
  Память выключается, перегреваясь от накала вытесненных чувств. Вспышка - я окружена - вспышка - у меня между ног колотый лед - вспышка - их удивление моей невинностью - вспышка - я бегу домой. Я уверена, что ничего не случилось, ведь они отпустили меня, ничего мне не сделав. Расколотый мир я не принимаю в расчет.
  Вот он мой, но какой-то незнакомый подъезд, лечу вверх по ступенькам. К счастью, дома никого. Я смотрю на себя в зеркало и не в силах себя узнать. Раньше я сомневалась лишь в принадлежности себе своего тела, а теперь я не узнаю своих глаз. В отражении не Я. Мне никому нельзя рассказывать о том, что произошло со мной. Я просто прячусь дома. Мне очень жаль, что дом нельзя носить с собой.
  Я очнулась от интенсивной тряски.
  - Герда, Гееерда, я здесь, - перед глазами все плывет, но через минуту собирается в испуганное лицо Пророка. Я, повинуясь порыву, крепко прижимаюсь к нему, чувствую его тепло, и рыдаю в голос. Он одной рукой гладит меня по спине, а другой крепко прижимает к себе, - Как ты сейчас?
  - Я не знаю, пока не знаю, - всхлипываю я, замечаю, что вокруг нас уже ночь- что случилось со мной?
  - Ты уснула, а потом очень громко плакала, потом начала визжать, и мы не могли тебя разбудить, - доносится откуда-то со стороны спокойный голос Рона, - с тобой такое впервые, да?
  - Да.
  - Это неудивительно. Добро пожаловать! - я не понимаю, что он хочет сказать. Я совершенно обессилена, я молчу, я успокаиваюсь. Понимаю, что хочу умыться. Небо усеяно звездами. Несколько часов назад казалось, что все затянут тучи, но они исчезли неведомо куда. Луна, даже будучи ополовиненной, очень ярка. Мы молчим. Шумят волны.
  - Можно к морю? - я нарушаю долгое молчание
  - Ты хочешь одна? Или тебе составить компанию?
  - Одна я в темноте и шагу не ступлю, - меня пробирает холодком. И именно в этот момент из-за палатки доносится шорох и фырканье, - ой! Что это?
  - Да, наверное, ночные гости, - Шут разжигает горелку, - здесь немало желающих поживиться. Они не опасны, не бойся. Только без еды можно утром остаться запросто. Я, пожалуй, останусь здесь.
  - Я тоже, лень идти, - отзывается Рон.
  - Пойдем, - берет меня за руку Пророк, - и я поражаюсь твердому теплу его руки. - Только фонарь давай возьмем.
  Вновь по узким тропкам, которые в темноте кажутся и вовсе непроходимыми, мы выныриваем на берег. Впереди всепоглощающая чернота, а на слева, на берегу мелькают какие-то огни, словно пляшут. Оттуда же раздается ритмичный стук.
  - Барабаны, - отвечает на мой неозвученный вопрос Пророк, - и файеристы. Хочешь посмотреть поближе?
  - Нет, я хочу к морю!
  - Ну пойдем. Только заходи осторожно, здесь довольно скользкое и неровное дно.
  - Да, я ведь купалась днем. Я пока не готова плыть, да я и никогда не плавала ночью. Давай просто посидим у воды.
  - Я быстро окунусь, ты не против? А потом весь твой.
  - Хорошо. Я тогда пока не буду тушить фонарь.
  Он неспешно заходит в воду, и я остаюсь одна, прикованная к пятнам света в глубоком ночном мраке. Доносящийся ритм резонирует с моим пульсом, внутри меня тоже обнаруживаются музыканты. Им мало гулкого дерева барабанов. Громоздкая ударная установка заявляет о себе пронзительной партией. Я, почти замершая, сижу на берегу. Моя одинокая фигурка заметна издалека, подсвечивая фонарным лучом. И никакой сторонний наблюдатель не в силах услышать эту внутреннюю грохочущую феерию.
  Вскоре внутренняя энергия достигает такой силы, что если не придать ей вектора, то, кажется, что все мои внутренности начнут хаотично перемещаться по телу. Я спускаюсь к воде, щупаю ее пальцами ног, относительно уже вызывающего легкие мурашки воздуха, вода кажется очень теплой. Мне хочется погрузиться еще глубже, но тут же я представляю, как буду, дрожа, покидать ее ласковое тепло. У меня нет с собой полотенца, и мне непросто будет согреться. Я не решаюсь идти дальше, и высматриваю Пророка, о котором на некоторое время даже забыла, сосредоточенная на своих ощущениях. Его нет достаточно долго, я волнуюсь, но вот его голова показывается на лунной дорожке. Он плывет почти бесшумно и при этом быстро. Уже совсем близко к берегу отправляет в мою сторону поток брызг.
  - Присоединяйся! Вода чудесная.
  - Нет, лучше ты выходи, я начинаю замерзать.
  - Я тебя сейчас вряд ли согрею, только намочу.
  - Все равно выходи.
  Он подплывает почти к самому берегу прежде, чем встать на ноги. Еще раз обрызгивает меня, и разъединяется с чернотой. Вопреки моим ожиданиям он не съеживается, не начинает дрожать, ему не холодно. Я тоже раньше не отличалась высокой чувствительностью к прохладе. Все-таки мое тело никак не может привыкнуть к климатическим изменениям, лишь бы не заболеть.
  - Давай пройдемся? Хочу согреться!
  - Давай....
  Дальнейшее молчание очень органично. Через него сейчас не могут пробиться не только мысли, но и образы. Я чувствую себя очень уставшей, но при этом пустой и свободной. Я много раз была на море, но никогда в жизни не видела такого ночного неба. Помимо привычных созвездий сотни невиданных прежде звезд придавали небу объем и безграничность. А мы вдвоем испускаем собственное сияние, заметное лишь при потушенном фонаре.
  - Знаешь, я ведь тоже рыдал тут, - внезапно нарушает молчание Пророк, - до встречи с этим местом никогда не плакал, ну лет пять по меньшей мере. Был таким железным человеком. Слезы мне будто угрожали, можно было заржаветь и рассыпаться. А здесь и так воды немало. Живу и не ржавею. Тогда я почувствовал себя каменным, еще прочнее. Так мне тогда казалось. Пока однажды я камнем не пошел на дно. Сначала нырнул, а потом поддавшись непонятному для себя порыву решил вдохнуть воду. Я слабо помню, что потом было. Оказывается, за мной приглядывали, как за любым новичком тут. Мой поступок оказался неожиданным только для меня самого, чего-то подобного ждали. Вытащили, откачали. А потом я ревел двое суток почти беспрерывно. Просто не мог остановиться. Как будто что-то разорвалось внутри, какая-то прочная емкость, а там просто потоки воды. И как они в меня помещались? Так что в этом море есть и мои слезы. Вот так море из камней выжимает воду. Море и люди.
  - Значит, ты меня не осуждаешь?
  - Тебя? За что?
  - За слабость, - я чувствую, что слезы вновь наворачиваются на глаза, но не останавливаю их, на правой щеке появляется влажная дорожка.
  - Дурочка, - нежно говорит он и крепко прижимает меня к себе, - слабость не в слезах, слабость в невозможности плакать. Выключая слезы, люди теряют человечность. И ржавеют ведь правда от слез, только от слез накопленных. Внутри в этом озере тонет человек, а снаружи механически функционирует тело робота. И только живые видят разницу. Люди, лишенные себя, собственной сути, не замечают отличий. Но живым с ним просто неинтересно, нет какого-то важного резонанса. Хотя некоторые из них не могут смириться, им важно вернуть людям людей, таких, какими они когда-то были. А кто-то просто возвращает долг. Я, например.
  - Ты возвращаешь его мне? - уточняю я.
  - Можно сказать и так. Хотя с тобой все немного иначе. Мне сложно объяснить. Ты правда отчасти застывшая, словно статуя, мумия. Но это нестабильно. Иногда в тебе столько жизни, что тебя невозможно узнать, что рядом с тобой она ощущается еще ярче. Ты вроде одновременно и робот, и человек. Два в одном. Даже не робот, нет. Вот, Рон, действительно проницательный. Недаром он назвал тебя Снегурочкой. Оно звучит то смешно. А сказку помнишь?
  - Надо напрягаться. У деда с бабой не было детей. И как-то у них эта Снегурочка появилась. Только она кажется была внученькой. И ей нельзя было прыгать через костер. Но был какой-то праздник, с костром, все прыгали, она захотела стать как все и прыгнула. И растаяла. Я только не помню, знала ли она, что растает. И что-то там было про любовь, сейчас припоминаю. В общем от любви она умерла, - последние слова я говорю, едва шевеля губами. Да, эта сказка действительно похожа на меня. Когда-то давно я чувствовала себя живой. Любила и умирала. Не сразу. Сначала замерзли руки, которыми я могла притянуть к себе, потом губы, которыми могла поцеловать, потом глаза, которыми могла любоваться. А затем сердце, которое не слушало никого. И лишь ноги остались нетронутыми. Они были нужны, чтобы убегать. Но вслух произношу лишь, - страшная история. И отчего сказки так чудовищны?
  - Они просто про жизнь, - он смотрит себе под ноги, погруженный в какие-то свои мысли. Поеживается, - пойдем спать? Я устал, да и ты, похоже, тоже, - улыбается он, глядя на мой зевок, сопровождающий его вопрос. Я киваю. Мы вновь погружаемся в тишину, разбавленную лишь удаленным рокотом барабанов и шорохом наших шагов.
  
  14
  
  Ночь проходит в поверхностном сне. Твердо, холодно, вокруг палатки постоянно раздаются какие-то шорохи, голоса, шаги. Лишь на рассвете я проваливаюсь в глубокую бесчувственность. Просыпаюсь в одиночестве от сильной жажды, вчерашняя бутылка, к счастью, лежит в палатке. Я быстро учусь. Жадно пью, и гадаю, сколько же сейчас времени. Никак не меньше девяти. Выглядываю наружу. Никого. Солнце уже высоко в небе. На столе следы завтрака, оставленного для меня и давно остывший чай. Остатки паштета в открытой банке, хлеб. Все это сложено в котелок и накрыто крышкой. Наверное, от насекомых. Проглатываю все по последней крошки. До чего же может быть вкусной еда! Делаю небольшую зарядку, медленно потягиваюсь во все стороны, тело, непривычное к спартанским условиям, обиженно постанывает.
  С полотенцем под мышкой я бегу к морю, принять утренний душ. Здесь сегодня аншлаг. Относительно пустынный вчерашним утром пляж становится приютом для людей разных оттенков: от бледно розового до шоколадно-коричневого. Впрочем, никого из нашей компании я не обнаруживаю. Расстилаю полотенце и влетаю в водную стихию. Вода сегодня холоднее вчерашней. Немногие купающиеся быстро остаются позади. Я плыву: передо мной ни души. Рассекаю руками толщу воды и несусь вперед, дальше от берега. Когда мои силы иссякают, я ложусь на спину, расслабляюсь, закрываю глаза и доверяю вес своего тела сопротивлению моря. И только сейчас я замечаю, что чувствую нечто такое, чего давно не помню: биение своего сердца. Оно задает пульсацию всему организму, словно брошенный камень вызывает на воде круги, перемежающиеся с рябью. Набравшись сил, я разворачиваюсь к берегу. Плыву очень неспешно, наслаждаясь каждым движением. Вот уже хорошо различимы чужие лица. Удивительно, люди на берегу практически не разговаривают друг с другом. Каждый выглядит погруженным в себя. При этом на их лицах нет озабоченности, они кажутся расслабленно спокойными. С иронией отмечаю, что, рассматривая лица, я совсем забыла отметить, кто из этих людей загорает нагишом, а кто в купальнике. Сама я раздета, и сегодня меня это не пугает и не смущает.
  При выходе на берег мне не холодно, солнце жарит в полную силу. Вытираюсь, скорее для того, чтобы к телу не лип песок, и подставляю себя лучам. Сегодня без защиты крема. Прошло уже довольно много времени, и меня удивляет, что никто не ищет меня. Все-таки очень интересно, где же они. Я покидаю пляж. Возле палатки по-прежнему никого. Бродить одной по узким тропкам мне неохота, и немного тревожно. Я иду в палатку. Ложусь и смотрю в потолок. К обеду, который надо бы еще приготовить, они точно появятся. Я могла бы заняться сейчас этим, но не умею пользоваться горелкой. В бездействии непривычно, но удивительно. В палатку пробирается муравей, и тщетно пытается найти выход: уже возле самого порожка он резко меняет направление, оказываясь все дальше от выхода. И так несколько раз. Быть может, его смущает, что возле двери необходимо ползти вверх? Я прикрываю глаза и слушаю. Катер привозит новую порцию белых тел, откуда-то доносятся мелодичные голоса, что-то напевающие дуэтом, лай молодой собаки, резкий окрик: 'Подожди меня', диссонансом разрезающий какофонию звуков. Мне кажется, я бесконечно могу лежать вот так и слушать Жизнь, не являясь ее участником. Но на самом деле позицию наблюдателя легко нарушает появляющийся аппетит или жажда. Можно сколько угодно пытаться укрощать тело, голод все равно даст о себе знать рано или поздно.
  К палатке приближаются чьи-то едва слышные шаги, у входа раздается голос Леды: 'Можно к тебе?'. И, не дожидаясь ответа, она тянет за молнию у двери. Как зверек юркает в палатку, не успеваю я даже открыть рта. Быть может, ей не нужен мой ответ потому что она чувствует мое согласие каким-то иным образом. Я рада ей. Тогда, на пляже, я не решилась рассматривать ее. Теперь делаю это. Она только что из моря, капельки воды разбросаны по телу, ноги покрыты песком. У нее подростковая угловатая и при этом очень ладная фигура. Идеально плоский живот, узкие пока еще бедра и грудная клетка, сама грудь небольшого размера, но на ней возведены броские шоколадные башенки сосков. Если бы не они, она больше была бы похожа на мальчика. Но только пока не начинает двигаться. Природная грация выдает в ней самку даже при коротком, брошенном издалека взгляде. Ошибиться невозможно. От нее исходит запах можжевельника, сконцентрованный на ее коже, будто она была пропитана им изнутри. Белоснежные зубы сильно контрастируют с цветом кожи, они могут напугать своим внезапным появлением. Леда редко демонстрирует зубы, и улыбаясь и говоря, едва приоткрывает губы.
  - Я вижу, ты осваиваешься, сбрасываешь глухие одежды, - говорит она, растянувшись рядом со мной на животе и почти не глядя в мою сторону.
  - Это так заметно? - я понимаю, что она имеет в виду вовсе не мой отброшенный в сторону купальник.
  - Мне да, - отрезает она.
  - Ты не знаешь где остальные?
  - Знаю- она пристально смотрит мне в глаза, вокруг ее глаз разбегаются лучики.
  - Скажешь?
  - Скажу. Пошли прогуляться в мир. Сегодня много туристов приехало. Значит, день рабочий.
  - Что ты имеешь в виду?
  - Музицируют они. Рону здесь зиму коротать. Стрекозу и муравья помнишь? Так вот стрекозой он уже был, не понравилось. Многим кажется, что здесь можно быть стрекозами. Впрочем, это так. Но тогда надо дружить с муравьями. Даже не дружить, а быть для них тоже чем-то полезными. Стрекозы тоже муравьи, только по-стрекозиному. Шут вот уезжает, крылышки отбрасывает и пашет, аки муравей. Чтобы вновь побыть местной стрекозой через год. Но он думает, что все наоборот.
  - Наоборот?
  - Ну да. Что стрекоза он здесь, чтобы быть там муравьем.
  - А ты?
  - Что я?
  - Кто ты?
  - Я Леда.
  - Нет, кто ты, если выбирать между муравьем и стрекозой?
  - Мне не нужно выбирать. Мне повезло, меня не разделили. И я осталась Ледой.
  - Так это твое имя? Не прозвище, как у нас?
  - Да.
  - А почему у тебя это иначе?
  - Все просто, имя мне дали здесь. Там его не было нужды менять. Мир не сопротивляется пришедшему отсюда. Но не все из мира может оказаться здесь. Впрочем, оставлять свое имя за порогом совсем не обязательно. Это, конечно, традиция. Но и свободный выбор. И имя, и одежда, и стереотипы, и взгляд на мир здесь или тают, или укрепляются. Твои тают, причем весьма стремительно.
  - Ты так думаешь?
  - Я так чувствую, - поправляет она.
  Внутри меня загорается свеча с можжевелово-морским ароматом, я медленно нагреваюсь: сначала теплеет моя кровь, затем кожа. Дыхание становится более глубоким. И я сожалею только об одном, что у времени нет кнопки: 'пауза', а есть только кнопка 'стоп'.
  - Не все замершее мертво, - она будто читает мои мысли. - Но все замершее уже не ощущается живым.
  Пламя моей внутренней свечки колышется на ветру. Вот кажется, фитилек настолько накренен, что огонь сейчас утонет в воске, но порыв ветра утихает, и пламя вновь вскакивает вверх, будто тянется к солнцу.
  - Расскажи мне о себе, пожалуйста, - повторяю вчерашний вопрос я.
  - Что ты хочешь знать? - она реагирует точно также
  - Хочу знать твою историю.
  - Истории часто стирают нас сегодняшних, нас настоящих. Они одновременно и наше прошлое, и наши кривые зеркала, через которых мы видим себя сами. А потом, именно такими, показываем другим. Но вечером ты сможешь узнать многое о нас. Мы поиграем в игру.
  - В игру? Какую?
  - Это тоже традиция. Традиция знакомства. Коли ты осталась здесь больше чем на одну ночь, - она хохочет, потягивается, и выныривает наружу. - Увидимся вечером! И исчезает также внезапно, как и появилась.
  После разговора с ней внутри меня все вибрирует от смеси удовольствия, предвкушения, волнения и тревоги. Интересно, что за игра. Последний раз я играла в какие-то игры еще в лагере. Костер, гитара, веселье, а после страшные истории про черную комнату, рассказанные зловещими голосами в девичей спальне. Они так пугали меня, что мне необходимо было избавиться от них. И я рассказывала их после лагеря всем желающим слушать и случайно оказавшимся рядом. Сегодня я не помню ни одной.
  Я сожалею, что не попросила Леду помочь мне с горелкой. Уже очень хочется есть. Решаю хотя бы почистить и порезать овощи, помыть крупу. В общем сделать всю подготовительную перед нагревом котелка работу. Аппетит достигает такой степени, что я решаюсь опытным путем зажечь горелку. Это оказывается гораздо проще, чем я ожидала. Ура! Скоро будет готов обед. За пищей необходимо посматривать, но нарастающие ароматы делают мое присутствие здесь еле переносимым. Кажется, целую вечность я не ощущала такого волчьего города. Теперь я понимаю, что имеют в виду, говоря о нем.
  И вот уже картошка легко протыкается, как приближаются веселые мужские голоса, смешанные с гитарными аккордами.
  'голеньки и босы, ищу фигуры в небе, стоя на камнях
  По колено мне по уши в загадкаааааах....'
   - Ух ты, да вы прямо к обеду! -радостно и удивленно встречаю их я.
  - Какая хозяйственная Принцесса, - не отпуская гитару, дружески обнимает меня Рон.
  - Захочешь есть, станешь хозяюшкой, - подшучивает Пророк.
  - Помельче порежу морскую капусту,
  не знаю любишь ли, но будет вкусно, - вновь оживает гитара в руках Рона.
  Все трое сгибаются от хохота. Шут, чтобы не упасть, хватается за дерево. Пророк сгребает меня в охапку:
  - аааа, Рон, ты зараза...., - ладно, отфыркивается наконец он, пора нам и правда подкрепиться. Музыкальное сопровождение оставим на вечер.
  - Приходила Леда, - вспоминаю я, - говорила о какой-то игре-традиции.
  - Даже так? - Пророк выглядит обескураженным, - значит решено, музыка, а затем тряхнем стариной. А сейчас наливай! И нам тоже есть, чего налить. Он выгружает из рюкзака, который брал с собой, пиво, и только затем хлеб. Надо уничтожать пока не согрелось.
  Я накрываю на стол, и мы приступаем к трапезе. Многообещающий запах не обманул меня. Простая похлебка с тушенкой оказывается волшебной на вкус. Я бы проглотила свою порцию очень быстро, но она обжигающе горяча. Еще и поэтому я медленно смакую каждую каплю. Пива мне не хочется. Такое естественное вчера, сейчас оно вызывает, скорее, отвращение. А для неразлучной троицы это явно не первый алкоголь на сегодня. Уж очень они веселы.
  Трапеза проходит оживленно и весело, ребята постоянно подшучивают друг над другом. Их вчерашняя отчужденность растаяла, и сейчас они выглядят, как трое братьев, говорящих на одном, только им известном языке. Я даже не пытаюсь прислушиваться к смыслу слов, лишь наслаждаюсь атмосферой, витающей вокруг нашего стола. Сейчас мне сложно поверить, что я лишь второй день нахожусь здесь. По моим внутренним часам прошло не меньше недели. Пища и выпивка перекочевывают из промышленных тар в жаждущие желудки, Рон с Пророком отправляются мыть посуду. Из кармана Шута появляется колода карт:
  - Как ты относишься к азартным играм?
  - Смотря, что на кону.
  - Какая ты подозрительная. Сыграем на интерес? А там видно будет.
  - Давай я лучше тебе погадаю?
  - На цыганку ты нисколько не похожа, - он пристально рассматривает меня, почему-то больше всего времени уделяя животу, - да и вообще, а вдруг нагадаешь чего, а мне потом волноваться. В дурачка?
  - Давай попробуем, - я понимаю, что так давно не играла в карты, что даже не помню правил этой незамысловатой игры. Ну ничего, вспомню в процессе, - раздавай.
  Шут тщательно, со знанием дела, тасует колоду, и карты летают от него ко мне, пока их не становится по шесть.
  - Пика, - обозначает он козырь, и задумчиво ныряет к своей шестерке.
  Я заглядываю в свои: четыре козыря, три мелких карты и туз. Неплохо для начала. Козыри в начале игры дают в ней значительное преимущество, и возникает большой соблазн сохранить их у себя до конца игры, особенно, если карты крупные. Но иногда, если вовремя не пустить их в игру, желание их сохранить вынудит брать всякий сброд. В итоге все равно останешься в дураках. Я решаю придержать лишь туза. Когда карты в руках, правила мгновенно вспоминаются. Как и мой способ располагать карты в руке: справа козыри от меньшего к большему, слева остальные карты по старшинству. Мне позволяет это быстро сориентироваться, но внимательному противнику так проще всего 'прочитать' мои карты. Впрочем, сейчас это не имеет никакого значения. Мне не важно, кто выиграет, мне важен процесс.
  Шут пытается мухлевать практически с первого хода. То, подкидывая карты, которых нет на столе. То, путая козырь. То, якобы обсчитавшись, вытаскивает лишнюю карту из колоды. Моя бдительность не позволяет мне оставить незамеченным каждый из его якобы рассеянных трюков. В игре удается держать под контролем гораздо больше, чем в жизни. И правила ясны и прозрачны для всех. Туз можно попробовать назвать шестеркой, но другие игроки тотчас осадят тебя.
  Вскоре чистая посуда и двое мужчин возвращаются в наше пространство. Игра становится жарче. Шут использует амплуа кота Бегемота, даже прижатый к стенке продолжает пытаться настаивать на своем. Время несется вскачь вслед за опускающимся солнцем. Шут, несмотря на свои уловки, снова и снова сдает колоду для новой игры. Ни единого раза не остался в дураках лишь Пророк. Мы с Роном равны в счете.
  - Надо еще успеть искупаться до заката, - изрекает Шут.
  - Смыть свою неудачливость до вечерней Игры, - подхватывает Рон.
  - Да что за игра такая?! - степень моего любопытства достигает максимума.
  - Всему свое время, принцесса. Одно могу сказать, там сложнее мухлевать, - косится Рон на Шута.
  - Ну тогда через пару часов у вас? - спрашивает Пророк
  - Почему у них? - удивляюсь я.
  - Там уютнее.
  - А ты чего не с нами? - оборачивается к нему уже уходящий Рон.
  - Схожу за водой, чуток запаса не повредит.
  - Мне пойти с тобой? - уточняю я.
  - Сам справлюсь, наслаждайся морем. Есть версия, что погода завтра испортится, - он чмокает меня в губы, вытаскивает пустые баклажки, и можжевеловый заслон прячет его от моего взгляда.
  Я беру полотенце, и отправляюсь догонять парней.
  
  15
  Предзакатное море восхитительно. Уже нет необходимости тянуть с собой в воду солнечные очки. Между воздухом и водой почти отсутствует температурный контраст. Тело просто погружается в иную, более плотную и ощутимую среду. К вечеру, несмотря на отсутствие ветра, море взволновано. Я внимательно слежу за приближающимися буграми, готовясь к встрече. За двумя мощными взмахами следует снижение амплитуды. Это передышка перед детским восторгом взлета вверх на качелях. Катание на качелях и волнах объединяет опасность оказаться под ними во время их снижения. Получив однажды такой опыт с качелями, к волнам я отношусь также настороженно. Упустишь момент, и вот тебя уже тащит неведомо куда непреодолимая сила. Поймаешь его вовремя, и гребень толкает тебя вверх, к солнцу.
  Рон и Шут упущены из виду, все мое внимание приковано к движению воды. Вода из синей становится мутно-зеленой, а после - серой, но сейчас она все равно для меня привлекательнее разноцветного каменисто-ракушечно-песчаного берега. Я играю с морем. Море играет со мной.
  Волнение недостаточно сильное, чтобы прервать водное сообщение. Катера почти безостановочно курсируют туда-сюда. Массовый отъезд. Видимо, утром пляж был заполнен как раз такими вот пришельцами одного дня. Но меня затронула магия вчерашней таинственной ночи. Я жду следующей. Да, что там жду! Меня пробирает до костей от предвкушения. Небо еще светлое, но солнце тонет в горизонте. Кто-то говорил мне, что если оно садится в тучу, то завтра жди дождя. Но сейчас туч на горизонте нет. Меньше всего мне бы хотелось оказаться запертой небесными струями в палатке.
  Звезды расцветают в сумраке. Сначала очень медленно, а потом все быстрее. Они не в силах победить солнечный свет, но конкуренция с лунным сиянием в их власти. Солнце каждую ночь покидает нас, но оставляет нам луну с частицей собственного, отраженного от его пронизанной кратерами поверхностью, светом. Чтобы даже ночью мы не забывали о том, что день непременно вернется. Но если и лунный свет упрятан слоем туч, то необходим дождь или хотя бы ветер, чтобы не терять свет даже ночью. Иногда жизнь людей и есть такое существование в ночном беспросветном сумраке. Их пугает дождь, ветер и прочие изменения погоды. Они выбирают вечную облачную защищенность, иллюзию постоянства.
  Южная ночь захватывает власть быстро, почти стремительно. На берегу почти никого не остается, когда я решаюсь расстаться с ласковым теплом воды. Сегодня мне не холодно в этом переходе. Вытираюсь, лишь, чтобы избавиться от лишней влаги. Меня, как магнитом тянет, на оговоренное место встречи. Но отталкивает тоже как магнитом, повернутым обратной стороной, другим полюсом. Я медленно иду уже знакомой дорогой в верном направлении. Где-то вдали, также, как и вчера, появляются огни. Интересно, барабаны и сегодня громко заявят о себе? Я вспоминаю, что ребята обещали, что сегодняшний вечер начнется с музыки. Гитара для меня намного роднее, чем пронзительные барабаны. Огромная часть моей жизни прошла под ее аккомпанемент. Как же быстро она канула в небытие! Но репертуар тех лет свеж в моей памяти, и только и ждет команды аккордов, чтобы воплотиться в песню.
  Я так крепко слилась с морем, не в силах расстаться с ним, что веселье начинается без меня. Все четверо уже здесь, в огне трещат тщательно просоленные ветки, некогда выброшенные на берег, но это потрескивание едва различимо под звуками гитары и нестройных голосов.
  Невольный плеск соленых ресниц,
  Прощальных слов разнобой,
  Светлеют тени дальних границ,
  Где встретимся снова с тобой
  
  Особенная лирика, делающая время приятно тягучим. Я медленно подхожу ближе, плюхаюсь на пенку рядом с Пророком, укутанная в полотенце. По их лицам пляшут тени огненных языков, и они кажется вечными странниками, затягивающими собственную песню в любом ненастье.
  На мое появление никто не обращает внимание, но я знаю, что они заметили меня. Круг замыкается. Все в сборе. Одна песня сменяет другую. Репертуар всем известен, а их квартет сыгран. Я слушатель, но вовсе не пассивный. Я ощущаю себя пятым элементом, вклад которого, на первый взгляд незаметен, но без него не было бы чего-то неуловимо важного. Если смотреть сверху, то здесь по-прежнему квадрат, а если сбоку, то он превратился в пирамиду. Пятый элемент - третье измерение. Я пропускаю их слаженное звучание сквозь себя, тело слегка трепещет, ведомое мелодией, мой взгляд прикован к костру, внутри которого в адском котле полыхают человеческие пороки, приправленные чувствами.
  Ведь мы живем для того, чтобы завтра сдохнуть,
  Мы живем для того, чтобы завтра сдохнуть,
  На-на, На-на.....
  
