Дормиенс Сергей Анатольевич. По законам сновидения

По законам сновидения

Я стоял перед стендом с объявлениями и курил. Сто лет мечтал это сделать - хотя куда там, сто лет, вру, конечно. Распоряжение министерства только года два как вышло, но я так уже сроднился с мыслью, что курить надо за углом корпуса, а не у входа и не - упаси господи - под лестницей. Говорят, к хорошему привыкают быстро, но черт его, то ли мы народ такой, то ли время такое, - однако к плохому привыкаешь еще быстрее, и только глупая бравада нет-нет, да и потревожит: закури в неположенном месте, восстань против системы.

Восстань, ага. Нео, Че и Спартак в одной пачке хороших некрепких сигарет. Тьфу.

Объявлений на стенде было мало, а людей вокруг - много. Студенты, коллеги, чинуши из наших нескончаемых управлений да учебных отделов. У всех была сотня мест, куда просто жизненно необходимо зайти перед эвакуацией. Я вот нашел себе стенд и сообразил тут курилку, тоже чем не важное дело?

На кафедре сейчас ужас и ад, туда мне соваться не хотелось. Снова прилипнут с дурацкими вопросами, и, что характерно: всех тревожит, всех лихорадит, но по домам никто не спешит. Уж и не знаю даже почему. Наверное, боятся узнать что-то эдакое, увидеть, что там все уже начало меняться. Я сделал глубокую затяжку, запустил горячий рашпиль дыма через нос и отмел свои человеконенавистнические настроения: не пойдет объяснение. Линии мобильных операторов греются, телефоны садятся от непрестанных созваниваний с семьей, коллегами, знакомыми, и эта висящая в воздухе тревога - не что иное, как излучение карманных генераторов рака.

Я высунулся в окно: снаружи был обычный майский полдень - почти полдень, если вы понимаете, о чем я. Тот, который не по часам, а по настроению. В воздухе копилась мерзкая духота, в которой уже так мало было весеннего и так много - летнего, эта духота навевала скорее мысли о море, вонючем песке и дохлой рыбе после каждого захудалого шторма.

Кстати, да. Воздух уже начал портиться. В него исподволь пробралась какая-то нотка болезненной гнили, и, наверное, это ее я забивал сейчас табаком. С усилием выдохнув, я снова облокотился на подоконник и снова уткнулся в стенд. Ни одного объявления о "Великом пробуждении", о "Рассвете", что меня совсем не удивляет. Высшая школа безразлична к подобного рода сиюминутным волнениям. Люди не безразличны, а сам вуз - о да. Мы вообще будто замерли в потоке времени, у нас по пять лет висят фотографии с летних практик, эти девочки уже моют полы в фаст-фудах, а здесь их лица еще улыбаются среди облупленных стен и аудиторий, где парты... Ах, эти парты. По слоям краски на них можно изучать историю, по надписям - тексты эмо-рока, священные руны русского матерного и отзывы о преподавателях. Впрочем, отзывы, как правило, тоже, гм, рунические. Блуждая после консультации между опустевшими рядами, я нашел и номер своей новой курсовички с заочного, узнал попутно много нового о ней. И так оно всегда в этом заведении: старое переплетается с древним, древнее дразнит зеленой и буйной похабщиной. И все мы не замечаем того, как же здорово жить так - на грани граней, когда ты, молодой еще специалист, только и успеваешь выпускать балбесов и балбесок, которым вчера рассказывал притчу на их первой паре по твоему предмету.

Так всегда. Стоит лишь остановится, задуматься - и все кончено уже.

