Бояна, по старости его, Влах приставил к воротам. Работа нехитрая, больше для отвода глаз - чтобы дармоедом себя не чувствовал. Сиди и примечай день-деньской, кто из замка выходит и по какому поручению торопится. А отворять утром и затворять вечером - на то замковая стража есть. Не деду же тяжеленные створки тягать...
Ближе к полудню, когда хождение через ворота временно замирало, собирались подле Бояна ребятишки - из махоньких, и потому пока неспособных к делу. Бесштанная команда, в которой портки по возрасту ещё не положены. Всей одежды - старые отцовы и материны рубахи длиной чуть не до самой земли, даже с подворотом и веревочной перепояской. Соберутся, усядутся в кружок и давай деда теребить:
- Ласкажи, деда, пла Залечье... Как там было?.. Что там было?..
Дед разговору рад. Хоть бы и с детьми - надоедает цельный день сиднем сидеть, на прохожих пялиться. Да и болтлива старость порой... Вскрякнет Боян для прочистки горла, прокашляется и начнёт свои нехитрые байки плести - на разные сюжеты да на разные голоса:
- Про Заречье? Могу и про Заречье - слухайте:
1. Заречье.
Заречье было заселено, как по мне, так совсем ещё недавно - всего лет тридцать с гаком минуло с той поры, как один из ближних бояр Святослава, Свенельд, попытался взять под свою руку торговый путь между дальней Русью и Византием. Место оказалося на диво удобным для надзора над волоком-миновцом, по левому берегу обходящим пороги в среднем течении Славутича.
Повелел Свенельд поставить и укрепить близ волока мытище - частокольную крепостцу на полсотни ветеранов из числа дружины своей. Назначил старшего и строго-настрого приказал: обид торговым людям не чинить, а мыто взимать повёсельно - по резанной куне с весла.
Вскорости обросли ветераны хозяйством, обзавелися семьями, срубили себе дома - хоромы, не хоромы, а тесноты никто не испытывал. Земля-то здесь ничейная была - не княжеская да не боярская. Левый берег, ведь, необжитая часть степи. Самих же степняков видели мы только на торгах, когда случался богатый гость-купец, и вели себя те степняки тихо и незлобиво.
Волок, ясное дело, не вода - ни течением, ни ветром подспорья не даст. Да и корабли-то посуху сами не пойдут. Вот и набрались из пришлого люда артельные ватаги - купеческие лодии на катках волочь. Труд тяжёлый да денежный, и с мужицким вельми схож - токмо до ледостава волоку жить. А зимой - тишина: сиди у печи, баклуши бей. Или иным ремеслом занимайся. Артельщикам тоже жить где-то надобно - строились и они.
Так родилося наше сельцо, да подросло, да расширилося. Имя выбрали ему соответное - Заречьем нарекли. В смысле, что за рекой, на левом, чуждом для всего нашего народа, берегу, раскинулось энто поселение. Тридцать с гаком лет - срок немалый, и вольные земли окрест Заречья ушли под пашни да выгоны. Где было просторно - там стало тесно. И двинулись вновь прибывшие вместе с зареченцами, что простора жаждали, дальше в степь, на выселение. Молодёжь крутила свадьбы и строилась - всё больше в Выселках, которые были не так велики, как Заречье, но и отставали уже несильно.
Заглянул как-то к нам в Заречье один из малых князей, у кого кроме звания иных богатств нетути. Углядел степное раздолье и щедро наделил своих латников ничейной землёй... Сам он вскорости сгинул в усобице княжеской, но отведенная им земля дала начало третьему сельцу - Княжьим Отводам...
- Деда, это Василько-княжич был?
- Нет, дитятко, про Василька совсем другой сказ.
- Ласказывай пла Василька, деда...
- Ну, про Василька, то - про Василька...
2. Василько
Почитай, сотен пять дворов по трём селениям набиралося, а энто - прорва народу. И княжения над нами никакого нет. Ни подушного не платим, ни дымного. Непорядок, стал быть, негожество. Тута и выискался где-то умник-князь, может, и в Кия-граде самом, и спроворил правителя для зареченцев... Да, считай уже лет восемь прошло (вас никого ещё и на свете тогда не было) с прибытия в Заречье княжича Василька, из младших сыновей, а, стало быть - безвотчинного. Но роду богатого и сильного - по оружию и доспеху дружины такое сразу видать. И кони единой каурой масти, статью, ростом - одна в одну. Редкой красоты кони... Залюбуешься, на это воинское великолепие глядючи...
