Я гляжу на свою Джульету, что стоит на балконе театральных декораций. Я пою ей оды. Я люблю ее.
Сегодня я Ромео.
Сегодня на моем лице все тепло, вся любовь и боль моего сердца.
Все ей - моей Джульете.
Все реально. Декорации расплываются, становятся трехмерными, затягивают. Я уже забыл, что это сцена. Я уже забыл, что здесь еще кто-то кроме меня и Моей Джульеты.
Пылкие строки срываются с губ взаправду. Пусть это слова Шекспира, они мои сегодня. Они выходят из моего сердца под звон его же стука. Пусть сегодня эти слова буду правдой для моей Джульеты.
Ведь сегодня я - Ромео.
Я срываюсь на шепот, я срываюсь на крик. Сердце рвется из груди. Как прекрасно все это. Как хрустально чиста эта боль...
Темнота...
Что это?
Занавес.
Устало вхожу в гримерную. Снимаю макияж. Скидываю одежду. Прохожу в душ. Горячие струи воды вымывают остатки любви. Мыло вытаскивает из зубов осколки боли. Оглядываясь назад, не могу понять себя. Как я мог любить эту Джульету?
Я. Холодный, голодный, бесчувственный зверь.
Любить. Испытывать это безграничное тепло, эту силу и боль.
К Этой Джульете. Этой женщине под тридцать, чуть пухлую, что изображала ныне девушку 14-ти лет. И изображала совершенно бездарно.
КАК?
Я актер.
Сегодня я был Ромео. Завтра я сыграю Макбет.
Сцена это жизнь. А жизнь это сцена.
Я прекрасен. Я недоволен собой во многом. Я далек от своего совершенства. Но даже так - я прекрасен. Я сознаю свою красоту. Я горжусь ею.
Я не люблю некрасивых людей. Не красивые люди не любят себя и не заботятся о себе. Не люблю людей, которые не любят себя. Такие не умеют любить других.
Когда я прихожу в гримерную, я всегда уставший. Я вернулся из далекого путешествия в другой мир. В Другой мир, где я был кем-то другим.
И когда я выхожу из театра под свежее холодное солнце, я уже почти становлюсь самим собой. Почти.
Но подвальный полумрак той самой гримерной еще довлеет надо мной. Совсем немного - и потому на губах блуждает улыбка. И потому глаза светятся. И потому люди оборачиваются.
Однако я остываю. Медленно возвращаюсь в прокуренную шкуру зверя. Будто прихожу в пустой дом.
Улыбка сменяется усмешкой Свет в глазах - ненавистью. И люди опускают глаз.
Теперь я играю себя. Не более того. Играю. Себя.
....
Я пришел домой. У двери - цветы.
Белые гвоздики. Я их люблю.
Я устало прошел в свою комнату. Упал на кровать.
Спать... Спать...
Этот чувственный Ромео утомил мое бессердечное существо. Сердцу надо восстановить свою ледяную стену обороны.
Надо...
Спать...
Сплю...
...
...
Я открываю глаза. На столе все те же белые гвоздики. От кого? Не знаю...
Смотрю в потолок. Вспоминаю вчерашний день. Образ Ромео тонет, расплывается, выцветает... Я вспоминаю то, что было.
Теперь когда я не одержим, я вспоминаю музыку. Я помню каждую нотку. Эти две скрипки... Только эти две скрипки. Их песни... Они поют их друг другу. Только друг другу.
О! Как же мне хочется, чтобы одна из них пела мне...
Смотрю на белые гвоздики. Смотрю на часы.
Встаю. Моюсь. Одеваюсь. Ем.
Холодный лютый зверь. Я выхожу на улицу и иду в театр. Белые гвоздики остались дома.
Сейчас только репетиция. Обе скрипки стоят невдалеке и смотрят. Я забираю одну с собой. Запираю за нами дверь.
Я холодный, голодный зверь. Я хочу есть.
Жадными губами терзаю, ласкаю, целую... Утоляю голод и отпускаю.
Вечером я играл Макбет. Я скрипки не пели. Скрипки противно визжали друг на друга. Я слышал... слышал еще прежде чем превратился в Макбет. А потом я вышел из-за кулис и мне стало не до этого...
Но потом... потом, когда я лежал, глядя на белые гвоздики, что-то мне не давало покоя. Что-то странное и доселе неизвестное мучило меня. Я уснул с трудом.
Пожалуй, мне было жаль. Как еще описать это чувство? Просто стыд. Просто жаль.
Две скрипки, чья музыка теперь не полна из-за моего глупого голода...
Я ждал их в воскресенье утром у колокольни. Колокол звенел так громко, что не было слышно слов.
Но я должен играть себя до конца.
·С этой колокольни я спрыгну, если ты не поверишь мне...Ћ
...И две скрипки снова пели друг другу. А на моем столе лежал букет белых гвоздик.