Война, землетрясение, конец света - 2012, Евро - 2012. Чем только не грозили нам календарь майя, Ванга и интригующий рекламный баннер на случайных сайтах. Мы уже и так заканчивались, и эдак, все откладывали, откладывали, изобретали расширенную версию календаря майя, этакую director's cut edition, коварная Нибиру то подбиралась к нам, то опять улетала в свои чертовы космические дали. А мир оказался не так банален. Нашли вот эту дрянь в шахтах под провинциальным миллионником, и все делают умные лица, призывают к спокойствию. Наверное, мы просто все втайне хотим умереть. Иначе почему я стою перед облупленным стендом, курю и ничего не делаю? Вот взять да заорать: "Опомнитесь, не будите это!"

И все на меня, как на идиота, посмотрят: мол, кто будит? Нужные люди будят. И не кричи тут.

Я затянулся, ощущая полное безразличие. Скорее всего, никто даже так не отреагирует. Ну, оторвут трубки от ушей на минуту-другую. Ну, вылезут из своих смартфонов, фэйсбуков и вечных: "Как там у вас? - Да никак тут у нас. Ты прости, если что".

Мы делаем хорошую мину при плохом конце света, а он будет очень плохой, это каждый кто видел фотографии из всемирно теперь известной шахты Кочинского, понимает. Хоть в глубине глубин души, куда не достигает солнца сознания - но понимает. Великая штука - подсознание, жаль, я так и не успел понять свое собственное, а оно у меня неглупое. Вот бы поближе познакомиться.

- Олег, привет.

Я обернулся. К подоконнику припарковался Миша, новенький из научной части. Хороший парень, хорошо пишет, но пить не умеет. Так мы и познакомились, кстати, - на слете пишущих и пьющих людей.

Миша достал свою пачку сигарет и бодро скурил одну в три затяжки. Честно говоря, приятно во всем этом бардаке видеть по-настоящему нервного человека, а то завораживающая карусель лиц с мобильниками уже изрядно действовала на нервы.

- Ты чего не дома, старик? - спросил мой сосед по подоконнику.

Я с трудом отодрал взгляд от стайки студентуры. И парни, и девчонки были аж зелены, но торопились далеко не к эвакуационным автобусам.

- О-лег.

- А, да.

Миша пошевелил горбатым степняковским носом и вздохнул:

- Тебе тоже все равно, что ли? Не к кому идти?

- Ну, почти. Родители на даче под городом, брат вообще не знаю, куда подался. Вроде, к подруге в Киев.

Кивнув, Миша прицелился и швырнул бычок куда-то вниз. Наверное, в урну метил, но, судя по огорченному лицу, не попал.

- Ну так нажрись.

Я пожал плечами, внимательно изучая Мишино лицо. Было в нем что-то отличное от суетящихся вокруг живых жертв конца света.

- Ты дурак, Олег. Надо что-то делать.

А, ну вот и прояснилась ситуация. Вот и стало понятно, что с ним: еще один деятель. Еще один печальный рыцарь на пути апокалипсиса, и Дон Кихот завидует унынию его печального образа.

- Что делать, Миш?

- Да все равно, - буркнул тот, щелкая зажигалкой. Искра зло скрипела, пламя вспыхивало и сразу же убегало назад в емкость со сжиженным газом. Пламени тоже было неуютно.

- Ты тени видел, Олег?

Еще как видел. Они как при затмении - все с серпиками, хотя солнце в полную силу ошпаривает горчащий на языке воздух. К закатному гало уже все привыкли за последний месяц, а вот на тени бабульки крестятся до сих пор.

- Миш, ты считаешь, что можно это остановить?

Тот помолчал, и было отчего. Церкви сдались в первые полгода, безумцев показательно расстреляли пару раз, чтобы неповадно. А мир сосредоточенно изучал фото, мир лазал в интернете, качал видео с раскопок, нагоняя себе жуть и рейтинги на торрентах. Ученые ежечасно осторожно говорили о контакте с иной цивилизацией, но вещали они так неубедительно, тускло и глупо, что им не верил никто, даже они сами себе не верили. Бред ведь - цивилизация, представленная одним существом.

И закаты наши бред. И тени. И то, что тектоническая активность прекратилась, - тоже бред. Не бред только одно: что-то просыпается, и мы осторожно тыкаем палочкой в это нечто, а оно на самом деле уже здесь, по эту сторону яви.