Взялся Василько за княжение рьяно. По-первах, перечёл всех взрослых да малых, да сколько мужеска, сколько - женска полу. Опосля скотину по подворьям счёл, за скотиной настал черёд плугам да косам. Оно и понятно - любое хозяйство счёт любит... Да молодость... Да исполнительность... Была у Василька опаска - не учесть некоей мелочишки и оттого не справиться с княжьей своею службою. Мужики наши посмеивалися да жили прежним укладом - подати, вишь, княжич работой востребовал.
Все земли трёх наших селец лежали навроде клина журавлиного - правое и левое крыла опиралися на крутые овраги, кои и пешему перейти в тягость. А конному - так и подавно дороги нет. За спиной же - Славутич с порогами, и доступ оттудова по реке да через волок - не степнякам там хаживать. Один лишь путь из степи и есть... был... - где овраги сближалися. Там Василько решил городок свой ставить: и терем, и стены защитные. Навроде, как горлышко в кувшине запечатать, и все три сельца в кувшине том и схоронить.. Под надёжной такой зашитой чего бы и не жить нам, припеваючи?
Ан, нет! Старшой над мытниками, Мирон, старостовал заедино и над зареченцами. Слушалися слова его и в Выселках, и в Княжьих Отводах. Когда б не Василько, стать бы Мирону первым из нас, мужиков, боярином - такое богатство и власть над нами заимел. Перешёл княжич дорогу Мирону, и начал тот людей мутить.
Васильку бы в плети, в кнуты нас взять, а он, по молодости, словами увещевал. Да толку от княжьих слов, когда и Мирон свои слова нашептывал. Только княжич открыто говорил, в голос, а энтот змей - на ушко, да наедине... Дескать, не след нам степь дразнить - не трогают нас степняки, пока угрозы с нашей стороны не видют. От торговлишки, мол, всем нам выгоды поболее, чем от войны будет... Открыто вредить Васильковым дружинникам Мирон не призывал, нет, но и усердия в помощи выказывать не советовал. Так что, работа на крепости шла ни шатко, ни валко: когда-никогда и заявится там кто из мужиков, чего-то подмогнёт, два-три раза топором тюкнет и снова - в своём подворье от княжей повинности скроется. Одна дружина денно и нощно пупы рвала, дабы ко времени, ко сроку военному, поспеть укрепиться... Не поспели...
Тут, вишь, какое дело случилося - перессорилися орды в степи, чисто наши князья, и того хакана, что соседом нам был, постигла в битве неудача. Пришлося ему вместе с битой своей ордою в другую часть степи подаваться. А победителю мир с нами не надобен оказался. И навалился он всею военной мощью на слабую дружину Василька да на его недостроенный городок.
Мирон и здесь расстарался: наше дело, дескать, сторона - как раньше мирно со степью жили, так и впредь мирно жить будем. Не получил от нас поддержки Василько, сам на сам против степи встал, да цельный день сражался. Хоть и молод - да отважен и силён оказался не по годам. И дружинники ему не уступали. Положили степняков несметно, прежде чем сами полегли - все полегли, никто не выжил. И в полон никто не попал. Доблестью же своей они и степняков поразили.
Хакан-то пуще всего воинскую хватку ценил, мастерство воинское да отвагу, потому с большим почётом Василька с дружиной земле предал. Насыпали степняки над нашими павшими воями великий курган. А где своих побитых схоронили, про то не ведаю... И ни один степняк в сельцах не объявился - хакан запретил, уважение Васильковой смерти оказывал. Дальше сожжённого княжьего городка не пустил своих, но и нам на похорон придти не дозволил. Мол, раз вы сами по себе, то и доблесть княжича с дружиной отношения к вам не имеет. Не ваши то герои - мои, ибо нет выше чести, чем с достойным врагом сразиться...
Тем и кончилося княжение Васильково...