  Все слаженно замолкают. Слышен лишь треск костра внутри нашего круга. Извне не проникает ничего. Ни звука.
  - Начнем? - Пророк нарушает космическую гармонию.
  Вопросительные взгляды устремляются на меня. Его голос сейчас кажется неприятно скрипучим. Мне кажется, я могла бы вот так молчать всю ночь, или целую вечность. Сейчас это кажется одним и тем же. Я тушуюсь и киваю. Им виднее.
  - Скажите только, что нужно делать? - уточняю Я.
  - Правила очень просты, - продолжает Пророк - это вроде знакомства, только с оттенком местной атмосферы. Ну и с учетом дефицита времени. Тебе, конечно, будет интереснее, чем нам, но чем черт не шутит, вдруг и нам удастся познакомиться поближе, - он усмехается, - в общем.... Надо подумать, чего ты в жизни никогда не делала, какого опыта у тебя еще нет. Допустим, не летала на луну. В этом смысле мы все девственники, и игра зашла бы в молчаливый тупик. Хотя я мог бы рассказать о полетах на нее иного рода, но это совсем другая история.... А если, напротив, у кого-то из присутствующих опыт такой есть, то он рассказывает об этом историю. Условие одно: говорить только правду, стоп слов у нас нет. Готова?
  Я, расслабленная музыкально-таинственной атмосферой, ловлю себя на жгучем интересе и не менее жгучем стыде. Первый наполняет меня энергией нетерпения, второй отнимает дар речи. И все-таки я снова киваю.
  - Ты здесь еще гостья, - включается Леда, - можешь сначала послушать истории других. Если, конечно, мы окажемся в чем-то опытнее тебя, - глядя мне прямо в глаза, хмыкает она.
  Я выдерживаю ее взгляд, и в этом процессе мой стыд куда-то испарятся, а интерес крепнет.
  - А вот нет! - неожиданно заключаю я, - давайте кинем жребий, кто начнет!
  - Лучше считалку, - звучит непривычно тихий голос Шута, - я как раз вспомнил чудесную считалку
   Раз, два, три, четыре, пять,
  ты не бойся колдовать,
  ты не бойся быть собой,
  пусть шумит морской прибой,
  пусть застынет тишина,
  и появится со дна
  луна
  Его палец указывает на себя самого.
  - Ух как получилось занятно, ну что ж, друзья, мне надо подумать, чтобы вас удивить. - Он замолкает на пару минут, - О! Представляете, почтеннейшие, я вспомнил, что никогда не купался в океане.
  - Ну, считай, что на луну слетал, - заключает Пророк после недоуменного молчания, - все мы в этом, похоже, равны.
  - Переход хода, - расшаркивается в мою сторону Шут.
  Я сижу следующей за ним по часовой стрелке. Мы не договаривались о таких переходах, но я не спорю. Мне есть, что сказать.
  - Я никогда не писала стихов, - собираю удивленные взгляды.
  - Даже в школе? Там же задания такие были, - недоверчиво спрашивает Рон.
  - Даже в школе, у меня полная тупость в плане рифм.
  - Ну прям есть куда разгуляться. Я готов поведать о своем поэтическом даре, - включается Шут.
  - И я, - отзывается Рон.
  Остальные молчат. Я думаю, что Леде незачем писать стихи, их должны писать те, кто видит ее. А Пророк меня удивляет своим молчанием, мне кажется, он способен строчить, как из пулемета, матерные частушки вперемешку с философской лирикой.
  - Итак, - Шут вновь привлекает внимание к себе, я, пожалуй, расскажу о первом опыте стихосложения, который отпечатался на мне на всю жизнь. Стих прорезался во мне неожиданно, как зуб. Надо отметить, что в том возрасте зубы все еще продолжали появляться в моем рту, словно грибы после дождя. Мы с приятелем, уж и не помню с какой целью, детскими лопаточками раскапывали во дворе яму, и наткнулись на червяка. Тогда это вызывало восторг: как он изгибался, расширялся и вновь сужался. Мы наблюдали за ним, как зачарованные. А по пути домой я сочинил ЕГО, о чем тут же с гордостью поведал маме. Она оценила мой талант, и вскоре все соседи были знакомы с моим творчеством. Декламирую!
  В земле нашел я червяка,
  И изучил его слегка,
  Пошел к профессору червей,
  И изучил червей сильней.
  Он раскланивается. Кажется, наша реакция не сильно отличается от той, к которой он привык с детства. Пророк сгибается от хохота. Леда достает неведомо откуда импровизированный венок из травы и с пиететом водружает ему на голову со словами: 'Не подозревала о твоих талантах!'. Рон жмет ему руку. А я просто думаю, как это здорово идти к маме с воодушевлением и встречаться с ее восторгом. Кажется, на какое-то мгновение все мы здесь стали детьми, каждый со своей лопаточкой.
  - К профессору я не пошел, и вообще мало что знаю про червей. Все желание сублимировал в стих, - уже с грустной иронией продолжает он.
  - Врунишка, как и все поэты, - нежно и игриво заключает Леда.
  - Позвольте мне, - вмешивается Рон, - хотя после такого фурора моя история будет скучна и прозаична.
  - А это не тебе судить, - парирует Пророк, - к тому же с такой стороны мы тебя не знаем ни капли.
  - Лады, не мне. История простая и примитивная. Когда я был в команде, наш тренер особенно подходил к сплочению коллектива. А может быть, просто был чудаком. И в некоторые разминки, когда мы отрабатывали пас, помимо непосредственно летящего мяча партнеру необходимо было бросить слово, которое он должен был прямо на лету рифмовать. И как-то запало, в раздевалках даже конфликты иногда перетекали в совместное стихосложение, то есть посылали мы друг друга в рифму. Нельзя сказать, что я сам писал стихи, единолично я никогда не пытался это делать, но мой вклад в такие вот странные диалоги стихами, часто был ощутим. К сожалению, детали прошлой жизни стерлись у меня внутри, а записи я не вел, поэтому привнести сюда атмосферу футбольных застенков у меня не выйдет.
  - Ты играл в футбол? - удивляюсь Я.
  - О, да! - отвечает он.
  - Думаешь, почему он Рон? - добавляет Пророк, - это все, что осталось от Рональдо.
  - Это уже совсем другая история, - может и ей найдется место сегодня.
  - Трампам пам, - переход хода, господа и дамы, - вклинивается Шут.
  Наступает очередь Пророка, взгляд которого прикован к огню.
  - Просыпайся, рыцарь печального образа! - почти рычит Шут в его сторону. Пророк вздрагивает и смотрит на нас будто впервые видит.
  - Извините, задумался. Мне очень сложно в этой игре бывает.
  - А, ну да, ты же столетний старик по делам твоим, - вставляет Рон.
  - Ну нет, просто помню больше о том, что делал, а не о том, чего не было. Но кое-что подумалось, глядя на огонь. Я точно никогда в жизни не сжигал книги. Ну, помните, как у Бредбери?
  В ответ все молчат. Я была бы рада, если бы кто-нибудь обозначил 'переход хода', но меня выдает пылающее лицо. Мне есть что сказать.
  - Я хочу покаяться!
  Удивленные четыре пары глаз устремлены на меня.
  - Ты?! - заливисто хохочет Леда, - никогда бы не подумала.
  - Это была ужасная книга, - мямлю я, - однажды мы с мужем...
  - Ты была замужем?! - почти подскакивает на месте Пророк
  - Не совсем, - еще сильнее краснею я.
  - Что значит 'не совсем'?!
  - мммм.... Формально я и сейчас замужем, - кажется история о книге уходит на второй план. Леда первой прерывает тишину:
  - Мне хочется поскрести твою шкурку, чтобы раскопать там еще секретов. Зудящий интерес я давно не испытывала.
  - У меня нет слов, - зло бросает Пророк.
  - А ты, оказывается, не Принцесса, а Королева, - щурясь, выплевывает Рон.
  - Мы же хотели познакомиться поближе, вот и давайте, - мой голос твердеет, - мне не рассказывать про книгу?
  - Отчего же? Жги!
  - Ну вот, - я тороплюсь закончить свой рассказ, выдохнуть и остановить избыточное внимание к своей персоне, - мы бродили по книжному рынку и нам на глаза попался модный, раскрученный, неоднозначный автор. Надо же было составить собственное мнение. Он дочитал до 56 страницы, я оказалась крепче и осилила на 25 страниц больше. А после этого книге был вынесен приговор - она не должна существовать, потому что ничего более мерзкого мы еще никогда не читали. Самое забавное, что сейчас я совсем иначе вижу написанное, не буквально, а в качестве метафоры. И любопытно, что же было дальше. Но шоком выработанный условный рефлекс не дает мне читать ничего этого автора: захлестывает отвращением. Сжигать книги в наше время совсем непросто. Камины стали редкостью, а костер посреди города не развести. Мы истязали книгу: вырывали по страничке и жгли пламенем свечи. Пытаясь так ликвидировать то чувство гадливости, которое переполняло нас. Но чувства не горят в огне. Книга уже была внутри, проглочена как фекалии, которыми активно кормили героев книги редкостные извращенцы.
  Я замолкаю, жду реакции.
  - Ты все-таки очень странная, - заключает Рон, - говоришь об отвращении, а так вкусно рассказываешь, что немедленно захотелось разыскать и прочитать. Хотя может это твой способ уничтожения всего тиража? Этакое послание: 'читай, травись и жги'?
  - Не знаю, но сейчас мне стыдно. Мне понравилось сжигать написанное. Я хорошо помню, как сжигала письма мужа: языки пламени лизали строчки, некогда очаровавшие меня, и крепкие оковы этого очарования разжимались на моих руках. Когда последнее письмо было уничтожено, я скинула их с себя окончательно.
  - А потом?
  - Потом ушла, уехала.
  - Ну паспорт сжечь то ты, похоже, забыла. Придется возвращаться.
  - Не придется. Давайте дальше, - смотрю я на Леду, - мне очень интересно про тебя.
  - Боюсь твои знания обо мне не расширятся, когда я скажу, чего не делала, - парирует она, - но я готова. А вы?
  - Ход переходит к Леде, - торжественно объявляет Шут.
  - Ну что ж, ловлю. Я никогда не лежала в больнице. Ну, впрочем, вы знаете.
  - Ну вот и пошла игра один против всех, да? - тревожно заключает Рон, - я так понимаю, что история есть у каждого. С кого начнем?
  - Вот с тебя и начнем, по часовой стрелке, - отвечает Леда.
  - Эх ма! Так, а что рассказать то вам? Первую? Последнюю?
  - Мне кажется, новизна в любом случае будет только для Герды. Никто же не успел за этот год, я надеюсь, загреметь в больницу? Больные мозоли, в студию! Не ей же одной краснеть перед нами, - предлагает Шут.
  - Мы даже дополнять можем, хочешь? - присоединяется Пророк.
  - Сам справлюсь, - буркает Рон, - тем более, что рассказывать особенно нечего. Спрашивай, если, что будет непонятно, - обращается он персонально ко мне. Я киваю, он продолжает, - не так давно случилась эта паскудная история. Пять лет в этом году будет. Значит, здесь я шесть лет назад впервые оказался. Место это оценил очень, но оно меня будто на прочность проверяло. В общем вся моя жизнь была в футболе. С третьего класса я учился в футбольном интернате, подавал надежды. Большие форвардские надежды. Каникулы тоже проходили на сборах. Отобрали меня в молодежную сборную перед этим вот случаем. Приезд сюда - это был самый первый раз в жизни, когда я оторвался от команды. Одна принцесса меня оторвала, если честнее сказать. Рванул я за ней на край света, вот тут и обнаружилось, что есть еще другая жизнь. Не только футбол. Не менее свободная, яркая, бурная. Принцесса крутила мной, как хотела, требуя доказательства моего к ней особого расположения. И вот ослабленный алкоголем и прочими атрибутами свободы, с бурлящими гормонами во всем теле, я на спор полез на вот тот холмик. Он указал рукой куда-то в темноту. Ты не смотри, что он невысокий, - он обращается ко мне так, как будто я правда могла его сейчас увидеть, - сыпуха на нем. И знал же я это, дурак! Самое страшное, что понимал, на что иду! Еще как понимал! Винить некого. И съехал то я оттуда совсем не сильно на первый взгляд, но как ты понимаешь, медицинская помощь сюда быстро подоспеть не может. Да в общем-то никто и не посчитал, что это требуется. Это уже после обнаружился частичный разрыв ахиллова сухожилия, операция и крест на спортивной карьере. Во всяком случае в футболе, - он тяжело вздыхает, стискивает зубы и продолжает почти шепотом, - возможно, можно было что-то сделать, но я был очень зол. Я не хотел бороться за то, что так легко, по велению дурацкого случая, можно утратить. А может пора перестать врать себе, и я просто устал? Устал от безжизненной жизни, ограниченной бесконечными достижениями. Мне все это стало противным чуть ли ни в один момент, еще до моего неудачного восхождения. Здесь я впервые в жизни почувствовал себя по-другому. Свободным. И, черт возьми, правильно я все сделал, что потащился на горку. Правильно, слышите?! - сила его голоса внезапно усиливается, будто он разгорается в споре с кем-то невидимым, - если бы возможно было все переиграть, я поступил бы точно так же. В топку такую жизнь! В топку блестящее будущее. Гори оно синем пламенем! Нас и тут неплохо кормят, - почти кричит он. А потом резко сдувается, горбится и закрывает лицо руками. Шут подсаживается ближе и дружески похлопывает его по плечу. Рон надрывно сплевывает в огонь и выпрямляется. Силы потихоньку возвращаются к нему. Совсем тихо он заканчивает, - вот что связано у меня со словом 'больница'
  Я молчу. Я не знаю, что сказать. Мне очень грустно.
  - Моя история больниц не обогатилась. Я был там лишь однажды, о чем всем вам, кроме Герды, прекрасно известно, - после очередной минуты молчания включается Шут, - я появился на свет в результате самых неприлично-обычных естественных родов, и на третьи сутки вместе с матерью отправился домой. Примечателен этот опыт тем, что мать произвела меня на свет в Новогоднюю ночь почти под бой курантов. Я- первый ребенок, рожденный в Энном году в городе N. В больнице мне явно не понравилось, с тех самых пор я обхожу их десятой дорогой.
  - Спасибо хоть на твоей можно передохнуть, - включается воспрявший Рон, - у тебя все просто как в аптеке. Все-таки ненавижу я больницы и все, что с ними связано!
  - Моя история тоже донельзя скучна, - присоединяюсь я, - к тому же я плохо ее помню, мне было лет 10-11, когда я оказалась в больнице скорее из любопытства. Но больше рассказать все равно нечего. Тогда я ушла гулять с подругой к ее подруге, не предупредив родителей. Телефонов не было, где меня искать они не знали. Когда я уже сама стала об этом беспокоиться мне было неловко сказать, что пора бы домой, да и играть в чужом доме с двором было очень интересно. Вернувшись уже затемно, я обнаружила такую атмосферу, какой никак не ожидала, сумасшедшая тревога пропитывала все. Я не нашла ничего лучше, как очень быстро переключить внимание со своей выходки на острую боль в животе. У меня богатое воображение: стоило мне только ее представить, как действительно меня начали скручивать нешуточные спазмы. Скорая. Подозрение на аппендицит. К счастью, врачи оказались достаточно компетентными, чтобы положить меня лишь под наблюдение. Я провела неделю в хирургии. Утром и вечером в палату приходили медсестры на перевязку. Отделение было взрослым, но там лежала и моя ровесница после операции. А я была сторонним наблюдателем, сделавшим для себя вывод, что больница не лучшее место, чтобы прятаться от родительского гнева. Вывод неимоверно странный, учитывая то, что родители на время моего заточения превратились в добрых ангелов, выполняющих любые мои желания. Мне даже впервые купили яркую круглую жевательную резинку, вряд ли показанную детям с острой болью в животе, но моя воля была тот момент священной.
  - Однако, - комментирует Шут с совершенно непонятной для меня интонацией, - получается, что ты, Пророк, остался на десерт? Мы то его уже переварили давно, - добавляет он.
  - Скорее, это лишняя рюмка горькой, чем десерт, - поправляет его Пророк, - но так тому и быть.
  Он выглядит непривычно потерянным, глубоко погруженным в себе, каждое произнесенное слово словно взвешивает прежде чем отпустить его на волю.
  - Я сегодня не буду углубляться в подробности, но мне все равно придется забежать немного назад, чтобы было понятнее. Вы не против? - пробегает глазами по кругу, и продолжает, собрав с нас знаки согласия.
  Меня пугает его состояние, мне кажется, что сейчас прозвучит что-то настолько ужасное, что я никогда уже не смогу смотреть на А. прежними глазами. Но несмотря на это я готова слушать, я хочу знать. Он приступает, снова глядя лишь в костер.
  - Может быть это вовсе ненужные детали, но если я рассказываю эту историю, я не хочу, чтобы она казалось плоской. Просто фактом биографии. Это исказит ее значение. И его значение для меня. Мой старший брат опередил меня на двадцать минут в гонке рождения, и это определило многое. Он первым начал ползать, первым заговорил, первым пошел, даже первый зуб у него вырос раньше, чем у меня. Всего лишь на один день, но раньше. Он был заводилой во всех наших детских шалостях, за которые часто попадало мне, чему я был даже рад - родители будто таким образом признавали и во мне такую способность: что-то организовать. Глубоко же внутри себя я всегда знал, что ему не ровня, но тот факт, что именно он мой брат немного поднимал меня самого в моих глазах. Почти все мы делали вместе: он затевал, а я верно поддерживал. Нам никогда не было скучно вдвоем. Когда пришла пора идти в школу, нас хотели разделить по разным классам, слишком разные способности у нас были, но родители добились равенства. Несколько школьных лет я был просто его тенью, но почему-то его заслуги представляли и меня в хорошем свете: учителя относились ко мне снисходительней того, что я заслуживал. В средней школе нашу разность уже невозможно было игнорировать. Впрочем, как и его отличия от основных учеников. Классная вызвала родителей и целый час убеждала их сменить школу для моего брата на более престижную, она пророчила ему блестящее будущее, он справлялся играючи со всем, за что бы не брался. Семейный совет подключил бабушек и дедушек и постановил право выбора оставить за братом. Он отказался наотрез покидать меня. Я до сих пор чувствую свою вину за этот выбор. Орел, ползающий по земле, очень быстро зачахнет от тоски.
  Той весной неожиданно выпал поздний апрельский снег. Мы же отправились утром в школу в легких куртках и туфлях и, несмотря на одежду не по погоде, не смогли удержаться от игры в снежки. Последние в этом году. Сначала свалился я с высокой температурой, он лишь через пару дней. Он вообще очень редко болел. Кто знает, наступила бы болезнь без этой игры, ведь мы болели гриппом, а не обычной простудой, а значит, от кого-то заразились. У нас обоих болезнь разбушевалась непримиримым кашлем. 'Жесткое дыхание. Госпитализировать будем?' - неожиданно родители согласились. До этого случая они всегда лечили нас дома. Через три дня я почти поправился, лишь редкий кашель напоминал о себе. А у брата стремительно развилась пневмония, перед которой врачи оказались бессильны. В тот момент, когда я пошел на поправку, он умер, - последние слова Пророка были едва различимы. А после он закашлялся. Он захлебывается, судорожно вздыхает и снова начинает кашлять. Рон протягивает ему бутылку с водой, но Пророк отворачивается. Через несколько секунд его кашель переходит в рыдания. Леда молча придвигается к нему, кладет руку на его спину, между лопатками. Он всхлипывает все реже, вдыхает все менее резко, и потихоньку все смолкает. Лишь ясно слышен размеренный рокот барабанов.
  
  16
  
  Напряженное молчание пропитывает наш тесный круг. Лишь треск, уничтожаемых огнем веток, делает его переносимым для меня. Мне хочется одновременно возмущенно кричать, рыдать, обнять Пророка и согреть своим теплом, но вместо этого я стискиваю зубы и погружаюсь в свои бессловесные глубины. Там, внутри, мне очень одиноко, но зато я не чувствую ничего: ни боли, ни бессилия несправедливости, ни беспомощной ярости. Внутри меня есть тесно спеленатый младенец, разучившийся кричать и плакать. Я хочу двинуться в мир, но пеленки мягко и надежно стягивают мое тело. Я не полностью теряю контакт с миром: до меня доносятся звуки и несколько размытые изображения, я просто не могу реагировать на все это.
  Словно в тумане отрывается от Пророка и плывет ко мне Леда. Ее теплые руки сжимают мою ладонь.
  - Кажется, Герда очень замерзла с нами, - слышу я ее убаюкивающий голос, - наши истории не прочитаешь по нашим глазам, ведь так? - обращается она ко мне. Я киваю в ответ, все еще не в силах говорить, но хотя бы в состоянии шевелиться, - просто мы не каждому демонстрируем всю их глубину. Думаю, как и ты, - ее глаза смеются.
  Я впитываю тепло ее рук, и моя кожа трескается, осыпается. Лягушачья кожа.
  - Спасибо тебе! - почти выпаливаю я.
  - За что?
  - За то, что услышала мое молчание...
  Взгляд Леды становится блуждающим, а потом она отнимает руки.
  - Не стоит благодарности, ты очень громко молчала.
  - Возможно. Но ты первая в моей жизни, кто заметил эту громкость.
  - Вот одно 'никогда не' и перестало быть таковым, - включается Шут, - это надо бы отметить!
  - Лиха беда - начало, - прибавляет Рон, - знаю я вас, принцесс, и ту космическую скорость, с которой испаряется обычно ваша неопытность, - говорит он с сожалением
  - Знаешь, я была бы рада, если бы ты оказался прав. По-моему, я с такой скоростью обрастаю лишь ограничениями и оправданиями, почему это не для меня, - отзываюсь я.
  Мы снова молчим. Каждый о своем.
  - Дамы и господа, мы запускаем новый цикл? Или на сегодня довольно? - прерывает молчание Шут
  - Пусть Герда решает, - звучит глухой голос Пророка, - я то могу и всю ночь перебирать свою жизнь.
  - Мне действительно слишком тяжело, я не привыкла к такой откровенности.
  - Слушать или быть? - уточняет Леда.
  - Я не знаю, вы делитесь, и я должна, но я не готова открывать себя целиком. Я не хочу, чтобы мои истории звучали здесь, но с удовольствием послушала бы вас еще.
  - Мда, так правда тухленько. Ну что ж, трам пам пам, конец игры! - заключает Шут, и практически не делая паузы, затягивает новую песню. Где-то вдали к гитарным аккордам присоединяется рокот барабанов.
  Я придвигаюсь ближе к Пророку, плотно прижимаюсь к нему и, кажется, наши тела вибрируют в унисон. Внезапно его голос ручьем втекает в широкое русло мелодии, и река наполняется жизнью. Смешиваются холодные и теплые потоки, ворочаются замшелые камни, из-под них выскальзывают донные рыбы. Прежде спокойная река волнуется, бурлит. Вода становится мутной, но стремительной. И утлое суденышко плывет к морю.
  - Я немного пройдусь, скоро вернусь, - шепчу я ему в ухо, - трусь щекой об его щетинистый подбородок, и выскальзываю наружу. Меня манит барабанный ритм, но мягкую мелодию гитары я тоже не готова пока отпускать от себя.
  Я делаю несколько шагов к морю, сажусь на еще теплый берег, отыскиваю Большую Медведицу, ее малую родственницу и Кассиопею - мои небесные ориентиры, и растворяюсь в ночи. Расширяюсь до неба, лечу бризом над волнами, ныряю в лунную дорожку, скольжу по воде, расплескивая искрящиеся брызги. Вздрагиваю от неожиданности. Что-то теплое и влажное касается моего бедра. Удивительно, это кошка! Принюхивается к бедру очень тщательно, обнюхивает голень, переходит к ступням. А потом, будто внезапно приняв меня за свою, сворачивается калачиком рядом со мной, и громко мурлычет. Я прилагаю усилие, чтобы соединить свое представление о кошках с морским безграничным миром, в котором мы обе сейчас находимся. Я тяну к ней руку, чтобы погладить, но она тотчас замолкает. И тогда я решаю не касаться ее ради того, чтобы продолжать слушать ее утробное мурчание.
  Я слышу свой голос и удивляюсь его бархатистости:
  - Интересно, кошка, как ты нашла меня? По запаху? Или просто наткнулась? Как ты вообще сюда попала? Кошки не должны любить море, они ведь не умеют плавать. А, я поняла, ты, как и любая кошка, любишь рыбу. А тут, наверняка, вдоволь всяких рыбьих голов. А еще ты любишь свободу, и может быть она для тебя милее самого прочного дома, - ее мурчание усиливается, будто она одобрительно отвечает мне, и я продолжаю, - я рада, что ты пришла ко мне. Ты не станешь меня судить. Тебе это ни к чему, ведь ты сама свободна делать все, что угодно. А живут ли здесь коты? Может быть у тебя целый выводок котят, и ты ушла от них за глотком одиночества, чтобы вернуть себе терпение к их когтистым шалостям.
  Ее глаза - яркие ночные лучины. Она обращает взгляд на меня, и я понимаю, что мои глаза зажигаются в ответ. Голубым сиянием. Время не имеет значения. Кошка просто всем телом сообщает: 'пора!' и исчезает в ночи также внезапно, как и появилась. Я тоже обнаруживаю, что устала сидеть, и начинаю замерзать. Ракушки больно впиваются в кожу, а песчаные вкрапления набирают в себя холодную влагу. Мне хочется оставаться в одиночестве, но я отчаянно нуждаюсь в человеческом тепле. Я все еще чувствую прикосновения Леды к своей руке, но тепло этого прикосновения рассеяно в ночи.
  По берегу движется свет фонаря. Я не дожидаюсь своего обнаружения еще и человеком. Ночь является надежным убежищем лишь до тех пор, пока кто-то не зажжет свет. Музыка все еще льется за моей спиной, являясь отличной путеводной нитью. Я возвращаюсь. Все на месте. Я молча беру Пророка за руку и легко тяну за собой.
  - Ребята, мы спать, - прощается он. И у костра остаются трое.
  
  17
  
  - Почему я так мало знаю о тебе? - мы лежим в палатке, меня немного знобит, я укуталась в спальник, а Пророку, напротив, жарко, и он остается обнаженным.
  - Потому что мы мало знакомы.
  - Неет, мы мало знакомы потому что я мало знаю о тебе.
  - Ага, а я о тебе прямо четыре тома 'Войны и мира', - улыбается он. Я смущаюсь, понимая, что он прав.
  - Хочешь я расскажу тебе?
  - Честно говоря, не знаю. Мне важнее, какая ты сейчас, чем то что было с тобой.
  - И какая я сейчас?
  - Хрупкая, испуганная, нежная, потерянная и очень притягательная.
  - Я?! Неужели перечисленное тобой может притягивать? По-моему, только вызывать настороженность.
  - Само по себе, наверное, нет. Меня ты притягиваешь, а не твои качества.
  - Это как?! - я неожиданно для себя начинаю злиться, - ты думаешь это какая-то игра, да? А, впрочем, что тут думать, это правда игра. Игра в любовь! В химию! Опыты с крысами! Я слишком стара, чтобы в это играть!!
  - Для меня это не игра...
  - А что? Что это для тебя? Попытка показать жизнь стареющей унылой женщине?! Ты понимаешь, что я намного старше тебя? Это даже как-то неприлично.
  - Да, Герда, я понимаю.
  - Я не Герда?! К чему эта атрибутика, эти прозвища, этот антураж?! Что за этим спрятано? Мне надоело! Я не хочу, я не хочу снова, снова верить!!! - я кричу в голос, отталкиваю его от себя, а он прилагает все силы, чтобы прижать меня к себе и просто держать. Так держат родители, заходящихся в истерике детей. Мы боремся. Я отчаянно хочу оттолкнуть его, выбежать из палатки, спрятаться среди деревьев или в море. Затеряться в безлюдном мире. Но он просто сильнее. Мало-помалу мое тело обмякает. Ярость оставляет меня в одночасье. Он улавливает сигналы моего тела, и всей силой недавнего удерживания судорожно целует меня. В лоб, в мокрые глаза, в уши, в шею. Обе руки обхватывают мое лицо, он разворачивает мою голову, глаза в глаза. Его - полны слез.
  - Я чувствую твою боль. Но здесь можно просто жить. Это не продлится вечно, и даже не продлится долго. И все-таки это не игра. Если конечно не считать жизнь игрой.
  Мне хочется верить ему, и не хочется верить. Мое тело дрожит под его поцелуями, руки уже приготовились к объятьям, но одновременно с этим я замираю, и смотрю на нас со стороны.
  - Давай не будем торопиться. Я очень устала и хочу спать. Утро вечера мудренее.
  - Это только, если ты не сова.
  - Я не сова. И я даже не Герда.
  - Иногда стоит кем-то назваться, чтобы оставаться собой.
  - Может ты и прав. Для меня это слишком много, слишком быстро. Даже если все скоро закончится, - я делаю паузу, - тем более, если все скоро закончится.
  - Осталось добавить, если мы все равно умрем, то зачем жить? - ехидничает он.
  - Да, примерно так я и считаю...
  - Но ты живешь!
  - Я в этом не уверена.
  - Это как?!
  - Ты все равно не поймешь...
  - Я приложу все усилия, чтобы понять, - он смотрит на меня так внимательно, будто видит меня впервые и не может понять, откуда я взялась в его палатке.
  - Я ничего не чувствую, почти ничего. Я конечно почувствую, как мне лечат зубы, но откуда взялся очередной синяк, я не знаю. Часто я иду по улице и мне кажется, что я смотрю про себя кино. Я понимаю, что я это я. Но я не ощущаю себя.
  - Даже здесь?!
  - Я не знаю, я не могу пока понять.
  - Ты чувствуешь сейчас меня? - он приближается ко мне, расстегивает спальник, приникает кожей к коже. Его рука перебирает мои волосы.
  - Да, - выдыхаю я.
  - Тогда прекрати врать себе! - он резко отстраняется, - прекрати жевать мысленную жвачку. Это место предназначено для жизни, и мы здесь живы, оба!
  Его губы впиваются в мои, и я больше не хочу спорить с ним. Пусть мудреным будет утро, а сейчас время для другого.
  
