Драганович Вук Миланович: другие произведения.

Забытый поход. Глава 6

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Ну а пока лорд-губернатор Корнуолла сходит с ума от приготовлений, испанская флотилия продолжает свой поход, еще больше преисполненный философии и гедонизма, ибо что лучше может способствовать мышлению, нежели ласковый шелест столь изменчивых волн?


   Погрузка на галеры, особенно погрузка быстрая, но бесспешная, являет собой подлинное чудо военного искусства, чудо не меньшее, нежели поход десяти тысяч спартанцев из Месопотамии, названный Анабазисом, или же гениальная операция герцога Альбы и генерала Альваро де Базана, маркиза де Санта-Крус по захвату Лиссабона. Сами посудите - просто ли посадить на галеры хотя бы и две сотни человек, только вооруженных, прикрытых доспехами и нагруженных невеликой добыче? Казалось бы, подойди, задери ногу, заберись да сядь на палубе обсыхать у жаровни, да только вот это не так. Подходящим кораблям необходимо не просто подойти вплотную к берегу, а, как и при высадке, носом коснуться дна, потому что только такая profundum и способна позволить пехотинцу достигнуть низкого галерного борта без особых проблем. Сделать же это отнюдь не просто, поскольку если при высадке солдаты стоят на полубаке и самим своим весом погружают носовую часть в воду, то при заборе солдат вес там создают разве что несколько орудий, и без того учтенные при проектировании. Конечно, можно найти выход из положения в построении на полубаке оставшихся на борту полурот, однако погрузке подобная масса людей определенным образом бы мешала хотя бы и одним фактом своего столпотворения в неудобном месте.
   Кроме того, погрузиться было необходимо быстро, без каких либо проволочек, поскольку хотя местоположением английского войска и был Плимут, однако местные весьма многочисленные и еще не съеденные овцами практически поголовно крестьяне вполне могли и сами по себе собрать войско и под командованием какого-нибудь лихого дворянина отправиться пострелять по нам из леса. А так как местные географические и геометрически-топографические особенности оставались для нас практически неизвестны, то и не следовало полагать, будто бы все идет хорошо и за нами не наблюдают десятки внимательных глаз, вооруженных пусть и луками или копьями, но вполне пригодными к действию против нас, теряющих в момент погрузки свое строевое преимущество. Как заповедовал Великий Капитан, всегда нужно действовать так, как будто бы противник о тебе знает все и в любой момент готов кинуться в бой. Конечно, сейчас полноценный бой был бы еще тем преувеличением, но и десяток человек может создать ту еще проблему. Так что погрузка была делом не только сложным, но еще и нервным.
   Тогда же мы понесли первые настоящие потери. Если Бартоломео всего лишь получил аркебузную пулю в свой морион, пусть голову и не пробившую, но доставившей до известной степени неудобства в лице крупной шишки, проступавшей даже под повязкой, и травли местности не до конца переваренным обедом, а Пако Валидад отделался пусть и кровоточащей, но все же царапиной, никак не влияющей на его способность подрезать под лесом пик поджилки и вспарывать животы, то сейчас мы понесли довольно-таки ощутимые потери. Неприятной неожиданностью оказалось то, что английские люди сравнились трусостью с овцами, а английские овцы доблестью - с людьми. Так несчастного Лопе, который в Астурии стал привычным к таким животным, весьма своеобразным, и должен был научиться с ними справляться, соединенным ударом трех копыт испуганного животного, не желавшего подниматься даже и в воздух, не то, что на шаткую палубу корабля, пришедшихся в морион, совершенно лишили сознания и он бы неприменно утонул, если бы не своевременная помощь Бернардо, ухватившего его за край кирасы и не давшего наглотаться воды. Пытавшийся поймать неожиданно освободившуюся бяшку, со всех копыт улепетывающую навстречу долгожданной свободе и зеленым заливным лугам, Мартин Феррер упал и получил копытом по носу так, что кровь брызгнула на песок, а нос оказался сломан с серьезным смещением. Впрочем, могло оказаться и хуже, поскольку сломанные носы часто ведут к смерти, когда осколки костей проникают в мозг, да и удар в лоб таит в себе серьезную опасность, так что старина Мартин отделался, пожалуй, наиболее легким способом. Конец этой овечьей эпопее положил разъяренный Клаус, который метким выстрелом из трофейной аркебузы повредил ей ногу, а затем подошел и добил ударом шпаги. Впрочем, то были не единственные наши потери. В суматохе овечьего побега забиравшийся на борт галеры Гонзало Хименес оступился, поскользнулся и, как был, шмякнулся в воду, от чего наглотался воды и чуть не утоп. Вот так вот одна-единственная английская овечка едва не обошлась Его Католическому Величеству в три солдата. Учитывая затраты на подготовку троих человек, их поденную плату и прочие финансовые потери, не шедшие ни в какое сравнение с потребностями одной овечки в сене, даже имеющееся соотношение потерь было абсолютно не в нашу пользу. А если бы столь отчаянно сопротивляющихся овечек было больше? Ведь и другие овцы, пусть и не столь яростно, оказывали стойкое сопротивление нашим мероприятиям по обеспечению эскадры свежим самоходным продовольствием.