- Деда, а дальше - дальше-то чего было?
- Дальше? Дальше прожили мы ещё лет с пяток той жизнью, что до Василька жили. Хоть и в мире, да неспокойно как-то. Нет-нет, да и глянет кто из мужиков с тревогой на степь, чуя беду неминучую...
- Откель же беде быть, деда? Не пустил же хакан своих... Уважение ж, деда...
- Уважение, да не к нам - к нам-то не за что. Одного героя бросили, не поддержали в сражении - чужой, мол, для нас. Другого же, своего, не воспитали, не вырастили... Выждал хакан столько дён, сколько определил своим долгом Васильку за славный бой, да и пришёл к нам вдругорядь - довершать начатое...
3. Набег.
..Набат ударили в разгар дня. Сперва загремел сигнальный барабан сторожевой вышки Выселок, ему отозвался сигнальщик Княжьих Отводов. Последним застучал колотушками Никодим, уже у нас, в Заречье. Барабан у Никодима был самый громкий, и староста Мирон чуть голоса не сорвал, пока докричался снизу до сторожей.
- Ну, чего расшумелися? - вопил он у подножия вышки. - Чего видать-то? Ась?
Наконец, между жердями ограждения смотровой полати, высунулася голова Пахома - напарника Никодима на энтот день.
- Выселки горят! - закричал он в ответ старосте. - И Отводы горят! Почитай, уже дворов по десятку занялось!
- Степь... Степь пришла! Степь! - и побёг староста на площадь, куда спешили оторванные набатом от будних дел зареченцы. В невзгоду, в беду люди дружка ко дружке жмутся - вместях напасти бороть завсегда сподручнее.
Суматохи было много. Страхов - ещё больше. Степняки несли смерть... и несли они рабство, что намного горше смерти. Вой, крики... Кто за оружие хватался, кто за детей, кто за имущество, коего тоже досадно утрачивать. Команды - дабы порядок навесть да напомнить людям о достоинстве вольного человека - никто на себя не брал... Мирон, тот чуть не хужее всех в суматохе был: отвык от воинской службы, да накопленная мошна - натасканные из мытной казны монеты - навовсе лишила его мужества. Ему бы вспомнить сейчас, как он в бояре-то лез-пробивался, да боярство своё и проявить, что должно вожу народному. Но где там! Хлипок он супротив Василька оказался, княжичу не ровня - не кажному, как видно, в князья-то идти, не кажному...
Один только в суете не участвовал - стоял, опираяся на выбеленный временем посох, смотрел насмешливо, а то и - презрительно. От него спокойствие по площади кругами расходилося, аки волна - от камня, в воду брошенного. Был энто недавно пришлый волхв, назвавшийся нам Влахом.
Он приплыл в Заречье с караваном купцов вскорости после гибели Василька и поселился неподалёку от старого мытища. Домом Влаху стала пещера в береговых скалах, почти над самыми порогами. И рёв бегущей через пороги воды глушил слова просителей, обращавшихся к волхву за помощью. Да, к нему обращалися, но очень редко. Ещё реже он помогал. Странный человек - Влах. И сильный. Сторонилися его люди до энтого набатного дня, чувствуя, что волхв может быть опасен - невзираючи на мягкие черты лица и на частую добрую улыбку.
Теперь же зареченцы жалися к Влаху, ища у него успокоения с защитою. Прибился к волхву и Мирон.
- Помогай, волхв, спасай людей, - униженно попросил он Влаха. - Не сдюжить нам самим...
- Сражайтеся - то и сдюжите, - спокойно ответил волхв, и слышалася в его ответе издёвка.
- Да, где нам! Мало у нас способных мечом махать, а кто способен, тот стар уже, как и я - так что войско мы вовсе никчёмное.
- Не волхвам с ордой биться след, а - воинам! Да, и что я один супротив орды сделаю, Мирон?
- Мне баяли, ты могутнейшего халдея-колдуна своею волшбой уходил. Вчистую в пыль разнёс - совместно со всеми его колдовскими слугами. Мокрого места от них не осталося. Что тебе орда? Простые люди, хоть и с оружием...
- Антересовался мною, Мирон?
- Расспрашивал.
