Аннотация: Фантастика ближнего прицела, Вариант Того Самого Большого П. В перспективе возможен цикл рассказов на эту тему. Пока же - нет времени.
Денек стоял совершенно безоблачный, июльское солнце, отражаясь в витринах и стеклопакетах, распадалось десятками зайчиков, которые назойливо лезли в глаза на каждом шагу. В черной толстовке было невыносимо жарко, и я поневоле завидовала боевикам Священной Дружины, расположившимся сейчас в кафешке напротив, с кондишеном и прохладительными напитками. Впрочем, скоро им никто не позавидует.
Условный знак - матерное слово, написанное синим мелком на старой, ещё довоенной кладки стене - был на месте. Мой осведомитель - убежденный анархист, принципиальный противник всякой власти и дисциплины, вследствие чего с ним чертовски трудно работать. Иногда срываюсь, когда он меня называет "авторитаристкой". Но за сегодняшнюю наводку я могу простить ему многое.
Внезапно из-за поворота появляются "гоблины". Не страшно, на этот случай рядом находится Магда. Нейтрализовать их должна именно она.
После начала вывода американских войск Правительству Национального Согласия катастрофически стало не хватать людей для поддержания порядка, поэтому им срочно пришлось возобновлять призыв в армию. В заброшенном здании бывшей учебки в нашем городе начали формировать гарнизон. Восемнадцатилетние пацаны, впрочем, не испытывали никакого желания умирать за правительство, в массовом порядке дезертировали, кое-где даже бунтовали. Правительство, в свою очередь, не доверяло собственным солдатам, и единственным оружием, которое они получили, были десятизарядные карабины, наштампованные чуть ли не по образцам времен Второй Мировой.
И вот идут два таких защитничка закона со своими пукалками, патрулируют город, значит.. У нас с ними строгий нейтралитет - мы их не трогаем, они, в свою очередь, не больно стараются при облавах в гетто и рабочих кварталах. Но что-то же с ними делать надо? А то ведь, когда акция начнется, вдруг они пулять станут? Скорее всего, конечно, предпочтут ретироваться, но черт его знает. Разные люди в такой ситуации по-разному реагируют.
Они уже подозрительно глядят на меня, но тут их внимание отвлекает вышедшая из-за угла Магда. Спортивные штаны, мужская клетчатая рубашка, элегантный беспорядок в платиновой шевелюре, рваные кроссовки - девочка "трудное детство", одним словом. Идет без всякого страха прямо к ждущим развития событий "гоблинам". Про что они подумали, интересно? Ждут, что им предложат секс-услуги за углом? Может быть.
Я оборачиваюсь и вижу Шама. Тот идет с рюкзаком, натянув на уши бейсболку и старательно втягивая голову в плечи. Людям со столь вопиюще неарийской внешностью появляться на в центре города нельзя. Один из гоблинов заметил его и обратился ко второму, но в этот момент рядом уже оказалась Магда с двумя пистолетами.
- Лежать, уроды! - заорала она.
Продолжения я не видела, потому что уже мчалась ко входу в заведение, где расположились боевики, на ходу расстегивая толстовку и извлекая старый ментовский пистолет-пулемет ПП-93. Охранник в небольшом вестибюле, видимо, задремал, потому слишком удивленно и часто заморгал, гладя на нас с Шамом, который уже успел достать из рюкзака аксушку.
- Тихо, парень. Ты тут один?
- А-а-а... Ага. Толян там, внутри. Его зачем-то позвали. Не убивайте, а?
Замечательно. Я думала, придется с боем прорываться через вестибюль. А так всё складывается просто отлично. Шам тихо подобрался к двери. Я достала левой рукой пистолет. В тот момент, когда Шам распахнул дверь, выстрелила в голову охраннику.
Шам открыл огонь, одновременно смещаясь влево и давая мне пройти в зал. За сдвинутыми столиками сидело полтора десятка бритоголовых парней, в стороне стояло ещё шестеро. Шам стрелял по первым, я же принялась за вторых. Оружие, конечно, не ахти, но настоящей "кукушке" не пристало жаловаться на такие мелочи, потому старенький пистолет-пулемет плевался аккуратными очередями на уровне груди, и почти все пули находили цель.
Шам в это время поливал свинцом основную группу, но у него явно не все было гладко. Один из боевиков успел среагировать, перекатом ушел от пуль и даже успел извлечь из подмышечной кобуры массивную "беретту". К счастью, я вовремя увидела это, и навскидку выстрелила из пистолета, до сих пор зажатого в левой руке. Фашист схватился за горло. Неплохо. Папа бы мной гордился.
Все кончилось очень быстро, и я уже стояла в недоумении, оглохшая от грохота. Меня всегда подсознательно удивляло, как может горстка кусочков металла натворить такое вот. Но удивляться не было времени. Шам дернул за руку и сказал (точнее, закричал):
- Спасибо! Пошли давай.
Неплохо было бы кинуть в зал напоследок гранату. Собственно, с гранаты надо было начинать. Но, увы, ничего подобного у нас давно не водится.
Во отведенное время мы уложились, и выскочили на улицу как раз вовремя. Валик на белой "тойоте" последней модели притормозил у входа. Можно было бы экспроприировать чего попроще, но не нашлось. А эта подвернулась очень кстати. Заодно и наказали (жаль, чисто финансово) одного урода-коллаборациониста.
Мы моментально оказались внутри. Но на другой стороне дороге почему-то возилась Магда. "Гоблины" лежали на земле, а она возилась с их карабинами.
- Дура! - заорали мы хором. - Бегом в машину!
Прошло ещё несколько невыносимо томительных секунд. Наконец, она справилась и запрыгнула внутрь.
Мы сидим вместе на заднем сиденье, и мне жутко хочется её ударить. Особенно после того как она с довольным видом выложила обоймы.
- Идиотка! Из-за двух десятков патронов рисковать!
- Эти два десятка жизнь, может, кому-то спасут.
С патронами у нас впрямь напряженка. "Семерки" ещё хватает, а вот с девятимиллиметровыми полный швах. Я сегодня израсходовала последнюю обойму.
Пререкаться с Магдой мне сейчас не хотелось. Не тот настрой - дело сделано все живы, и напряжение меня уже отпустило. Воспитательные процедуры можно отложить до вечера.
До условленного места на окраине города мы доехали без всяких осложнений. Пока Служба Надзора среагирует, пока объявит план "перехват" или ещё чего... "Тойота" чертовски быстра, Валик - классный водитель, а тормозить нас не рисковали. Во дворе полуразрушенной общаги бросили машину, напоследок облив - не бензином, а горючей смесью с замедлителем, чтоб наверняка - и подпалили. Теперь добраться до гетто, где ждет Эрнесто - и всё.
Вот мы и дома.
Лет семьдесят назад, ещё при Сталине, на окраине города начали строить общежития для рабочих, занятых в бурно развивающейся тяжелой промышленности. Разумеется, всем обещали улучшить жилищные условия в перспективе. Но район общежитий только рос, и при Хрущеве получил ироничное название "Бомбей". Не очень оригинально, конечно. Таких Бомбеев и Шанхаев по стране были, наверное, сотни, - временных районов, которые пережили и Советскую власть, и своих создателей.