- Все равно, Олег. Это глупые правила - в час "Ч" запрещено находиться в общественных местах. Запрещено смотреть на Пятый террикон. Зато разрешено, чтоб его, сидеть дома и ждать, пока всего не станет.

Я поморщился. Неприятно это: ты думаешь, исподволь вынашиваешь тяжкую мысль, она трет шею твоей персональной реальности, а потом какая-то сволочь хватает ее за загривок и показывает тебе: на, милый, гляди.

- Миш, ты... Да что там, смотри, старик.

Мимо проходила Катя. Умница, милочка и просто хороший человек. Как водится, к четвертому курсу у такого сокровища парня нет - коллежанки-сплетницы гарантируют это. И боже мой, как это редко бывает в нашем предсмертном мире, когда студентке интересно учиться, а не получать баллы.

- Екатерина, - окликнул я. - Подойдите, пожалуйста.

Девушка оглянулась на голос и слабенько заулыбалась.

- Здравствуйте, Олег Семенович.

- Здравствуйте, Катя, - сказал я, изучая лицо девушки. Тень пустой озабоченности, пустой же взгляд - все, как у всех.

- Скажите, Катя, вы верите, что мы все умрем?

Если бы я ее сейчас укусил за розовенькое ушко, она бы так не испугалась.

- Олег Семенович, ну что вы!

Миг, аккорд света и тени, и снова тяжелая маска безразличия - та самая маска, благодаря которой люди вдруг расхотели смотреть в глаза даже родным. Нет, правильнее так: тем более - родным.

- Я пойду, Олег Семенович?

Вот с таким - только чуть более виноватым - взглядом она сбежала писать диплом к нашей шефине. Бедная девочка, небось, считала, что это ее выстраданное решение, а мне просто хотелось, чтобы умница стала аспиранткой. И заведующей нашей того же хотелось.

Вот такие мы Борджиа и Медичи универского разлива.

- Да, Катя, только не уходите далеко, я еще хотел с вами поговорить.

Хоть убейте меня, я не в курсе, о чем. Главное дать понять блаженному Мише, что он лишний. Я снова ткнул его носом в то, чего лишен он сам, чем слегка обделен я: в апатию я его потыкал, в полный упадок интереса к чему бы там ни было.

Что-то в этом есть: то существо медленно просыпается, а мы - наоборот.

- Видел, старик? Что ты хочешь изменить?

- Да плевать. Но я изменю.

- До часа "Ч" пять часов, - пожал я плечами. - Вперед.

Миша кивнул, сминая в кулаке пачку. Я смотрел на пачку, и мне жаль было оставшуюся там сигарету.

- Я должен это остановить.

Ну, хоть что-то новенькое. Еще один бред, ясно дело, но - новенькое, а я падок на такое даже в последние часы перед всем-всем-всем.

- И с чего ты так решил?

- Не знаю. Просто знаю, что должен, - и все.

Нос у него примечательный. Не крупный, но с эдакой благородной горбинкой, что при общей смуглости научного сотрудника дает почву для разнообразных околонациональных пересудов. Но я-то знаю, что он - самый настоящий степной волк из нашего буйного казацкого прошлого. А стихи у него пресные. Как там у классика? "Взвейся да развейся". И пафос, и слог, и ритм, а стихи - никудышние. Студентам на парах в качестве примера дать - самое то, как раз на препарацию, чтобы вычленили и распотрошили метафоры, синекдохи, чтобы ударения посчитали. Но в страшном сне не привидится, чтобы читать такое всерьез и для души или, упаси господи, писать такое всерьез и для души.

Вот и сейчас. Человек вроде искренен: хочу, дескать, остановить. А не веришь ни на йоту, потому что это как-то правильно. Все ударения на месте, все интонации, тонко подогнаны нотки раздражения - это трибуна.