- Тогда должон ты знать: то - халдей, с ним у меня особая война была. А против обычных людей мне идти неможно, разве только - жизнь свою защищаючи... Сейчас же никакой для себя угрозы не вижу, просто уйду и - всё.
- Как - уйдёшь!?
- Открою проход в другое место и - уйду.
- Нас возьми! Возьми нас! Мы тоже пойдём! - заголосили люди на площади. - Все пойдём! Всех бери!
- Мы заплатим, - добавил Мирон. - Только спаси от погибели и плена.
Влах задумался, что-то подсчитал, загибая пальцы, и ответил:
- Ладно. По гривне серебра за кажного дадите - всех уведу.
Цена велика, да свои жизни дорожче. Сладилися с волхвом и кинулися, было, по подворьям - скотину забрать да из имущества взять, что под руку попадётся. Влах остановил торопливых:
- Проход будет мал, и удержу я его недолго. Одним только людям со мною идти, а то - прощавайте, мне некогда.
Выбор невелик - или вместе с богатством своим под ордой пропадать, или бежать, бросив всё нажитое. И так неладно, и эдак нехорошо. Но живу быть, и на воле - всяко лучшее ордынского плена или смерти от сабли степняка.
- Давай волхвуй, отворяй проход, твоя взяла...
Распахнулася в воздухе, по Влахову слову, дыря - из Заречья нашего незнамо куды ведущая... Не поверил бы, кабы своими глазами не видал. Не, ну, дыря - дырёй, впрямь вот так от земли и поднялася. Одному человеку как раз пройти с ношею. А такому дородному, как Мирон - только-только протиснуться. Там, за дырёю, поляна лесная да сосны с берёзовым подлеском видны. Но разглядывать-то и некогда - Влах криком погнал нерадивых:
- Бегом! Бегом! На той стороне не задерживайтеся - отбегайте подале, штоб и другим пройтить...
И Мирон за ним зачастил, будто был эхом:
- Бегом! Бегом! Торопитеся!
Бежали в дырю бегмя, чуть что не падали. Мирон, тот пропустил с десятка два зареченцев, да и сам в дырю нырнул, крикнувши Влаху:
- Я разберуся тама - дабы к дыре не жалися...
Как быстро не бёгли, а до наскока степняков не пробёгли все - сотни со две ещё у дыри толпилися. Я уж думал, что посекут, порубят нас, а то и арканами на поим закидают. Мне же, по любому, смерть пришла - кому старый дед во полоне надобен?
А Влах-то песню волховную завёл. Слова в ей все наши, потому понять - понял, а не упомню. Разве что перескажу, об чём в ей было. А энто звал Влах на подмогу и землю нашу, и ветер, и воду Славутича, и пламя отчих очагов - для убороны от орды, на нас скачущей.
От песни той засиял у Влаха посох ярким светом - глазам глядеть больно - да щёлкнул по степнякам Перуновым огнём. Раз, другой, третий... Кто из степняков уцелел, кинулися наутёк - только пыль от копыт застолбилася...
Ну, скользнули мы в дырю без дальнейших помех, и дыря та за нами закрылася... Так оказалися мы в энтом месте...
- А Влах Перуновым огнём кажного попалит-пожгёт, кого схочет, деда?
- Не, дитятко, не кажного. Не могёт он на тех волховать, кто не ворог ему. Волхвы, они силой для пользы людям наделены, а не во вред им... Оттого и случилася драка, как дыря за нами закрылася...
4. Драка.
Начал драку Пахом. От вида Перунова огня у него в голове помутилося. Токмо на поляну ту сквозь дырю взошли, подступил он ко Влаху с обидами. Горлом-то Пахом уродился - чистый тебе кочет. Да и норова петушиного.
- Ты! - кричал Пахом. - Не защитил! Нас!
- Глупо защищать тех, кто не хочет даже за себя биться.
- Мы оплатили тебе нашу защиту!
- Вы заплатили мне только за спасение. Я дал вам совет - сражайтеся, и тогда я помог бы вам в битве. Вы не последовали моему совету, и я помог вам спастися. Погибшие, отставшие, потерянные - есть? Нету! Я выполнил работу, за которую вы заплатили.