В начале века, впрочем, Бомбей пробовали расселить. Часть общаг снесли, кому-то выделили квартиры или землю под строительство, но далеко этот процесс не зашел, и к моменту оккупации и прихода к власти Правительства Национального Согласия Бомбей оставался прежним - хлипкие коробки, в основном двух- и четырехэтажные, с потрескавшимися стенами, кое-где - с отсутствием водопровода и канализации, с помойными озерцами и мусорными горками прямо посреди дворов. Невообразимая бедность местного населения, как ни странно, мешала развитию преступности и не порождала особенно много бандитов даже в бурные девяностые. Уголовщина - это удел спальных районов с невысоким, но все же приемлемым уровнем достатка. В нищем Бомбее молодежь предпочитала по-тихому спиваться, вместо того чтобы идти в бандиты. Сейчас же, по причине ещё большего обнищания, даже пьют мало.
В начале оккупации, когда пришедшие к власти националисты при полной поддержке демократических хозяев стали проводить репрессивную политику в отношении нацменьшинств, начавший было угасать Бомбей обрел вторую жизнь. В заброшенные общаги стали заселять кавказских и среднеазиатских эмигрантов, цыган, китайцев и вьетнамцев - всех тех, кого на родину высылать больно хлопотно, в Сибирь тоже, а уничтожить на месте нельзя, не вызвав неудовольствия мирового сообщества. Огородили Бомбей со всех сторон высоченным забором, устроили пропускные пункты, дабы трудовое население выходило на работу в город, а преступные элементы сидели внутри и тихо подыхали с голоду. С тех пор район стал называться Гетто. Вот так, с большой буквы. Самое интересное, русские жители бывшего Бомбея никуда не делись. Их просто огородили забором за компанию с инородцами. И в этом интернациональном плавильном котле доля их составляла около трети.
Межнациональных конфликтов почти не возникало. Поначалу люди были слишком заняты вопросами выживания: канализация в домах - через один, электричество дается через день, а уж пережить зиму - это вообще маленький подвиг. А потом попритерлись друг к другу. Белые, черные и желтые детишки вместе обкидывали камнями пропускные пункты, материли на нескольких языках оккупантов и правительство, искали тайные ходы из Гетто, и совершенно не ощущали себя представителями разных наций. Да и взрослые давно уже забыли "веру предков", "родные корни" и прочие вещи, во имя которых испокон веков совершались самые мерзостные преступления.
До дома мы добирались по двое, через разные лазейки в ограде. Власти так и не сумели превратить Гетто в закрытую зону, но вот напрягаться, чтобы проникнуть в него из города и наоборот, приходится. Валик неожиданно попросил взять его с собой. Это было рискованно - он у нас единственный на легальном положении в городе, работает в автомастерской. Но ему очень уж хотелось увидеть Эрнесто, поэтому Шам взялся его провести. Я пошла с Магдой.
Вот он, ход. Патрулей близко нет, но делать все надо быстро. Я бегу из зарослей бурьяна к стене. По идее, тут должна бы быть широкая полоса отчуждения, освобожденная от растений и прочих посторонних предметов. Но это по идее. В реале же никому такие хлопоты на фиг не нужны. Власти искренне думают, что четырехметровый забор с пропущенной поверху колючкой - достаточное основание для того, чтобы жители Гетто сидели себе дома и не тревожили покой своих более удачливых сограждан.
Пальцами нахожу трещину в бетонной плите. Трещина тоненькая, на такую никто внимания не обратит. Подумаешь, дождем вымыло. Но стоит только надавить - и уголок плиты вваливается внутрь, освобождая для нас проход.
Проползаю внутрь, помогаю пролезть Магде, и вставляю кусок плиты обратно, аккуратно подгоняя края. Всё, теперь мы и впрямь дома.
Гетто жило своей обычной жизнью. Народ сегодня по большей части был на работе - вербовали рабочих прямо на пропускных пунктах, за нищенскую плату, отдельные частные лица. Тут для бывших гастарбайтеров ничего не поменялось.
А для кого и что, собственно, поменялось? Ну, заменили власовский матрасик* на черно-желто-белый "имперский" триколор. Запретили несколько партий, прижали нацменов у себя дома (вот, правда, на периферии вновь вспыхнула война, но то ничего - Расея-мать большая, пушечного мяса на всех хватит). А, ещё американские маринерсы нынче основали базы на земле предков - так, может, оно и к лучшему? Порядка больше будет, вон в Европе семьдесят лет американцы сидят - и ни одной войны с тех пор, за исключением конфликта в несчастной Югославии, где злые коммунисты стравили несколько народов в братоубийственной войне, но вовремя подоспели доблестные войска Соединенных Штатов и разрулили ситуацию.
И вообще - какие американцы, граждане? Их не в каждом городе вообще видели. Порядок у нас нынче поддерживают бритоголовые "патриоты" из Русского Легиона, отважные витязи, сражающиеся со страшной красной чумой столь храбро, что даже "мировое сообщество" приняло решение выводить понемногу войска из страны. Это ли не свидетельство того, что жизнь налаживается?
Четверо узбеков в своем дворе копали новую выгребную яму. Необычно вяло, наверное, по причине жаркого дня, бородатый цыган переругивался через дорогу с тощей старушонкой на тему: "Вы зачем к нашему двору помои подливаете?". У изрисованной граффити глухой стены отчаянно рубятся в стритбол несколько подростков. Мяч уже похож на яйцо с совершенно непонятной аэродинамикой, но они умудряются как-то попадать по прикрепленному к стене жестяному кольцу.
Магда молчит, и я молчу. Даю ей прочувствовать свою вину. Так и идем до самого дома, обозревая окрестности и людей самых разнообразных национальностей. Можно даже спросить, каких, у старожила Гетто Шама, и он с энтузиазмом краеведа перечислит их все. Если вы не убежите от него на втором десятке.
Знакомых у меня не так уж много, но кое с кем по дороге пришлось поздороваться. Уже подходя к нашей общаге, я кивнула соседке-китаянке, как вдруг почувствовала на себе чужой взгляд. Краем глаза уловила движение у углового здания. Ага, Рустэм. Опять тренируется в слежке. Он постоянно удивляется тому, как легко я разоблачаю его конспиративные потуги, и просит научить этому. А чему тут научишь? Тренированное периферийное зрение, у женщин вообще более развитое, чем у мужчин, да издерганные годами жизни в подполье нервы - вот и весь секрет.
У входа останавливаюсь, говорю Магде, чтобы шла внутрь, сама достаю сигареты - дескать, покурю и пойду внутрь. Не то чтобы я шифровалась от своих в подобных делах - просто самой пока неясно, что выйдет.
Рустэм, наконец, подходит. Ему лет тринадцать. Выглядит он как типичный житель Гетто - выцветшая футболка - четвертый номер "Лос-Анджелес Лейкерз", обрезанные чуть ниже колен джинсы, штопанные-перештопанные кеды. А виски выбриты по-панковски.