  
  18
  
  Я в большом зале, все места заняты. На сцену выходит Пророк, от него ждут вступительной речи. Зрители взрываются приветственными аплодисментами. Он делает внушительную выверенную паузу и тихо начинает. Полная тишина, его речи ждут, его слушают, его голос впитывают в себя. Он говорит все тише и тише и вот его уже не может расслышать никто из присутствующих, а я краснею от стыда. Я сейчас свидетель его провала. Он никогда не простит мне этого. Сзади я слышу: 'ну и чего полез, если боится сцены', я оборачиваюсь и огрызаюсь в ответ. Я беру телефон и поспешно пишу: 'Я с тобой!'. Я знаю, что он больше никогда не захочет встретиться со мной взглядом. Он будет видеть там свое несовершенство.
  Внутренний толчок выбрасывает меня из крепкого сна. Не сразу понимаю, где я и с кем. Я плаваю в смутном ужасе, как рак, брошенный в кипяток, но еще остающийся живым. В темноте слышен каждый шорох, но сейчас вовсе не скудные ночные звуки проникают внутрь палатки. Совсем рядом слышны яростные заплетающиеся мужские голоса. Я одна, Пророка нет рядом. Картинки проносятся перед глазами: Пророк с ножевым ранением истекает кровью, в мою палатку врываются двое мужчин, крушат все внутри, я царапаюсь, кусаюсь, мычу, но нож раскрашивает ночь алым. Ужас проносится волнами вскипающих лопающихся пузырей по моему телу, зубы начинают дрожать, все внутри ходит ходуном, при этом я сама остаюсь недвижимой. Хочу выйти, но остаюсь парализованной. Сердце присоединяется к зубам в исполнении ударной партии. 'Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, остановитесь!' - проносятся нестройные мысли. Палатку качает внезапным и очень сильным порывом ветра. Все вокруг меня неустойчиво, все внутри меня мечется, и лишь я сама - незыблемая глыба посреди бушующего океана. Ругаются трое, голоса Пророка среди них я не слышу, но я никогда еще не видела его в ярости. Один из них говорит тихо и вкрадчиво, и от этого ужас смешивается с жутью. Два других кричат. Я не могу разобрать слов, кажется я позабыла родной язык. Я просто понимаю, что мне грозит смертельная опасность, что Пророку грозит опасность. Что мы тут одни на краю света, что неоткуда ждать помощи, что может все случиться! Я хочу кричать, звать на помощь, хоть это и бессмысленно, но даже это мне не под силу. Я не владею своим телом, и я просто пережидаю бурю. Мне больше ничего не остается.
  Двое явно готовы к драке, а третий пытается их остановить. Когда его тихий голос звучит, они оба затихают, словно на них вылили ушат воды. Наконец, в их диалоге появляются паузы. Очевидно, что они начинают слышать друг друга. Совсем неожиданно один из них начинает заливисто смеяться, к нему присоединяются остальные, мое напряжение очень медленно спадает. Куда медленнее, чем они удаляются от палатки. Как только мне удается пошевелиться, я выглядываю наружу. Непроглядная темень. Небо затянуто тучами, и когда только успело? Новый порыв ветра бросает пустой целлофановый пакет прямо мне в лицо. Я прячусь назад. Пророка рядом с ними совершенно точно не было, но где же он? Мне очень страшно одной. Но идти его искать еще страшнее.
  Палатка содрогается от ветра. Я чувствую себя Элли, не имеющей сил, чтобы остановить полет домика. Кажется, еще немного, и я тоже улечу вместе с палаткой. Ужас перед людьми сменяется ужасом стихии. Теперь я могу бежать, но палатка мне кажется единственным мало мальским убежищем. Я проклинаю себя, проклинаю Пророка. Зачем я оказалась здесь?! Как я могла послушать его и решится на такую авантюру? Неужели, я такая беспросветная идиотка? Если я выберусь отсюда живой, то никогда в жизни не допущу такого вот неосторожного поступка. Никогда, слышишь, никогда?! Я сама не понимаю, с кем я веду этот диалог. Быть может, с Богом.... И когда мне кажется, что мой ужас достиг той точки, что я просто разлетаюсь на осколки, как словно канонада гремит гром... И через мгновение в палатку проскальзывает Пророк.
  - Где ты был?! - кричу я во весь голос, - я умираю от ужаса!
  - Надо было отойти, - спокойно отвечает он.
  - Надо было?! Тебе надо было?! А о том, что надо мне, ты думаешь?- я колочу его в грудь, - мне надо всего лишь покоя! Тишины! Безопасности! Что я делаю здесь с тобой посреди этого ужаса?? Что?! Ты случайно не знаешь?
  Из меня льются неуправляемые потоки слов одновременно со слезами, буквально выстреливающими из глаз.
  - Я ненавижу тебя! Ненавижу! Зачем я в это ввязалась? Ты меня может чем-то опоил? Или владеешь гипнозом и это такой жестокий эксперимент? Что ты молчишь?! - я перехожу на визг
  - Не знаю, что тебе ответить, - его спокойствие нисколько не меняется. Сейчас меня заводит это еще сильнее.
  - Давай уедем! Сейчас! Прямо сейчас!! Я не хочу здесь оставаться!
  - Это вряд ли возможно, на море шторм, да и ночью здесь никто не плавает, запрещено пограничниками. И вообще приближается гроза. Здесь мы в безопасности. - он делает попытку взять меня за руку, я с силой выдергиваю ее и выскакиваю наружу.
  - Ах так, ну тогда я уеду сама, - слезы катятся градом. Руки не слушаются меня, когда я пытаюсь натянуть свою обувь, я хватаю сандалии в руки и бегу босиком. Очередной порыв приоткрыл луну, и тропинка, ведущая к морю хорошо видна. Оказавшись на берегу я все-таки обуваюсь. Небо над морем расцвечивается разветвленной, как корни векового дуба, молнией. Еще одна, потом третья! Темнота все еще разрезана светом, как сквозь не прорывается чудовищный грохот. Я закрываю уши и завороженно смотрю в ослепившую меня мгновение назад черноту. Раскаты небесные стихают, перетекая в раскаты морские. Волны обрушиваются вниз, создавая небольшой взрыв.
  Земля. Небо.
  Между Землей и Небом - Война!
  И где бы ты не был,
  Что б ты не делал -
  Между Землей и Небом - Война!
  
  Но мой ужас погашен падением волн. Будто в грозивший разрушить меня кипяток плеснули холодной воды. И, наконец, выключили газ. Я, как завороженная, позабыв обо всем, наблюдаю стремительно меняющийся вокруг меня мир. Редкие крупные капли сыпятся с неба. Кто-то наверху повернул кран душевой. Одна капля попадает мне на руку, я пробую ее языком - соленая. Тук - тук-тук - пшшшшшш- тук. Теперь и вода играет собственную партию. Еще один цветомузыкальный дуэт молнии и грома, дождь кажется стихает, капли сыпятся реже, как вдруг стена воды обрушивается из начинающего проясняться неба. В одно мгновение я промокаю насквозь. Бегу назад, спотыкаясь и скользя в стремящихся в море грязных, смешанных с песком струях воды. Я неуклюже подворачиваю ногу и лечу носом к земле, руки автоматически вылетают вперед и острые ракушки впиваются в тело. Ссадины на ладонях, колено сильно ушиблено. С трудом встаю и дальше двигаюсь, еле ступая на ногу. На мгновение мне хочется лечь, поддаться потоку и унестись в море, плыть по течению, поддаться стихии, сражаться с которой у меня больше нет сил. Пугаясь собственных мыслей, я ускоряю шаг, стараясь не замечать боли. Мне бы только добраться до палатки, спрятаться от дождя и ветра, насколько это возможно сейчас. Немного передохнуть. А потом настанет утро. Еще одно утро...
  Стискиваю зубы, собираю всю волю в кулак, и, ковыляя, ускоряю темп, насколько это возможно. Ничего не видно. Направление не отыскать ни при помощи зрения, ни при помощи слуха. Но что-то блеснуло в стороне. Фонарь? Его свет раздробился в потоках воды, но все равно указывает направление.
  - Гееерда, ты где? - оттуда же летит голос А. Я меняю курс, все мое существо устремлено в одну сторону. Я отзываюсь
  - Я тут! - свет движется ко мне, то взлетая выше, то падая вниз. Через минуту он заворачивает меня в полиэтилен.
  - Что с тобой? Ты можешь идти?
  - Я не знаю, - судорожно всхлипываю я, - я упала.
  Ничего не говоря, он хватает меня на руки и очень медленно, выверяя каждый шаг, несет к палатке. Мы, наконец внутри. Зубы стучат, все тело сжимается в комок. Он укутывает меня в кокон из всех вещей, которые только у нас есть и протягивает мне небольшую фляжку.
  - Выпей!
  Мне едва удается это, так сильно дрожит рука. Но после пары обжигающих глотков внутренний жар очень медленно начинает согревать меня. Смертельно хочется спать, но острая боль в колене не позволяет сну поглотить меня. Пророк не спит, но и не смотрит на меня. Кажется, сила напряжения между нами сейчас разрушит последний хрупкий заслон между нами и разбушевавшимся небом.
  - Почему т-ты молчишь? - не выдерживаю молчания я. Зубы по-прежнему стучат, и я слегка заикаюсь.
  - Потому что мне хочется очень громко орать на тебя! А с больными и женщинами так обращаться нельзя, а с больными женщинами тем более! - процеживает он.
  - Да лучше бы ты орал, чем молчал! Извини меня, пожалуйста, - примирительно добавляю я, - я не знаю, что со мной, не знаю, что нашло на меня.
  - Зачем тебе мое извинение?!
  - Потому что мне неловко от того, что вела себя, как истеричка.
  - Ты не как истеричка! Ты и есть истеричка!
  - Возможно. И что?
  - Что что?
  - Что ты со мной тогда делаешь?
  - Не знаю, - он отодвигается еще дальше, - самому непонятно. - Ты от всех сбегаешь да? От мужа убежала. От меня хотела сегодня.
  - Не от всех. Я не бегу от людей.
  - А как?
  - Я бегу от того, что эти люди делают.
  - Ну ну.... И что же я сделал?
  - Ты меня бросил здесь одну. Мне было страшно.
  - Я не бросал. Когда бросают, не возвращаются.
  - Я не знала, вернешься ли ты.... живым, - добавляю я.
  - Но когда я вернулся, сбежала ты. Не похоже, чтобы ты была рада моему возвращению
  - Тогда не была, но сейчас рада. Потому и извиняюсь. Мне правда очень жаль...
  - Расскажи мне про мужа. Почему ты сбежала? Что случилось? Почему не разводишься?
  - Давай не сейчас, я очень хочу спать.
  - Почему не спишь?
  - Мне больно... предательские слезы вновь подступают к глазам.
  - Где?
  - Нога болит. Можешь посмотреть, что там?
  - Могу. Если откопаю ее, конечно, - он словно оттаивает в своей готовности помочь. Все напряжение стирается моей реальной потребностью в помощи. Он крутит мое колено и всячески ощупывает его. - Ничего серьезного, просто сильный ушиб, - выносит вердикт.
  - Ты почти, как врач, - удивляюсь с облегчением я.
  - Да, почти, - гулко бурчит он.
  - Теперь можешь спать?
  Я хочу сослаться на ужас грозы, но обнаруживаю, что грохота больше нет, нет и шума стекающей воды, и порывов ветра.
  - А ты можешь обнять меня? Мне очень одиноко в этом коконе, хотя и тепло.
  Прильнув ко мне, он гасит фонарь. И мой сон куда-то испаряется. Он тоже не спит. - Хорошо, я могу рассказать тебе сейчас про свое... замужество.
  - Давай.
  - И еще я хочу, чтобы ты знал, я знаю, что такое смерть. Смерть самых близких, любимых, родных и важных.
  - Зачем ты мне это говоришь?
  - Я правда очень испугалась за тебя! Здесь бродили какие-то пьяные люди, намечалась драка, я спросонья не сразу поняла, что происходит. Просто утонула в животном ужасе. Я бежала потому что боюсь тебя потерять...
  - Расскажи мне про мужа, - он переводит тему. Или возвращает меня к тому, от чего я так упорно пытаюсь сбежать.
  - Хорошо. Слушай.
  
  19
  
  Он приехал! Недели ожидания тают, натыкаясь на его открытый взгляд. Я удивляюсь, обнаруживая, что позабыла его глаза, пьянящие чертовскими искорками его души. Его запах, и его щетина. Мне все это в новинку. Я стараюсь не думать о том, что ушедший даже заварить для меня чай - это ушедший навсегда. Что уж говорить про длительную разлуку. Пока это чужой для меня человек, к которому мне предстоит вновь привыкнуть. Но моя звенящая радость напевает о неуправляемом желании прыгнуть в эти глаза всем своим существом.
  Я пролетаю через дверные пролеты в поисках прибереженного специально для него шоколада. Брошенный на столе телефон разрезает привычность комнаты, в которой у каждой вещи есть свое закрепленное положение. Унесенный за пределы дома он еще не вернул себе привычное место, и привлекает особое внимание. Дьявол внутри меня замирает, и действует прежде, чем я успеваю что-то понять. Мне известны все его пароли, ничего не стоило при должной внимательности внести их в собственную память. Звонки - ничего особенного. Почта - все спокойно. Смс - мои руки начинают предательски дрожать -полученные лишь от меня. Отправленные - в глазах мутнеет - ясно я вижу лишь одно сердечко на экране. Один смайл, который застилает собой весь мир. Смайл, отправленный не мне.
  Дзынь - раскалывается моя прежняя жизнь, ударившись о твердый кафель реальности. Стекольная пыль оседает повсюду: на абажур и занавески. Дьявол хохочет. Он уже соорудил гигантскую мясорубку, и я наблюдаю, как туда отправляются мои руки, а потом и остальное тело. Винтовой нож в совершенстве расправляется с кожей, мышцами и костями. Ровные макаронины фарша грудой усеивают пол нашего с ним дома.
  Я могла бы закрыть глаза. Я могла бы придумать себе достойное объяснение. Я могла бы затеять спокойный разговор с достоинством королевы. Вместо этого я набираю ее номер еще сохранными пальцами ног. После этого разговора мое жалкое ледяное подобие тщательно собирает мокрой тряпкой стекло и скармливает фарш дворовым собакам.
  Бывают такие временные линии, по обе стороны которых оказываются два разных человека, делящих по прискорбию случая, одно тело. Входил ребенком, а вышел стариком. Я подошла к той линии счастливой замужней женщиной, не верящей своему счастью, а кем я стала за ней, неизвестно. Мне еще предстоит это понять.
  Я возвращаюсь к нему. Он понимает все в один миг, но пока еще пытается скрыть это понимание даже от себя самого. У меня нет прямых доказательств, есть только твердое знание. И вселенская надежда расколоть это знание на тысячу осколков для того, чтобы собрать себя назад. Я задаю вопросы с упорством следователя. Я подмечаю любые изменения интонации, самые мелкие несостыковки. Я разоблачаю, отчаянно веря, что сейчас прозвучит твердое: 'Ничего не было, и больше не о чем говорить!' Чем крепче мои нападки, тем сильнее я нуждаюсь в облегчении опоры.
  Но дьявол внутри него решает иначе. Он сдается под моим напором. Сначала выражение его лица становится все более виноватым. Потом он нападает на меня с непривычной яростью. Становится злым незнакомцем. Совсем чужим, и при этом крепко вросшим в меня инородным телом. Он отодвигается, отползает, оставляя вокруг себя кровавые дорожки и глубокие раны. Так рвется наша связь. Никогда не стоит позволять связи оказаться внутри. Перерезанный канат можно прижечь, забинтовать, мазать антисептиком, держать под синей лампой. Оборванная пуповина заживает очень быстро, и можно найти новые канаты для поддержки в себе жизни. Но если связь внутри, если она становится частью тела, то с уходом другого, мы умираем в страшных муках.
  Я не умерла, ледяной панцирь, окруживший меня после телефонного разговора, остановил кровотечение и унял боль ровно настолько, чтобы я не скончалась от болевого шока. Оказалось, что даже глубокая заморозка не защищает от ощущений разрывающегося тела.
  Я всегда буду благодарна ему за то, что он не ушел после допроса с пристрастием. Что не оставил меня умирать от внезапно открывшихся ран. Мне не на что злиться, я сама прирастила его так незыблемо. Я доверяла ему слишком сильно, я взвалила на него ношу, нести которую ему было не под силу. Но сейчас я хочу лишь смерти всех нас. К счастью, у замороженных фигурок слишком скудные возможности для убийства.
  Несколько месяцев подряд ярость тысячи солнц внутри и айсберг снаружи стремились соединиться и создать прежнюю температуру человеческого тела. Но им это не удавалось. Лава прорывается наружу, пар окутывает меня, и ошпаривает его. Он воет от боли, но стойко переносит ожоги: 'посмотри, как я сожалею....'. Это не имеет никакого значения сейчас. Ничья боль не устранит моей собственной. Боль не лечится болью.
  Я катаюсь на волнах внутренних извержений. Моменты ложного покоя и равнодушия внезапно сменяются взрывом непостижимой силы. И снова. И снова. И снова. Этому нет конца.
  Мы сохраняем иллюзию прежней семьи. Никому не позволено заглянуть за двери нашего ада. Очень зрелые за стенами дома, перейдя порог, мы превращаемся в буйных подростков. Кричим, плачем, деремся, занимаемся сексом, расходимся по разным комнатам, ненавидим друг друга, и не можем друг без друга. То, что разрушило все дотла, одновременно соединило нас прочностью эпоксидной смолы. Никогда не стоит рассматривать лишь явные и очевидные эффекты. Наш тлеющий брак спасен этим потрясением, но цена этому спасению непомерно высока.
  Я хочу отомстить, но боюсь его потерять. Хочу выразить всю силу своей ярости, но боюсь убить. Хочу рассказать всему свету о его предательстве, но мне очень стыдно, что и в семейной жизни я не оказалась особенной. Хочу кричать, но сохраняю лицо. Лицо отказывается сохраняться. На нем появляется сначала небольшая язвочка, которая затем расползается. И вскоре это зияющая рана на моей связи с миром. Уродкой я не рискую выходить из дома. Такие беды может натворить разбуженный вирус герпеса. Внутренний вулкан, проснувшись сам, не оставил шансов спать никому. Огромный шрам на левой щеке заметен всем. И пусть он сгладится со временем, но никогда не позволит мне забыть о том периоде, когда я повзрослела окончательно. Никто не в силах нанести тебе столь глубокие раны, как ты сам.
  К счастью, убив безупречность своего лица, я пощадила себя. Этой жертвы оказалось достаточно, чтобы жить дальше. Жить одной.
  
  Мой рассказ сумбурен, переполнен внутренними образами, сжатыми в пружинами переживаниями, горестным бегством. Я не допускаю мысли, что он может быть понятен Пророку. Но он молча берет меня за руку, и мои ресницы тяжело слипаются. Меня настигает успокоение.
  
  20
  
  Остаток ночи я упрятана в надежное убежище, в котором уютно и безопасно. Проснувшись, я что-то смутно ощущаю, что-то тревожное и необычное. И память начинает подбрасывать мне дозами ночную суету. В просочившихся внутрь палатки лучах сконцентрированный в темноте ужас кажется абсурдным. Чего я так испугалась? Парочки пьяных голосов? Краткосрочной летней грозы? Очевидного и привычного одиночества? Я не понимаю и не признаю ту себя, которая так остро эмоционально реагирует на любой пустяк.
  Снаружи звучит голос Пророка:
  - Герда, я слышу, что ты не спишь, идем пить чай!
  - Иду!
  Вытаскиваю из кармашка палатки расческу и пытаюсь продрать намертво спутанные кудри. Хоть режь! Бросаю это безнадежное дело. Кажется, моим рукам недостает сил. Мне правда нужен сладкий чай. Волосы подождут. Протираю глаза, и появляюсь в чудесном ясном дне. На небе ни облачка. Никаких следов ночного безумия, кроме разбухшей от избыточной влаги земли.
  - Скажи, ночью я впрямь была не в себе? Или все это мне приснилась? - обращаюсь я к Пророку с сомнением.
  - А ты сама как думаешь?
  - Очень хочу верить, что приснилось...
  - Ну так верь, кто не дает то?
  - Но при этом хочу знать правду.
  - Какой-то у тебя противоречивый способ. В чай сахар класть?
  - Ага. Две.
  С опаской беру железную кружку, стараясь не обжечься.
  - Бутерброд мажь сама, вон банка с паштетом.
  Я ем и не могу наестся. Как-то я слышала о том, что все, что организм не досыпает, он доедает. Если так, то мой аппетит понятен. Насытившись, я пытаюсь продолжить разговор.
  - Мы третий день всего здесь, ведь так? А то я уже ни в чем не уверена!
  - Да, третий.
  - Я ужасно устала, просто чудовищно.
  - И?
  - Хочу отдохнуть. Можно я просто полежу в палатке? Ты не против? Или я нужна для чего-то?
  - Лежи. На море все равно шторм, слышишь?
  - Я удивлена, когда он привлекает мое внимание к звуку. До этого я совершенно не слышала плеска волн, а теперь не понимаю, как я могла игнорировать такой сильный шум.
  - Но я хочу какое-то время побыть одна. Ты не обидишься?
  - Обидеться не обижусь, но я и сам подустал после ночного веселья. Часик могу погулять. Все равно надо набрать воды. А потом и сам повалялся бы рядом. Обещаю не трогать тебя. Не приставать с расспросами и прочим.
  - А если мне надоест быть одной?
  - Как надоест, так скажи. Ты ведь не собралась практику молчания выполнять, да?
  - Что это за практика?
  - Пожалуй, лучше не буду тебе рассказывать. Ты и так не слишком разговорчива, - шутит он, - ну, я пошел?
  - Я только на море одним глазком взгляну, а потом вернусь.
  Мне очень любопытно посмотреть, так ли сильно разбушевалось море, как я себе это представляю.
  - Сколько вообще времени? - я замечаю, что солнце достаточно высоковато забралось, - по моим ощущениям при этом не больше восьми.
  - Начало двенадцатого.
  - Ого! Вот это я спала!
  - Перед этим ты слишком активно бодрствовала, все закономерно, как день и ночь.
  - Я пойду.
  Вспоминаю, как вчера падала и хромала. Руки еще немного побаливают, а с ногой будто ничего и не случалось. Удивительно! Как будто сон и реальность на самом деле перемешаны. Впрочем, какое это имеет значение...
  Собираю в пучок по-прежнему непрочесанные волосы и неспешно иду к морю. Передо мной открывается незнакомый пейзаж. Берег усеян обломками веток, пучками водорослей, смятыми пластиковыми бутылками и просто бесконечным количеством разноцветных крышек от этих бутылок. Море то ревет, то ненадолго затихает. Ожесточенно бросается на берег, захватывает его часть своей властью и медленно отступает. Не в его силах растечься надолго, словно река, но делать вид оно умеет.
  На берегу ни души, несмотря на обещающий быть жарким день, а может именно поэтому. Тень деревьев сейчас более привлекательна, чем грязное море. Я наблюдаю за взмахом волн до рези в глазах, а потом отправляюсь назад. В палатке очень душно, хочется скатать дверь в рулон и прихватить липучкой, но тогда нарушится ощущение уединения. Я решаюсь терпеть духоту. Мне хочется уложить происходящее в голове, назвать это как-то, найти в этом себя, понять, что же мне делать дальше, как быть, но вместо этого я снова и снова прокручиваю в памяти вчерашний костер, и мой прикованный к его языкам взгляд, ритмы гитары, руки Леды и объятья Пророка.
  Я оказываюсь в полусне-полуяви. Духота сморила меня, но в то же время я слишком хорошо выспалась, чтобы уснуть снова. Сейчас мне хорошо и спокойно. Кажется, очень давно мне не было настолько комфортно в одиночестве. Я помню все ужасы своей жизни: как надежно похороненные, так и недавние, грозящие вырваться из плотного бетона, но сейчас они не волнуют меня. Только переживший все это может настолько ценить радостный покой. И сознание того, что это пройдет, только придает моменту больше глубины и неповторимости.
  Я напеваю пойманный в своей глубине мотив, и вместе с ним рождаются какие-то слова. Я пою о том, что вижу, даря слова моменту. Я и мое пение сейчас едины. Внутренняя музыка опустошает наполненный ей сосуд, а на дне обнаруживаются строчки. И я просто не верю своим глазам!
  Со мной случилась жизнь,
  Негаданно -нежданно.
  Подкараулив меня у моря.
  Она шипела, шумела, вздрагивала,
  Подкрадывалась, я не слышала.
  Я не видела. Я улетела, а она летела следом.
  Терпеливо ждала первой слезинки,
  Ведь это входная дверь для жизни.
  Ждала дверцу, чуть приоткрытую,
  А дверь распахнулась нараспашку.
  И жизнь ворвалась глубоко,
  Гораздо глубже, чем я могу вынести.
  Вслед за душой попала в пятки.
  Я хочу бежать от жизни, но теперь она управляет моими ногами,
  А не я.
  
  С трудом нахожу в рюкзаке обломок карандаша, и на газете, предназначенной для розжига, записываю свой хоть и белый, но неожиданный и желанный стих. Теперь я нетерпением жду Пророка, мне хочется поделиться с ним своим открытием. Моя тревога нарастает, я ворочаюсь, не в силах удобно устроиться. И он откликается на мой мысленный зов, заглядывая в палатку.
  - Можно?
  - Заходи скорее! Я хочу тебе кое-что показать!
  - Я то думал, что помешаю тебе. Как у тебя все быстро меняется.
  - Да! Сама удивляюсь. Заходи уже!
  Он медленно стягивает обувь, проползает внутрь, застегивает на молнию дверь, пробирается ближе ко мне.
  - Я весь внимание.
  - Я написала стихотворение, представляешь?! Впервые в жизни!
  - Да ладно?! Не может быть!
  - Да! Это все ваша игра! Можно я тебе прочитаю?
  - Может я сам?
  - Ты не разберешь, я сама с трудом понимаю, что тут написано.
  - Ну давай! Ты такая смешная, когда торопишься.
  - Я волнуюсь очень. И боюсь твоей оценки.
  - Ну я не школьный учитель. Спешишь, а сама не начинаешь. Давай, я слушаю.
  Я читаю, пытаясь передать переполняющие меня чувства, не поместившиеся в словах. Читаю и мой голос дрожит. Краснею и прячу глаза. Сейчас я пятилетняя девочка, поставленная на стульчик перед гостями и обязанная рассказать без запинки длинный стих Агнии Барто. Я выплевываю последнюю строчку и с ужасом жду приговора.
  - Уф, - отзывается Пророк.
  - Что значит уф? - почти кричу Я.
  - Если честно, то я мало что понял, - я позорно замираю, - но меня тронуло. Что-то есть в этих строчках, или в том, как ты их читала, особенное. Что-то новое про тебя. В общем мне понравилось, - заключает он.
  Я решаюсь посмотреть в его глаза, ожидая увидеть насмешливый взгляд, но они серьезны и глубоки. Я разрешаю себе выдохнуть, обмякаю. И меня переполняет звонкая радость.
  - Интересно, что еще тут во мне проснется. Даже страшно.
  - Разве страшно просыпаться? По-моему, страшно не иметь возможности проснуться. Тут вообще многие перестают ходить в полудреме. Воздух такой, целительный. Я тоже тут проснулся.
  - В каком смысле?
  - В самом прямом. После той истории с братом я погрузился в странное состояние: ни сон, ни явь. Ни жив, ни мертв. Самое ужасное, что к нему привыкаешь. Оно кажется нормальным и естественным через некоторое время. И уже не помнишь, как было иначе, как было раньше. Я здесь оказался случайно, и если бы не это, то, наверное, так бы и не вспомнил. А теперь я вполне бодр, только появилась у меня одна особенность. Я хорошо распознаю таких вот спящих. И мне хочется сделать что-то для них.
  - Ты сейчас обо мне?
  - И о тебе тоже.
  - Я не первая, кого ты сюда привозил? - я немного оскорбляюсь.
  - Ты первая, кто на это согласился. Но не первая, кому предлагал, да. И я очень рад, что ты не настолько глубоко уснула, чтобы не сдвигаться с насиженного места.
  - Я не знаю, рада ли я. Сначала мне было неловко и тревожно. Потом интересно. Потом я очень сильно злилась на тебя, и теперь успокоилась. Но я не понимаю, что дальше. Я все еще заложница этой дурацкой игры. И нам с тобой предстоит скрывать эту поездку, а я ненавижу врать. И это еще полбеды. Через две недели мы расстанемся. У тебя будет новая игрушка, - уже с обидой заканчиваю я.
  - Мы не расстанемся! - загадочно улыбается он.
  - Что ты имеешь в виду?
  - Нам не обязательно расставаться. Нет таких правил, которые нельзя обойти, было бы желание. И, прошу тебя, не думай пока об этом. Это место не терпит мирской суеты. У тебя еще будет много времени подумать. Хотя бы в самолете.
  - Если я умела выключать свои мысли по требованию. Но у меня так такого тумблера!
  - Не знаю.... Мне кажется, тогда ты не смогла бы написать ни строчки.
  - Тебе то откуда это знать?
  - Знаю и все! Давай немного помолчим, ты не против?
  - А я наоборот хотела поговорить, коли ты пришел.
  - О чем?
  - Да о чем угодно. Расскажи мне что хочешь, расскажи о себе. Или об этом месте. Хочу слушать твой голос.
  - Я могу попробовать, но тогда ты первая. В конце концов это про тебя я почти ничего не знаю.
  - Как это ничего? Я рассказала тебе вчера то, что никому не рассказывала!
  - Я это ценю, но хочу немного другого.
  - Чего?
  - Расскажи, о чем ты мечтаешь? Что для тебя недостижимо сокровенное?
  - Боюсь, это будет очень сложно.
  - Почему же?
  - Я не помню, когда в последний раз мечтала. Я строю планы. А мечты коварны, они дают надежду. Я больше не играю в эти игры. Мечты - это песчаные замки, не выдерживающие не то что вчерашнюю стихию, а даже вылитое на них ведро воды. При этом их сооружение требует немалых затрат. В каждый такой замок я вкладывала немного себя, а они вновь и вновь рассыпались под небесными струями. Пока от меня самой не осталась горсть песчинок и ракушек.
  - Из них можно построить еще один. И укрыть его от дождя.
  - Тогда он окажется в тюрьме этого укрытия. Это я тоже проходила. Нет уж. Если что и строить из песка, то замешивать из него каменеющий раствор. И строить на века.
  - Но тому что так крепко укреплено, непросто изменяться. Песчаный замок можно воздвигать сотни раз, а потом решить слепить куличики. Или просто закопать свое тело в теплый рассыпчатый песок. Или сгрести его в кучу, и съезжать с нее словно на санках. Или создать песочную картину. А бетон, конечно, крепок, но из него никогда вновь не выковырять песок.
  - Хорош философствовать. Лучше расскажи про свои мечты, если ты их так ценишь.
  - Пожалуй, попробую. Я мечтаю о такой свободе, чтобы, когда возникнет порыв, уезжать путешествовать. А, возвращаясь, обнаруживать, что все осталось по-прежнему. Что совсем ничего не изменилось вокруг. Ни срубили ни одно дерево, не снесли ни один дом, никто не уехал. Все чинно стабильно, и по-старому.
  - Так не бывает.
  - Я знаю, что не бывает. Именно потому это мечты, а не планы.
  - Хотя, может быть и бывает....
  - Ты о чем?
  - О воспоминаниях. У меня немного счастливых воспоминаний, но когда все стремительно меняется вокруг, когда я уже проваливаюсь в этот стремительный водоворот, и тогда я могу заглянуть внутрь себя.
  - Ты умеешь это делать?
  - Что делать?
  - Сохранять связь с давно прошедшим.
  - Умею.... И сейчас я думаю, давай правда помолчим, я хочу кое-что вспомнить.
  - Наверное будет большой наглостью тебе это предложить, но мне очень хочется, и я попробую.
  - Что?
  - А ты можешь вспоминать вслух?
  Я пугаюсь его вопроса и мой первый порыв отказаться, но что-то внутри меня выражает согласие.
  - Хорошо. Я попробую. Но обещай не прерывать меня. Сможешь?
  - Я постараюсь
  - Если прервешь, то я больше не скажу ни слова.
  - Договорились!
  Я выдерживаю паузу, собираясь с мыслями. Его история про брата оживила память о моих утратах. И мне кажется впервые я начинаю видеть картинку более объемно: не только как все закончилось, но и как все было в моей жизни.
  Мертвые не умирают. Они остаются в нас, либо питая, либо разрушая нас изнутри. А чаще и то, и другое одновременно. Именно такая история вышла у меня с дедушкой....
  Он был очень разным для меня в разные периоды моей жизни, поэтому воспоминания о нем фрагментарны, обрывочны и противоречивы. Много лет его нет, и я все эти годы была уверена, что ненавижу его так сильно, что хотела бы убить его, но, к сожалению, он уже умер. Как однажды, рассказывая о речке в станице, в которой он жил, я получила такой отклик: 'Ты, видимо, очень любила дедушку?' Тогда он ошарашил меня и вызвал бурный протест. Прошло два года прежде чем я поняла, что это действительно так.
  Я совсем малышка и дедушка держит меня на руках. Пойдем в гости к Борьке! Мы идем в сажок, хозяйственную постройку для свиней. Радостно похрюкивая, к нам подбегает боров. Это еще поросенок, но для меня он огромен. Я глажу его по щетине, на руках у деда мне это ни капельки не страшно. Сажок он соорудил сам, своими натруженными руками. Сам и резал он потом этих свиней. И я никогда не забуду визг пораненного, но еще не заколотого поросенка. Он стоит у меня в ушах. Смертельный ужас. Убить Борьку! Он же так радовался ему....
  Когда казнили кур, мне было радостно и даже смешно. Они еще немного бегали по двору без головы. А потом их замачивали и ощипывали. Я очень рано пристрастилась к этому занятию. И до сих пор один из моих любимых запахов - это запах горящих волос. Он появлялся, когда птицу смолили. Я не сопереживала убитым, не чувствовала их страданий.
  Но свиньи.... Наверное, глубоко внутри я боялась уже тогда, что также буду убитой им. В некотором роде так и случилось. Он убил мою детскую душу.
  Первый год после моего рождения родители жили у бабушки с дедушкой. Чем было вызвано такое решение, совершенно непонятно. Наверное, частным домом, в котором 'ребенку должно быть хорошо'. Я была первой их внучкой. Маме было всего 21, когда родилась я.
  Весь первый год папа и дедушка мерялись силами. В итоге мы переехали к папиной маме, в другой город. Версия мамы такая. Как все было на самом деле, я не знаю. Но только в первый год дедушка держит меня на руках и широко улыбается. Мне все время кажется, что на этой фотографии моя сестра. Что я никак не могла вызывать эту улыбку.
  А дальше каждый год, каждый длинный или короткий возраст мои родители приезжали в станицу. Сначала только со мной. Позже со мной и сестрой. А дальше отправляли туда меня одну. И это были самые страшные дни в моей жизни.
  