   - Клянусь святым Домиником, им явно стоило набрать в свои армию и флот не бездельников, воров и грабителей, а парочку тысяч этих овечек! С таким воинственным войском они бы имели куда больше шансов нас победить! - прокомментировал происходящее Пабло Дельгаро, который, как и всякий заслуженный капитан, наблюдал за процессом погрузки своих людей на галеру.
   - Клянусь святым Эмерием, в них же бесы вселились! - пробурчал Эухенио. - нам определенно стоило забить этих овец еще на берегу, на глазах у убегающих горожан!
   - Если хочешь, можешь забить их на палубе! - философски пожимаю плечами, протягивая забравшемуся впереди меня Томасу свою пику и с кряхтением перебираясь на палубу. - Отведи душу этим спасительным для желудков верных сынов Католической Церкви занятием! А если считаешь, что в них вселился демон, то попроси доминиканцев освятить пищу сию. Думаю, они не откажутся. Впрочем... - тут я принял пику Васкеса и протянул ему руку. - Если и он не согласится себя побаловать мяском, то у меня есть бутылка вина из той протестантской церквушки. Хоть и еретическое, а все же освященое. Вряд ли бесы выдержат присутствие Господа даже и при таком вкусном соседстве.
   - Слышали бы тебя монахи Общества Иисуса! - продолжил ворчать наш сержант, но уже только для порядку.
   - Если бы и услышали, то полностью поддержали бы данное начинание! - пожимаю плечами. - Я же учился в их школе, а потому точно знаю, о чем говорю!
   - Да я как-то и забываю, что наши монахи, при всей своей вере, и сами не дураки вкусно покушать! - хохотнул он, помогая забираться остальным.
   Много ли мало ли, однако через семь с небольшим минут с помощью солдат, построенных на полуютах в полном вооружении, галеры подняли свои носы со дна и начали медленно отходить от берега. Вся погрузка двухсот человек с имуществом и продовольствием заняла какие-то пятьсот секунд, что было весьма завидным результатом не только для флотов других стран, но и для армад самой Испании. Впрочем, здесь все зависит лишь от степени тренировки солдат, благо некий однообразно-быстрый результат способны показать все без исключения морские терции. В этом целиком была заслуга Великого Капитана Гонзало Фернандеса де Кордобы, создавшего современную испанскую армию. Проигравший в своей жизни лишь одну битву, при этом весьма незначительную и не оказавшую на дальнейший ход событий никакого воздействия, он тем не менее вынес из нее столько уроков, сколько хватило бы на десяток хороших командующих потолковее обычных герцогов и графов. Двух безвоенных лет между осадой города Аргостолион и Неополитанской войной ему хватило для того, чтобы создать из войска, умеющего воевать с маврами, самую лучшую армию мира. Испанская пехота перевооружилась с коротких мечей и арбалетов на пики и множество аркебуз, составлявших практически половину вооружения терции, научилась шагать в ногу в сомкнутом строю, совершать сложные эволюции, включавшие в себя повороты налево, направо, кругом, выполнявшиеся на месте и по ходу движения без потери строя. Шедший в последнем ряду сзади мог в любой момент стать идущим в самом первом ряду и точно знал, что от него требуется. Управляемость терцией была настолько велика, что все три тысячи пехотинцев в случае, если один капитан слышал нечто похожее на команду "залп" из рядов противника, могли по одному-единственному приказу залечь и выстрелы проходили у них над головами. Это весьма отличалось от ближайших каких-либо аналогов - от швейцарских баталий и отрядов ландскнехтов, в которых каждый солдат знал свое определенно-постоянное место в строю и учился в нем воевать, а единственное направление, которое мог держать этот строй, было только примерно вперед. Созданная де Кордобой военная машина оказалась настолько для нашего времени совершенной, что даже не смотря на ссылку и отставку, полученную им от весьма посредственного и завистливого Фердинанда Арагонского, сама манера подготовки и использования войск нисколько не претерпела изменений и лишь дорабатывалась и улучшалась каждым из последующих командующих. Пожалуй, можно смело утверждать, что именно Эль Гран Капитан позволил сделать весь этот обитаемый мир испанским, став краеугольным камнем нашего величия. И сейчас мы пожинали плоды этого величия, наблюдая, как за бортом растворяется в ночи негостеприимный английский берег с его бешеными боевыми овцами...