- Привет, Нинель, ты с акции? - слово "акция" он всегда произносил с благоговейным трепетом.
- А чего так тихо, Рустэм? Давай кричи на всю улицу.
Я не была так уж сильно раздражена. Скорее, смущена. Когда на тебя смотрит влюбленными глазами тринадцатилетний подросток, с которым совершенно непонятно, что делать, это выбивает из колеи.
Он узнал о нас всего недели три назад, когда в результате неудачного налета на инкассаторов был ранен Эрнесто. Оказалось, что охранников в машине на одного больше, чем я рассчитывала. Оказалось, что они стреляют куда метче, чем планировалось. К счастью, я вовремя сумела сообразить, что план летит к чертям, и приказала драпать. Это была неудача, но если бы мы полезли вперед, дело не ограничилось бы одним неопасным ранением в руку у Эрнесто.
Я не знаю, что увидел Рустэм, когда мы возвращались домой, но на следующий день он подошел ко мне и поставил перед фактом: ребята, я о вас все знаю и хочу вам помогать. Что было делать? Я встала в позу тетеньки с советского плаката "Не болтай!" и сделала ему обстоятельное внушение, пообещав, впрочем, что и для него в нашем отряде найдется работа. И в качестве первого задания приказала ему промониторить настроения молодежи Гетто. Наша группа агитационной работой почти не занималась, но меня все чаще стала посещать мысль, что одним террором революцию не приблизишь, что бы об этом ни думали в центре.
После этого с Рустэмом я встречалась ещё несколько раз, но эту тему мы как-то не затрагивали. Сегодня, глядя на него, я поняла, что задание он выполнил. Как бы не перевыполнил. Медленно достала сигарету, прикурила, затянулась, глядя на парня выжидающе.
- В, общем, так, - начал он. - Все, с кем я говорил, соглашались, что правительство наше - дерьмо. Почти все говорили, что надо на фиг выгонять всех чинуш, богатеев и ментов вместе с амерами. Только бы добыть оружия, и можно поднять все Гетто. А про партизан никто особо не говорил. У кого из пацанов телики остались, и свет есть, рассказывали, что по ящику сильно вас сильно ругают - значит, вы правильные, потому что по ящику одну парашу гонят. А больше ничего. Что в городе где-то стреляют - это по фигу, вот если б у нас какая заварушка началась - тогда да, про вас бы сразу заговорили.
Ну да, только заварушки в Гетто нам и не хватало. Нам нужно, чтобы здесь было спокойно - о такой тыловой базе модно только мечтать.
- Ты лишнего ничего не сболтнул?
- Не, ты что? Я разве не понимаю? Я тут несколько человек самых надежных собрал - мы думаем свою партизанскую организацию делать. Оружие уже знаем где достать: можно в город выбраться, подстеречь где-нибудь "гоблинов", навалиться толпой, дать по башке - два ствола уже есть...
- Чего?! - я подавилась очередной затяжкой
- Ты не поняла - это я специально, чтоб никто не понял, что я с кем-то серьезным знаком.
Теперь я гляжу на него совсем по-другому. Глаза-то ведь у него очень умные, я и не обратила раньше на это внимания. И голова явно варит. Додуматься до такого без посторонней помощи в его возрасте мало кто сможет. Пожалуй, свой осведомитель в Гетто мне и впрямь не помешает. Или для этого Рустэм слишком хорош?
- Ладно, встретимся завтра вечером, - я бросаю окурок, резко разворачиваюсь и иду в подъезд. Инстинктивно я избрала именно такую хамскую манеру общения с Рустэмом. Но я такая не со всеми - кое с кем из осведомителей приходится быть до отвращения теплой и приветливой.
Общага встречает меня кучей запахов, по большей части малоприятных, но привычных. Отчетливо в них вплетается аромат жареной картошки - это, кажется, Эрнесто постарался к приходу группы. Подхожу к нашей комнате, и слышу взволнованные голоса. Так, что у нас там?
Вхожу в тесную комнатку, где около старой газовой плитки с баллоном - нашего сокровища и гордости - возится Эрнесто. Рука на перевязи ему не слишком мешает, он ухитряется так изогнуться, чтобы левой держать за ручку сковороду, а правой - перемешивать аппетитно пахнущую картошечку... Черт, я ела с утра или нет?
Возле стола же сгрудились остальные. Шам и Валик пришли быстрее нас. На столе лежат две распотрошенные противотанковые мины, которые достались нам совершенно случайно и хранились до сегодняшнего утра нетронутые. А рядом какие-то странные устройства. Так, интересно, он что, тротил выплавлял? В комнате?!
Поворачиваюсь к Эрнесто. На немой вопрос в моих глазах он отвечает сразу:
- Ну, мне делать было нечего, вот и решил поэкспериментировать.
Я едва сдерживаюсь от того, чтобы не начать орать на всю общагу. Очень весело будет, если соседи узнают о кулинарных экспериментах чертова химика. Эрнесто ведь настоящий химик, в университете учился. Госы уже сдавал и собирался ехать к себе домой, но в его родной Венесуэле произошел контрреволюционный переворот, и он никак не мог попасть на родину. А потом началось и у нас, и в итоге он оказался на нелегальном положении.
Я медленно считаю до десяти, и преувеличенно спокойно спрашиваю:
- А поконкретнее?
- Пояса шахидов он сделал, по ходу, - отозвался угрюмо Шамиль.
Телик у нас маленький, на аккумуляторах, потому что со светом напряженка. Но за новостями все равно следим. О том, как идут дела у коллег в других городах, узнаем чаще всего именно по ящику. Да и про себя бывает интересно послушать.
- Сегодня утром в центре Воронежа террорист-смертник взорвал себя возле бутика Лиры Пластиковой. Погибли пять человек, в том числе дочь воронежского градоначальника. По предварительной версии следствия, данный теракт - дело рук экстремистской коммунистической группировки "Новая Красная Армия" (НКА).
Общий план. Разнесенный фасад бутика, изрешеченный поражающими элементами бомбы дорогой красный порш у входа, и трупы. Пятна крови на асфальте. Дочь градоначальника, видимо, уже убрали, а теперь показывают труп охранника в черной форме с развороченным животом. Камера наплывает на живот, показывая все тошнотворные подробности перемешанных внутренностей. Знаем мы эти штуки. Обычная информационная война. Когда снимают ликвидированных нами, то всегда пытаются выставить напоказ все ужасы смерти. А когда показывают жертв своих зачисток, то делают только общие планы, и чтоб не дай бог не попали в кадр страшного вида раны. Только аккуратные входные отверстия от пуль.
- Мэру Воронежа уже принесли соболезнования Президент, спикер Национального Собрания, а так же посол США в России.
Тем временем в Москве продолжается Шестой Международный Консервативный Форум. В третий день гости форума обсудили вопросы международной безопасности и противодействия угрозе экстремизма. Известный политик и бизнесмен Генрих Шереметьев прокомментировал результаты этого дня.