  Мы за столом, благоухает бабушкин борщ. Дедушка хрустит огромной долькой чеснока и заедает жидким. 'Я ем лук и чеснок, и никогда не болею' - провозглашает он! 'Бери чеснок, его обязательно надо есть!' Мне жжет, меня тошнит, мне не нравится, но отвертеться от этого очень сложно. Я послушно ем. Отчасти, чтобы быть как он. Я ведь всегда болею. По десять раз в год. Маму чуть не уволили с работы из-за постоянных больничных. Чеснок надо есть, и я ем.
  Еще на столе часто бывает белый лук, который 'совсем не горький'. Мне так не казалось, но его я тоже послушно ела. До поры до времени. Будучи чуть старше, я стану избегать обеда рядом с ним под любыми предлогами. Это будет несложно. За столом дед не задерживается, его ждет масса работы.
  
  Дедушка родился в большой крестьянской семье. Незадолго до войны. И был непохожим на них. Его с детства манила музыка. В музыкальную школу его не пустили, не по Сеньке шапка. Огород, дом, семья, труд - вот главные ценности.
  Учиться уехал далеко от дома, в товарном вагоне, почти без денег. Училище. Институт. Почему-то педагогический. Там и встретил бабушку. И совсем оторвался от дома родного. Хотя был ли он к нему привязан чем-то еще, кроме представлений, что жизнь - это тяжелый каторжный труд, и о себе в ней думать можно только когда подкашиваются ноги? Я не знаю. Но мне горько. Я представляю себе растерянного мальчика, в голове которого играли мелодии жизни в тот момент, когда он пас коров или работал в поле. И только это питало его!
  
  Первый ребенок, мама, родилась, когда ему было 25. Съемная квартира, точнее, даже угол в ней. Бабушка не брала декрет, они оба были учителями и передавали маму с рук на руки между уроками. Через 10 лет детей было трое. А бабушка - уже директором школы. Дедушка оставался учителем, преподавал историю по профилю. И, наконец то, музыку! Был самоучкой, как и в многом другом, но этого хватило. Может быть, тогда он был счастлив? Может быть, когда-нибудь такой период был в его жизни?
  
  Мы с сестрой сидим за столом, окруженные заботой бабушки. И тут шум в сенях. Дедушка приехал. Помню свое недовольство. Каждый раз я гадала, в каком он настроении. Прятаться от него, или можно не бояться? Но сейчас он сияет, в руках яблоки и черный хлеб. 'Я встретил зайку, он вам передал!' Я очень удивляюсь, неужели дедушка умеет разговаривать с зайцами?! Но тогда верю, все еще верю каждому его слову. Как в зайцев, так и в то, что я упертая и 'пороть меня надо!', и ленивая, и противная. Он бурчит часами. Та та та, та та та, та та та. Слова адресованы маме. Сейчас мне удается услышать за ними что-то еще. 'Как ты могла меня покинуть, моя любимая дочка? Как могла выбрать этого безалаберного мужчину? И книги вместо огорода? Я скучаю по тебе, я чувствую себя одиноким. Мне страшно, что и сын скоро покинет меня. Я чувствую себя ненужным никому!'
  Но тогда внутри меня каждый раз отрывалась ниточка, я превращалась в дырявую скатерть, в незаштопанный носок. Я бы хотела этого всего не слышать, но не могла.
  
  Когда их третий ребенок, мой дядя, появился на свет, бабушка решила переехать. Очень далеко, за 1000 км. И так они оказались в станице. Но впервые в жизни у них появился свой дом, учительский дом. Пристанище моего детства, и моя тюрьма. Когда я гостила у них летом, то месяцами могла не выходить за калитку. Мир за забором был таким пугающим. А на самом деле ужас, концентрированный ужас роился как раз внутри. Но замечать этого было нельзя! Потому что в такие моменты мама резко отказывалась замечать меня: 'Ничего этого нет, и тебя нет, если ты так чувствуешь! Дедушка очень нас всех любит!'
  Да, он правда нас любил, это так. Ужас был в том, что он не любил себя. А такие люди способны на самые тяжелые зверства по отношению к любимым. Под маской заботы.
  
  Раньше я думала, что он лишь единственный раз сделал что-то чудовищное. И что именно за это я обижена, и храню ненависть в своем сердце. Все свое детство я очень ревновала маму к сестре, и сестре доставалось всячески от меня. И вот однажды, во время какой-то моей ссоры с сестрой, он просто резко схватил меня за руку и потащил. Во двор, а потом в сарай. Он был взбешен. Уже будучи взрослой, я узнала, что 'всех он просто любил, а мою сестру он боготворил'. Возможно, так он пытался защитить ее. Он был пропитан яростью. В сарае он схватил какой-то ремешок, больше похожий на плетку. И стал меня избивать. По всему телу. Я не знаю, сколько это длилось. Я не помню боли, а только ужас, всепоглощающий ужас. Я не знаю, кто еще тогда гостил у них. Но, кажется, людей был полный дом. Это было чудовищно унизительно. Я не помню, как ушла оттуда. Как попала в дом. Помню себя лишь на закрытом крыльце, моем месте, куда я обычно уходила плакать. Часто туда через какое-то время приходила тетя, у меня дрожал подбородок, а она начинала меня высмеивать. Сравнивала с козлом, который трясет бородой. Так она меня успокаивала, самое интересное, что я и правда смеялась вслед за ней и успокаивалась.
  Так раз за разом я покинула себя вслед за тем, как меня покинули все. Никто мне не сочувствовал. Я была плохой, капризной, эгоистичной и дурно воспитанной девочкой. Я возвращаю себе себя, когда открываю в себе сочувствие к ним всем.
  Какие же чудовища пугали дедушку внутри, что он видел чудовище в маленькой живой девочке? Кто же убил его душу? Его маленького мальчика? Сейчас я сочувствую ему всей собой. Я вижу его таким, каким никогда не видела прежде.
  
  Мы на речке и он учит меня плавать. У него есть несколько способов. Например, сына он учил, обвязав его веревкой. Со мной просто спускается с моста на глубину и поддерживает меня. Несколько раз я ухожу под воду с головой. Но он снова рядом. Мне не страшно.
  Мне не страшно и когда мы идем по льду. Зима. Вдали рыбаки и бесчисленные лунки. А в школе говорили, что это опасно. И можно спускаться только на лед озер. Но дедушка точно знает лучше, ведь он так уверен! Он встречает других рыбаков и с какой-то особенной гордостью говорит: 'Это моя внучка!' Мне неловко, я чувствую себя заметной. Дома он никогда не гордился мной, только критиковал.
  
  Кажется, ему не было места в своем доме. Он был везде, и нигде одновременно. И лишь в двух моментах жизни он присутствовал, как мне кажется, всем собой. Играя на домре и рыбача.
  Домра висела на стене, и очень редко попадала к нему в руки. Не было времени. Но иногда из зала лились звуки, я их не очень любила. Такая музыка была мне не близка, но после игры он оживал. Будто все непереносимое напряжение оставляло его. Я не любила домру, и сейчас не люблю, но тогда я могла любить его. Тогда я его не боялась.
  После рыбалки он возвращался тоже совсем другим человеком. Иногда он ходил с удочками недалеко. Иногда брал бредень и ехал на дамбу на мотоцикле за мальками. Кошки откуда-то знали, где бродит дедушка. И ждали его у калитки. И им всегда перепадала мелкая рыбешка. А потом мама или бабушка чистили рыбу во дворе. Есть ее никто не любил.
  
  На похоронах я узнала, что очень много людей наслышаны обо мне и сестре от него, а особенно обо мне... И только хорошее.
  Он часто говорил: 'Я не пью, не курю, ем чеснок и поэтому никогда не болею!' Он умер в 62, от третьего инфаркта. На самом деле не болея простудными заболеваниями, в 58 он первый раз свалился от сердца. Не переставал работать за десятерых, его сердце остановилось на огороде.
  Он говорил: 'Вы все без меня умрете!'. Прошло около 20 лет. Я жива.
  
  Мы так нелепо расстались с ним. За несколько дней до своей смерти они с бабушкой приезжали к нам. В квартире летали мухи. Он начал возмущаться и настаивать, чтобы я их перебила, на что я с подростковым протестом ответила, что они живые и убивать их я не буду. Он назвал меня дурой и уехал. Больше мы не виделись.
  
  Через несколько лет после его смерти бабушка нашла стихи, адресованные каждому из нас. Людям, ради которых он жил. В том, что написано для меня было много указаний: 'Помогай бабушке, родителям, друзьям и трудись, трудись, трудись, не надо лениться' Возможно, там было что-то еще, этого я не помню и никогда уже не узнаю. В порыве гнева я сожгла этот листок. Я думала, что смогу так вытравить боль из моего сердца. Наивная!
  
  На похоронах я впервые видела бабушку плачущей. Мир рухнул.
  Я о многом не хочу вспоминать вслух. И пусть это останется только внутри меня. Хруст снега под ногами. Шахматы. Песни и стихи. Арбузы. Горох. Поехали на речку! Мотоцикл с коляской. Прополка. Картошка. Очки. Кабинет истории. Москвич. Рыболовные крючки. Сидр. А для бабушки есть? Больница. Ожидание скорой. Звонок и несъеденный ужин.
  
  В какой-то момент своего рассказа я забыла о его присутствии, так глубоко погрузилась в себя. Что-то неимоверно прекрасное оказалось в том, чтобы открывать свои глубины кому-то живому. Он сдержал обещание и ничего не говорил, не прерывал меня. И, кажется, даже не шевелился. Но, когда я останавливаюсь, он берет меня за руку. И я благодарна ему за это. Я поднимаю глаза, он ласково улыбается.
  - Знаешь, я слушал тебя и вспоминал своего дедушку. И кажется его колючая щетина натерла мне щеку. А потом я думал о брате, о том, как здорово нам было вместе. И ведь многие никогда не узнают, какого это, быть близнецами.... Спасибо тебе...
  - За что?
  - За то, что доверилась мне. После вчерашнего я ждал красиво льющейся речи, но не ожидал, что столько моих собственных картинок появится во время твоего рассказа.
  - Вспоминать для меня - это как перебирать четки, нанизанные на нить моего возраста. Каждая бусина для меня особенная, а со стороны это просто кругляши, почти одинаковые и по форме, и по цвету. А я, держа каждую в руках, будто ныряю внутрь. Но я соврала, что они остаются неизменными. Они постоянно меняются. Даже сами четки: новые бусины нанизываются, некоторые старые истончаются и пропадают. А, заглянув в каждую привычную, никогда заранее не знаешь, что нового можешь там отыскать. В мире нет ничего неизменного. И даже бетон меняется. Да, песок из него правда не достать назад, но бетон тоже можно раздробить, и применить в меру фантазии. Или просто подождать, пока он растрескается сам, от времени. Или через него пробьется питаемая светом трава. Живое всегда побеждает мертвое, а мертвое уступает дорогу живому.
  - И кто из нас еще философ? - смеется Пророк, - не знаю, как ты, а я адски хочу есть. Твоя история напомнила мне, что я жив. А живые люди испытывают голод.
  - Я тоже не откажусь от обеда. Или это уже будет ужин?
  - Его еще приготовить надо. Точно ужин. Я вчера купил картошки, можем сварить ее и открыть рыбные консервы.
  - И на запах рыбы сбегутся местные коты?
  - Какие коты? Здесь нет никаких котов, только собаки.
  - А вот и есть. Вчера со мной на берегу сидела кошка! - Пророк смотрит на меня с большим удивлением.
  - Кажется, я понимаю, почему в тебе открылся творческий поток?
  - Почему же?
  - Давай все же утолим голод, а после я расскажу тебе местную байку об этой кошке.
  - Заинтриговал!
  - Это я умею. Пойдем чистить картошку!
  
  21
  
  На запах консервов действительно стекаются коты, только в человеческом обличье: Рон и Шут.
  - А для голодных тварей место у очага найдется, - жалобно заводит Шут?
  - Прошу, - делает приглашающий жест Пророк, - но с вас завтра прощальный ужин.
  - Из водорослей что ли?
  - Неа, из мидий. Герда, ты пробовала мидий? - обращается он ко мне.
  - Конечно, магазинных.
  - Ну вот это совсем не то. Если эти товарищи сподобятся мне помочь, то хороший улов свежайших черноморских мидий нам обеспечен. Ими, конечно, не объешься, но суть не в этом.
  - Мы согласны, но только банки консервов здесь будет маловато, - торгуется Шут.
  - Поройся в рюкзаке, нам то всего один день здесь остался.
  - Хотя есть консервированную рыбу, сидя на морском берегу, неимоверный абсурд!
  - Если ты к мидиями добавишь улов барабули или хотя бы бычков, то завтра у нас будет не прощальный ужин, а просто пир.
  - Поживем увидим, - процеживает Шут, ловко вскрывая абсурдные банки.
  Ужин проходит в полной тишине. Посуда вылизана. Я напоминаю Пророку про кошку.
  - О, ну если наши товарищи в сборе, то лучше передать им право рассказа, у Рона, например, свои счеты с этой кошкой.
  - Вот и не буду я ничего про нее, - буркает он, - в смысле с этой кошкой? Ты встретила кошку?
  - Скорее она встретила меня. Но, да, мы встретились, - отвечаю я.
  - А у меня нет с ней никаких счетов, и я хотел бы их поиметь. Поэтому, с удовольствием расскажу о ней, - встревает Шут.
  - Только не очень витиевато, я и так уже в огромном любопытстве.
  - Ну это кааак пойдет. Может сначала раскурим трубку мира? Кошки не любят суеты.
  По кругу отправляется приправленная сигарета, и выжатая как лимон, освобождает пространство для долгожданной истории из жизни кошачьих.
  - История, которую я сейчас расскажу большинству ее хорошо знающих, основана на допущении, что кошки здесь не живут. А также на неискоренимой потребности сохранять веру в мистическое. Давным-давно, когда нога человека еще не ступала в эти благословенные края, здесь было царство шакалов. Они собирались по вечерам и пели свои пьяные песни. А днем разбредались по одному, и никто не слышал шакальих голосов. Но стоило еще какому-нибудь из лесных животных приблизиться к их кругу, как оно оказывалось разорванным на куски. И вскоре все живое стало избегать этих мест. И тогда шакалы стали поедать друг друга. Каждый вечер они бросали жребий, и в жертву стае приносился один из соплеменников. И вот однажды в этих краях появились люди. Это были два беглых каторжника, почти замученные до смерти адским трудом. По счастливой случайности им удалось затеряться в лесу при строительстве дороги, и они пробрались через глухой лес, потому что ничего на свете их не пугало сильнее, чем рабство. Если бы они знали о шакалах, их бы и это не остановило. Умереть на свободе казалось им привлекательным занятием.
  Естественно, в первую же ночь шакалы учуяли людей, и приготовились сытно поужинать. Страх перед человеком был неведом этой стае, победивших всех соседей, и они смыкались адским кольцом, не оставляющим беглецам возможности сбежать вторично. Добыча была уже на ладони. Люди обнаружили себя в окружении десятков глаз, и наполнились ужасом. Они приготовились сражаться, но силы явно были не равны. Огня у них не было, они лишь обзавелись палками, которыми и собирались крушить врагов. И вот оборонительные позы приняты, надежда почти потеряна, как рядом с ними раздается возмущенное мяуканье. Люди с огромным удивлением обнаруживают рядом с собой серую невзрачную кошку. Они ласково пытаются посадить ее на дерево и объяснить, что ей грозит опасность. Но кошка упрямо прыгает вниз и вновь садится посередине. Люди верят, что инстинкты вовремя позволят ей сбежать, как вдруг понимают, что они тоже могут забраться на деревья, и шакалы не достанут их там. Сказано - сделано. Они лезут на деревья, и теперь кошка взбирается за ними. Тем временем шакалы приближаются и кольцом смыкаются вокруг деревьев, на которых сидят беглецы. И тут происходит невероятное. Кошка еще раз возмущенно мяукает, а потом внезапно налетает гроза. Молния бьет в одно из деревьев, которое загорается. Шакалы в ужасе разбегаются, а людям удается сохранить огонь, и выжить здесь с его помощью. Стая шакалов никогда не рискует больше приблизиться к этому месту, а вскоре о них и вовсе остается только пара особей, ушедших глубже в лес на поиски пропитания.
  После встречи с кошкой одному из людей начинают сниться странные сны, наполненные предсказаниями, связанными с этими местами. О том, как здесь начнут прятаться несколько дезертиров из армии. А потом одна пара враждующих семей найдет здесь себе приют. Второй же человек в каждую грозовую ночь начинает переживать нечеловеческий ужас, и вскоре сбегает отсюда в город, туда, где можно надежнее спрятаться от грозы. Гроза становится для него страшнее заключения.
  Многих из позднее появившихся здесь навещает кошка. Она больше никогда не появляется, если людей больше одного. Эти встречи заканчиваются по-разному: или человек открывает что-то новое в себе. Или начинает переживать панику, прежде ему незнакомую. Последствия этой встречи нельзя предугадать, но если кошка встретилась тебе здесь, то твоя жизнь никогда уже не будет прежней, - заканчивает Шут таинственным, почти шипящим голосом.
  - Любопытная история, - удивляюсь я, - уж не знаю, что за кошка встретилась мне, но кажется во мне действительно что-то изменилось. А за что ты обижен на кошку, - спрашиваю я Рона?
  - Так я ногу повредил как раз после этой встречи! - в сердцах отвечает он.
  - И ты хотел бы все отмотать назад? Вернуть все, как было?
  - Конечно, да! Ты еще спрашиваешь!
  - А я ничего не хотела бы вернуть назад, - с грустью обнаруживаю я, - хотя мое прошлое было куда содержательнее настоящего.
  - Э-й-ей, мы же можем и на свой счет принять, - оскорбляется Шут.
  - Вот этого не стоит делать, с вами мне очень хорошо, но и это кончится.
  - Представь, если бы это длилось вечно? - отвечает он, - или хотя бы как у кошки, в девять жизней.
  - Наверное особенность кошек, что они проживают каждую из девяти жизней так, словно она единственная.
  - А людей - что они проживают единственную так, словно в запасе еще восемь, - парирует Шут.
  Я думаю о том, что у меня это именно так. Я, то излишне осторожно, тяну время, упуская жизнь. То бездумно бросаюсь в ее поток, не замечая кручин и водоворотов. И, наверное, уже никогда мне не найти чего-то среднего. Просто потому, что мне не суждено было родиться кошкой.
  - Какие планы у нас на сегодня? - перевожу я тему.
  - Чего бы ты хотела? - спрашивает Пророк.
  - Вчера мне понравилось, но в то же время было слишком интимно. И вчера меня манил ритм барабанов. Их можно послушать немного ближе? Кто вообще на них играет?
  - Там разные люди, у них своя культура. Шумные они, короче. Но если тебе интересно, пойдем поглядим. Они собираются с заходом солнца, им нужна темнота.
  - Для чего?
  - Цветомузыку устраивать. Играть с огнем. Какая может быть игра с огнем при свете дня?
  - Ночь наполняется планами, - ерничает Шут, - а нас с Роном возьмете?
  - О, а вы прям детки малые, с каких это пор вам нужно приглашение?
  - С тех пор, как у нас тут жених и невеста тили-тили-тесто...
  - Хватит! - неожиданно резко обрывает его Пророк, - нам всем пойдет на пользу барабанный ритм, кажется.
  - Я ненадолго в палатку, до тех пор как темнеть начнет, извините меня, - внутри меня зудят обрывки мыслей, я хочу остаться в одиночестве, чтобы собрать их в кучу. А еще мне кажется, что назревает конфликт, и я не хочу быть его свидетельницей.
  - Лады. До первой звезды можешь быть в укрытии, а потом станем нежданными гостями, - еще более язвительным тоном комментирует мой уход Шут.
  - Я думаю для них все гости жданные, - миролюбиво добавляет Рон, - но я с вами все равно не пойду сегодня. Почему-то тоже хочется тихого вечера. Быть может, после ночной грозы. Так что вы уж как-нибудь без меня.
  Я прощаюсь с ним на сегодня и ныряю в свое одиночество. Неясное томление переполняет меня, и вдруг я понимаю, что из меня вновь рвутся строчки.
  Тишина. Безлюдье. Ветер. Шелест листьев. Звон ручья.
  По затерянным тропинкам бродит где-то тень моя.
  То несётся из под палки в беспросветный темный бор,
  То крадётся тихо тихо, чтоб во тьме разжечь костёр.
  Затаится вдруг в овраге, молча воя на луну.
  И покатится по свету, разнося с собою тьму.
  Ею путник заворожен, сбит с проторенных дорог.
  С нею каждый осторожен, кто хлебнул своих тревог.
  Кличут смертью, злой судьбиной, переменчивым крестом,
  И никто не разглядит в ней потерявшую свой дом.
  Где-то есть в лесу избушка, где-то ждёт ее покой,
  А пока бежит по свету, притворяясь всем живой.
  
  Я освобождаюсь от слов, и вновь могу свободно дышать. Внутри меня они были ворохом обрывков, а выбравшись наружу связались в стройные рифмованные строчки. Внутри они не давали мне покоя, а теперь мое былое беспокойство может быть видимым для всех, кого я могу принять в читатели. Но, даже если я останусь единственным свидетелем существования этих строк, они все равно уже рождены, и назад для них нет дороги. Я читаю написанное снова и снова, и образы тускнеют, становятся почти прозрачными, и, наконец, тают в воздухе. Тьма наполняет палатку. Я беру фонарь, и выбираюсь в пока менее плотную внешнюю темноту.
  
  22
  
  Пророк тихо сидит возле палатки. А я была уверена, что я здесь совсем одна. Я делаю приглашающий жест, и он безмолвно и почти беззвучно встает и идет следом. К вечеру море снова расшумелось. Кажется, если мы заговорим, то не сможем услышать друг друга. Наверное, это не самая лучшая ночь, чтобы слушать музыку. Но у нас их осталось не так много, да и аккомпанемент моря - не самый худший для ударных инструментов.
  Нам некуда спешить, и мы движемся очень медленно. Но дело не только в ненужности спешки. Мое тело подчинено какому-то новому ритму. Даже сердце стучит иначе. Более ровно, но и более гулко. Я слышу его стук, он чем-то похож на тиканье часов. Пророк останавливается и притягивает меня к себе, тянется губами к ушной раковине, и нежно прикусывает мою мочку, будто предупреждая о чем-то. А потом выдыхает в меня вопрос. Он ужасает меня, я отшатываюсь от него, и почти кричу в ответ: 'Мы не будем говорить здесь о будущем, слышишь?!' Он смотрит на меня с удивленным испугом, нахмурившись и уйдя куда-то глубоко в себя, будто принимая какое-то очень важное и срочное решение, а затем решительно идет вперед. Туда, где мелькают огоньки. Не обращая ни малейшего внимания, следую ли я за ним. Я плетусь следом, как послушная комнатная собачонка, для которой не потерять из виду хозяина - самая главная задача, единственный шанс снова вернуться домой.
  Мы так близко к огненным людям, виртуозно крутящим его в руках, что меня охватывает волнение. Те, кто подчиняет себе пламя, кажутся мне небожителями. Мы у подножия Олимпа. И будут ли боги достаточно милостивы к нам, чтобы позволить взобраться на вершину? Пророк решительными шагами следует к разожженным прямо на берегу кострам, и плюхается возле одного из них. Я несмело повторяю за ним. На нас никто не обращает внимания. Быть может здесь именно такие порядки? Я решаю наблюдать за происходящим и реагировать по ситуации, но чувствую себя очень неловко. Я вздрагиваю. Кто-то подошедший сзади закрыл мне руками глаза.
  - Я так и знала, что ты придешь сегодня сюда, - звучит бархатный голосок Леды. Все мое напряжение оставляет меня, я будто заряжаюсь ее теплым спокойствием.
  - Откуда интересно?
  - Они вчера манили тебя, эти звуки, твое тело пульсировало в такт им.
  - Как ты это могла заметить?! Тем более в темноте?
  - Ну почему же в темноте? Горел костер. И вообще я наблюдательная.
  - Я рада, что ты здесь, - говорю я, глядя прямо в ее затейливые глаза
  - Еще бы! - смеется она, - ваш медовый месяц подошел к концу? - кивает на Пророка.
  - Я не знаю, что с ним.
  - Конечно, знаешь, - отрезает она, - непросто быть так близко, да? - обращается она к нему.
  - Что ты вообще знаешь о близко? - зло процеживает он.
  - Я знаю об этом все, - кажется, что железные опилки, которые летят от него сейчас во все стороны, подлетая к Леде, соединяются в причудливую, необыкновенной красоты фигуру, выстраиваясь вокруг невидимого магнита, - даже о том, как больно уметь любить. Больнее этого только одно - не уметь любить.
  - О чем ты вообще?! При чем тут любовь?
  Вместо ответа она протягивает ему что-то небольшого размера. Кажется, это камень. Он вспыхивает, но плотно сжимает его в своей руке. Молчит. Бросает на меня осторожный взгляд. Встречается с моим настороженным. Наши глаза разговаривают. Обменивается картинками. Такими разными. Такими неподходящими другу другу. Но через время оба наших взгляда теплеют. Он подходит ближе, плюхается рядом, подносит сжатую руку к моей руке и раскрывает ладонь. Там действительно камень, состоящий из нескольких пород. Он необычной формы, и весь изъеден морем. Он вкладывает его в мою руку и сжимает ее своей.
  - Она знает, чем вернуть меня в настоящее, - благодарно кивает Леде, и продолжает, - когда-то мне казалось, что я умею любить только камни. У меня образовалась целая коллекция минералов, и я наслаждался, грея их в своих руках. Когда камень нагревался, то он начинал казаться мне живым, тем, кто может меня согреть, но это было всего лишь мое собственное тепло. Камни очень отзывчивы к теплу, они могут некоторое время сохранять его, наполняться им, но внутреннего огня в них нет. Они мертвы. А я любил камни. Да я и был камнем. А она, - он снова бросает на Леду взгляд, - согрела камень во мне.
  - Да не был ты камнем, хоть и считал себя им!
  - Спасибо тебе, - нежно обращается он к ней, - и за тогда, и за сейчас. Я теперь могу быстро раскаляться. Спасибо, что остудила.
  - Ты сам остыл, я лишь напомнила, что ты это умеешь.
  - Тебя непросто благодарить, - виновато улыбается он.
  - Вовсе нет! - игриво отрицает она.
  Обращенные друг к другу мы не заметили, как вокруг прибавилось народа. Мы обнаруживаем себя почти в центре 'зрительного зала': зевак и наблюдателей. И представление, кажется, готово начинаться. Ритм звучит откуда-то из темноты. И мне совершенно непонятно, сколько же рук вовлечено в это звучание. Что-то внутри меня поддается собранным в соцветие звукам, и колышется, словно огонь на мелькающих повсеместно факелах. Мне хочется поддаться этой разбуженной внутренней мелодии, пойти за ней, как я издали слышу шум волны. Пшшшшфффф. И стекаю следом. Мое внимание беспорядочно переключается между огнем и водой, ни в силах удержать их обоих, увязать их в одну картину. Две неуправляемые стихии аннигилируют друг друга внутри меня. Амплитуда возгорания и затухания увеличивается, подгоняемая нарастающей грохочущей феерией. В какой-то момент внутренний пожар уже не потушить всего лишь одной волной. Я взлетаю, понукаемая телесной вибрацией, хохочу неистовым, незнакомым смехом. Кажется, десятки взглядов направлены на меня, подсвеченную софитами, и одновременно никому нет дела до моего полета. И, как только меня готова накрыть с головой гораздо более высокая волна, достаточно сильная, чтобы выбросить меня на берег, протащить головой о камни, ко мне присоединяется Леда. Теперь мы вместе распространяем мистический смех, и ее пронзительная горячая дрожь поддерживает мою.
  Я была первой упавшей костяшкой домино в казавшейся прочной и незыблемой конструкции. Мой импульс не значил бы ничего, если бы Леда не полетела вслед за мной. Но, усиленный ею, он распространяется на всю фигуру. Зрители летят. Начинается шабаш. Олимп, наполняясь звуками барабанов, превращается в Лысую гору. На землю спустилась Вальпургиева ночь.
  Горел костёр, обложенный камнями.
  Не вырваться огню за крепкий круг,
  В нем бревна становились угольками,
  Его кормили вновь, чтоб не потух.
  