- Не веришь, да? А я откуда-то знаю, что должен.

Миша ушел, скрылся в пестрой снотворной толпе, и мне стало даже совестно за свои ассоциации. Я немного посмотрел в пустую пачку из-под сигарет. Поглазел в окно, где в эвакуационные автобусы садилась партия натужно веселящихся студентов. Небо плавно серело, как будто кто-то медленно тащил ползунок настройки, выбирая прочь почти летнюю голубизну.

Стало противно, и я заметил, что все стараются как можно реже поднимать глаза.

- Олег Семенович, извините...

Я оглянулся и обнаружил Катю. Ах да, я же просил ее не уходить далеко и даже, кажется, намекал на какой-то разговор с ней. Ох, неудобно-то как. Девушка хотела было заговорить, но тут прокашлялось наше внутреннее радио.

- Уважаемые сотрудники и студенты! Ректорат доводит до вашего сведения, что через двадцать минут начнет действовать специальное распоряжение правительства Украины. Вам запрещено находиться в общественном месте. Покиньте, пожалуйста, учебные корпуса. Спасибо! Напоминаем, что завершающая стадия "Рассвета" начнется сегодня, в четыре часа...

Голос был тусклым, даже не знаю, кто это вещал, понятно было, что вроде как женщина. Судя по скучным интонациям, ее покусал парламентарий.

- Катя, вы знаете, я не хотел с вами ни о чем говорить. Просто так сказал, к слову пришлось.

Катя помедлила, а потом кивнула. Только сейчас я заметил, что из-за ее спины выглядывают трое ее сокурсников, и паренька - Степу - я знал. Степа был страшно популярным у девушек дурачком, а еще - вполне себе неплохим человеком. А вот двоих девчат я не знал: смутно припоминалось, что они из той группы, в которой я не вел практички, но - и все. Ни имен, ни фамилий. Одна когда-то, до "Рассвета", видимо, была оторвой и мажоркой, другая - была дурнушкой, дурнушкой и осталась. Что у них у всех общего с моей Катей, неприязненно подумал я.

- Олег Семенович, вы не успеете на автобусы. Говорят, их мало осталось.

Да расслабься ты, Степа, хотел сказать я. Все хорошо, все просто замечательно. Вон, уже идет по коридору охранник, торопя зазевавшихся в корпусе на выход, и никакие мне не нужны автобусы. У меня в портфеле, на самом дне всегда валялись ключи от родительской квартиры. Семь минут ходу - и я на четвертом этаже с видом на главную площадь города. Если брат не выжрал, то в шкафу должен быть неплохой коньяк. Вот открою балкон в без пяти четыре, выволоку кресло - всегда в детстве об этом мечтал - и налью себе душистого янтаря. Тосты в голову не приходили пока, но это определенно был отличный способ встретить конец света.

Я даже не сомневался, что на паре соседних балконов увижу похожую картину. Тягучая серость, тени серпиком, пустые улицы последней сиесты - и какой-нибудь скучный последний всхлип этого мира.

Боже, это великолепно.

- Олег Семенович, простите, нам, наверное, пора...

А, они еще здесь. А я вот куда-то уплываю.

- Знаете что, ребята? А пойдем все ко мне?

Я выжидательно уставился на Степу и только секунду спустя сообразил, что, оказывается, эту фразу сказал я сам.

- Простите?

Студенты смотрели на меня, и я видел только безразличие. Наверное, я таким же тоном пригласил их к себе. Странно это все: буркнул я, сонно смотрят они, а ведь волшебная вещь - конец света. Вот так запросто зазвать в гости компанию студентов, так просто. Ей же богу, смешно вспоминать, что каждое дежурство по общежитию становилось поводом для активных сплетен: к кому заходил, к кому не заходил, зачем заходил...

Не люблю я эти дежурства, словом.

- Молодые люди, - сказал охранник. - Вы слышали объявление?