Появляется мерзостная харя, сытая и довольная жизнью, из тех, кого я ненавижу куда больше, чем карателей из Легиона и ультраправых боевиков из "Священной Дружины", целое подразделение которых мы положили сегодня. Те хоть и садисты, но, по большому счету, они просто тупое мясо, бывшие боны, дорвавшиеся до оружия и свободы убивать. Этих я валю без колебаний, как бешеных собак. Но вот такие лощеные бизнесмены, менеджеры и чиновники легкой смерти не заслуживают. Попадись мне такой, я бы...
- ...Сегодня выступало очень много силовиков из разных стран. Та борьба, которую мы ведем сегодня с экстремизмом в России, увы, не уникальна. Традиционные ценности белой расы, которые мы сейчас защищаем, находятся под угрозой деструктивных идеологий и религий, и мы вынуждены обороняться. Спецслужбы множества стран объединяют свои усилия в борьбе с международным терроризмом. Они добились в последнее время многих успехов. Но этого явно недостаточно. Мы должны бороться не только со следствиями, но и с причиной. А причина разгула экстремизма - это то обилие инородцев, которых мы вынуждены терпеть на своей земле. Они, да ещё те выродки белой расы, которые думают, что будут жить лучше, если отнимут у богатых и поделят между бедными не ими нажитое имущество - именно эти люди, по моему мнению, должны разделить ответственность за теракты, совершаемые коммунистами и исламистами. Иначе на улицах наших городов по-прежнему будут греметь взрывы.
- То есть, необходимо ввести принцип коллективной ответственности? - реплика журналиста.
- Разумеется. За преступления террористов должна отвечать порождающая их среда.
Возвращение обратно в студию.
- К другим новостям. Продолжающаяся кампания по сносу памятников коммунистической эпохи вовлекает все новые и новые города России...
Я вырубаю телевизор. Некоторое время сидим в молчании. Потом Валик угрюмо говорит:
- Воронежская группа погибла.
- Может, провокация? - отзывается с надеждой Магда. Ей никто не отвечает. Это, скорее всего, не провокация. В свете последних событий. После разгрома центра группы гибнут одна за другой по всей стране. В Воронеже, видимо, последний партизан, оставшись в одиночестве, преследуемый Службой Надзора, решил вот так эффектно уйти из жизни. От хорошей жизни наши камикадзе не становятся.
Две недели назад пропала связь с центром. В этот же день в одном московском компьютерном клубе прогремел страшной силы взрыв. В новостях было сказано, что разгромлена главная база террористов, но охранке после взрыва мало чего досталось. Поэтому, видимо, мы до сих пор живы. В отличие от многих других. Новости в последние дни состоят из одних победных рапортов Службы Надзора.
- Ты это имел в виду? - обращаюсь к Эрнесто.
- Не только. Смотрите, - достает свернутый вчетверо лист с картой России из школьного атласа. - Вот, глядите. Я обводил кружками те города, где наши боевые группы уничтожены. Вот по этой линии: Москва, двадцать восьмое. Тула, третье. Липецк, пятое. Курск, седьмое. Воронеж, сегодня, одиннадцатое.
- И что? - спрашиваю я.
- То же самое по всем азимутам. Я только недавно понял систему. Это как бы концентрические круги, как от брошенного в воду камня. Камень бросили две недели назад. Волна не сегодня-завтра докатится до нас, понимаете?
- И ты, значит, предлагаешь нацепить на себя пояса с тротилом и лететь в рай на всех парах? - осведомляется Шам.
Шам родился и провел детство в Корчалое, небольшом райцентре в Чечне. Его отца за какую-то провинность убили "муртады", как он их называл - чеченские омоновцы, немногим отличавшиеся от тех боевиков, против которых они воевали. Мать, продав все что можно, уехала с дочерью и сыном, опасаясь не столько чьего-то гнева, сколько того, что маленький Шам, повзрослев, уйдет в горы мстить за отца. Они осели в Бомбее, и вскоре думать забыли о продолжающейся где-то на юге войне. Не до того было.
Но беда пришла совсем не оттуда, откуда её ждала бедная мать. Старшая сестра Шама вдруг начала подолгу пропадать неизвестно где, а вскоре совсем исчезла. Через месяц после её исчезновения на автобусной остановке в Кисловодске прогремел взрыв. Террористка-смертница унесла жизни полутора десятков отдыхающих, а её мать умерла от горя, оставив сына наедине с лютой ненавистью ко всем, кто посылает людей на смерть во имя родины, бога или демократии, но, прежде всего - ради собственной сытой жизни.
- Нет, я этого не предлагаю. Просто надо учитывать все возможности. Если помирать - так помирать не зря, а...
- Никто помирать не собирается! - оборвала я Эрнесто. - Связи с центром нет - плевать. Мы остались в режиме автономного действия. У меня в последнее время возникло несколько идей, которые только сейчас можно реализовать...
- Видно анархистскую закваску, - хихикнула Магда. Она сообразила, что я увожу разговор в другое русло, и пыталась помочь.
Получилось. Напряжение понемногу спало, и народ начал даже шутить. Меня нарекли "Бомбейской атаманшей мамкой Нинель", и торжественно провозгласили переход нашей группы на платформу авторитарного анархизма. Теперь я наоборот, пыталась их утихомирить. Эрнесто вспомнил о картошке, мы сгребли со стола все взрывоопасные предметы, достали миски и приготовились есть.
- Так что там за идеи ты собиралась реализовывать? - спросил Эрнесто, деловито орудуя вилкой.
- Нам надо отказаться от террора как основного метода борьбы, - ответила я, прожевав.
- Чего? - этого они явно не ожидали.
- Того, - в тон им ответила я. - Мне давно уже не нравилась та политика, которую проводил центр. Никакой пропаганды, никакой работы с населением - голый террор.
- Может, нам ещё в официалы податься? - Шам глядел на меня совсем недобро. Впрочем, это я предвидела.
Официалами, или официальным подпольем, у нас в насмешку прозвали сталинистско-маоистское сопротивление, самое, пожалуй, крупное в стране, пользующееся, к тому же, почти открытой поддержкой Китая. У них всегда было новое оружие и оборудование, но взамен официалы даже дышали по указке из Пекина. Китайские резиденты направляли все их акции в нужном для себя русле: надо было - давали отмашку на боевые действия, надо было - приказывали свернуть герилью и приступить к переговорам.
Но что у официалов было не отнять- так это выход на массы. Патриотические лозунги плюс псевдокоммунистическая риторика - смесь действенная и не раз проверенная. И теперь официалы прочно засели на заводах и в крупных фермерских хозяйствах, активных действий, впрочем, не предпринимая - не то время для стачек и забастовок, при нашем уровне безработицы, бесправия и произвола такие меры просто не срабатывают. А оружие для разгона демонстрантов власть применяет не раздумывая: Московская Бойня, Ростовский расстрел, и десятки других безымянных "инцидентов", как говорят по ящику, убедили в том даже самых наивных.