  Костёр нас грел, давал в ночи надежду,
  Был маяком в июльской душной мгле.
  И зачарованно срывали мы одежду,
  Летя над ним как будто на коне.
  
  Он обещал, что время бесконечно,
  Что пламени язык везде живуч.
  Не ведал он, что власть его беспечна,
  Не пережить ему могущественных туч.
  
  Вода лилась, струилась и шумела,
  Дарила жизнь и отнимала жизнь,
  Погасла страсть, и, замирая, тлела,
  Моля: "Хоть на минуту задержись!"
  
  Горел костёр под звёздами столетий,
  Сжигал дотла витающий эфир,
  Струились в нем восторги междометий,
  И вновь стремились в равнодушный мир.
  Я больше не слышу шума волн, не слышу барабанов. Не слышу ничего вокруг. Этому нет места во мне. Я затоплена другими звуками. В моих ушах пульсирует голос Пророка: 'Ты выйдешь за меня?'
  
  24
  
  Внешний мир стучится о мое тело холодом и светом. Я, поеживаясь, лениво открываю глаза. Кажется, именно так, в одиночестве, я проснулась всего лишь два дня назад. Два дня... Я с трудом помню себя вне этой палатки, без свободного сумасшествия этих холмов. Я точно знаю, что другая жизнь у меня была, но мне сложно ощутить это. Быть может, вернувшись назад, мне будет также сложно поверить, что я была здесь. Настороженно приглядывалась. Каменела и замирала. Дробила топориком для рубки льда свое одиночество. Бродила нагишом. Закатывала истерики. Проверяла свои силы. Пугалась до смерти. Впадала в экстаз. Терялась и находилась. Проклинала тех, от кого не могла укрыться. Доверяла. Отталкивала. Ненавидела за то, что уходят, когда отталкиваю. Встречала восход луны. Просыпала рассветы. Жила.
  Моя память неспешно выгружает в меня события вчерашнего дня, они просачиваются внутрь, а наружу рвутся междометия. Внутренний диалог переполнен стыдом и восторгом одновременно.
  - И это я?! Как же мне теперь в глаза смотреть остальным?
  - Вот так! С вызовом и гордостью. Представляешь, как они удивлены?
  - Кто они то? Тебя и не видел то вчера никто!
  - Меня Пророк видел.... Пророк, - что-то острое вонзается в память. Случайно проглоченная игла, - где он? Мы точно возвращались вместе. Я заливисто хохотала, а он держался сдержанно и чинно. Я впивалась в его губы, а они превращались в бесчувственные деревяшки. Я бросалась ему на шею, а он мягко, но уверенно отодвигал меня. Он проводил меня, и сказал, что сейчас вернется. Я уснула. Просто провалилась в целительный сон. Черная туча курсирует по безоблачному небу, так и норовя закрыть собой солнце. Тревога на фоне детской радости свободы. Я отправляюсь на поиски.
  У наших приятелей тишина. На пляже тоже никого из них нет. Успокаивая себя тем, что плохие новости приходят быстро, я бросаюсь в угомонившееся море. Плыву быстро и энергично, смывая с себя тревогу: ничто так не возвращает чувство контроля над собственной жизнью, как разрезаемые собственным телом пласты воды. Если бы только я могла также уверено плавать в своих чувствах.
  Лето вернулось в своих самых ласковых проявлениях. Штиль и ясная погода вновь усыпали берег отдыхающими-однодневками. Их манит здешний мир, но им слишком страшно слиться с ним ночью. В этом соединении они боятся встретиться с собой.
  На берегу моя тревога возвращается. Она ждет меня у кромки моря, словно резиновые сланцы, не предназначенные для плавания. Окутывает меня своим шлейфом и гонит, как бешеную собаку. Мне нужно найти Пророка! Я не задаюсь вопросом, для чего. Или, что я буду делать, когда встречусь с ним. Это сейчас неважно. Мне важно знать, что он правда есть...
  Я в одиночку бегу к источнику, пугаясь каждой развилки. Никого! Ощущение, что не только наша компания растворилась во вчерашней ночи бесследно, но и все завсегдатаи лагун покинули их. Моя тревога начинает переходить в панику. Я сажусь у извилистого пахучего стебля, растираю в руке несколько благоухающих иголок, и думаю. Чем я могла обидеть его? Да, я не ответила на его вопрос, который неимоверно напугал меня, и только. Нет, мое поведение никак не могло повлиять на него! Кто знает, что еще за мысли посещают его здесь, где так сложно укрыться от себя, от своих укромных уголков. Что за нужда заставила его так торопиться со своим предложением? История моего замужества? Страх, что она для меня не закончена? Что такого он нашел во мне? Я не понимаю! Вокруг него полно ровесниц, он практически красавец, ироничен и остроумен, рисковый и проницательный. У него не должно быть недостатка в девушках!
  Непонимание, зачем ему я, присоединяет к моей тревоге раздражение. Только одновременно с этим я не понимаю и другого, зачем мне он. Но, несмотря на отсутствие внятного голоса разума, я хочу быть с ним. Здесь. Всегда. И ни на секунду не готова поверить, что это желание прилетит вместе со мной назад. Я готовлю слова: 'Знаешь, ты мне очень нравишься. Наверное, я даже влюблена, но я не умею жить на таких скоростях. К тому же я не могу забыть, что все это еще и Игра. И каждому из нас предстоит еще один партнер. Ты так уверен в себе? Я - нет! Давай поговорим об этом после того, как все закончится. Я не хочу ничего обещать. И не хочу слышать твоих обещаний. Сейчас мне с тобой очень хорошо. Не беги в это долбаное будущее! В конце концов оно может никогда не настать...'
  Я приглядываюсь к ним, и они кажутся мне рассыпавшимися паззлами, часть которых утеряна, и картинку не собрать уже никогда. Я передохнула. И продолжаю спуск.
  Внезапно я вспоминаю, возможно от появившегося чувства голода, что вчера они говорили о прощальном ужине. Так может быть они снова уехали на катере за продуктами? Эта мысль меня немного успокаивает, хотя не объясняет, почему и вокруг стало так мало народа. Но, подойдя к палатке, я обращаю внимание, что все вещи Пророка на месте, а в прошлый раз он брал с собой рюкзак. Ну что ж, хотя бы перекушу. Кипячу воду, и превращаю сухое содержимое пакетиков в сносный завтрак.
  Утолив голод, мне вновь хочется идти на поиски. Я побывала везде: встретилась с морем, с источником, с можжевеловыми зарослями. И нигде не нашла такого места для себя, где мне захотелось бы остановиться. Существует ли вообще это место? Или оно перекатывается по свету следом за людьми, к которым я привязана? Пророк бесследно исчез, и унес это место с собой. Пугаюсь собственных мыслей, и решаю доказать себе, что это не так. В конце концов пусть он меня поищет, хоть один раз! Беру с собой воду и легкий перекус, настраиваясь на длительное отсутствие, и погружаюсь в глушь таинственных разветвлений, когда-то протоптанных людьми. Теперь я иду не к источнику, а потому выбираю наиболее малохоженые тропы. Иногда, склон так резко уходит вверх, что приходится карабкаться, вцепившись в колючие и с виду такие хрупкие ветви. Но они раз за разом выдерживают мой вес, и я все больше доверяю им. На некоторых участках из-под моих ног уползает вниз земля, и я вспоминаю историю Рона, но мне все равно. Что-то гонит меня вперед.
  Иногда деревца редеют, и я оказываюсь на довольно открытых участках. Тогда я поворачиваюсь к морю, и некоторое время любуюсь его пронзительными цветовыми переходами, которые незаметны на одном уровне с ним. Долго так простоять не удается, солнце больно пощипывает кожу. После очередного подъема я обнаруживаю уютно укрытую со всех сторон деревьями полянку с большим бревном посередине. Интересно, откуда оно здесь появилось? Вокруг ни одного высокого дерева, ствол которого мог бы превратиться в такое сидение. Они попросту здесь не растут. Я очень устала, и с удовольствием растягиваюсь на бревне, подложив под голову рюкзак. Мне кажется, я даже почти задремываю, как краем глаза обнаруживаю какое-то движение неподалеку от своих растрепавшихся волос. Рефлекторно дергаюсь вверх. От бревна очень быстро уползает небольшая змея. Я не успеваю ни о чем подумать, как все вокруг заполоняет сирена моего визга. Я не узнаю своего голоса, который принимает различные модуляции, но остается неизменным по силе. Дикий вопль резко останавливается, только когда внутри меня истощается весь кислород. Я делаю вдох, но из меня рвется еще один крик. Впрочем, власть над телом возвращена, я уже могу его остановить. Тело дрожит, как у драчуна, вытащенного из клубка тел в самый разгар склоки. Змеи и след простыл. Но моя решимость, мой порыв скрыться истощен. Теперь меня заполоняет страх.
  Брызжущие, словно под давлением, во все стороны слезы создают мягкую подстилку для придумываемой мной сейчас реальности. Вот я бегу назад со всех ног, я неосторожна, потому что страх делает тело неуклюжим. На очередном спуске я падаю, на первый взгляд не опасно, но натыкаюсь спиной на острый сучок. Все мое тело парализует, я не могу шевелиться, не могу кричать или даже стонать. По мне ползают муравьи, кусают комары. И, кажется, даже муравьиный лев считает меня своей добычей. Я чувствую даже крошечное воздействие на свое тело. Вскоре множество этих раздражителей сливаются в единую нестерпимую боль. С меня сдирают кожу живьем, предварительно ее ошпаривая. Я все это чувствую все сильнее и сильнее, но ничего, слышите, совсем ничего не могу сделать!
  Меня ищут, я слышу обеспокоенные голоса, ауканье, и даже топот чужих ног передает вибрацию земле, окружающей меня, и я знаю, как уже близко ко мне подобрались другие люди. Но поздно: я завалена иголками можжевельника. Вслед за насекомыми ко мне подбираются змеи, и окружают мое тело, клубятся и прячут меня от всех. Навсегда. Навсегда. Их холодная кожа, прислоненная к моей, утоляет боль. Облегчение создает надежду, как вдруг бесконечные жала проникают внутрь меня. Последние заряды боли электрическими разрядами проносятся по телу. Разъяренный бык, над которым тореадор уже занес кинжал, мечется внутри меня, но ярость ослепляет его, и он не может найти очевидного выхода. Бык падает, как подкошенный. Толпа ревет. Боли больше нет.
  Я возвращаюсь в реальность, услышав обеспокоенный голос: 'Что с тобой? Это ты так громко кричала?' Рядом со мной растрепанный мальчишка лет десяти. Он смотрит на меня настороженно и укоризненно: полный решимости прийти на помощь он обнаруживает вполне здоровую, хотя и достаточно сильно напуганную девочку лет пяти в теле тридцатилетней женщины. Его не обманывает мое тело, он умеет зрить в корень.
  Осадки моих слез снова грозят наводнением. Мальчуган кажется мне сильным и бесстрашным спасителем, и одновременно мне адски стыдно.
  - Здееесь была змеееея, - рыдаю я
  - Вот такая? - он раздвигает руки примерно на полметра
  - Ага, - удивляюсь я, интересно он тоже ее встретил что ли?
  - Кавказская гадюка, - спокойно сплевывая, изрекает он, - впрочем, других здесь почти и не встретить.
  - Гадю.... Чтооо? - страх и удивление останавливают мои слезы, - она же могла меня ужалить! Я же могла умереть!
  - Но не ужалила же! Ну ты и трусиха! - кажется степень его презрения ко мне достигла вышей точки, - я пошел, если ничего серьезного!
  - Подожди! - резко прихожу я в себя, - пожалуйста, помоги мне выйти отсюда! Я сама не справлюсь!
  - Еще как справишься, если ты сюда как-то забралась!
  - Я боюсь змей!
  - А они боятся тебя еще сильнее!
  - Я боюсь упасть и остаться здесь навсегда
  - Эээх, и как же вы здесь оказываетесь?
  - Кто мы?
  - Трусихи! - мне обидно, но обижаться некогда. Сейчас я вижу в этом мальчике единственное свое спасение
  - Не знаю, как остальные. А мне сначала не было страшно. А потом змея. Откуда я знала, что здесь бывают змеи?
  - Ну все понятно!
  - Что понятно?
  - Ты из каменных джунглей. Вы там не помните, что вокруг еще что-то то живое осталось. Держи! - он вытаскивает из кармана и вкладывает мне в руку небольшой предмет, и исчезает на этот раз так быстро, что я и рта не успеваю раскрыть. Но у меня теперь есть свисток.
  Медленно-медленно, выверяя каждый шаг, внимательно оглядывая каждую пядь земли, я буквально карабкаюсь вниз. Для меня удивительна собственная прыть, которая завела меня так высоко и далеко. Наличие свистка меня немного успокаивает, хотя если бы меня действительно парализовало, то и он бы мне не помог, но сейчас эта фантазия кажется мне смехотворно глупой, как и я сама. На что я рассчитывала? Пришел Пророк, не нашел Герду, растерялся, испугался, почувствовал себя виноватым, поднял всех по стойке смирно и пошел прочесывать лес? А я сижу там обиженная на весь мир, и наблюдаю, как много он готов сделать ради меня? Порой, во мне просыпается капризная девчонка. Бывает это обычно в такие моменты, когда источников удовольствия слишком много: выбирай не хочу. 'Кому нужны так легко достающиеся удовольствия?' - думаю я. И начинаю искать пути посложнее. Например, спасение от верной смерти.
  Когда мне еще удастся поваляться на морском берегу или просто в палатке, никуда не спеша и ни перед кем не отчитываясь? Сейчас моя вожделенная мечта и правда только лежать. Я сделала все для того, чтобы это было не просто желанием, а жизненной необходимостью. Спустившись, я вряд ли смогу шевелиться. Вода закончилась. Солнце припекает все сильнее. Но любой путь конечен. И я вползаю в палатку. Но в этот раз мне не удается остаться в вожделенном уже уединении. Из ниоткуда в дверном проеме появляется голова Шута:
  - Герда, где ты шлялась? Мы тебя повсюду ищем! Пойдем
  - Привет. Я не могууу. Куда вообще идти то надо и зачем?
  - Как это куда? Пировать! Мы всю ночь занимались уголовным промыслом. Ну точнее всю оставшуюся ночь.
  - Чегоооо?
  - Пойдем и сама все увидишь! Шампанское в такую жару теплеет за минуты. Знаешь, чего стоило, притащить его сюда холодным?
  Я ничего не понимаю, но послушно выползаю из палатки, и только сейчас замечаю, что я вся исцарапанная и грязная.
  - Ого, - присвистывает Шут, - ты что в стаю шакалов вступила?
  - Я только на минутку в море, смою с себя пыль, и сразу приду, - извиняющимся тоном бормочу я.
  - Минуты тебе не хватит, но у тебя максимум пять. Мы у себя.
  - Так точно, - соглашаюсь я, и несусь к морю на всех парах, забывая об усталости. Соленая вода впивается во все трещинки моей кожи, и моя ошпаренная фантазия становится реальностью. Но мне, кажется, все равно. Я точно могу это пережить. Разворачиваюсь к берегу, и втыкаюсь взглядом в Пророка. Он стоит широко расставив ноги, и глядя в упор на меня. Я спешу назад.
  - А то опять пропадешь куда-нибудь, - отвечает он на мой незаданный вопрос, и закидывает меня на спину, - говорят, ты ходишь с трудом.
  Я хохочу, и дрыгаю ногами, выражая наигранное недовольство. Мне очень неудобно, при каждом шаге его плечо больно впивается в мое тело, но кажется, никогда в жизни я не была настолько счастлива.
  
  25
  Слово 'пир' нисколько не преувеличено. В уютном закутке ребят рядами расположились деликатесы: мидии, барабуля, ставридка, мелкие креветки и, даже, устрицы. Я открываю рот от удивления. Толстые горлышки шампанских бутылок торчат из холмика песка. Нам предстоит железные кружки превратить в хрустальные фужеры, а одноразовую посуду в менажницу, вместо салфеток у нас морская вода в обрезанных пластиковых бутылках, вместо приборов - проворные пальцы, которые так приятно облизывать, но это давно упрятано за грань правил приличия. Здесь их роль играет удовольствие: неприлично лишать его себя. Наконец то мое удивление переходит в слова:
  - Где вы взяли устриц? Это же они, да? Я никогда не ела....
  - Вот почему ты не спрашиваешь, где мы взяли лимон? Поверь, его было достать намного сложнее, - отзывается Шут.
  - Лимон вы взяли в магазине. Нет, ну серьезно? Что за уголовная история? - я внимательно всматриваюсь в их нашкодившие глаза, и чувствую себя строгой учительницей начальных классов, - и где Леда?
  - Поменяли ее на лимоны и устрицы, - прыскает Рон
  - Соскучилась? - голос Леды звучит из палатки. Мне становится спокойнее, что она рядом. Какая-то непонятная тревога заполняет меня в компании мужчин.
  - И это тоже, - говорю я, - просто я вас всех сегодня искала, и как будто вас и не было никогда.
  - Как видишь, мы были, есть и будем есть сейчас. Шампанского? - Шут тянется за бутылкой, - сначала аперитив, а потом будешь расширять свой вкусовой опыт.
  Он филигранно, не проливая ни капли, освобождает ее от пробки, и наполняет кружки.
  - Требуется тост! Кто готов?
  - Мне кажется, слово надо предоставить новичку, - говорит Рон, и все они смотря на меня.
  - Ладно, - соглашаюсь я, - Я не знаю, как сложится моя жизнь дальше, но время, проведенное здесь, я никогда не забуду, даже если очень захочу. Давайте выпьем за воспоминания: приятные и неприятные. Мы даже не задумываемся о них, когда они при нас. И беспросветно страшно, когда лишаемся их, а вместе с ними части нашей жизни. Мое воспоминание о вас обещает быть чудесным.
  - Еще не вечер, - хитро улыбается Леда, - но тянет свою кружку к моей.
  Пузырьки шампанского лопаются, раскрывая все больше вкуса. Я брожу посреди бесконечных виноградников, ожидающих массового сбора, тайком срываю одну ягодку, и несмело рассасываю во рту, облизываю верхнюю губу, запачканную соком, и соль моего тела, моя слюна и виноград образуют неповторимый вкус, который не дано попробовать больше никому. Мой вкус, разбуженный виноградом, вобравшим в себя каждый из солнечных дней.
  Повинуясь необычному порыву, я макаю палец в стремительно освобождающееся от пузырьков шампанское и провожу им по губам Пророка, а после легко прикасаюсь к ним собственными губами. Вкус снова меняется, в нем появляются сливочные нотки. Никогда не любила шампанское, но сейчас оно удивительно подходит мне. Его вкус раскрывается внутри меня после того, как я сама немного приоткрыла плотные створки своей раковины.
  Пророк поливает устрицу лимонным соком и предлагает мне. Я с опаской принюхиваюсь.
  - Как бы мне не хотелось, но я не буду их есть, пока не скажете, откуда они!
  - Вот же настырная! Герда такой не была, она была милой девочкой, очень тактичной, - возмущается Рон.
  - Да не будь в ней настырности, она никогда не добралась бы до Кая! И вообще может быть я совсем другая Герда.
  - Нет никаких других Герд!
  - А вот и есть, это я! Хочу слышать историю про устриц!
  - История примитивней некуда. Вон там ферма по выращиванию устриц, и мы ходили на ночную рыбалку.
  - Вы стащили этих устриц?! - недоумеваю я.
  - Ну не позаимствовали же, - смеется Шут, - да, стащили. Вот мы гады, да?
  - Вас же могли поймать и вообще....
  - Риск - благородное дело. Бедный моллюск от лимонного сока испытывает страшные мучения. Давай уже, глотай!
  - Она живая?! - удивляюсь я.
  - Конечно, в том и прелесть.
  Я зажмуриваюсь и позволяю чему-то новому проникнуть внутрь себя. Я словно глотнула морской воды, и сначала мне хочется отплевываться, но вместо этого я подношу к губам кружку с оставшимся напитком. Виноград смешивается с морем, и атмосфера Прованса дирижирует моим внутренним оркестром, звучит аккордеон и мне и грустно, и весело. А потом я открываю глаза:
  - Я не успела распробовать, - и еще один глоток моря, к аккордеону присоединяется виолончель, я ныряю, все стихает, а внутренняя музыка продолжает жить даже под водой.
  После устриц я иду на свидание с мидиями. Свежевыловленные, а дальше раскрывшиеся под жарким солнцем, раскалившим железный лист, они очень сильно отличаются от замороженных магазинных уродцев.
  Я ненавижу религию. Эта ненависть, или даже скорее презрение, впитана с молоком матери. Моя семья никогда не была религиозной. На пасху красили яйца, и только. Мое презрение распространяется и на людей, так или иначе с ней связанных. Но с ним все иначе. Если бы все верующие были такими же как он...
  Мы знакомимся в школе. Он - дьякон в церкви (сначала мне слышится, в цирке). Он - новый учитель рисования. На его уроках анархия. Все подростковое безумие концентрируется в эти сорок минут. Все сдержанные строгими учителями импульсы вторгаются в транслируемую им беззащитность. Он заикается, но от него веет бесконечной добротой. Он - маленький мальчик во взрослом теле, брошенный в бассейн с акулами.
  У меня по рисованию только пятерки, он ставит оценки не только за воплощение, но и за задумку, за фантазию. Он принимает и словесные рисунки. Попустительство, в котором высшая справедливость.
  Рядом с ним мне постоянно хочется быть лучше, чем я есть. Не быть собой.
  Учебный год проносится, класс распущен свободными нравами этого урока. Он не в обиде, он хочет повести нас в поход. Собираются трое. Две девочки. Один мальчик. И четвертый он, с огромным рюкзаком.
  В адский летний зной мы идем к морю, к укромной малолюдной бухточке. Два волшебных дня и одна ночь. В одной палатке служитель церкви, и трое подростков с пробуждающейся сексуальностью. Ночью вокруг елозят еноты. Сон не приходит ко мне. Я думаю о парне, который спит так близко от меня. Я наблюдаю за его ровным дыханием, и мое сбивается, становится прерывистым. Нет, мне совсем не до сна. Палатка четырехместная, но, кажется, мы все какое-то скопище тел, между которым нет границ.
  На пляже я подражаю вульгарным девицам из кино, я расстегиваю верх купальника. И хотя я лежу на животе, и не вижу их лиц, но кожей чувствую расползающийся стыд своего одноклассника. Я прошу натереть мне спину кремом. Я восторгаюсь своим бесстыдством.
  Мы жарим свежевыловленных мидий. Кладешь их на железную пластину на самое солнце, они раскрываются, и готово. Их мясо похоже на курятину, но вкус неважен. Сознание того, что я ем что-то необычное, опьяняет. Я впервые ночую вне дома. Я чувствую себя такой взрослой днем, и такой маленькой ночью.
  Пора возвращаться. Назад нас подвозит полупустой автобус. До поезда. Дальше домой мы добираемся железной дорогой. Между нами четырьмя особая интимность. Разделенный опыт близости и единения с природой. Сейчас я не чувствую себя ни взрослой, ни маленькой. Мне четырнадцать, мне тепло и спокойно. Я хочу так ехать всю жизнь. Но мы подъезжаем.
  На вокзале меня встречает нетрезвая компания. Им весело, они громко матерятся. Я сгораю от стыда. Я принадлежу обеим мирам. Миру покоя, добра, смирения, радости и покоя. И миру кутежа, беззащитности, ярости, ужаса и порока. Я пытаюсь принадлежать обоим мирам. Но на самом деле я между ними. Я еще долго буду соединять их внутри себя.
  
  Мелкие местные креветки распаляют аппетит. Намечается переход к сытному рыбному меню. Специфический йодный запах барабули нейтрализуется лимоном (и впрямь, где же они его взяли?), ставридка натерта солью, и слегка подвялена на солнце. Соединяясь с каждым новым блюдом, напиток тоже меняет свой букет. Обычно я жадно заглатываю пищу, почти не чувствуя вкуса, но сейчас все совсем иначе. Каждый кусочек я медленно рассасываю во рту, лишь немного помогая себе зубами. Мы все так увлечены этим процессом, что почти не разговариваем. Некоторые наслаждения требуют предельного сосредоточения на самом себе. И кажется только звучащие тосты наполняют атмосферу совместностью.
  Рон пьет за лето, за то, чтобы оно не спешило прощаться с нами, за то, чтобы сохранить его внутри себя в самый морозный день. Леда пьет за свободу быть собой в любых обстоятельствах. Шут за творческую энергию, ожившую рядом с нами. И лишь Пророк отказывается произносить тост, говоря, что просто рад сейчас, и у него больше не находится слов.
  - А теперь развлечение? - обращается ко мне Шут.
  - А что было до этого? - удивляюсь я.
  - Предвкушение, но мы же не обжоры какие-то... ну не только обжоры, - поправляется он, - ты хотела запомнить происходящее, вот и выбирай дальше, что запоминать будешь.
  - Это как?
  - Как как... Рули процессом. Твои пожелания в приоритете, ты же гостья здесь, а не завсегдатай. Чего бы тебе хотелось? Сегодня все самые смелые мечты могут сбыться, учти. Не скромничай!
  Я замолкаю, задумавшись. Мечты.... Я давно позабыла, что это такое. Да и зачем они могут быть нужны, когда это сплошное бегство от реальности? Мечтала ли я оказаться здесь? Нет, я понятия не имела, что это место существует на свете. Что эти люди существуют. Но сейчас я здесь, и мне удивительно хорошо. О чем я могу мечтать сейчас, кроме как о том, чтобы так было вечно? И тут у меня появляется идея.... Мне неловко о ней говорить, поэтому я решаю сделать это как можно скорее.
  - Знаете.... Сюда меня привез ты, - я гляжу на Пророка. И это оказалось сбывшейся мечтой. Я просто никогда не знала, что у меня есть эта мечта, потому что она очень хорошо пряталась от меня. И все остальные продолжают в том же духе. Но ты исполнял какую-то свою мечту, а исполнил и мою заодно. А что если сегодня каждый из вас пойдет за своей мечтой? А я попробую разделить их...., - мой голос стухает, настолько глупой и нелепой начинает мне казаться моя идея, и я запинаясь, смотрю в землю.
  - Ух ты, - слышу голос Шута, - а мне прям нравится!
  И я решаюсь поднять на него глаза.
  - Я тоже за, - говорит Рон, - осталось хорошенько перетрусить свои мечты, отбросить самые неприличные и самые приличные, глядишь что-то и подойдет.
  - Что скажешь? - обращаюсь я к задумавшейся Леде
  - Я думаю, что, как и ты, почти не мечтаю. Я просто стараюсь не откладывать свои желания в долгий ящик, даже самые невероятные, - улыбается она, - но я готова попробовать, поймать мечту за хвост прямо сейчас.
  - А ты? - смотрю на Пророка.
  - Я же уже выполнил одну, думаю на этом моя миссия закончена. Я поучаствую конечно, в меру возможностей, в оживлении чужих мечтаний, но мои пусть останутся при мне, и наберут немного сил, - он смотрит на меня как-то укоризненно, и я снова опускаю глаза.
  - Ну, значит решено! Быть может и моя мечта заявит о себе среди чужих, кто знает. Во всяком случае мне очень бы этого хотелось, - почти себе под нос грустно бормочу я.
  - Мечты мечтами, но сначала надо убрать остатки пищи, и смыть с себя морем следы даров моря. Я в этом остро нуждаюсь сейчас, - заявляет Рон.
  - Ну тогда часик на чистоту места и нас самих, - подытоживает Шут, - дело как раз к закату. Думаю, до первой звезды управимся.
  - Ооо, кажется я отыскал мечту, вполне приемлемую для сегодняшнего мероприятия, - радуется Рон.
  - Ну вот подержи ее пока при себе, - останавливает его Пророк, - всему свое время, даже мечтам, - и обращается уже ко мне, - может сходим за водой на завтра?
  - Так мы же завтра улетаем!
  - Завтра наступит после полуночи, так что она нам точно пригодится. И у ребят почти пусто.
  - Ну хорошо, - мне не очень хочется оставаться сейчас с ним наедине, напряжение вчерашнего дня вновь остро чувствуется между нами, но не решаюсь отказаться, - я только сначала быстро окунусь в море, ладно?
  - Конечно, я тоже, а то за нами все окрестные коты вереницей сейчас двинутся, если мы этого не сделаем, - смеется он.
  - Ага, которых тут нет.
  - Проверять не хочется. Будоражить собственную жизнь лишним стрессом тоже.
  - Интересно, а здесь ты не этим занимаешься?
  - Нет, здесь мой уголок покоя. Пойдем?
  И море вновь встречает нас своим предзакатным ласковым теплом.
  