- У меня там осталося всё имущество! Всё моё богатьство! Я - нищий! Все мы - нищие! - Пахом неожиданным ударом сбил волхва с ног. - А вина в энтом твоя, - добавил он, пнув лежащего ногой. - Бей его мужики, за все наши беды - бей!
Навалилися толпой, били с остервенением. По настроению людей судить - тут бы Влаху и конец пришёл. Да лежачего кулаками лупить несподручно, пинать - так сапогов мужики не носют. А какой лыковым лаптем удар? Больше свои ноги собьёшь, чем другому навредишь... К тому же и Мирон спохватился:
- Будя, мужики! Хватить! Забьёте насмерть - не выберемся отсель. А останется жив - за кажный удар плату стребуеть!
Угомонилися мужики не сразу, но злость поутихла. Разбрелися по поляне, понурые, дружка на дружку не глядять, глаза в стороны отводют. А Влах уковылял от нас - крепко ему досталося нашенской благодарности... Но не волховал супротив нас - энто я верняком знаю. Я, ить, за им пошёл и помогал кровь смывать...
- Чай, осерчал Влах-то, деда?
- Осерчал, не без того. Кто б не осерчал? За доброе дело - да по сусалам. Любой осерчаеть... Но Влах, оказалося, свой антерес имел, и драка на его антерес и вышла... Мы с волхвом ночку у костра коротали...
5. Обратный путь.
Сидели мы с Влахом молча. Да и об чём было говорить? Несуразный задался день и ему, и всем нам, зареченцам. Я ж и в Княжьих Отводах, и в Выселках кажну собаку знал, не токмо что людей. Мы-то убёгли, а оба сельца, почитай, погибли - смутные думы мои об их доле текли помаленьку... То одного вспомяну, то другого... Об чём думал Влах - того не ведаю. Но догадки свои имею, и вот почему.
Заявился к нашему костерку Мирон - мужики-то от гнева ужо остыли, замирения возжелали - им-то ссора с волхвом вовсе не с руки. Влах-то знал, куды вёл нас, а нам самим - пока разведаешь опасности и блага энтого леса, можна и в худшее зло угодить. По всему видать, что Влах - очень нужный людям человек. А замирения искать - то старостово дело...
Мирон нерешительно потоптался
- Можно? - спросил он, указывая на корягу подле костра.
- Садися, - не отрывая взгляда от пламени, шевельнул разбитыми губами Влах и вытер ладонью выступившую на них кровь.
- Ты... это... не серчай... Сгоряча они... и по глупости... - староста тщетно пытался заглянуть в глаза волхва - понять его настроение. Но разглядеть ничего не мог. И не только от того, что Влах смотрел в сторону - лицо у Влаха распухло, глаза заплыли... Из-за отёкших чёрных век - и прямого взгляда не разглядишь, а тут... Чего уж там - поработали мужички на славу...
- Прости, Влах, - Мирон впервые назвал волхва по имени, - всякое между своими случается...
- Ты знаешь закон, - был ответ. - По закону и сочтёмся.
- Потребуешь платы? Сейчас? Но у нас всех ценностей - что на себе надето... У людей ничего нет...
- Я возьму плату людьми. Готовьтеся. Завтрева приду.
Плата людьми - энто значило, что Влах выберет себе ученика. Может, и не одного. Больных в ученики не брали, увечных - тоже. Получалося, сколько-то здоровых рабочих рук зареченцы потеряют. Да, к тому же, все расходы на содержание Влаховой школы примут на себя. И это сейчас, когда надо обустраиваться да обживаться на новом месте! Каждый человек на счету! Э-эх...
- Влах, - Мирон опустился на колени. - Влах, не губи...
Волхв и бровью не повёл. Так и не шелохнулся, пока не ушёл от костра староста, утративший надежду на одно токмо словесное примирение. Лишь тогда, пожевав немного разбитыми губами, Влах неловко, но зло сплюнул в костёр...
А утром мы с им пошли за расчётом.
Сказать, что нам были рады, я не скажу, но ждали почти с нетерпением. Голодная ночь на земле, дети плачут - и страшно им, и есть хочут... Добычи-то где взять? Так, грибков, да ягод, что вкруг поляны нашли... Но без хлебушка какая энто еда? По всему видать, что волхву не токмо плату людьми брать, но и научивать нас подальшему житию придётся. Так оно и случилося.