- Я понимаю, о чем ты, - задумчиво проговорил Эрнесто. - Кажется, понимаю. Но как мы впятером сможем создать настоящую организацию? При самых благоприятных условиях у нас вряд ли что-нибудь получится.
- Во-первых, другого выхода у нас нет. Подполье разгромлено, это факт. Как ты сам, Эрнесто заметил, страну прочесывают частым гребнем. Может, мы попадемся, а, может, нет. Но надолго ложиться на дно в любом случае нельзя.
Официалы сидят на заводах. Анархисты - в университетах. У нас же есть Гетто. А это очень, очень много.
Мы долго боролись за революцию. За новых людей, которые смогут жить в новом обществе. Но, воюя и умирая, мы пропустили очень важную вещь: в Гетто революция уже состоялась. Здесь нет ни наций, ни религий, ни классов - всего, что разъединяет человечество. Угнетатели и богачи остались там, за стеной, и они думают, что оградили себя от "антисоциальных элементов". На самом деле они оградили Гетто от дерьмового мира снаружи. Но мы не должны сидеть внутри. Мы должны принести Гетто в каждый дом там, снаружи, оружием или словом, но должны. Поэтому с мелкой партизанщиной пора завязывать.
Несколько секунд они сидели молча, обдумывая сказанное мной. Затем Шам спросил:
- А во-вторых?
- Чего? - не поняла я.
- Ну, ты же сказала "во-первых". А во-вторых где?
- А, во-вторых... Во-вторых, нас уже не пятеро.
- Вот с этого и надо было начинать! - Магда даже привстала. - Новые люди - это круто! Так кого ты завербовала?
- Не завербовала. Так, пацаненок один прилепился.
- Что значит "прилепился"? - насторожилась Магда.
- И главное - где мы напортачили с конспирацией? - задумчиво спросил Валик.
- Когда Эрнесто ранили. Отсюда вывод - надо бы поаккуратней работать. Я знаю, Гетто расслабляет, ни тебе ментов, ни военных, но шпиков никто ещё не отменял. А сегодня надо уходить понемногу. Мы с Магдой присмотрели заброшенный дом, и кое-что уже туда перетащили.
- Это какой заброшенный? - спросил Шам.
- Напротив вьетнамской общаги. Где морпех американский в дерьме утонул.
Все сразу заулыбались, вспомнив старую легенду Гетто.
В самом начале оккупации в Бомбей по какому-то поводу наведались американцы. То ли ловили кого-то, то ли просто так - история умалчивает. И вот один из них заинтересовался странной деревянной будкой неизвестного назначения. Зашел внутрь, а хлипкий деревянный пол не выдержал - туша, видать, была откормленная, плюс разгрузка, бронежилет и винтовка. В общем, потонул почти сразу же.
- Подожди, так тот дом разрушен почти полностью! Туда даже малышня не лазит, потому что опасно. Пролеты обвалены...
- Это-то нам и нужно. Увидите, в общем.
- Ладно, атаманша. Командуй, чего брать, да в каком порядке отходить. Эх, неохота же свою квартирку покидать. Столько лет здесь прожил... - вздохнул Шам.
- Это в тебе собственническое чувство говорит, - с показной суровостью ответила я.
... У меня когда-то тоже был собственный дом. И семья, состоявшая, правда, из одного только отца. Мама умерла, когда мне было два года, и мы с папой, отставным капитаном ВДВ, жили на окраине города, в частном секторе.
В жизни отца я была, пожалуй, самым большим разочарованием. Он так хотел иметь сына, наследника, а появилась я. Инстинктивно я чувствовала его отношение ко мне и с самого детства изо всех сил старалась воспитать в себе мужские черты характера. Получалось неплохо. Уже в восемь лет я верховодила пацанами на своей улице, являясь непревзойденным специалистом по организации войнушки. На заброшенных стройках мы устраивали столь сложные игры, что школьная "Зарница" казалась ковырянием в песочнице. Я так усердно расспрашивала отца о военном деле, что он, наконец, обратил на меня внимание.
Первым же знаком этого внимания была недорогая воздушка-переломка, с коническими пульками. Именно из неё я сделала свой первый выстрел. Она была для меня слишком тяжелой, и поэтому я зажимала приклад подмышкой, опираясь локтями о подставку. Отец смеялся и говорил, что если бы у меня в руках было настоящее ружье, оно выскочило бы из рук и убило кого-нибудь прикладом. Мне самой было смешно, но я все равно держала воздушку по-своему. Так и стрелять научилась.
В школе у нас был тир, и учитель ОБЖ иногда давал старшеклассникам стрелять из воздушек, а если был в хорошем расположении духа - то и из старой мелкашки. На своей улице я уже стала знаменитостью, мне стало хватать сил на самостоятельную перезарядку оружия, и потому днями напролет я бродила по лесопосадкам, выслеживая мишени, скрытно подбираясь, сотнями уничтожая воображаемых врагов. Впрочем, мне никогда и в голову не приходило, что можно стрелять по живым существам - птицам или мелким зверькам. И вот, когда мне стукнуло одиннадцать, мальчишки из нашего класса как-то упросили ОБЖиста дать мне продемонстрировать свои таланты. Результат был не ахти какой, но для моего возраста...
А дальше все поехало по накатанной поколениями спортсменов колее. ДЮСШ, нормативы "Юный стрелок", "Меткий стрелок", разряды, соревнования... Мои ровесницы уже всерьез интересовались мальчиками, а у меня была всего одна любовь - стрельба. И не сказать, что это было скучно. Развлечений хватало. Во время майских праздников я устраивала налеты на открывающиеся в парке тиры, и уходила из них с кучей пластмассовых розочек, зеркалец и мягких игрушек, только когда чувствовала угрозу физического насилия. Ещё - соревнования, на которых я неизменно входила в тройку лучших в области (в своей возрастной группе, разумеется).
Сейчас смешно вспоминать, но все эти грамоты и медали дьявольски тешили мое самолюбие. Наверное, потому, что в личной жизни дела шли неутешительно: мальчишки меня сторонились, с девчонками был не то что конфликт, а, скорее, непонимание. Впрочем, одиночество не слишком меня тяготило - вскоре я познакомилась с веселой компанией панков. Именно они открыли мне истинное значение моего имени: Нинель, оказывается - это Ленин наоборот! И объяснили заодно, что Ленин был, в общем, правильный мужик, хотя и напорол косяков, а вот кто однозначно рулит - так это Бакунин с Кропоткиным. О моем таланте отозвались положительно, объяснив, что умение метко стрелять пригодится в будущей классовой войне. Поначалу было весело сидеть с ними в беседке во дворе старой хрущевки, петь под гитару песни "Гражданской обороны" и слушать записи "Sex Pistols". Потом мы приноровились расписывать стены анархистскими граффити и отстреливать из воздушек зеркала заднего вида дорогим иномаркам. Тут нас начали гонять менты. Пару раз ловили и меня. Дома начались проблемы, отец грозился после окончания девятого класса отдать меня в суворовское (девчонкам как раз разрешили туда поступать), где из меня, само собой, мигом выбьют всю дурь. Но тут уж я впервые показала характер, устроив форменный скандал с битьем посуды. На некоторое время наступило затишье, но я понимала, что дальше так жить нельзя.