  26
  
  Небо пробито несколькими пикселями предзакатных звезд, когда мы вновь все в сборе. В последний раз. На берегу разведен костер, только для нас пятерых. Его окружают несколько просоленных морем и высушенных на солнце бревен с безупречно гладкой поверхностью. Не каждый мастер способен так отполировать древесину, как дуэт природных стихий. Дует легкий бриз, нисколько не тревожащий зеркально гладкую поверхность воды. Море утихло, давая нам возможность слышать друг друга. Даже шепот. Даже вздох. Даже молчание.
  Мы порой оказывались очень близки за эти дни, и все же рядом со мной сейчас четверо незнакомцев. Дистанция между нами нарастает, чтобы расставание не оказалось внезапным и неожиданно горьким.
  Шут первым нарушает молчание:
  - Кажется, кто-то говорил, что отыскал мечту. Мечта найдись, и все будет заебись! - он тыкает в Рона тонкой палкой, которой вооружился еще до прихода сюда.
  - Ээй, вот так мечты и меняются стремительно. Мечтаешь о высоком, добром и чистом, а чей-то жест вновь превращает тебя в агрессивное чудовище, - сквозь зубы процеживает Рон, - ты давай поаккуратнее и со словами, и с движениями!
  - Это все от нетерпения, - объясняет Шут, - ты вроде начал и молчишь, а все ждут.
  - Ну вот тогда начал, а сейчас можешь и ты начать, коли так не терпится.
  - Я скажу, - обрывает их накаляющийся пинг-понг Пророк, - это не то, чтобы Мечта с большой буквы, но всегда мне было это интересно, а сейчас вроде самое время. Хочу узнать про чужие мечты: самые заветные и просто глупые. Люди неохотно делятся мечтами даже с собой, а с другими и подавно. А мне уже давно кажется, что нет лучшего знакомства, как заглядывать в утаенные от всех желания.
  - Зачем мечтать зря? - присоединяюсь я, - звезды же зажигаются. Давайте, загадывать желания! Доверить мечту звезде. Потом можно поглядывать на нее с земли. Мол, ты там как, помнишь обо мне? Или поблагодарить, если снизойдет до тебя. Я помню, что мы часто так делали в детстве. Правда совсем не помню, сбылось ли что-то из загаданного. Видите, гигантский ковш уже появляется, у него в ручке есть звездочка - Всадник, вот как-то его я и просила, о чем-то важном. Быть может, пора его благодарить, а я забыла. Ээх.
  - Желания надо загадывать при падении звезды, а то как она его на землю принесет? - улыбается Рон.
  - Давайте сбивать с неба звезды мечтами, и станем мечты продавать тиражами, - расходится Шут.
  Только Леда молча смотрит куда-то на горизонт, словно Ассоль, ждущая корабль.
  - Леда, а у тебя есть мечта? - спрашиваю я. Она вздрагивает, услышав свое имя
  - Что? Извини, я не слушала, о чем вы говорили.
  - Совсем?!
  - Совсем, я замечталась.
  - Видимо, слышала. Мы говорили о том, что неплохо бы поделиться друг с другом мечтами. А, может, загадать их звездам.
  - Или падающим звездам, - добавляет Шут.
  - Или падающим звездам, - соглашаюсь я, - если таких наберется на всех нас. Только никто не спешит делится.
  - Я могу, - отвечает Леда, и выдерживает паузу, - когда я смотрю на море, которое теряет солнечный свет, то мне кажется, что ему очень одиноко и страшно. Быть может, оно даже точно знает, что пройдет ночь, и солнце вернется. И оно вновь обретет цвет под солнечными лучами. Но сейчас оно все сереет и сереет, а вскоре станет совершенно черным. Иногда, я мечтаю быть маяком, напоминающим морю и всем, кто в море, что свет существует, даже когда исчезает солнце, луна и звезды. Когда все затянуто тучами. Когда в свет остается только верить, я хочу добавить крупицу, искорку реального света в эту веру. Порой, мне даже хочется быть таким светом для другого человека, но тогда я боюсь, что не смогу светить всегда. Что он найдет во мне путеводную звезду, а я больше не смогу дарить свет, то и он потеряет ориентиры, и пойдет ко дну.
  Голос Леды тускло опечаленный, я впервые вижу ее такой: хрупкой, растерянной девочкой с огромными глазами, с дрожащими ресницами, открытой и уязвимой. Но с каждым словом ее лицо преображается, в глаза возвращаются хитрые искорки, голос крепнет, и мягко ведет за собой, словно опытный учитель танцев.
  - А вообще сегодня я хотела бы научиться рисовать на теле! - резко меняет она тему, - Шут, я знаю, что ты можешь меня научить! Готов исполнить мою крохотную мечту?
  - Я ненавижу учить рисовать, но для тебя готов на все. А на ком учиться будем? Кто этот счастливчик?
  - Герда, я хочу разрисовать тебя, - она пристально смотрит на меня, не задавая вопроса, а прямо выражая свое желание.
  - Хорошо, - немного смущаюсь я, - а где мы возьмем краски? А ничего, что уже темнеет?
  - Краски я достану, художников здесь море, а что темнеет, так это надо поторопиться! Я скоро вернусь. Не мечтайте без меня, - кричит она, оборачиваясь на ходу.
  - Леда Герду расписала, и тихонечко сбежала, - бормочет Шут.
  - Ты сегодня в ударе, - замечает Пророк, - я бы тоже хотел говорить стихами, но выходит только проза.
  - Только не говори, что ты мечтаешь, чтобы я научил тебя рифмовать слова.
  - Нет, будет с тебя сегодня учительствовать. Но на ваши художества я с удовольствием посмотрю.
  - Там, глядишь, у тебя еще несколько фантазий появится, - ухмыляется Шут, - в таком-то процессе.
  Кажется, проходит всего несколько минут, как Леда возвращается. В ее руках небольшая коробочка.
  - У меня для тебя сюрприз, - обращается она ко мне, - темнота не помеха сегодня. Они светятся на теле. Конечно, не маяк, но будет интересно. Ты не передумала?
  - Не передумала. Но это же стирается? Мне не хотелось бы лететь раскрашенной.
  - Сотрем. Море и песок рядом. Обязуюсь привести тебя в первозданный вид к утру, если сама не сможешь. Приступим? - смотрит она на Шута
  - Конечно! Давай работать симметрично. Одна половина тела твоя, вторая моя.
  - Уже расчлененка пошла, - говорит Рон, - Вот вам только волю дай.
  - Никакой расчлененки, всего лишь обозначение территории. Только все тело мы, наверное, не успеем...
  - Вот и хватит болтать! - Леда макает палец в красную краску и проводит на своей щеке две полоски, - Ей нужно стоять или лежать? - спрашивает она Шута, - в общем командуй!
  Они озабочены рабочим процессом, обсуждают нюансы и цветовую гамму, а я в это время уже раскрашиваюсь самостоятельно: волной стыда. Мне одновременно очень хочется поучаствовать в этом эксперименте, и неловко встречаться с прикосновениями чужих рук. Тем более, мужских и женских одновременно. Но интерес побеждает, и когда они приступают, стыд разлетается на небольшие участки, быстро исчезающие под слоями краски. Леда тщательно копирует мазки Шута, и в сумерках сложно различить какую-то явную разницу между левой и правой половинами моего тела. Черно-красно-желтая палитра погружает меня в африканскую саванну. Не хватает лишь последнего штриха - в виде шейных обручей или множественного пирсинга. С каждым прикосновением внутренняя дрожь усиливается, будто пробуждается к жизни спящий десятилетия вулкан. Их пальцы вызывают из небытия ритмы вчерашней ночи, и стихия уносит меня прочь.
  - Как же ты полюбуешься собой? - сокрушается Леда, - останешься только в нашей памяти такой вот роковой красоткой!
  - Зато в моей памяти останутся ощущения, весьма будоражащие, - отвечаю я.
  - Будоражащие ощущения не у тебя одной, - восхищенно смотрит на меня Пророк, - лично мне так и хочется оттолкнуть Шута, и рисовать на тебе собственный рисунок, пусть даже неумело.
  - С тобой то мы сегодня не прощаемся, будет чем заняться в большом и скучном городе.
  - Вот и не знаю, подойдет ли это занятие для города. Грустно уезжать, - добавляет он.
  - Еще целая ночь впереди, не беги впереди паровоза.
  - Если продолжать говорить о мечтах, то иногда я мечтаю, чтобы в жизни не было расставаний. Только встречи. Одни лишь встречи, - каким-то необычайно томным голосом продолжает Пророк.
  - Как же можно встречаться, не прощаясь? Это все равно, что родиться, не умирая. Даже кошки этого не умеют в своих девяти жизнях, - говорит Рон, - и вообще, ты правда хотел бы с кем-нибудь быть вечно и всегда?
  - Вот потому я не всегда люблю делиться мечтами, - ершится Пророк, - не люблю, когда их подвергают принципу реальности. Конечно, я не хочу быть вечно и всегда с кем-нибудь. Наверное, даже с самим собой не хочу вечно. Но иногда так хочется нажать кнопку 'стоп' и оставить себе момент. Какой-нибудь чудесный момент, которого так жаль лишаться.
  - Думаю, ты не одинок в своих мечтах. На этом построена целая индустрия. Я раньше увлекался съемкой, не на уровне искусства, конечно. А любительски пытаясь остановить все счастливые мгновения. Но, удивительное дело, стоит навести на мгновение объектив фотоаппарата, и тебя самого от него уже отделяет система линз. Теперь ты наблюдатель, охотник за мимолетностью, а сам выключен из жизни. Только чужой кусочек истории и можно поймать.
  - Есть еще память, там нет линз. И можно, возвращаться и просматривать слайды в тяжелые времена.
  Я беззастенчиво счастлива в этом таинстве, в которое посвятил меня отец. Фотобумага. Пленка, которую можно бережно изымать из святилища фотоаппарата только в темной комнате. Пленка, как ребенок, раньше времени столкнувшись со светом, может погибнуть. Проявочный бачок становится ее временным пристанищем. Там она приобретает устойчивость к свету. Плоские ванночки. Щипцы. И порошки с острым запахом и магическими названиями: 'Проявитель', 'Закрепитель', 'Фиксаж'. Живые моменты нашей жизни появляются на бумаге, как слепок прошлого. Проявляются, как запоздалый свет звезды, долетевший до Земли, возможно после ее гибели.
  Прежде желтоватые глянцевые и матовые листы воспроизводят ушедшую действительность с четкостью безапелляционного наблюдателя. Последний штрих - сушка. Будущие склепы памяти облепили глянцеватель. И запах, с которым прошлое врывается в будущее, чем-то напоминает начало отопительного сезона.
  Я не знаю, как создается это волшебство, и именно потому оно неимоверно притягивает меня. Серебристый одноглазый 'Зенит'. Сменные объективы разной толщины, каждый в коробочке с подушечкой из поролона. Штатив. Кожаный чехол. Закрученные в спирали пленки с частично засвеченными кадрами. Диапозитивы из самых ценных моментов, вставленных в рамочку.
  На россыпи фото звездное небо. Смеющаяся мама с косой, такой я никогда ее не видела. Мой первый год жизни. Кот, которого больше нет. Натюрморт из кукол. Точечно пойманное время. Каждый из снимков живой и естественный. Словно подсмотренный в замочную скважину момент. С изъянами и несовершенством. С незакрытыми ртами. С неожиданной зевотой. Со звериным оскалом. С надутым обидой лицом. Но больше всего на снимках смеха. Хохота и бульканья. Щекочущего удовольствия. Мрачного веселья.
  Свидетельство аккуратно разложенных по конвертам карточек не позволяет отринуть разнообразный опыт нашей совместности. Эта опора сопровождает меня повсюду долгие годы.
  - Я, к сожалению, помню только тяжелые времена. Все счастливые словно испиты до дна, ничего не осталось в осадке.
  - Хватит философствовать, лучше принимайте новую Герду, - обрывает их Леда, - не знаю, можно ли тебя называть теперь Гердой. По мне, ты больше похожа на Клеопатру.
  - Это только вашими стараниями. Внутри я все та же.
  - Ты твердо в этом уверена, - смеется Пророк, - что когда-то была внутри Гердой?
  - А вот интересно, - продолжаю я, - для чего здесь все-таки нужны прозвища? Чем вас не устраивают собственные имена?
  - Имена сменив на клички стали вмиг они двуличны, - острит Шут, - это просто такая игра, и только. Взрослым часто не хватает игр.
  - И здесь игра? - вспыхиваю я.
  - Что ты имеешь в виду?
  - Мы познакомились в Игре, - отвечает за меня Пророк. Это долгая история.
  - И сейчас точно не время ей делиться, - добавляю я.
  - А жаль, очень любопытно, - продолжает приставать Шут.
  - Как-нибудь в другой раз. Будет повод вернуться сюда, чтобы рассказать нерассказанную историю. Истории хороши, когда они закончены. А эта пока в самом разгаре, - извиняюсь я.
  - Как скажешь, но смею заметить, что про игру начала первой ты, - не сдается Шут.
  - Извини, вырвалось. Мне понравилось, как вы раскрасили меня. Правда жаль, что я не вижу себя в зеркало, - я возвращаюсь к прежней теме, - и если ты решишься повторить это в городе, я заранее согласна, - обращаюсь я к Пророку.
  - Поглядим, - отвечает он, - надо поднять бокалы за рождение мечты!
  - Бокалов не приготовили, это упущение. Пойду поскребу сусеки остатков роскоши, - теперь ненадолго удаляется Шут.
  Все остальные вновь замолкают. Я ищу знакомые созвездия: провожу воображаемую линию, продолжающую ручку ковша Большой Медведицы, и замечаю ковшик поменьше. Раскинула свои объятья Кассиопея. Бросается в глаза Летний треугольник. Какое-то огромное созвездие медленно выдвигается из-за горизонта: это или Дракон, или Геркулес. А глубокой ночью выйдет на охоту могучий Орион, так хорошо знакомый мне по зимним вечерним прогулкам. Летом он появляется в самый разгар тьмы, сгущающейся перед рассветом.
  - Дзынь! - звучит за спиной голос Шута, - соскучились?
  - Это смотря, что ты принес, - отвечает Рон.
  - Я к вам со всей душой, меркантильные твари. Будем смаковать райский вкус текилы. Лайма, достать не удалось, не обессудьте, но есть лимон и соль, и даже женские животы, с которых ее полагается слизывать.
  - С моего живота опасно что-то слизывать, можно и без языка остаться. И, кстати, я никогда не пила текилу, - говорю я.
  - Так давайте, друзья, наполним бокалы текилой, а живот Леды солью!
  - Вот еще, - хохочет она, - эдак вы опьянеете слишком быстро. Или у кого-то есть мечта устроить оргию?
  - Что за нелепые подозрения? - возмущается Шут, - покажи мне того, у кого нет таких фантазий?
  - Я, - говорим мы с Ледой одновременно.
  - Покажите мне мужчину, у которого нет таких фантазий, - поправляется Шут.
  - Я, - теперь одновременно звучат голоса Рона и Пророка, и тут же четверо прыскают, а один скалит зубы и грозится выпить всю текилу в одиночку, а потом пойти искать более раскованных людей.
  Чем сильнее бурчит Шут, тем сильнее мы расходимся в безостановочном веселье. Мне кажется, я уже не в силах остановить свой хохот, который создает болевые спазмы в животе, как Рон совершенно серьезно, как будто не он сгибался рядом с нами от смеха мгновение назад, заявляет:
  - Я мечтаю о доме.
  В его голосе столько тоски, что массовый приступ веселья застывает в воздухе и трескается на части. Он продолжает:
  - Мне кажется, я ничего не смог бы оценить так сильно, как дом, в котором все было бы по-моему. Хлопковый коврик у двери. Нэцке на каминной полке. Деревянные окна и полы. Скрипящие половицы. Чердак, покрытый слоем пыли и заваленный хламом. Ставни. Кладовка с припасами. Винный погреб. Крыльцо, затененное виноградной лозой. Беленые стены. Я вижу этот дом так ясно, словно я прожил там всю свою жизнь, и меня охватывает покой. Я мечтаю о доме, но живу здесь, посереди бескрайней свободы. И, если бы эта мечта исполнилась, мне не о чем было бы больше мечтать.
  - Я бы тоже хотела бы жить именно в таком доме. Поставить во дворе железную кровать, и летом спать под звездным небом, а случае непогоды бежать под крышу и плотно закрывать окна и, даже, ставни. Ставить чайник, и слушать, как ветер ломает деревья, но каменные стены ему не по зубам. Дом для меня - это компромисс между свободой и защищенностью, - присоединяется Леда.
  - А мне нравится жить в квартире. Когда из-за стен звучит чужая жизнь. И ты понимаешь, что не одна. Что всегда можно позвать на помощь, и будешь услышана. Дома пугают меня своей обособленностью. Там так одиноко, - представляю себя в картинках Рона и Леды я.
  - Там одиноко лишь если ты никого туда не пускаешь, - отмечает Пророк, - я тоже хотел бы дом, но совсем не такой, маловато будет. Я хочу, чтобы комнаты были очень просторными, а окна большими и светлыми. И никаких ставен. Хочу не чердак, а мансарду на всю площадь дома с окном в потолке. И звездами я бы предпочел любоваться именно там, а не прогибая сетку железной кровати. Там должна быть большая гостиная: мягкие кресла, домашний кинотеатр, много источников света. И несколько уютных спален, поменьше гостиной, но тоже просторных. Каждая с собственной ванной. И мой дом кишел бы народом, и лишь наверх я не пустил бы никого. Ну кроме любимой женщины, конечно. Под звездами одному и впрямь одиноко.
  - Вот это вы домовитые, так и не скажешь,- присоединяется к разговору Шут, - удивляете старика. Жить в одном месте - это со скуки можно помереть. А иметь много жилищ, так это одуреешь за ними ухаживать. Да и все равно словно собака на цепи. Мой дом он там, где я. Сейчас вот здесь. А наступят холода, поищу конуру потеплее. Но точно не целую домину. Следи еще за ним.
  - Вот уж не ожидала от тебя такой любви к свободе, - отвечает ему Леда, а от тебя, глядит она на Пророка, - такого размаха. Всегда ценила в тебе скромность.
  - Ну а чего бы в мечтах не размахнуться? Для этого они и существуют. А только начнешь планировать, и прощай энтузиазм. Что же до скромности, так это ж лицевая сторона. У скромности всегда есть изнанка в виде жадности. И наоборот.
  - Сейчас осталось только тоскливо завыть на луну. Кто готов очеловечиваться текилой? Или нет животов, нет и жажды? - откручивает крышку бутылки Шут, - если все это мне, то я могу и из горла.
  - Наливай, - хватается за кружку Рон.
  Все быстро разбирают остальные, и бутылка сразу пустеет на треть. Я копирую их поведение, подставляю ребро ладони для соли, в другую беру ломтик лимона, слизываю соль с кожи, залпом проглатываю обжигающую жидкость и рассасываю дольку. Я не люблю крепкие напитки, но появляющееся послевкусие вызывает восторг. Пророк притягивает меня к себе, и добавляет еще одну нотку вкуса в растекающееся внутри меня блаженство.
  - Сейчас мой дом здесь. Я, кажется, как улитка принесла его с собой, но покинула его на время из любопытства. Лишь бы его никто не сжег, как лягушачью кожу, - с тревогой обращаюсь к Пророку, - дом улитки хорош тем, что он под рукой, когда нужна защита, он не пустит врагов внутрь, но из него всегда можно выйти к другу.
  - Это если друг и враг не находится в одном лице, - замечает Леда, - а чаще всего так и случается.
  - Ну вот и нет. Какие же из вас враги?
  - Это ты нас еще недостаточно хорошо знаешь. Враги из нас отменные!
  - Тогда я рада, что завтра уезжаю
  - Мы обе знаем, что ты вернешься. Ты заражена, поражена в самую свою суть. Семена еще пустят ростки, и выбора просто не будет.
  Я молча думаю, что достигла вершин мастерства в искусстве выкорчевывания любых, даже самых живучих ростков. Все они помечены сорняками на всякий случай. Чтобы не пропустить что-то ядовитое, приходится избавляться и от чего-то потенциально полезного, но вслух говорю:
  - А если я вернусь, а тебя здесь не будет? Никого из вас здесь не будет? Зачем эта ложь: мы обязательно встретимся?
  - Этого я не говорила. Я хотела сказать, что тебе горько уезжать, а значит ты захочешь вернуться. И, возможно, мы встретимся. Нет никакой гарантии, но есть обоюдное желание.
  - Неправда! У меня никогда нет желания, когда нет гарантии. Уходя - уходи, и не нужно никуда заглядывать, в мифическое завтра, - в горле сжимается концентрированный комок слез, каждое мое слово пропитано горькой обидой, - я не понимаю! Я знакома с вами всего несколько дней, и для меня вы гораздо ближе тех людей, которых я когда-то годами считала своими друзьями. Ты говоришь, что все дело как раз в том, что я мало знакома с вами, но для меня это не так.
  - А как?
  - Я вас вижу, понимаете? Вот ты, например, бабочка-поденка. Ты живешь одним днем, ночью умираешь и вновь рождаешься. Для тебя никогда не существует завтра, - описываю я Леду.
  - И поэтому ты так разозлилась о том, когда я заговорила о будущем? Я не вписалась в придуманный тобой образ? - хитро улыбается она.
  - Подожди, подожди, я еще не узнал, каким она видит меня? - встревает Пророк, - и, видимо, мне не судьба.
  - Ну почему же? - я чувствую себя попавшей впросак, но не хочу останавливаться, - ты-крот, который вырыл тысячи подземных ходов, и отлично ориентируется в собственной тьме, но не любящий свежего воздуха, солнечного света и открытых поверхностей, на которых он совершенно беспомощен.
  - Я-то причислял себя минимум к тигру, - смеется Пророк, - вот и поглядел в зеркало.
  - Герда, не останавливайся, рисуй нам Рона, - присоединяется к вернувшемуся веселью Шут.
  - Почему это Рона, а не тебя? - вспыхиваю я, - ты великовозрастный подросток, пытающийся жить единственно найденным когда-то способом, ты пытаешься быть веселым, но адски несчастен, и только твое творчество на время опустошает душевный ад.
  - Неужели образы животных на мне закончились? - как ни странно он не выглядит обиженным или возмущенным. Скорее, заинтересованным.
  - Если тебе так нужно, то я поищу. Ты - одомашненный лис, который считает себя очень свободным, но до смерти боится леса.
  - Мне уже становится беспокойно, - оживает Рон, - почему это я последний?
  - А ты, - не в силах остановиться я, - черепаха. Вы знаете, как быстро они бегают на самом деле? Просто мы редко встречаем их в природных условиях. А в зоопарке черепахи лениво и томно передвигаются: жратвы у них навалом, и бояться им некого, - я выдыхаю и замолкаю. Мое сердце бешено бьется. Мне кажется, все четверо сейчас молча развернутся, и я останусь здесь совсем одна. В компании своего внутреннего зоопарка.
  - Теперь я могу поспорить, что ты сюда вернешься, - хихикает Леда. Еще десять минут назад я это лишь предполагала, а теперь уверена.
  - Почему?! - почти кричу я, - почему ты так решила?
  - А я могу поспорить, что ты никогда раньше не превращала людей в животных, да еще так едко. Ты здесь совсем другая, ведь так? Не такая, как там.
  - Нет! Я везде одинаковая, - я отчаянно лгу, стараясь замять этот разговор.
  - Я думаю у меня тоже есть право отразить тебя, как ты думаешь? - присоединяется Пророк, - я то видел тебя в двух мирах.
  - Конечно, - миролюбиво соглашаюсь я. Мой запал прошел, и хочется восстановить равновесие. А, может быть, я сыпала образами в их адрес для того, чтобы получить в ответ то же самое.
  - Там ты была летучей мышью: днем висела вниз головой, изображая из себя мертвую, а в сумерках оживала, и удивляла своей стремительностью. А здесь ты рассерженная пантера, порой тщательно пытающаяся натянуть на себя шкурку кошки. Сжаться до предела, тереться об ноги, и лишь движением хвоста выражать свое неудовольствие, но шкурка трещит по всем швам, и вот-вот лопнет.
  - Если ты прав, то мы та еще парочка, - багира и крот.
  - Ну вот вернешься, и станем немного ближе. Если ты сможешь перевоплотиться назад. Только я не крот, это ты меня таким видишь.
  - Тогда получается и я не мышь, не кошка и не пантера.
  - Именно! Никто из них не умеет так складно, и одновременно так запутанно говорить.
  Внезапно меня захлестывает острое горе. Я уже не в силах остановить свои слезы, да и не хочу этого. Они становятся бушующими реками, по которым несутся игрушечные кораблики мыслей. О том, что этот момент никогда уже не повторится. О том, что жизнь проносится мимо со скоростью колесницы, которую понесли обезумевшие лошади. О том, что кажется здесь я была счастлива, но удастся ли мне это еще когда-нибудь. О том, что в ответ на мой неприлично язвительный сарказм никто из них не сбежал, и даже не бросил в меня камень. Некоторые кораблики сделаны из спичечного коробка, другие, попрочнее, - из ореховой скорлупки. Но все они приближаются к водопаду, падения вниз не переживет ни один из них. Бумага раскиснет, от скорлупок оторвутся листья парусов. Вода обкатает все, что не сможет растворить.
  Я вспоминаю все свои расставания: подготовленные и неожиданные, желанные и нежеланные, бегство и брошенность, невыполненные обещания звонить и писать, извинения и сомнения. И не нахожу среди них хотя бы единственного, с которым бы я смирилась. Я иду вперед, а сама привязана к прошлому тысячей нитей и десятком канатов. Бурлак на Волге, тащащий из последних сил баржу с грузом своего прошлого. Я так ясно вижу собственную опутанность этими нитями, что мне хочется зажечь факел, и уничтожать их огнем, пусть даже вместе с кожей.
  
  Рвутся нитки,
  От старости крошатся.
  Со второй попытки
  Вспарываю ножницами.
  Намечаю окошко
  Хрупкой свободы.
  Я с тобой понарошку
  Под влиянием моды.
  Паутина повержена,
  Но крылья липучи.
  Не с тобой, не отвержена
  И мрачнее я тучи.
  Нитки жгу едким пламенем,
  Пепел ветру бросаю.
  В его сильном дыхании
  Я тебя забываю.
  
  - Знаете, я действительно стала здесь немного другой, - мой собственный голос кажется мне неузнаваемо-чужим, - рядом с вами я была какой-то себе известной, но давно забытой. Но сейчас я представила себе еще один день здесь, и еще. И уже через неделю это стало бы утомительно и также повседневно, как и все остальное. Я рада, что мы прощаемся сейчас. Когда я вас только распробовала, но все еще не наелась. Я действительно уже хочу вернуться, тут ты права, - я смотрю на Леду, - но я не знаю, сохранится ли это желание. Быть может, мне просто очень тяжело уходить. Тяжело признавать, как мне было необычно здесь. Что это кончается. Я буду скучать. И буду помнить вас.
  - Только давай ты будешь помнить нас людьми, - дружески похлопывает меня по плечу Рон.
  - Если только, и вы меня тоже, - почти умоляюще прошу я.
  
  27
  
  Тягучая ночь кажется вечной. Бутылка давно опустела, но я не чувствую даже налета опьянения. Паузы между диалогами удлиняются, постепенно превращаясь в символическую минуту молчания. Меня всегда удивляли кошачьи компании: существование неведомого языка, на котором они молча ведут диалог, сидя рядом, не вызывает сомнений, но проникнуть в его суть кажется невозможным для человека. А сейчас мы - именно такое скопище котов и кошек в потоке безмолвной речи.
  Я тесно прижимаюсь к А., и вдыхаю мизансцену во всей ее полноте. Внутри меня еще остались укромные уголки, которые она могла бы украсить. Мне важно, чтобы она уютно устроилась внутри меня. Чтобы у нее не возникло соблазна сбежать с первым же выдохом. Звезды тают, растворяясь в пробивающемся рассвете. Становится зябко. Усталость дает о себе знать. Свет вновь делает нас отдельными. Жизнь, на какое-то время сошедшаяся в общей точке, распадается на части, совсем другие, чем целое, которым мы были.
  Превозмогая холод, бросаюсь в море, обжигающее меня льдом. Оно слишком темное для того, чтобы разглядеть, как краска с моего тела отправляется в свободное плавание.
  - Леда! - зову я.
  Она резко срывается с места, будто ожидая приглашения, и через минуту дрожит рядом.
  - Самое главное оттереть лицо, - и ее пальцы нещадно трут мои щеки, лоб, подбородок.
  - Я думала, что ты не мерзнешь почти никогда, - с удивлением я смотрю на ее посиневшие губы.
  - Ты очень многого обо мне не знаешь. Да что там обо мне. Ты многого не знаешь о себе. Давай, я ототру твою спину, а дальше ты сама. И кстати на берегу нет полотенца.
  - Поплаваем вместе? Заодно согреемся. И я никогда еще не плавала на рассвете.
  Вместо ответа Леда ныряет, и ее голова показывается над водой уже в нескольких метрах от меня. Я все еще в остатках краски пытаюсь догнать ее, и вскоре моя дрожь утихает. Море становится нежно-ласковым, и с каждой минутой обретает все больше цвета. Из серого превращается в голубое, затем в лазурное. Леда возвращается, она гораздо лучший пловец, чем я. Вслед за ней я разворачиваюсь к берегу. Небо за горами пронзительно-синее, разбавленное молочно-белыми шапками облаков. Кажется, именно в такую погоду мы приехали сюда целую вечность назад. Я и А.
  Яростно стираю остатки краски, и, набираясь духа, выскакиваю из теплой воды в контрастно-ледяной воздух. На берегу меня ждет А. с полотенцем. Укутывает и растирает меня одновременно, так что совсем скоро моя кожа горит. Впереди новый день. На берегу начинают появляться заспанные люди.
  - Нам пора, - говорит Пророк, - пока не прощаемся.
  Я плетусь за ним в сторону палатки. Утреннее купание взбодрило меня, будто не было бессонной ночи, но какая-то иная, совсем не физическая усталость, не подпускает ко мне ни единой мысли. Бодрое тело - обессиленная душа.
  Мы последний раз пьем здесь чай, и завтракаем растворимой кашей. Молча собираем вещи, вынимаем колышки из земли, отряхиваем палатку от мусора и плотно скатываем в рулон. Наш временный дом вновь становится крошеным. Мы одеты и причесаны. Нас ждет катер, такси и самолет. Нас ждет привычная устроенная жизнь.
  Леда, Рон и Шут ждут нас на берегу. Я обнимаю каждого по очереди, а потом всех вместе, на мгновение вернув себе ощущение самой богатой в моей жизни ночи. А. забрасывает в катер наши вещи и подает мне руку. Я стараюсь не прикасаться больше к морю, я уже попрощалась с ним, но мотор ревет и брызги окатывают меня. Я смотрю на берег, на три удаляющиеся фигурки, потом на А., на его загорелое и расслабленное лицо. И, наконец, мой взгляд устремляется вперед, по ходу движения. В новый день.
  