Наверное, если бы я сейчас отказался уходить, он бы пожал плечами и двинулся дальше. Ну вот, у кого-то и синдром вахтера вылечился.

- Уже уходим, уходим.

Я повернулся к лестнице. Ее отремонтировали в прошлом году, и не в пример коридору выглядела она по-новому, почти по статусу вуза. Обернувшись, я увидел, что охранник заботливо закрывает окно. Дряхлое, старое окно на дряхлый, старый шпингалет.

На улице было пусто. Где-то далеко по системе оповещения бубнил диктор. По улицам тенями плелись последние прохожие, а за моей спиной шуршали призрачные шаги гостей. Начинался серый настоящий полдень. Мы шли по серому асфальту, среди серых деревьев, которые боязливо замерли в штиле, замерли, бросая на землю тонкие серповидные тени. По бульвару тянулся пучок силовых кабелей, и истертый шагами пешеходный мостик над ними дрожал в горячем мареве.

- Весь город в этих проводах, - сказал кто-то сзади. Тусклый был голос, тусклый и безразличный. Это "мажорка". Небось, не раз торчала на этих мостиках, возвращаясь из клубов, бросала пивные банки в конденсаторные блоки, ее ухажеры хамили пэпээсникам, и им было весело.

Дерево сухо скрипело, подавалось под ногами, а закованные в толстые трубы кабели змеились под нами, прорезая город, дворы, врубаясь в парки и промзоны - им надо было туда, где под землей кипела работа по организации конца света.

Я опомнился, когда попал в мягкую прохладу подъезда.

- Все здесь?

- Да, все, - сказала Катя.

Второй этаж. Здесь жила женщина, которая собирала подписи против тусовок молодежи в подъезде. Она давала уроки английского и постоянно надоедала участковому своими жалобами, когда-то даже в лицей к брату милицию приволокла. Даже не знаю, куда она делась, наверное, уехала в Израиль. Интересно, каким будет конец света в Израиле? Надеюсь, он там будет хотя бы немного каноничным, чтобы людям не было обидно.

Я вошел в квартиру и впустил своих гостей. Разуваясь, я почувствовал, как дом сладко задрожал, будто в предвкушении отдыха от полувековой службы.

- Уже? - сонно спросила девушка-дурнушка. - Рано что-то.

- Олег Семенович, можно включить телевизор?

Степа. Тебе еще что-то интересно, молодец ты, Степа. Да ради бога, включай, что хочешь. Тягучая серость в плохо проветренной квартире стала только хуже, но здесь хотя бы было прохладно. В сознании маяком бился образ бутылки с желтым напитком, а еще там была надежда, что хотя бы консервы в холодильнике есть: не то чтобы прямо охота закусить, но гостеприимство обязывает.

И вообще, подумалось мне, когда сонные гости разбрелись по креслам и диванам. Где все эти штампы? Где наше, родное, человеческое? Где оргии и пьянки, где прожигание последних мгновений жизни? Мир тихо сворачивается в клубочек и осторожно тянет носом первый из череды нескончаемых снов.

Баю-бай, дорогое человечество. Баюшки-баю.

Кресло до балкона я не дотащил. "Мажорка" сидела на диване перед телевизором и тихо подремывала на плече у Степы. Вытащить бы из тебя весь пирсинг, и была бы ты милая девочка, а так - спи себе. Экран телика уходил в глубину, и я не помню, чтобы родителя покупали три-дэ версию, да и нет такой модели. Просто экран втягивался в трубу, в туннель, и на том конце не было ничего. Просто серые стены, ведущие в никуда.

Я немного посмотрел в это все и пошел за коньяком.

Неимоверная слабость висела на плечах жарким четырехчасовым днем, будто я снова посреди поля и тащу на автобус два ведра помидоров с дачи, и вроде уже отмахал прилично, а до вожделенной посадки еще шагать и шагать.