Мы с отцом обычно жили вдвоем, но иногда у него появлялись женщины. Чаще всего - тихие и скромные разведенки в возрасте от тридцати до сорока, но иногда попадались и довольно молодые и привлекательные девицы. Все они, пробыв у нас от пары месяцев до полугода, незаметно исчезали, и я даже не успевала запоминать их имена. Называла их всех "тетями". Отца к "тетям" я никогда не ревновала, воспринимая их как естественное явление природы. Ни к кому из них так и не смогла хоть немного привязаться. Но вот в нашем доме появилась очень энергичная дама с очень серьезными намерениями. Чем не повод разругаться со всеми насмерть и уйти из дома? Тем более, если есть куда идти - мои друзья решили как раз организовать коммуну в заброшенной и приговоренной к сносу развалюхе.
Отца я с тех пор ни разу не видела.
Наверное, месяцы, проведенные в коммуне, были самой веселой и беззаботной порой в моей жизни. Хотя проблем тоже хватало, но как легко дышалось после школы, единственная задача которой - кастрировать ум, совесть и чувство собственного достоинства, дабы приспособить человека к жизни в именуемом "цивилизованным обществом" муравейнике! Как легко говорилось буквально обо всем со своими после компании мертворожденных сверстников!
В это время я начала читать в огромных количествах. Сначала - чтобы не выглядеть дурой в разговорах с коммунарами, затем - просто подсела на чтение как на наркотик. Глотала Бакунина, Кропоткина, Хомского, Хаким Бея... Хотелось чего полегче и типа как художественного - брала кого-нибудь из западных альтернативщиков. Понимала, разумеется, через слово, а когда принялась за Валлерстайна и Франкфуртскую школу - это был вообще мрак. Пришлось начинать с основ. Маркса читала тайком от ребят - иначе меня объявили бы еретичкой и сожгли при помощи коктейля Молотова. Системы в моем самообразовании, разумеется, не было, но я ничуть не жалею, что бросила десятилетку. У меня были другие университеты, куда лучше тех, в которые родители норовят впихнуть свое чадо любой ценой.
Тем временем ребята разрабатывали новую тактику классовой войны. Первым успехом была акция с поджогами дорогих иномарок. Мы тогда спалили всего пару машин, но это вызвало совершенно неуправляемую реакцию: неизвестные подражатели до того разошлись, что счет сожженных единиц транспорта пошел на десятки. Кого-то тогда поймали, но о нас никто не узнал.
Дальше - больше. Митинги, драки с бонами и милицией, в одной из которых мне серьезно досталось по голове (стритфайтинг, увы, не признает гендерных различий), собрания и яростные дискуссии с условными союзниками-марксистами... Политическая жизнь в стране начала вновь бурлить после Черной Пятницы - очередного экономического кризиса, развеявшего все мечты о "стабильности", и правительство уже не казалось таким уж прочно сидящим на нефтяной трубе колоссом с чугунными ногами. Появилась робкая надежда на перемены, у многих, впрочем, вылившаяся в твердую уверенность: все, страна досыта нахлебалась капитализма, и непременно нужно здесь и сейчас устраивать пролетарскую революцию.
В это время в нашей коммуне начали появляться странные парни. Мы вообще были рады всем гостям, но эти панки были незнакомыми нам... и какими-то слишком правильными панками. По сравнению с ними наши ребята выглядели лохами**. Меня эти парни сразу насторожили. Чужими они нам были, совершенно чужими. Но кто меня тогда слушал?
Я была тогда изрядной дурой. Но был во мне какой-то внутренний тормоз, что ли, не позволивший сорваться, уступить соблазну все попробовать... Пришельцы оказались торчками, притом совершенно кончеными. Не то чтобы мы были в этом отношении безгрешны - нет, и планом баловались, и с кислотой знакомились, но тяжелые наркотики не потреблял никто. А тут я где-то через месяц обнаружила, что все мои друзья уже плотно подсели на героин. Они больше не рассуждали о классовой войне - все их разговоры сводились к тому, где достать очередную дозу. Наша коммуна была практически поголовно наркотизирована.
Я ничем не могла им помочь. И я бежала. Трусливо бежала, оставляя тех, кто понял, что происходит, но ничего с собой поделать уже не мог. Позднее я узнала, что этот нехитрый метод подавления оппозиции - вовсе не изобретение ФСБ, и даже не американцы первыми начали его применять. Ещё англичане в так девятнадцатом веке едва не наркотизировали весь Китай. А тогда мне все это было очень страшно и непонятно. Игры в революцию, наконец, закончились, но к взрослой жизни я оказалась не готова.
Я скиталась по всему городу в поисках средств к существованию, не связанных с самым крупным и очевидным источником дохода. Даже в коммуне, где нравы были более чем свободными, мне удалось остаться девушкой, и исправлять это недоразумение в компании пьяных похотливых скотов я не желала ни за какие деньги.
Я многое в то время перепробовала. Поденные работы, воровство цветмета, даже бутылки пришлось собирать. Опустилась, короче, почти на самое дно. Впрочем, мне было легче, чем многим из тех, с кем тогда свела меня судьба в Бомбее: я не страдала алкоголизмом, у меня не было детей, я, в конце концов, была здоровой, в отличие от многих родившихся и обреченных подохнуть в этом аду. Впрочем, я понимала, что это ненадолго.
Скитаясь по задрипанным общагам, я все размышляла, как же теперь жить дальше. Неизвестно, до чего бы я додумалась в той безнадеге, но однажды на митинге в поддержку народа Венесуэлы, страдающего под гнетом военного фашистского режима, мне встретился Эрнесто. Он носился с идеей собрать интернациональный отряд и перебросить его в родную страну для борьбы с диктатурой. Узнав о том, что у меня разряд по стрельбе, сразу же записал к себе, более того, назначил лейтенантом своей пока несуществующей армии. Я энергично взялась за подготовку герильи.
А в нашей стране в это время жизнь бурлила. Партия власти завалила парламентские выборы, и все говорило о том, что и президентские будут за оппозицией. Почти все левые выступили с поддержкой оппозиционному кандидату - сталинисты, конечно, не ахти что, но они, по крайней мере, лучше национально ориентированных либералов, целенаправленно разрушающих страну три десятка лет. Черные флаги на улицах соседствовали с красными, и мы надеялись на то, что власть буржуйскую если не прикончат, то, по крайней мере, сильно окоротят.
Фига с два.
Новый президент правил ровно три недели. Затем - грамотно организованный военный переворот, военные сразу же запрашивают помощи мирового сообщества, вводятся войска НАТО, а наша славная армия, которую, по идее, к подобному вторжению готовили, и не думает сопротивляться.
Неправ был товарищ Сухов.
Война - это не кто кого передумает.
Война - это кто кого перекупит.
Мы еще долго сидели, разговаривая по делу и не совсем. Вдруг Валик спохватился, встал, привлекая внимание:
- Угадайте, что я нашел в буржуйской машине? - и, не дожидаясь ответа, извлек из-за пазухи фляжку с коньяком.