- Кто ко мне в ученики своей волей пойдёт? - вопросил Влах, оглядевши хмурые лица зареченцев. - Не такое это дело, чтобы неволей я стал кого-то учить...
Из молодых схотели многие - сдаётся мне, что Перунов огонь тому виной был. Как же, сила великая да неведомая. Молодым диковины завсегда - в охотку. Ну, ладно бы парни, так и девка, Никодимова дочь Любава, туда же: - И я, мол, тоже учиться на волхва хочу. Но это так, баловство одно - в Заречье все знали, что она за Пахомовым сыном, Любомиром, в живое пламя взойдёт, не то что в волшебницы назовётся. Присохла, вишь, к Любомиру девка...
Да, так что я - Любомира Влах на учение, как раз, и взял. И ещё с десяток парней из охотников отобрал - я диву дался: куда ж ему столько? И Любаву взял:
- Тожа со мной пойдёшь - куховарить нам будешь.
Мужики роптать не решилися - очень строго волхв себя держал. Посох стискивал - сжатые пальцы ажно белели, на выбеленной временем древесине не сразу и различишь... Потом обсказал Влах, где зверя можно добыть, где речка, для рыбного промысла годная. Позвал сколько-то баб с собою идтить:
- Тут за лесом гора, на горе замок - того халдея, Мирон, что ты поминал, владение бывшее. Я вам припасов дам - детишков кормить. Кто возвертаться в Заречье надумает, и вы приходите ко мне в замок жить - как готовы будем с ордой посчитаться, назад в Заречье двинемся.
- Коли тут всё для жизни есть, так мы здесь и останемся... Расчистим поля, посеем жито...
- Нет! - Влах несогласно помотал головой. - Этот мир - ненастоящий. Он навроде мошны, подшитой на полу свитки, к нашему миру халдейским колдовством пристёгнут-пришит. Колдун же мёртв, и чары его слабеют - через сколько-то времени из всего здешнего и следа не останется...
- Зачем же ты привёл нас сюда, Влах? - Мирон нервно потёр лицо ладонью, разминая вдруг побледневшие щёки. - Разве это - спасение?
- Кому - как, Мирон. Кто захочет спастись - спасётся. Дорога для вас отсюдова только одна - назад, в Заречье, в тот день, когда бежали вы от орды. Кровь знакомцев и родичей ваших, пролитая степняками в Выселках и в Княжьих Отводах, вопиет и отмщения требует. Как требует отмщения и кровь Василька с дружиною - Василько сыном брату моему был, и я в ответе, что не поспел на битву. Но и ты в ответе, Мирон. За всю кровь ту в ответе. Верно старики бают - паршивая овца всему стаду порчу творит. Тебе отсель обратной дороги нету...
Такими словами завершил свои речи Влах и повёл нас, отобранных, в замок. Я, вишь, уже как бы один из его людей стал...
- Деда, а зачем Влах с людей гливны блал, если мы и так ему для мести нужны?
- Собранные гривны назначил он на восстановление Василькова городка. Наша вина, что не достроили - нам и ставить его заново.
- Так мы в Залечье будем жить, деда?
- Будем, дитятко, будем.
- А Милона с собой не возьмём?
- Нет, не возьмём. И хотели бы, да нам теперь его никак не взять. Вишь, какое тут дело, на завтрашний, после отбора в ученики и в стражи замка, день - мужики поклонилися Влаху Мироновой головой. Эвон, она на шпиле башни красуется. Считай, три года уже, ссохлася вся... Это, чтоб помнили мы, что и сами виновны в пролитой крови - не стали за своих ни по-первах, ни вдругорядь. Третьего раза нам не простится, как и Мирону...
- А когда нам, деда, в Залечье идти?
- Как скажет Влах, что пора, то и пойдём, - Боян прислушался к звону мечей во дворе замка. - Кажный день, с утра и до ночи, стучат мужики железом - воинскую науку постигают... Должно, скоро уже к домам своим будем возвертаться... Должно, скоро уже...