  28
  
  В самолете я примеряю полузабытое имя. Местами оно жмет, местами - болтается на мне. Я решаю оставить себе Герду, как альтернативу. Как что-то очень интимное, известное в городе лишь нам двоим. Было бы здорово сшить из лоскутков Т. И Герды что-то третье. 'Трагедия', - приходит изнутри ответ. Ну уж нет! Пусть остаются отдельными.
  А. дремлет рядом, бессонная ночь догнала его, а я в удивительно ясном сознании. Предметы вокруг кажутся необычайно четкими, цвета - яркими. Я погружаюсь в облака, и они кажутся мне бескрайним морем, которое не хочет отпускать нас надолго. Щемящее ощущение растворения в Красоте настигает меня, и тут я понимаю, что везу назад внушительный багаж, помещающийся всего лишь в одном моем неуловимо изменившемся взгляде на мир. Мы плывем по небу, иногда разыгрывается шторм: мы катаемся на волнах, замирая от смеси ужаса и восторга.
  Впереди неизвестность. Никогда не знаешь, как поступишь в привычных обстоятельствах, когда ты сам неумолимо изменился. Быть может, моя новизна лишь иллюзия, лишь реакция на происходящее, а в кандалах работа-дом утихнет разбуженное сном на жесткой земле волнение. Я готовлюсь наблюдать. Я прислоняю голову к плечу спящего А., он что-то бормочет во сне, и склоняет свою голову к моей. Я больше не смотрю в окно, я разглядываю облака внутри себя. Я - между двумя своими жизнями: краткой по времени, и содержательной по глубине и продолжительной, но пустой и скучной. Быть может, именно потому, что я не нахожусь ни в одной из них, я вспоминаю о третьей, из которой убежала физически, и думала, что забыла ее. Жизнь тихо-тихо стучит в унисон с сердцем. Перед глазами начинают мелькать картинки: облака - титры в фильме, который я давно сдала в архив. В многосерийном фильме с отсутствующим финалом.
  Я жду ее. С нетерпением, с воодушевлением, с восхищением. Смотрю на нее снизу-вверх, и внутри меня что-то лопается. Что-то похожее на пузыри сладкой газировки. От нее веет легкомыслием, она пропахла им насквозь. Зеленоватые глаза бросают вызов. Она показывает мне фотографии. Каждая подсвечена ее улыбкой. Я хочу такие же.
  Этого никто не замечает, но я ужасно ей завидую. Мои волосы невзрачно пепельные, а ее - нежно соломенные. Моя фигура угловата, ее же плавно-холмистая. Но, главное, конечно не в этом. Она открыта и рада миру, а я маленький напуганный зверек, готовый следовать с ней на край света, чтобы хоть на минуту стать похожей на нее.
  Я сопровождаю ее на свидания. Прямо до встречи с парнем. Они постоянно менялись и ни один, честно говоря, не был достоин ее. Мне позволено было взглянуть одним глазком, а потом нужно было идти, ничем не выдавая своего интереса.
  Я покупаю для нее сигареты. Это - особая честь. И, иногда, она разрешает мне докурить. Окурок в ее помаде - что-то священное для меня. Курить мне не нравится, я кашляю и задыхаюсь, но продолжать за ней начатое вызывает сладкую смесь дрожи, смущения и восторга.
  Однажды я увязываюсь за ней в церковь. Я никогда не была там прежде, и в непривычной духоте теряю сознание. Сердобольные прихожане решают изгнать из меня дьявола и сбрасываются на крестины, которые происходят, как можно быстрее, пока я не обрела дара речи. Так она становится моей матерью. Моей крестной феей.
  Я по-прежнему уверена, что в ней было какое-то волшебство. Она умела думать только о себе. Жить, не испытывая вины ни за один поступок.
  Она решает, что я на фотографиях буду мила, особенно рядом с ней. Мы идем в условленное место. Там нас ждет фотограф. Дедушка-божий одуванчик. Моя жизнь научила бояться меня ровесников, бояться пьяных людей, бояться решительных бабуль, но дедушки никогда меня не пугали. В моих глазах они были совершенно безобидными. До того дня.
  Щелчки затвора. Береза, которую я обнимаю. Улыбка, почти как у нее. Я быстро учусь. Я еще не ношу лифчика. Он подходит показать, как мне удачнее встать. Его губы что-то говорят, а его руки ведут отдельную жизнь. Он нисколько не меняется в лице пока руки мнут все мои едва намечающиеся выпуклости. Теперь здесь два существа, вкопанных в землю и белых как мел. Быть может, эта береза тоже когда-то была девушкой, я не знаю.
  У меня остались фотографии, на них моя улыбка, пожалуй, превзошла ее. Именно тогда я научилась улыбаться что бы не происходило вокруг, и как бы не сжималось от ужаса мое тело.
  ***
  Мои волосы вьются, хотя еще прошлым летом были прямыми, как солома. Ресницы и брови приобрели угольную черноту. Я замечаю лишь меняющееся лицо, не обнаруживая своего тела, живущего отдельной жизнью. Мое любимое платье украшено оборками, цветами и бабочками. Я замечаю их лишь на ткани, продолжая в себе упорно видеть противную гусеницу. Мне сложно поверить, что происходящее случается именно со мной. Внешние события слишком разнятся с внутренними ощущениями.
  Наш двор разбух, войдя в сезон каникул, наполнился сданными на лето бабушкам подростками. В учебный год здесь всего один парень, и пятеро девчонок. Сейчас парней трое, но перевес все равно разительный, девочек уже семеро. Самая важная среди них для меня Алена, стройная питерская лань, принадлежащая к такому миру, о котором пишут лишь в книгах. Миру, свидетелем существования которого я никогда не была. Она старше меня лишь на три года, но на каждый вечер у нее есть новая история об очередном поклоннике. Она занимается спортивными танцами, и от нее невозможно отвести глаз. Меня не интересуют мальчики, меня интересует она. Все, чего я хочу, это быть ее благодатным слушателем, и она иногда позволяет мне это. Пока не выйдет Оля. Оля младше ее на пять, но они не разлей вода. Многие принимают их за сестер. Они часто шепчут что-то друг другу на ухо, и переглядываются.
  Мне обидно, но я не подаю вида. Мне нельзя проявлять и толику недовольства, я боюсь быть исключенной из ее свиты. Оля местная, но живет в другом районе города, летом она с братом все чаще у бабушки. У ее брата загадочная улыбка, он и сам очень загадочный, потому что больше молчит, чем говорит. Я ничего о нем не знаю, но мне интересно рядом с ним. Он никогда не смотрит в глаза. Мне очень хочется узнать, каково это: встретиться с ним взглядом. Он старше сестры на три года и на одну букву имени: Толя.
  Еще есть Генка. Откуда-то из центра России. По всей видимости, из столь же маленького городка, что и наш. Он очень сильно отличается своей речью, окающей и торопливой. Они с Толиком также неразлучны, как и Оля и Аленой. Остальные дети: Сергей, две Марины, Анька, и Таня, живут здесь постоянно, и возможно поэтому, бродят то поодиночке, то собираются в компании по двое, трое или четверо.
  Сергей, мой приятель уходящего детства, почти не появляется во дворе. Он старше нас и осваивает весь район, метит его своим ежедневным хаотичным присутствием подобно молодому псу.
  Я опасаюсь парней, они для меня - существа с другой планеты, я кокетничаю из своей тревоги, не понимая, как привлекательна в своем смущении. Почти каждый вечер мы проводим втроем: Генка, Толик и я. Все остальные испаряются, или я просто не замечаю их. Никого больше нет, и это неважно. Мальчики сидят по сторонам от меня, я - в самом центре, и это создает непонятное, невиданное прежде волнение. Мы говорим обо всем. Инициатива в разговоре принадлежит Генке, он способен заговорить и черта, Толик больше привычно помалкивает, но если решает говорить, то я ловлю каждое его слово, так это бывает редко. На меня тоже иногда нападает болтливость, чем мне тревожнее, тем экспрессивнее моя речь.
  Днем мы вновь соединяемся в общую компанию, ходим в кино, играем в карты, хохочем, сплетничаем, ругаемся, а на следующий день собираемся, как ни в чем не бывало.
  Еще рано и во дворе никого нет. Я наблюдаю за солнцем через резную крону грецкого ореха. Ко мне подлетают Оля с Аленой. Таинственно улыбаясь, они ставят вопрос ребром: 'Ну скажи, а кто тебе больше нравится, Толик или Генка?' Мне почему-то противно. Я не хочу отвечать, я не хочу выбирать.
  С Генкой я чувствую себя свободно и легко, с ним можно часами болтать, не замечая, как пролетает время. Рядом с ним проходит мое смущение перед незнакомцами, с ним не страшно пойти куда угодно. Мне приятно его внимание, это что-то совсем необычное для меня. Но рядом с Толиком совсем иначе, по-новому, необыкновенно, у меня сжимается все внутри, и останавливается дыхание. Однажды мы остались вдвоем, и просто молчали. Никто не мог вымолвить не слова. Мы оба вздохнули с облегчением с приходом Генки.
  Я долго молчу, отнекиваюсь, говорю, что никто. Но настойчивости этих двоих можно только позавидовать, я сдаюсь. Сложность лишь в том, чтобы выбрать внутри себя. Почему бы не признаться им, не разделить свой только что открытый секрет. 'Толик!', - говорю я, предварительно вбирая в себя побольше воздуха как перед нырянием, и замираю. У Алены в глазах торжество: 'Смотри, я же говорила!' Оля смотрит на меня недобро, с братом у нее сложные отношения. Они подхватывают эту новость горяченькой, и несутся со всех ног, чтобы она не успела остыть. Они зажигают лучину от моего горящего сердца, и размахивают ей перед всем двором. К вечеру все знают об этом, и я остаюсь в одиночестве. До меня доносятся сполохи пожара, разожженного этой лучиной. Пожара, в котором сгорает мое доверие.
  Я нравилась Генке и очень сильно, Толик ходил с ним за компанию. Я лишаюсь обоих. Генка со мной не разговаривает, и сидя на своем любимом подоконнике, я слушаю взрывы смеха, доносящиеся со двора каждый вечер. Он направляет все свое остроумие на Алену, на Олю, на Марин и, даже, на Аньку с Танькой.
  Еще вчера я была окружена двумя парнями, и настырным вниманием девочек по этому поводу. Сегодня я демонстративно забыта всеми. Я погружена в потустороннее одиночество. И лишь открытая форточка соединяет меня с миром, к которому я прежде принадлежала.
  Я понимаю, что уже не гусеница, но жизнь в теле бабочки не кажется мне привлекательной. Этой жизни не подходит моя ползучая неуклюжесть. Мне еще предстоит научиться использовать свои крылья.
  
  ***
  
  Смерть - всего лишь часть жизни, ее обратная сторона. Факт, придающий жизни ценность. Наши встречи со смертью - это всегда развилка, вниз или вверх, но на дороге назад появляется шлагбаум. Некоторые тратят остаток жизни не на то, чтобы выбрать развилку, а на то, чтобы проникнуть за шлагбаум. Я именно из таких, но так было не в этот раз.
  В соседнем доме, в доме моей подруги, живет Козлова. Кажется, никто не знает ее имени. Козлова и точка. Я еще обладаю детской чувствительностью и буквально чую облако всеобщего презрения, которое ее окутывает. Все несчастья в доме происходят из-за нее, но за это никто даже не удостаивает ее ругани.
  Козлова часто забывает на плите сковородку с семечками, и весь подъезд пропитывается едким дымом. Даже на первом этаже невозможно дышать. Что уж говорить про ее, четвертый.
  Лет ей непонятно сколько. Она уже не женщина, но еще не бабушка.
  У Козловой есть сарай за домом, и там постоянно что-то пищит. Однажды с подругой, мы выследили, что она держит там кур. Нам было очень их жаль, и мы прорезали дыру в проволоке, прикрывающей отверстие для воздуха и света. Куры рассыпались на волю. Далеко они, впрочем, не ушли, мир вне сарая был для них также опасен, как и для меня мир вне дома. Куры были умнее меня, они прислушивались больше к своему ужасу, чем к интересу.
  Козлова как-то догадалась, кто именно в этом дворе мог настолько заботиться о курах, и пошла жаловаться маме. Отрицать вину было бессмысленно, мое лицо беззастенчиво выдает все мои мысли даже сейчас. Мама стала рассказывать мне о тяжелой жизни Козловой, о том, как она девочкой попала на войну. О том, как лишилась всех близких. О том, насколько она одинока.
  С тех пор я обходила ее сарай стороной. И, хотя, кур мне по-прежнему было жалко, но я была преисполнена сочувствием и к их владелице.
  А потом по двору пошел новый, но уже последний шепоток про Козлову. Она повесилась в том самом сарае. Это был мой первый опыт встречи с человеческой смертью. С запахом куриного помета. С отвратительным липким ужасом.
  Все эти истории хранит моя память. Истории, из которых рано или поздно, я сплету свое жизненное полотно. Истории, в которых пока есть лишь один герой - это Я. Любила ли я кого-нибудь в своей жизни? Иногда мне кажется, что за ворохом памяти есть дверь. Есть потайное место, которое укрыто от меня занавесом непрожитых воспоминаний. Дверь не закрыта на замок. И ручки на ней нет. Она просто может распахнуться только передо мной.
  И открыть мне мою половинку, заточенную в темницу. Или в холодильник, ведь все время, проведенное там, я оставалась неизменной. Любящей, сопереживающей, вовлеченной, а, самое главное, живой! Спрятанной от себя самой. Только та я, которая живет за дверью, знает, что боль потери никогда не остановит любящее сердце. Что смерти нет пока есть крошечная крупица нежности. Что жизнь нельзя втиснуть в категории, нельзя описать, нельзя назвать, ее можно только прожить всей собой или отказаться от нее. И что этот опыт, это знание нельзя передать никому. Даже тому, кого любишь. Даже себе нелюбящей.
  Я бережно ощупываю занавески. Их можно исследовать кончиками пальцев, и тогда между ними окажется проход. Но их нельзя яростно сорвать или сжечь, от таких попыток они станут еще плотнее. Уже не ткань, а непроходимые джунгли, растущие быстрее, чем движется мачете.
  Мои пальцы движутся очень медленно. Мне предстоит заменить их. На сплетенные из собственной ткани. Те, старые, были однотонно черными. Мои станут разноцветными. Местами кружевными, местами бархатными. Ни одна живая душа не сможет повторить этого узора. Даже я.
  Они теперь нужны мне не для того, чтобы что-то прятать. Они просто украшают мой дом, делая его особенным. Кто-то захочет ими полюбоваться, я заварю чай с пахучим чабрецом, и мы вместе будем делить этот момент в тишине. При разном освещении.
  Кто-то сочтет их отвратительными и совершенно безвкусными. Кто-то захочет их уничтожить, такую боль они разбудят внутри. Но это никому не под силу. Можно лишь оставаться рядом. Или отойти в сторону. Но это место принадлежит им, они его вечная часть.
  За ними уже нет двери. Вместо нее окна с ярким солнечным или тусклым лунным светом. А я здесь, по эту сторону. Я тут вся, с моими радостями и печалями, стыдом и гордостью, счастьем и отчаянием, слабостью и силой, телом и душой. Я здесь целая, и моя прошлое уже не хранится в пыльных сундуках и заброшенных фотоальбомах. Я - единственная его хранительница. Того, каким оно было, и того, каким ему не стать.
  Я уныло иду по промозглой улице: сгорбленная десятилетняя девочка. Девчонки этого возраста должны бы передвигаться вприпрыжку, и везде совать свой нос, но многократно услышанное: 'Любопытной Варваре на базаре нос оторвали' приглушает мое природное любопытство. Моросит дождь, я поскальзываюсь на ступеньках и едва не падаю. Толкаю тяжелую дверь. Внутри привычно пахнет сценой: занавесом и костюмерной. Пробегаю мимо вахтера, направо, вверх по лестнице. Чем ближе второй этаж, тем явственнее проступает другой запах: смеси пота, резины и кожи. На втором этаже спортзал. Ныряю в крошечную раздевалку, натягиваю шорты, футболку, носки, кеды. И я готова. Еще один день в спортзале, как две капли воды похожий на уже прошедшие и будущие. Крашеный пол. Волейбольная сетка. Отдельная комната с инвентарем. Я пришла рано, и можно выбрать себе мяч. Есть новые и очень красивые, но каждый контакт с ними причиняет боль, такие они жесткие. Другие, ободранные и истертые, но ощущающиеся продолжением руки. И третьи, ни рыба, ни мясо, вздувшиеся, перекачанные, непривлекательные во всех отношениях и неудобные в использовании. Я выбираю грязно-белый мяч, один из немногих, с которым мне удается подача.
  Я хожу сюда уже три года. Трижды в неделю. В любую погоду. С перерывом на летние и зимние каникулы. Каждая тренировка вызывает у меня массу неприятных эмоций. Руки и ноги не слушаются меня, навыки волейболиста не закрепляются, в команде меня не жалуют, хотя я максимально стремлюсь быть незаметной. Почти каждый раз я ухожу со слезами на глазах, но всегда возвращаюсь. Я не задаюсь вопросом, зачем? Я просто начала ходить сюда, а как уходят откуда-то, я не знаю. Я прихожу в знакомое место, и чувствую себя в безопасности. Я знаю, что при разминке на беге у меня начнет колоть в боку. Что из десяти подач мне удастся одна. Что во время игры мне не спасуют ни один мяч. И что все это точно будет. В моей жизни так мало определенности, что я использую любой шанс, чтобы создать ее.
  На физкультуре мне ставят пятерки просто так, потому что я хожу на волейбол. По факту я не в силах пробежать даже километровый кросс. Я ненавижу физкультуру. Я люблю математику, я готова целыми днями заниматься ей. Но я хожу на волейбол. Не на шахматы, не хотя бы в драмкружок, на волейбол.
  Главный тренер секции - папа моей лучшей подруги. Да что уж там, моей единственной подруги. Я хочу быть с ней всегда. Куда она, туда и я. У нее получаются подачи, и она любит бегать. Она любит волейбол, а я люблю ее.
  
  А. яростно трусит меня: 'Вставаааай!', я пробираюсь через туман и выныриваю из своего наполненного образами забытья. Шея затекла, и одна рука с трудом слушается меня. Я кручу головой, стараясь вернуть себе бодрость. Краски вокруг вновь потускнели, но все равно отличаются от прежней тотальной серости. Мы плетемся в конце очереди на выход, а автобусе только стоячие места, а ноги отказываются держать меня. Я почти вишу на руках, стараясь не упасть. Усталость словно поджидала меня у трапа, и теперь заявляла о себе во весь голос, истошно крича. Мы забираем багаж. Мы садимся в такси. Мы едем по городу, который я не узнаю. Мы останавливаемся у дома, А. спрашивает, дойду ли я сама? Я захожу в мой незнакомый подъезд, рюкзак волочу по полу, вваливаюсь в открывшийся лифт: он несется вверх, а я считаю про себя, успеваю дочитать до 25, как двери вновь открываются. Чужая площадка, на которой квартира с моим номером. Ключ подходит к замку. Я вновь в своем одиночестве, отложенном на пять бесконечных дней. Было бы неплохо разобрать вещи, принять душ, выпить чая, но вместо этого я прямо в дорожной одежде падаю на кровать. Свою кровать. И она принимает меня в объятья.
  
  29
  
  Я открываю глаза и мне требуется значительное время, чтобы понять, где я нахожусь, какое сейчас время суток, число. И некоторое время, чтобы понять, кто я.
  Я беру ватный диск, обильно смачиваю его и смываю с себя лицо. Сначала бурыми разводами на вату переносится кукольная натянутая улыбка. И когда на нем не остается ни единого белого пятна, я беру второй. Теперь на лице растворяется нахмуренный лоб и плотно сжатые губы. Диск пропитывается грязно-серым. Третий диск вбирает в себя остаток напряжения: опущенные уголки глаз и губ. На процедуру у меня уходит больше десяти минут. И требуется лишь одно мгновение, чтоб слой за слоем лицо вновь стало чужим. Одно мгновение и одна пара глаз, направленных на него.
  Встаю под медленные струи хлорированной воды. Стекает в канализацию соляная память моря. Загорелая кожа контрастирует с белизной кафеля. Вытираюсь насухо, следы мертвой воды не нужны моему телу.
  Закипает чайник, раскаленная вода разворачивает засохшие листья, пробуждает их цвет и аромат и захватывает собой. Я пью чай. Я возвращаюсь домой. Я проспала почти сутки без сновидений. Провалилась в целительное спокойное забвение. Мое имя вновь идеально пригнано по фигуре. Мне предстоит приготовить что-нибудь поесть, вычистить квартиру и подготовить одежду на неделю. Обычные дела обычной женщины. Понятные и привычные. Создающие иллюзию вечности. Как будто каждая моя суббота проходила именно так, и будет такой всегда. Как будто я никогда не была знакома с А. Никогда не участвовала в дурацком проекте. Никогда не уезжала в неизвестность. Никогда ничего не рушила и никогда ничего не создавала. Я сижу за этим столом, и пью обжигающий чай. И жизнь ничего не имеет против такого времяпрепровождения.
  
  30
  
  По негласной договоренности мы с А. не созваниваемся до прохождения воскресного отчета. Я готовлюсь говорить неправду. Самое главное в этом процессе - поверить в ту реальность, которую собираешься преподносить. Закрыть глаза и прокрутить ее в голове. Почувствовать тоску и скупость деталей, испить ее скуки до легкой тошноты, прикрыть унылой фантазией яркую память прошедших дней. Я не боюсь разоблачения, в глубине души я страстно его хочу. У нас с А. еще две легальные недели, а затем предстоит поставить нашу проклюнувшуюся близость на паузу. А, возможно, и вовсе собрать все ее частицы в черный пакет и отвезти на свалку. Я хочу свободы, но недостаточна сильна, чтобы взять ее в свои руки.
  Два часа прежде нудного интервью превращаются для меня в увлекательную игру. Я делаю ход конем: почти не говорю о прошлом, а приплетаю переживания будущего. Нам скоро расставаться, и мой ужас расширяется, заполняя собой все. Все это время я пыталась не думать об И., но теперь я не могу игнорировать его призрак, который обретает все более четкие очертания, приближаясь к 'переходу хода'. Я вопрошаю, не повторится ли нечто подобное с А.? Кто мне может дать гарантии? Что мне делать с моей тревогой? Быть может, мне попить успокоительное? Из пассивного опрашиваемого я превращаюсь в активного участника процесса. Если кто и заподозрил подвох, то ничем не дал мне об этом понять. Я ухожу со сложной смесью облегчения и разочарования.
  Телефон мерцает сообщением от А.: 'Встретимся завтра?'. Я отвечаю согласием, и остаюсь наедине с Городом. Сейчас он кажется мне в точности таким, каким был при нашей первой встрече. Намечающаяся осень пока робко, но уже отчетливо заявляет о своих правах. Прохожие обросли еще одним слоем ткани, из сумочек и пакетов торчат ручки припасенных зонтов. Я вновь иду змейкой в незнакомом направлении, знакомясь с городом, с его неизведанными прежде уголками, поймав его ритм и спеша ему в такт. Я пытаюсь почувствовать, люблю ли я его, и не нахожу ответа.
  
  31
  
  Я просыпаюсь за пять минут до будильника. Я предельно спокойна: все возвращается на круги своя, но уже при выходе из квартиры меня охватывает непонятная тревога. Мне становится очень трудно дышать, сердце бьется как сумасшедшее, кровь приливает к щекам. Я спешу поскорее выйти на улицу, утренняя прохладца должна привести меня в чувство. Становится легче физически, но беспокойство лишь разрастается, создавая перепутанность в моих мыслях.
  Я представляю осуждающие лица моих сослуживцев: каждый из них знает, где я была на самом деле. Вид у меня не болезненный, а цветущий. И на каком таком больничном я успела загореть. Я пытаюсь предугадать все возможные вопросы, и ищу на них ответы. Тревога сдает свои бастионы перед моим арсеналом. Я так хорошо подготовлена к нападению, что сама рвусь в бой.
  На работе меня встречают без особого удивления. Кажется, мало кто заметил мое отсутствие. Я подхожу к своему столу, включаю компьютер, и утреннее состояние повторяется с большей силой. Теперь к нему присоединяется сильная тошнота, и в глазах темнеет. Я сажусь и стараюсь отдышаться. Мне становится немного лучше, но меня охватывает чувство отвращения. Впереди рабочая неделя - пять дней в заточении. Мне невероятно тесно в этих стенах. Хочется немедленно написать заявление об увольнении, и бежать отсюда. Год на исходе, я ничего не должна этой компании. Но мягкие и при этом убедительные доводы разума убаюкивают мою импульсивную решимость: 'Ты просто отвыкла, тебе нужно время на адаптацию', 'Глупо уходить в никуда, сначала найди новую работу, а потом прощайся', 'Вспомни, сколько сил ты приложила, чтобы оказаться здесь!', 'В твоей жизни все так стремительно меняется, ага, осталось только работу поменять, а дальше сидеть у разбитого корыта и судорожно придумывать, что же делать'. Я оглядываюсь по сторонам, пусть закончится эта игра, а потом я уйду и отсюда. Плавно и неторопливо, обдуманно и подготовлено. Я прикладываю волевое усилие, чтобы включиться в работу. Между мной и экраном маячит то ветка можжевельника, то предзакатное море, то кошачий силуэт.
  
  32
  
  А. ждет меня. Уже в подъезде я чувствую доносящийся из квартиры запах креветок. Расставание никогда не является абсолютным, все что угодно, встреченное в настоящем, может унести нас в прошлое даже против воли. Особенно против воли. Я приветственно целую его и плюхаюсь в кресло. Мы не виделись всего лишь два дня после пятидневного погружения друг в друга, а степень моей неловкости так высока, будто мы едва знакомы. Я прячу свое смущение за бутылкой пива и испачканными креветками пальцами. После возвращения мне требуется время, чтобы вновь привыкнуть к тому, что давно знакомо и не вызывает волнения.
  - Как прошел вчерашний опрос? - я разбавляю затянувшееся молчание.
  - Виртуозно и забавно. Главное, вовремя перевести разговор. А у тебя?
  - У меня очень странно. Кажется, я хотела, чтобы меня поймали. И немного расстроилась, что этого не случилось.
  - Правда? Тогда ты преступник. Говорят, что каждый из них жаждет разоблачения.
  - Я не знаю. Просто мне надоело.
  - Что именно?
  - Надоела эта игра. Я наигралась.
  - Решила остановиться на мне? - его голос становится обольстительным, - думаешь, мы не сможем их дальше обхитрить?
  - Что ты имеешь в виду?
  - Нам не обязательно прекращать встречаться. Мы можем даже начать жить вместе. А что, это мысль! - он словно разговаривает сам с собой, и воодушевляется своим диалогом, - ты ведь боишься, что будет дальше. А мы с тобой просто сделаем вид, что продолжаем. Будем встречаться с этими новенькими на нейтральной территории, гулять в парке, например. И говорить о погоде, политике и здоровье. Никто не обязывает нас заводить новый роман. Я не шучу, переезжай ко мне!
  - Мы знакомы с тобой две недели.
  - А сколько нужно?
  - Я не знаю, дело вовсе не в этом.
  - В чем же?
  - Послушай, я не хочу сейчас об этом говорить. У нас есть еще время, именно наше время, так давай просто жить. Здесь же можно жить, не строя планов на всю оставшуюся жизнь, правда?
  - Чего ты боишься?
  - Я замужем, ты помнишь об этом вообще?
  - Формально нет.
  - Формально как раз да!
  - Я имею в виду, что развод - простая формальность. Детей у вас нет. Можно даже не встречаться, чтобы развестись.
  - Скажи лучше ты мне, что это за спешка?
  - Я просто тебя люблю, - он говорит это с какой-то потерянностью, а я каменею в ответ на эти слова.
  - Извини, но это не повод для свадьбы. Это всего лишь чувства.
  - Чувства - это не всего лишь! - восклицает он, - мои чувства - очень важны.
  - Пожалуйста, послушай меня. Мне сейчас хорошо с тобой. Хорошо просто быть рядом. Но я не хочу ничего решать. Сегодня. И ближайшую неделю точно. Я не говорю тебе 'нет', и даже это уже странно. Дай мне выдохнуть! Я не успеваю за таким темпом, не успеваю ничего понять, ничего почувствовать. Слышишь? - мой голос равнодушно бесцветный от усталости.
  - Да. Но через неделю я спрошу тебя снова.
  - Спроси.
  Мы приходим к соглашению, но напряжение никуда не девается. К счастью, в холодильнике достаточно пива.
  А. включает телевизор, и, кажется, забывает о моем присутствии. Я слишком пьяна, чтобы меня это волновало. Я смотрю на сменяющиеся картинки, мелькающие у меня перед глазами и медленно проваливаюсь в дремоту.
  Я выхожу во двор, съедаю несколько упавших с дерева за ночь абрикосов, и отправляюсь искать себе компанию. Двор пуст, будто не было вчерашнего вечернего оживления с казаками-разбойниками, колечком, обязанным выйти на крылечко, бадминтоном и испорченным телефоном на закуску. Я слишком рано просыпаюсь даже в дни летних каникул, и минимум до полудня слоняюсь в одиночестве, иногда моей компанией становятся дворовые кошки или, даже, куры, нашедшие лазейку из сарая. Так начинался и сегодняшний день. Коты, утомленные моим навязчивым вниманием, уже разбежались кто куда, а подруги не спешат появляться. Я сажусь в беседку и погружаюсь в свои мысли о предстоящем дне. Вскоре я оказываюсь не одна. Компанию мне составляет Люба. У Любы добрые глаза, и она единственный взрослый в этом дворе, который не прочь поболтать с ребенком вроде меня на равных. Сейчас она именно в таком настроении. Хочет знать обо всем происходящем со мной, о моем настроении и моих планах. Ей правда интересно. Она не поучает, не посмеивается, не умиляется, она просто внимательна. Иногда она рассказывает о себе, но сегодня лишь спрашивает. А потом достает из кармана домашнего халата засаленную колоду карт и учит меня играть в пьяницу.
  Время до выхода Кристины, моей лучшей подруги, пролетает незаметно. И вот мы уже втроем перебираем колоду, внимательно следя, чтобы нас не застукал никто из взрослых. Азартные игры ими не поощряются. А потом мы с Любой секретничаем, обсуждаем дворовых мальчишек, а она трогательно вспоминает свои истории первой любви.
  'Любка, ты где?!', - раздается пьяный голос Кристинкиного соседа. Люба - его подружка. Он всегда очень груб с ней, и редко бывает трезвым. Кричит то на свою мать, то на Любу. Мне обидно до слез, когда она уходит от нас по его первому требованию. И удивительно, что она ни капельки не боится ее криков.
  Но вот уже просыпаются и высыпают на улицу и Ленка, и Сергей, и Толик, и Анька. И Люба оказывается забытой. Вчерашняя кутерьма полностью захватывает меня. И лишь мамин голос, зовущий обедать, ненадолго отрывает меня от веселья. Сейчас мы играем в козла. Мяч нужно кинуть в стенку и перепрыгнуть через него, когда он отскочит. Моя очередь прыгать, но к стенке не подойти: к подъезду подъезжает скорая. Двое бегут на третий этаж, и медленно спускаются с носилками на руках. На них бледная Люба с робкой, будто извиняющейся улыбкой. Доносятся обрывки разговора: '.... Ножевое.... Реанимация.... Заявление писать не буду... я сама....'
  Стукают дверцы. Кричит мигалка. Машина уносится со двора. Я больше не хочу прыгать. Шумная компания кажется мне насмешкой над добротой Любы. Дома я забиваюсь в шкаф - самое укромное свое местечко, там я прячу свои непонятные предательские слезы.
  