- Полная? - спросил Шам.
- Почти, - Валик потряс свой трофей.
- Так разливай давай! - энергично отозвался Эрнесто.
Мы все подхватили.
Мне даже в голову не пришло, что коньяк в фляжке может быть отравленным, рассчитанным специально на таких как мы угонщиков чужого добра. Впрочем, в тот день мое чувство опасности, словно в насмешку, все время молчало.
Разлили по кружкам. Право произнести тост предоставили Эрнесто. Хотя Шам и протестовал, но латиноамериканская школа давно уже доказала свое превосходство над кавказской.
- За всех, кого мы не знаем, но кто вместе с нами пишет историю этой страны кровью на асфальте. Пусть проснутся все они завтра живыми и свободными.
- Харашо сказал, дарагой! - восхитился Шам. - Дай я тибе пацалую!
- Но-но, только без этого вот. Хватит нам и... - Эрнесто был прерван на полуслове деликатно прощупавшим его ребра кулаком Шама. Я только усмехнулась. Умеют они быть деликатными. Хотя... Зачем?
- Ладно, мы идем, - я направилась к двери. - Завтра подъем - в пять. Валика ещё вывести из Гетто надо будет, ему завтра на работу. А пока отсыпайтесь. Пошли, Магда.
У двери я вспомнила ещё кое-что.
- Вот эту фигню, - указала на пояса шахидов. - Берем с собой. Тут же люди, блин, живут. Как сие чудо приводится в действие?
- Там запалы от гранат, - ответил Эрнесто.
Магда, помнится, спрашивала: на фига нам запалы, если гранат нету? Смотри, пригодились.
- То есть целых четыре секунды после совершения необратимого поступка имеется на осмысление прожитой жизни и прочие радости. Надо же - адская машинка со всеми удобствами.
Жили мы с Магдой в комнате на первом этаже, но после того как смогли-таки освоить заброшенный дом в другой части Гетто, часто оставались ночевать там. Хорошо после сутолоки общаги, непрекращающегося гама слева, справа, внизу, вверху, за дверью и за окном послушать тишину, которая вовсе не означает полное отсутствие нагрузки на барабанные перепонки. Нет, тишина состоит из далеких звуков: стука колес поездов, проезжающих где-то вдали, такого отчетливого и пронзительного по утрам; далекого грохота работающего завода, где в три смены горбатятся пролетарии, авангард мировой революции, но они об этом не знают, об этом знаем мы, а мы сидим в Гетто и никому не рассказываем, словно храним какую-то страшную тайну - как стыдно!; из уличного шума самого Гетто, где нет автомобилей, но пьяные соседи иной раз создают такой фон, что рад был бы и ночным дорожным работам - как тяжело бывает любить людей вблизи!; наконец, тишина - это стук собственного сердца, шум собственной крови в ушах, такой оглушающий после той реакции на уединение, немного, наверное, животной, но все же глубоко человеческой, которая давно уже стала частью жизни - моей и Магды - вместе с куда более возвышенными и чистыми её, жизни, моментами.
Чтобы пробраться в нашу комнатку на третьем этаже, надо сильно постараться. Дом старый, пятидесятых годов прошлого века, и, я полагаю, деревянная лестница, насквозь прогнившая и обвалившаяся, из того же времени.
Почему-то этот дом больше всего напоминает мне стройки, на которых я провела большую часть своего босоногого детства. Мусор, заполняющий первый этаж, хоть и мало напоминает строительный, все же вызывает в памяти какие-то ассоциации: помимо всякой дряни и неизбежных здесь фекалий, встречаются обрывки дранки, куски пожухшего, подобно осенним листьям, линолеума, само собой, обломки красного кирпича, крошащегося теперь так легко, словно буханка хлеба... В общем, здесь я в первом приближении могу чувствовать себя как дома.
Путь на верхние этажи, судя по моим исследованиям, всего один. Причем совершенно неочевидный и кажущийся очень опасным. Говорят, в этом доме кто-то уже ломал ноги. А нам это совсем не улыбается: в Гетто ведь нет ни больницы, ни скорой.
Подтягиваюсь на руках, и оказываюсь на остатках лестничной площадки второго этажа. Всё вокруг угрожающе скрипит. Помогаю забраться наверх Магде. Дальше - перемещение по-обезьяньи вдоль стены. Мы уже помним, за какие выступы цепляться можно, а за какие - нет, потому и этот этап проходит быстро.
Вот и она. Длинная и не очень толстая балка, ведущая со второго этажа на третий. Упала она когда-то очень удачно, вот мы и пользуемся. С осторожностью, разумеется. Перемещаться по этой балке можно только на животе, вцепившись в неё всеми четырьмя конечностями. Какой уж тут паркур, когда внизу - девять метров пустоты и очень неприветливый к гостям сверху ландшафт. Лезу вверх и прикидываю, сойдет ли этот путь для ребят. Должен вроде бы. Они у меня совсем не толстые.
Вот мы и на месте. Стекла в нашей комнатке не выбиты, но кое-где просто-напросто сгнили и вывалились рамы. Мы пытались загородить окна, но тут немногое можно сделать - конспирация, блин, с улицы нас не должно быть видно. Впрочем, летом сквозняки не доставляют особых проблем.
Большую старинную кровать с сеткой мы нашли тут. Она, правда, была сломана, и вместо одной из спинок мы используем пару оказавшихся тут же тумбочек совсем непрезентабельного вида.
- Нинель, ты ещё сердишься?
Очаровательная непосредственность. Сколько у меня сгорело нервных клеток в то время как она возилась с карабинами "гоблинов"? Пожалуй, больше, чем во время самой акции. Но всерьез злиться на Магду было уже поздно.
- Больше так не делай, уяснила?
Она с энтузиазмом закивала головой.
- Но я должна придумать тебе дисциплинарное взыскание. Твой проступок не может оставаться безнаказанным, - я изобразила задумчивость.
Пока Магда возилась с пуговицами рубашки, я дернула вниз молнию толстовки, вытащила свой теперь совершенно бесполезный пистолет-пулемет (блин, девятимиллиметровых бы...), убрала от греха подальше пояса Эрнесто, и только после этого позволила себе забыть обо всем, что творится за стенами этой комнаты.
Магда попала к нам два года назад, из-за моих настоятельных просьб в центр. Ведь действительно, черт знает что - на весь город группа из четырех человек. Ну да, мы не столица и не миллионник какой, но все равно...
В качестве подкрепления мне и прислали семнадцатилетнюю избалованную девчонку. История у неё даже романтическая: папа - важный чин в полиции, ненависть к правящему режиму, связь с подпольем, работа в качестве агента партизан, затем - разоблачение, спешное бегство, и вот она у меня в подчинении. Я, помнится, очень нехорошими словами охарактеризовала товарищей из центра: просила бойцов, а прислали это вот. Тут же не институт благородных девиц, а настоящая война, где, кстати, надо людей убивать, а то убьют тебя.
