Осень наступила внезапно. Безумным светофором мигнул в листве желтый, красный, и пропал, уступив место грязно-коричневому. Блоггеры дружно назвали это эффектом сепии, бабушки на лавочках у подъездов дружно обругали коллайдер и правительство. Деревья тем временем брезгливо стряхнули с себя иссохшие клочья, превратив старинное фото в еще более старую и унылую гравюру.
Надежда не читала блоги. Наблюдать за опадающими листьями было гораздо интереснее.
Те не спешили опускаться на землю, летая даже при полном безветрии - хрупкие бурые бабочки в сером небе. А когда в конце концов падали - скапливались в самых неподходящих местах, доводя до исступления дворничиху тетю Шуру. Сколько Надежда помнила, фигуру с метлой всегда называли тетей Шурой, не зависимо от того, кто на самом деле кружил по двору, и на чьем языке изрыгал проклятья - Хайяма, или, может быть, древних шумеров. Пытаться узнать о фигуре побольше было себе дороже - это Надежда уяснила давным-давно, однажды в детстве подкравшись к ней вплотную. Заработала головную боль и временное расстройство зрения.
Листья, по крайней мере, не нападали - просто жили собственной жизнью, и днем, и ночью. Надежда следила за ними, сидя за компьютером у окна. Ей нравилось работать ночами.
Ночами город излучал желтоватое сияние, видное на много километров вокруг. Стоящий на окраине дом прятался за остовы невезучих, замороженных из-за кризиса братьев, но безуспешно - сияние заливало стены. Жильцам это очень не нравилось. Одни писали жалобы, другие митинговали, и все в конце концов установили рольставни. Дом стал похож на бункер, а Надежда стала вставать из-за компьютера, заслышав скрежет пробуждающихся окон.
Между вечерним и утренним скрежетом происходило много любопытного, но никто, кроме Надежды, об этом не знал: бабушки спали, а блоггеры смотрели куда-то не туда.
Бурые бабочки свили гнездо у трансформаторной будки.
Облезлый металлический ящик, приглянувшийся им, по древней народной традиции стоял рядом с детской площадкой. Каждый день тетя Шура изгоняла листья с позором, и каждую ночь они возвращались. На утро, само собой, попадало не им, а малышне - кто же еще мог так безобразничать?
Надежда гадала: чем будка привлекает их - электричеством? Так ведь листья, а не хатифнатты. Холодом металла? Но во дворе его полно - взять хотя бы мусорные баки. Серым цветом? Ну так и оставались бы летать в небе - трудно придумать что-то более серое. Если не считать сияния, все вокруг постепенно теряло цвета. Даже новенький пронзительно-алый автомобиль соседа Сереги поблек до кирпичного оттенка.
Гнездо росло. Мир тускнел.
Однажды ночью Надежда не выдержала. Она распахнула окно и крикнула листьям:
- Хватит! Убирайтесь!
Шуршащие клочья сорвались с подоконника и медленно спланировали вниз - к сородичам.
Некоторое время ничего не происходило.
А потом, с нарастающим шелестом огромная стая бабочек взлетела и устремилась прямо в сияние.
Город померк. На фоне внезапно потемневшего неба Надежда разглядела пустырь, железную дорогу и поле за ней - их высветлил молочно-белый туман. С каждой секундой он становился все гуще, вздымался и опадал пушистыми волнами. "Лоша-а... кхм... ой!" - невнятно донеслось издалека. Одна особенно крупная волна вдруг вспучилась и поднялась высоко над другими, потянув за собой лохматые нити. Из тумана соткалась фигура - точь-в-точь слон, только с паучьими ногами. Слон пошарил в тумане хоботом, поднял его и выпустил в небо бледное облачко. Еще одно, еще, еще... и на подоконник начали падать снежинки.
Первые оказались немного сероватые и совершенно одинаковые.
Но с каждым новым облачком у слона получалось все лучше и лучше.