  Сквозь сон я чувствую, как он укрывает меня пледом. Я открываю глаза посреди ночи. Ужасно хочется пить. Иду на кухню и чувствую резь в животе, от воды становится немного легче. А. храпит на разложенном, но не застеленном диване. Я ложусь рядом и плотно прижимаюсь к нему, стараясь его теплом облегчить собственную боль, но сейчас нужно средство посильнее. Спазмы то затихают, то снова погружают меня в пучину страдания. Я не решаюсь разбудить его, да и не знаю, чем он может мне помочь. Боль воюет с моей дремотой: как только она подступает, спазм оказывается тут как тут, и гонит ее всей своей силой прочь. На часах пять утра, я выхожу на балкон ждать рассвета. Холод оказывается куда лучшим обезболивающим, чем тепло. Я смотрю на медленно светлеющее небо, на узнаваемый по своему поясу Орион, и с нетерпением жду нового дня.
  
  33
  
  Тянущиеся возле моря минуты резко контрастируют с городскими. Утром я отрываю голову от подушки, совершаю ряд стереотипных действий, и оказываюсь на работе. Три часа кем-то съедены. В обеденный перерыв обнаруживаю утрату еще четырех. Уходя с работы, теряю еще пять. Весь вечер сулит быть моим. Я готовлюсь погружаться в каждую секунду с головой, возвращать себе ощущение полноты жизни, но уже не в силах остановить привычную суету. Набрав ускорение, невозможно мгновенно замедлиться. Пора ложиться спать, когда напряжение судорожной гонки отпускает меня.
  Дни рабочей недели затуманены призрачной чередой дел: неоконченных и только предстоящих. Каждое новое утро оставляет все меньше веры в Леду, Пророка, Шута, Рона и, даже, Герду. Каждый новый рассвет рассеивает их едва уловимые тени в моей памяти.
  Наша жизнь с А. предсказуема и скучна. Тающие тени растворяют тепло, переполняющее нас на морском берегу. Вторник, среда, четверг, пятница неотличимо похожи друг на друга. Мы встречаемся в разных местах, пытаясь внешним разнообразием заменить внутреннюю скудность. Разные места оказываются одинаково бесцветны. Мы избегаем говорить друг о друге. В нашем 'мы' нет энергии. После возвращения она сложена в крепкий сундук, пропахший нафталином. Крышка сундука для верности завалена всяким хламом - мой любимый способ. Нам предстоит расставание: я предпочитаю сама расправиться с чувствами до того, как они завладеют мной. На опережение.
  Он послушно следует за мной. Или просто устал подбрасывать дров в костер, который я заливаю водой с ослиным упорством.
  Впереди еще одни выходные. И последняя неделя вместе.
  
  34
  
  Она отмечает мою растерянность, пропавшие краски лица, плотно сжатые губы, взгляд в пол. Она обеспокоена моим состоянием. Быть может, я хочу, наконец, поговорить об И.? Она считает, что мне важно разделить это с кем-то понимающим. Я молчу. Своим участием она взламывает киркой бетон, в который закатан мой ужас. Я молчу: ей никогда не пробраться к тому, что я так надежно похоронила.
  Я - лабораторная крыса, добровольно запрыгнувшая в беличье колесо. Всем очень интересно, чем отличается поведение крыс от поведения белок. Всем, кроме самих крыс.
  Мне отвратительна она, отвратительно это место, куда я прихожу регулярно вот уже два месяца. Но больше всего отвратительна та я, которая загнала себя в эту ловушку. Страстно желая жизни, я умертвила себя еще сильнее. Мечтая об отношениях, погрузилась в горькое одиночество.
  Бесконечные два часа все же истекают. И я снова бесцельно брожу по улицам, только теперь город мало интересует меня. Я смотрю лишь себе под ноги. Я не хочу любоваться его красотами. Я не хочу привязываться к нему. Полюбив, слишком больно терять.
  
  35
  
  Я втянулась в работу, и меня удивляет мое столь недавнее желание бегства. Я думаю о том, насколько предсказуем мой рабочий день, и как это важно для меня. Исчезающие часы больше не вызывают у меня сожаления, а вызывают спокойствие. Так было вчера, так будет завтра. Жизнь, лишенная стабильности, вновь ужасает меня.
  Стоит один из тех чудесных осенних дней, когда уже нет истошной летней жары, но и дождливая пора еще не заявляла о себе. Прогулка напрашивается сама собой. Родители, тоже не желая упускать удачную погоду, собираются в лес. Я слишком мала, меня с собой не берут. Ну ничего, я умею достойно проводить время в своей обиде. Этот день вы запомните надолго!
  У нас есть сарай с небольшим двориком перед ним. Всякая рухлядь получше отправляется за дверь постройки, а похуже - просто за забор. Совсем недавно во дворе сарая поселился тяжелый дубовый шифоньер. И даже успел стать опорой для неведомо откуда взявшихся досок. Они временно навалены сверху. Со временем он раскис бы под дождем, и тогда отправился бы на мусорку. Но так кардинально в нашей семье с вещами не расправлялись. Сарай был неким отстойником, чистилищем для того, что некогда было ценным и важным.
  Шкаф раньше стоял в бабушкиной комнате и был набит пальто с меховыми воротниками и шариками нафталина. Одним из моих любимых развлечений было незамеченной пробраться внутрь, дождаться как бабушка вернется в комнату, ляжет, начнет читать, и представлять, что я принцесса, скрывающаяся от старой ведьмы. Бабушку я любила, но другого претендента на роль ведьмы у меня не было. Иногда я часами ждала пока она задремлет, и старалась выйти на свободу, почти не дыша. Мне это удавалось.
  Сейчас в бабушкиной комнате остался лишь комод с кроватью, и игра закончилась. Шкаф сменил дислокацию, но продолжал манить меня.
  За родителями закрывается дверь, и я бегу за подругой. Почему бы нам сегодня не поиграть в нашем сарае? Она соглашается. У нас в руках палки, и мы исследователи из 'Проклятья долины змей'. Палки протыкают сетчатый забор, проникают в треснутое окно, постукивают по шкафу. Вот он, вожделенный великан, одиноко пустует, а ведь совсем недавно был так всем нужен!
  Неожиданно из шкафа выбираются два испуганных котенка и, увидев любопытных девочек, немедленно прячутся за деревянным гигантом. Кажется, нам их никак не достать. Но дети никогда не сдаются так просто. Мысль кипит. И мы начинаем раскачивать шкаф. Сейчас они испугаются, и непременно вернутся к нам, вожделенные живые пушистые комочки. Шкаф скрипит, но котята не спешат покидать свое убежище. Мы не сдаемся, подруга становится сбоку и толкает изо всех сил. И вдруг... я лежу на земле, надо мной шкаф. По счастливой случайности его дверцы открылись. И я оказалась внутри. Почти как прежде, только нет мягких пальто вокруг, а лишь низкий потолок. Ужас охватывает меня, мне ни за что на свете никогда отсюда не выбраться. Подруга колотит в стенку снаружи, она тоже очень напугана. Около часа мы пытаемся сделать подкоп, или разломать одну из стенок. Все тщетно. Я в шкафу, она снаружи. Одно мгновение разделило нас надолго. Наверное, на целый день.
  Мой ужас растет как снежный ком. Она отправляется ко мне домой, звать на помощь, и тут я вспоминаю, что дома никого нет. Я одна в деревянном прочном ящике, который некогда невероятно манил меня. Но сейчас больше всего на свете я хочу лишь одного - выйти. Снаружи кудахчут куры, видимо забредшие к нам из соседского сарая. Вокруг меня течет жизнь, а я лежу в шкафу. Моя жизнь остановилась.
  Подруга не возвращается. Позже я узнаю, что ее загнали домой и поставили в угол потому что долго не могли ее найти. Что она промолчит про меня, не желая меня выдавать. Ведь за такие шалости нам могут запретить дружить навсегда. А сейчас я просто остаюсь одна. На вечность. А вдруг родители не найдут меня? Вдруг я останусь здесь на всю ночь? И еще день? Вдруг я просто умру тут от голода и жажды? Я лежу на сырой осенней земле, осень теперь нисколько не напоминает лето. Время измеряется моими тревожными мыслями, крутящимся в голове как водоворот.
  Когда папа вытаскивает меня из шкафа, он что-то громко бормочет себе под нос. Про доски, которые лежали на шкафу, и могли меня убить. Про то, какого черта они поехали в лес. Про многое. Я жду освобождения и понимаю, что никогда в жизни больше не приближусь ни к одному на свете шкафу. Даже нарнийскому.
  
  Предложение А. перестает казаться мне абсурдным. Никто не может помешать нам продолжать отношения, никто другой, кроме нас самих. Я ощущаю благодарность за его терпение, за данное мне на раздумья время. Жить вместе я не готова: мне нужно отдельное пространство, только мое. Куда можно удалиться зализывать раны. Куда можно спрятаться от слишком сильных чувств. И, самое главное, где я могу оставаться независимой. Но мне очень хочется остаться вместе с ним. Сейчас меня не волнует разница в возрасте, и всякие неоконченные дела. Я лишь хочу остановить эту круговерть новых людей в своей жизни.
  Я с надеждой заглядываю в сегодняшний вечер, и мне на мгновение кажется, что сидя в повозке собственной жизни, именно я держу поводья тянущих ее лошадей.
  
  36
  
  - Привет.
  - Привет, - я смущаюсь. В сегодняшней встрече так много неловкости, словно она первая, и я никак не ожидала, что он будет ждать меня здесь, у выхода с работы, да еще с цветами.
  - Я соскучился.
  - Я, кажется, тоже, - сама удивляюсь я.
  - Я хотел позвонить вчера.
  - И почему не позвонил?
  - Сам не знаю. Испугался. У нас последняя неделя тикает, ты помнишь?
  - Помню, и не только об этом, - он вопросительно смотрит на меня, и я продолжаю, - помню, что просила тебя подождать до понедельника.
  - И?
  - Пойдем ко мне, а? Цветы хотят в воду. А мы с тобой выпьем чаю, и поговорим.
  - Так обычно не отвечают согласием. У меня конечно немного опыта, но, по-моему, разговора требуют только отказы, - стухает он.
  - И кто-то называл меня рабыней фантазий, - улыбаюсь я, - все не так просто, потерпи немного. Едем?
  - Хорошо, я вызову такси.
  Через минуту мы сидим в машине, а еще через десять - дома. Всего неделя прошла с тех пор, как нас везло другое такси, наполненное растрескивающимися чувствами. Неделя годовалой давности, успевшая не то протухнуть в теплой комнате, не то, положенная в морозилку для лучшей сохранности.
  Я ставлю чайник, и иду в душ. Я больше не чувствую запах хлора, мне не с чем сравнивать эту воду. Теплые струи массируют мое тело, и перед глазами появляется картинка: меня ждет за дверью вовсе не А. Меня бросает в жар, глаза наполняются слезами, я резко закрываю горячую воду, и сдерживаю крик от контакта с холодом. Выходя из ванны я едва удерживаюсь на ногах. В дополнение к контрастному душу до одури тру себя жестким полотенцем, укутываюсь в халат, и от просочившихся ниоткуда слез не остается и следа.
  А. сидит на кухне, игнорируя вскипевший чайник. Я наполняю чашки кипятком, и по очереди макаю в них чайный пакетик. Сегодня вместо засушенных листьев - чайная пыль.
  - Я хочу рассказать тебе одну историю, - после бодрящих струй мне проще прыгнуть в бассейн с ледяной водой,
  - Чтобы смягчить свой отказ?
  - Нет, чтобы ты лучше узнал меня, и больше понимал.
  - Я не хочу ничего слышать пока нет определенности, что происходит между нами.
  - То есть, если я откажу тебе, то ты и слушать меня не будешь?
  - Буду, надо же как-то провести положенные два часа, - зло говорит он.
  - Знаешь, я не собиралась тебе отказывать, но сейчас уже не знаю. Тебя не интересует, что со мной, тебя интересует лишь, буду ли я с тобой или нет.
  - Сейчас да. Я молча ждал неделю, как мы договорились. Не подгонял тебя, не торопил. Ты отодвинулась от меня, будто я предложил тебе что-то ужасное. Я и на это закрыл глаза. Я честно ждал, давай и ты будешь честной.
  - Эта история напрямую связана с ответом тебе. Я не знаю, как ты ее воспримешь. Может ты не захочешь задавать вновь свой вопрос.
  - Прекрати прятаться за истории! - почти кричит он, ты будто ставишь заслон за заслоном из своего прошлого передо мной, - и мне вообще нет места рядом.
  - Мои истории - это тоже я, как ты не понимаешь?! Если они настолько непереносимы для тебя, то ты уверен, что хочешь быть именно со мной, а не с придуманной свободной Гердой? - я тоже перехожу на крик.
  - Герда - это и есть ты!
  - Я - не Герда, меня зовут Т. Поиграли в 'стань кем хочешь' и хватит! Хочешь прямоты, так и будь прямым! Тебе нужна я, или она? Женщина с прошлым ворохом авгиевых конюшен, или импульсивная девочка без тормозов? Я - это не она, слышишь?! Заметь меня, черт возьми, наконец! Меня, а не свою картинку!
  Мы оба тяжело дышим, и повисшая пауза освещает нас, охваченных горькой страстью. Ярость сменяется печалью и бессилием.
  - Ты права, извини. Рассказывай, - очень тихо говорит он.
  Я собираюсь с духом, я полна решимости сделать прыжок.
  - Мой рассказ совсем про недавнее прошлое, - голос начинает дрожать, - про человека, который был до тебя. Ты никогда не спрашивал о нем, а я никогда не говорила.
  - Ты в него влюбилась? - перебивает он меня
  - Нет, не думаю, он был очень странным
  - Был?
  - Был, - снова повисает пауза, мне нужно вынырнуть, чтобы запастись дыханием.
  - Он погиб, - я отсоединяюсь от своего тела, и дальше вещаю понятно и спокойно, наша с И. история оказывается куда длиннее, чем мне казалось. Я вспоминаю, каким презрением он окатил меня при нашем знакомстве. Как мои чувства к нему раскачивались то вверх, то вниз, а после начали бессистемно скакать на месте. Я вспоминаю тот вечер. Вечер, когда я могла сказать нет, а сказала да. Вечер, когда чудом не разделила с ним его судьбу. Я замечаю, как А. берет меня за руку и держит ее на протяжении всего моего рассказа. Вижу, но не чувствую его руки, не чувствую своей руки. Мой рассказ предельно точен и предельно бесстрастен. Я помню множество чувств, будто я наблюдала за ними со стороны, но не чувствую ни-че-го, - а потом его заменил ты, - заканчиваю я.
  А. притягивает меня к себе, нежно гладит по голове и шепчет: 'Бедная моя, какой же я дурак, идиот, скотина!' Я чувствую у себя на шее его горячие слезы. Он отодвигается и смотрит мне прямо в глаза, а потом целует мое лицо, и шепчет:
  - Прости, пожалуйста, прости меня.
  Меня не трогают его слова, меня не трогает ничего.
  Жила-была железная леди. Железная не потому, что умела держать себя в руках. А потому что ее чувства так крепко спрессовались, и все ее тело выглядело, как крепкая железная бочка. И она правда была очень крепка снаружи. Не единой бреши. Попасть внутрь было немыслимо. А ведь каждому прежде чем оказаться снаружи, сначала нужно попасть внутрь.
  Она жила так много лет, неуязвимой для внешнего мира. Но внутри нее остался один желобок, о котором не знала даже она сама. Там скопилась вода. Однажды она шла так долго и так бесчувственно, как не заметила, что пришла зима. Ее тело не чувствовало холода, и она не успела одеться, будучи очень рассеянной. Одеться, чтобы быть как все, а вовсе не заботясь о себе, как вам могло бы показаться. Железу было все равно, какая температура за окном. И вот эта крупица воды замерзла. Крррррак! И в очень прочном железе образовалась крошечная трещина. Именно через нее я и проникла внутрь, спасаясь от мороза.
  За толстым железным панцирем пылал жар, мне было очень сложно отыскать такое местечко, чтобы не замерзнуть и не сгореть. Я стремительно двигалась, а потом мне как-то внезапно стало хорошо. И я поняла, что сейчас мое место здесь.
  Я питалась ее теплом, а она не замечала меня к моему большому счастью. Если бы она заподозрила, что не одна, то могла бы даже убить себя, но не допустить, чтобы жизнь зародилась внутри нее.
  Пришел день, я окрепла настолько, что холод снаружи больше не угрожал мне. Я дождалась, когда она уснет, выбралась наружу и полетела... Больше мы никогда не виделись, но я всегда буду ей благодарна. Такие как я могут выжить лишь за такой крепкой броней.
  - За что я должна тебя простить?
  - Я действительно думал только о себе, я и понятия не имел, что именно тебе пришлось пережить в этой Игре. Я не знал об этом, о том, что случилось с тобой. Я думал, что ты застряла в прошлом, но ведь это почти настоящее. Ты должно быть смертельно напугана происходящим, - эти слова прорывают какую-то ледяную, но очень основательную плотину, река с бешеным ревом устремляется вперед. Я рыдаю так, что мне сложно дышать, и совершенно невозможно остановиться. Я почти рычу от боли, ужаса, одиночества и несправедливости. Поток крушит все на своем пути. Могучие некогда деревья выкорчеваны с корнями, и кажутся щепками перед натиском стихии. Недавно зеленые берега покрыты мутной водой. Река сметает все на своем пути, пытаясь вернуться в свое естественное русло. А пока половодье.
  Сейчас А. становится моими берегами: он изо всех сил прижимает меня к себе. Каждая новая волна сотрясает и его тело, но не разрушает его. Я слышу его шепот, чувствую его горячее дыхание и ощущаю силу и крепость его объятий. Лавина ужаса проносится мимо, а мы продолжаем стоять - две устойчивые фигурки в атмосфере тотального разрушения. Я утихаю. Он предлагает мне прилечь. Мы идем в комнату, его голос чарующе баюкает меня. Обессилев, я проваливаюсь в манящую бездну забвения. Под лед
  Рыбак приносит с собой подкормку. Приманку для голодных рыб. Особенно актуально это зимой. Чтобы рыба не заметила за наживой крючка, она должна доверять процессу, в котором еда появляется ниоткуда. 'Это место безопасно', - вот что транслируется рыбаком. И вот самые голодные рыбы сначала робко, а потом все спокойнее подплывают за новой порцией. Рыбаку важно филигранно поймать момент, где рыбе уже достаточно безопасно, но она еще недостаточно сыта. И тогда в ход идет наживка, которая гораздо привлекательнее сухого корма. Червяк извивается на крючке, все внимание рыбы сосредоточено только на нем. Где уж разглядеть блеск металла?
  Если рыба будет приближаться медленно, то у нее есть шансы заметить подвох. Опасность. Укол железа. И тогда еще не поздно рвануться в сторону. Пожертвовать частью тела, но сохранить жизнь. Но искусство рыбака в том, чтобы оставить ее достаточно голодной, и заставить ее нестись к червяку на всех парах. Болевой сигнал настигает рыбу позже невозможности сорваться с крючка.
  Окончание жизни далеко не самая страшная кара за попытку удовлетворить свой голод. Некоторые рыбаки наслаждаются пляской поплавка, отчаянными попытками рыбы спасти свою жизнь, и ощущением собственной власти. Когда-то они сами были в роли такой рыбы, и пытаются справиться с ней, занимая другую сторону. Ту, которая готовит крючок. Не понимая, что охотник и жертва находятся в одном процессе. В приторно сладком отвращении насилия. Когда рыба, нанизанная таким рыбаком на железо собственной боли, затихает, он пугается от утраты ощущения власти и контроля. И подергивает за леску, жива ли ты еще? Рыба под действием инстинкта вновь продолжает попытки спасти свою жизнь, пусть достаточно хаотичные, но для рыбака это не имеет никакого значения. Он не выносит только одного: когда за речной гладью появляется тишина.
  Мне кажется, когда я была рыбой, то приняла важное для себя решение о том, что никогда и ничего я больше не буду есть из чужих рук. Ни еды и ни любви. Только это может уберечь меня от отчаянного танца смерти.
  Я вздрагиваю, резко проснувшись, очень сильно болит голова, нос почти не дышит. А. не спит.
  - Ты как? - озабоченно спрашивает он.
  - Не очень хорошо, очень хочу пить и болит голова
  - Я сейчас, - через минуту он протягивает мне стакан воды и таблетку, -я кладу в гот горькое лекарство и жадно пью.
  - Я долго спала?
  - Тридцать минут.
  - Удивительно, а ощущение, что уже скоро утро.
  - Ты меня напугала, я хотел тебя разбудить, но боялся потревожить. Ты просто выключилась, будто потеряла сознание.
  - Мне самой страшно. Я никогда прежде так не плакала. Тем более при других.
  - Ну ничего. Все живы, - говорит он и тут же осекается, - я хотел сказать, сейчас живы. Я точно не планирую умирать.
  - Думаешь, он планировал?
  - Я не знаю, но я очень хочу жить. Жить с тобой, - добавляет он.
  - Я тоже этого хочу, - я отвечаю ему и понимаю, что сейчас я действительно готова. Что неважно время нашего общения. Что я верю ему. Вновь верю другому человеку, - но и очень боюсь. Боюсь самого этого перехода. Больше всего на свете я хотела бы завершить эту Игру, оставить ее, но всю жизнь платить неустойку я не готова.
  - Это же всего один месяц.
  - Это целый месяц. Огромный месяц жизни. Месяц фальши, а, значит, месяц ужаса. Мне иногда, кажется, что я на грани. Я хочу быть с тобой, но вдруг это все потому, что я хватаюсь за соломинку, и у меня просто нет сил быть вообще. Одной. Самой.
  Он смотрит на меня внимательно, и на его лице отражается сомнение.
  - Я помню, что я настаивал на каком-то ответе, но сейчас это не обязательно, ответь, когда сама будешь готова. И я думаю, что прежде тоже должен тебе кое-что рассказать. То есть я как раз не должен об этом тебе рассказывать, - он с усилием продолжает, - но я хочу. Ты имеешь право знать. Я хочу открыть тебе тайну.
  - Тайну? - внутри меня все вновь на мгновение каменеет, я ненавижу тайны.
  - Доверив ее, я серьезно рискую. Я должен быть уверен, что ты никому не скажешь, что узнала об этом.
  - Ты уверен, что я хочу ее знать?
  - Не знаю, но я не в силах больше смотреть, как ты мучаешься.
  - А, узнав ее, я перестану?
  - Тоже не знаю. Но мне бы стало легче.
  Я вновь набираю внутрь воздуха, и задерживаю дыхание.
  - Говори!
  - Это касается Игры, - он говорит очень медленно и нерешительно.
  - ?
  - Там нет никаких неустоек.
  - Что?! Откуда ты об этом знаешь? И что это вообще значит?
  - Сейчас я попробую объяснить, если ты не будешь меня перебивать. Мне и так очень непросто.
  Смысл его слов, сначала очень отчетливый, становится все более смутным, не в силах собраться в цельную картинку в переполняющем вновь меня тумане. А., как я должна помнить учится на факультете психологии. Студентов часто привлекают во всякие интересные проекты, и этот был одним из них. Но вступил он в него вовсе не как участник, а в качестве начинающего специалиста. 'Игра' - это достаточно масштабное исследование, в этом нам (подопытным) сообщили правду, но изучали в ней не отношения, а депрессивные расстройства, их протекание, проявление в отношениях, влияние различных стрессов на усиление или ослабление депрессивных симптомов. Возможности терапии депрессий разной степени тяжести без медикаментов. Для каждого участника разрабатывался индивидуальный план влияния, и за реакцией на это влияние наблюдали. Все действия специалиста, который выступал под видом участника, строго регламентировались, вплоть до мелочей. Изображать чувства ко мне - было частью его задания, но когда мы уехали на море (поездка тоже была запланирована свыше), он на самом деле стал испытывать все это ко мне, и ему стало глубоко противно участие в этом эксперименте. Никаких реальных санкций за отказом продолжать участие не следует. Все это существует лишь на бумаге, как один из инструментов исследования. Но каждый специалист связан рамками конфиденциальности. При этом он уже готов оставить обучение профессии совсем, так как разочаровался в ней, вступив в этот проект.
  Я слушаю его и вижу перед собой хрупкого хриплого растерянного и измученного паренька, не справляющегося с собственной жизнью. Я испытываю острую жалость в его адрес. В какой-то момент его рассказа туман резко рассеивается, на меня падают лучи солнца, и, как единственно подходящий ключ, открывают дверцу, за которой упрятан мой гнев.
  Кто-то внутри меня крушит все: тщательно выстроенные стены, выложенные из собственноручно вылепленных и обожжённых кирпичиков, многослойные подвесные потолки, утрамбованные на века полы, мебель, обстановку, оконные стекла. Я разбиваю, обламываю, мну, растираю, топчу, расцарапываю, жгу, обдираю, выкорчевываю, рассеиваю, громлю - уничтожаю все, во что вложено столько труда. А потом изнутри раздается дьявольский смех. Его я уже не в силах скрыть: он продирается наружу. Сначала я похожа на булькающий чайник, еще лишь подступающий к точке кипения. А потом хохот обрушивается на меня. До судорог, до рыданий, до ледяного спокойствия.
  Я подхожу к двери, распахиваю ее настежь, и замираю привратником. Он смотрит на меня взглядом побитой собаки, и оказывается по ту сторону дверного проема.
  
  37
  
  Город! Я уезжаю, я покидаю тебя!
  Громом меня провожаешь, счастье прощаньем губя.
  Ты горделиво, надменно выпровождаешь чужих,
  Необозримо, несметно: тьма их в пространствах твоих.
  
  Как безупречно прекрасен твой неокрепший стан,
  Жаль, коварно опасен: витает меж звезд метан.
  Столетья лишь освежают булыжники мостовой,
  И к жизни страсть воплощает людской несмолкающий рой.
  
  Разносишь благоуханье всесущей красы цветов,
  Твое живое дыханье похоже на слабый зов.
  И не могу оторваться от чаши, полной огня.
  Как можно не наслаждаться, отведав цветенье дня?
  
  Ты волею судеб воздвигнут, сердце моих времен.
  Так отчаянно гибнут те, кто в тебя влюблен.
  Жертву примешь привычно, прогонишь почти шутя.
  Посмеет ли кто вторично штурмовать тебя?
  
  Забыть невозможно обитель, столь нежный грубый приют;
  В воспоминаньи-погибель: необретенный уют.
  Дай еще раз пробежаться по бесконечным полям.
  Я не хочу расставаться! Я возвращаюсь к мечтам.
  
  Чемодан оказывается мал для того, чтобы вместить расплодившиеся следы моего присутствия здесь. Я беру самое ценное: то, что привезла с собой, чайную пару и несколько книг. Остальное не нуждается во мне. Важно уметь отказываться от хлама, чтобы иметь силы двигаться дальше. Дом - самое надежное человеческое убежище, способное стать самой страшной тюрьмой: его не перенести с места на место. Я не успела построить дом, я свободна. Свободна, чтобы уехать. Свободна, чтобы вернуться.
  
  Эпилог
  
  Мы оба теперь обычные люди. Он, потерявший контроль над импульсами своего тела по отношению к другой женщине. И я, лишившаяся их относительно себя. Мы не боги, не ангелы. Мы не те, кто непременно станет жить, руководствуясь столпами морали и нравственности. Мы совершили открытие, прыгнув в манящую пучину неизвестности.
  Сейчас нас выбросило на берег, море отказалось поглотить нас, мы показались ей чужеродными существами. Мы лежим на камнях притихшие, обессиленные. В смеси морской воды и слизи собственных тел, выгоняющей эту воду наружу. Наши тела поранены острыми камнями. Теми, которые море не успело обкатать. Нам нужно время, чтобы отползти от кромки прибоя. Я робко становлюсь на колени и раскачиваюсь, пытаясь почувствовать свое тело. Затем перехожу в вертикальной положение. Я словно впервые стою на собственных ногах, и мне предстоит вновь научиться ходить. С высоты собственного роста я замечаю, что он свернулся в новорожденного младенца. Нам необходимо шагнуть назад, в свою беспомощность, чтобы начать писать новую историю. Я беру его за руку, и впервые за долгое время мне не нужно никуда бежать: ни к нему, ни от него. Море размыло нашу диффузию, и просолило нашу связь. Осталось ей подсохнуть на солнце, и никакая гниль ей больше не страшна. Солнце всходит. Мир вновь приобретает очертания. До следующего заката.
  
  
  
  
Оценка: 8.00*5  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Зайцева "Трое"(Постапокалипсис) В.Пылаев "Видящий-5. На родной земле"(ЛитРПГ) В.Василенко "Статус D"(ЛитРПГ) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) В.Старский "Интеллектум"(ЛитРПГ) В.Бец "Забирая жизни"(Постапокалипсис) Eo-one "Люди"(Антиутопия) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) А.Ардова "Жена по ошибке"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 4. Священная война"(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"