Сколько времени и нервов я потратила на то, чтобы выковать из неё бойца - даже не знаю. Магде, впрочем, тоже было очень тяжело. Увидев впервые деревянный нужник в Гетто, она испытала настоящий культурный шок. В тот момент, пожалуй, она была ближе всего к тому, чтобы сломаться. Да и в последующем приходилось не легче.
Но все-таки Магда не сломалась. Была в ней какая-то поистине аристократическая не гордость даже, а выдержка, что-то такое от жен декабристов и Софьи Перовской, внутренний стержень, не дававший сдаться. В общем, сделать из неё человека я смогла. А она сделала из меня... Этого, наверное, следовало ожидать. Как говаривал один наш коммунар в благословенные довоенные времена, обучение - процесс субъектно-субъектный.
- Нинель?
- Чего?
Мы лежали в неподвижности около четверти часа. Слушали тишину. У Магды, правда, не хватает для этого усидчивости (или "улёжчивости"?). Всегда первой не выдерживает и начинает говорить.
- У тебя в роду, случайно, евреев не было?
Вопрос меня удивил.
- А что, так похожа?
- Немножко. Я просто подумала, как бы прикольно было, если бы ты была хоть чуточку еврейкой. Мы были бы бандой черномазых убийц, возглавляемых жидовской комиссаршей - прямо как по ящику рассказывают.
- Это ты-то черномазая убийца, о моя бледнолицая сестра? - усмехнулась я. Внешность Магды соответствовала, пожалуй, самым строгим критериям отбора в истинные арийки. Натуральная блондинка, правильные черты лица ("высокие славянские скулы", как любят выражаться забугорные ценители русской красоты) - никаких проблем с любителями покопаться в родословных. Это очень удачно по нынешним временам. А то ведь на улицах, бывает, хватают за безобидную курчавинку в волосах или нос не той формы.
- Ты что, всерьёз думаешь, я из этих самых... Этнически чистых? - в голосе Магды слышалась нескрываемая брезгливость.
Я рассмеялась.
- Да нету их, этнически чистых этих. Быть не может. Все мы немножко татары, немножко финны, немножко евреи... Я, кстати, цыганка на четверть, если ты об этом спрашивала. А вся эта фигня с проверками генетических кодов - чистый фуфел, ещё одна пропагандистская акция. Хотя... ты бы, пожалуй, все тесты прошла. И подобрали бы тебе в пару для вязки двухметрового самца с русыми волосами и голубыми глазами, и нарожала бы ты от него два десятка сыновей, будущего пушечного мяса великой империи...
- Брр, перестань! - я ощутила, как Магду передёрнуло.
Потом мы говорили на более приятные темы - как хорошо будет жить после победы революции, каким веселым и солнечным будет новый мир. Мы немножко отдохнем в этом новом мире - а потом поедем вместе с Эрнесто освобождать Венесуэлу, если, конечно, её не освободят без нас.
Июльская ночь вступила во владение нашим городом, в качестве компенсации за короткий срок своего правления погружая его в почти непроглядную тьму. Это, впрочем, лирика. Новолуние плюс отсутствие уличного освещения - вот и весь секрет. Магда встала, накинула на плечи рубашку, подошла к окну.
- Что ты там высмотреть хочешь? Давай спать лучше. Завтра вставать рано, - я не знала, завтра или уже сегодня нам надо рано вставать, но была уверена, что проснусь как раз вовремя. Как у Штирлица - привычка, выработанная годами.
- Ты спи давай, я сейчас лягу, - задумчиво отозвалась Магда. Что она в этом окне увидела? Темень же непроглядная.
- Смотри, будить завтра стану беспощадно, - пригрозила я, закрывая глаза и пытаясь усилием воли вбить себя в крепкий сон.
Я уже задремала, но окончательно провалиться в беспамятство мешал какой-то странный звук, глухое гудение, не похожее ни на звук идущего поезда, ни на гул завода. Очень тревожный звук. Я хотела было выползти из дремы, чтобы опознать его, но тут на меня стремительно обрушилась целая лавина ощущений, вырвавших из забытья лучше ушата холодной воды.
Сперва - яркая вспышка, которую я ощутила даже сквозь закрытые веки. Затем - оглушающий грохот взрыва. Но, самое страшное, после всего этого - душераздирающий крик Магды, понявшей все куда раньше меня.
Не помню, как мы выбрались из дома - в кромешной тьме, с одним вечным фонариком. Не помню даже, как оказались возле своей общаги, где уже собралась толпа разбуженных взрывом людей из соседних домов.
Ракета накрыла здание полностью. Оно не обвалилось даже, а разлетелось. Надежды найти живых не было, но мы вместе с остальными жителями Гетто до самого утра разгребали обломки в поисках непонятно чего, тушили пожар, и проклинали, материли это гребаное небо, которое умеет только карать непонятно за что. Ладно, Шам, Эрнесто, Валик - их уничтожили типа как за дело, а остальных за что? Впрочем, в памяти почти сразу же всплывает в качестве ответа морда из телика: "За преступления террористов должна отвечать порождающая их среда"
Утром, совершенно изнеможенные и измазавшиеся, мы сидели возле развалин. Думали. Молча. Я ополовинила почти полную пачку сигарет за полчаса, небо, язык и гортань уже совершенно не чувствовались, но облегчение не приходило. Тогда я вспомнила про лежащие в тайнике пояса шахидов. Очень, очень соблазнительно. Как я понимала сейчас того паренька из Воронежа!
Нет, нельзя. Правильно сказал Эрнесто - мы пишем историю кровью на асфальте. И уйти вот так сейчас - значит расписаться в собственном бессилии. Надо вставать и что-то делать, как бы ни было тяжело.
Невдалеке появляется Рустэм и ещё несколько разноцветных подростков. Кажется, есть одна девчонка. Мой агент что-то гневно им рассказывает, а у самого чуть ли не слезы текут.
Я поднимаюсь, помогаю встать Магде. Окликаю его:
- Рустэм!
Потрясенный, он смотрит на меня как на привидение. Остальные ничего не понимают.
Подхожу ближе. Чувствую, надо что-то сказать. Но что?
- Рустэм, помнишь, ты что-то говорил насчет раздобыть оружия?
ПРИМЕЧАНИЯ
*"Власовский матрасик" - язвительное народное прозвище бело-сине-красного триколора, бывшего государственным флагом России в царское время, а так же с 1991 года до переворота и прихода к власти Правительства Национального Согласия. Прозвище это заработал благодаря использованию в ходе Второй Мировой Войны частями РОА и казачьими отрядами Краснова, сражавшимися на стороне нацистов.
** Слово "лох" здесь употребляется не в общепринятом смысле молодежного сленга. В панковском жаргоне лох - человек, косящий под панка, одевающийся как панк, но на деле панком не являющийся. Таких лохов правильные панки люто ненавидят и при встрече немилосердно бьют. Не прошел "проверку на вшивость" - снимай кожу и пшел вон отсюда. Впрочем, в последнее время границы сильно размылись, развелось много панкообразных субкультур, и это правило мало где действует.