Черт, я и не заметил. Жизнь плавными витками наматывалась на мысли, и все труднее становилось дышать от потока ассоциаций и воспоминаний. Плохо быть творческой натурой: все такое яркое, такое образное и красивое, что плевать на бутылку коньяка и мечту увидеть конец света с родительского балкона.

Катя дремала на полу у балконной двери. Красивая девушка, таких больше не будет, да и ничего больше не будет. Отстраненно вспомнились родители - я стоял в углу за украденную у друга наклейку, мама принесла домой первые доллары, папа устроился на завод. Папа столько всего знает из народных прибауток, так живо их употребляет, что с трудом верится в два его высших образования. "Что еще за народное творчество", - негодует мама, когда в папином фольклоре проскакивает слово "срака".

Память на мгновение разворачивается, и я поднимаю Катю, укладываю ее в кресло. Спать хочется неимоверно, Катина блузка почему-то прохладная, и, пожалуй, я готов пожертвовать мечтой о балконе. Просто сесть и заснуть рядом с симпатичной девушкой.

Мир повисал, как перегретый компьютер в июльский полдень.

Мне пришел в голову тост - как назло, в самый последний момент, когда "Рассвет" подло украл последние минуты этого мира, когда я точно уже не достану бутылку коньяка.

Вспомнить бы еще, что это был за тост.

***

Я очнулся у кресла рядом с гладкой ножкой своей бывшей курсовички. Девушка еще спала, а я смотрел, как за окном серость становится все более закатной. Оранжевые нотки поджигают бледно-голубое небо последнего месяца весны, и надоедливый тополиный пух в этот миг понравился бы даже аллергику, потому что каждый комок живой ваты переливается в полете, слегка искрит невесомыми сполохами.

Мне всегда плохо спится весной, а вот остальные почему-то жалуются на противоположное. Наверное, поэтому, когда закончился конец света, я первый открыл глаза. За окном солнце кренилось к щетинистым спинам домов, а с юга его подпирала огромная сфера. Черный шар слабо блестел, по нему змеились причудливые отражения домов, дорог, машин, облаков и горизонта, а еще - по его поверхности бежала трещина. Очень тонкая, ветвистая и подлая, она перепахала антрацитовый глобус, портя все его величие. Усталый, заспанный взгляд пасовал, и мне даже в голову не пришло попытаться оценить размеры циклопа. Я точно знал, откуда вырастал шар и смутно подозревал, почему он не разросся до размеров нормального, приличного Армагеддона.

Детская логика только что проснувшегося человека подсказывала, что Мишу я больше не увижу. Возможно, я что-то видел там, в преддверии конца света. Возможно, просто догадался: это ведь моя работа - анализировать сказки.

В сказках бывает дракон, пророчество, принцесса. В реальности бывает конец света, уверенный в своей правоте дурак и спасенный мир за спиной, а ты уходишь в никуда, неизвестный победитель, и за твоей спиной у ног своей курсовички просыпается так себе препод и дрянной поэт.

- Он ведь смог, да?

Я оборачиваюсь: Катя тоже поняла, а значит, Миша не такой уж неизвестный. Кто знает, может, всем уснувшим приснился он, а кому-то запомнились еще и подробности, ведь глупо считать себя каким-то там избранным.

- Смог. Идем.

- Куда?

Милая, заспанная. Встревоженная.

Даже не знаю, как ей сказать, что сейчас больше всего на свете мне хочется найти тоненький сборник Мишиных стихов. Найти - и читать их до следующего конца света, а может, и дольше, пока не пойму, что я пропустил.

Комментарии: 7, последний от 03/09/2011. © Copyright Дормиенс Сергей Анатольевич (dormiens@i.ua) Размещен: 30/05/2011, изменен: 30/05/2011. 22k. Статистика. Новелла: Мистика Новеллы		Оценка: *8.585** Ваша оценка:
Аннотация: Короткая история об одном конце света

Дормиенс Сергей Анатольевич: другие произведения.

По законам сновидения