   Впрочем, одним наблюдением плоды величия не ограничились. Путем быстрого и бескровного (если не считать уже понесенных потерь) дележа на каждую из галер пришлось по десять овечек, что при численности абордажных команд в 50 человек, да еще некоторого количества наемных гребцов, которых тоже не худо бы порадовать вкусным мясцом, давало возможность для фантастического по нашим временам пира и праздника чревоугодия. Как и следовало ожидать, к празднеству охотно присоединился и дон де Овьедо, и брат Доминго Мартинес, с хохотом выслушавший ворчливую историю Васкеса о вселившихся бесах в овец и окропивший их святой водой во развенчание всяких там сомнений и кривотолков. Ибо все же хохот хохотом, а Евангелие многие слышали, а некоторые и достаточно неплохо знали, и так или иначе, а история о бесах и стаде свиней знакома была всем: "Exierunt ergo daemonia ab homine et intraverunt in porcos, et impetu abiit grex per praeceps in stagnum et su?ocatus est". Мало кому хотелось, чтобы пусть и таким экзотическим образом, а бесы попали в тело человека. Одержимый и без того является неприятным соседством, а уж когда он вооружен, то в голову ему может взбрести совершенно что угодно, включая и смертоубийство когда-то лучшего друга, сидящего по соседству. А учитывая, что бесноватый становится сильнее трех человек вместе взятых, то одна даже попытка скрутить его для экзорцизма может привести к весьма неприятным последствиям для окружающих, особенно печальным в силу узости палубы.
   Окропленных святой водой овечек быстро сгуртовали, после чего принялись забивать. Делалось это над специальным куском парусины, должной быть запасной, но ради доброго дела охотно выданной капитаном "Нуэстра Сеньоры де Бегоньи". На ней же были выставлены жаровни для приготовления мяса, так что даже если угли из-за неловкого движения или особо сильной боковой волны и выпадут на парусину, то будет достаточно нескольких секунд, чтобы выкинуть опасный груз за борт вместе со "скатертью".
   - Я смотрю, - произнес капитан Дельгаро, с жадностью втягивая носом ароматы жарящегося мяса. - прогулка вышла весьма удачной!
   - Как сказать, господин капитан! - пробурчал Мартин, щупая нос.
   - Не трогай! - тут же ему дал по руке (для безопасности - другой) Васкес. - Как малый ребенок! Только же вправили!
   - Сержант, ты почему пытаешься меня без прапорщика оставить? - усмехнулся итальянец, прищурившись. - Настолько хочешь сам нести знамя?
   - Не хочу! - замахал тот руками.
   Как и всякий опытный солдат, Эухенио прекрасно знал, как опасно бывает нести знамя пусть даже и в густых боевых порядках терции. И что в армиях противников весьма хватает желающих захватить столь ценный приз и затем кинуть его к ногам своего командующего армией. Мартин же нес не просто знамя компании, банды или какой-то значок, а Бургундский Крест Испании. Говорят, еретики в Нижних землях платят за каждое такое трофейное знамя по две либры золотом, что состовляет почти 4 бранденбургские марки или два с лишним ганзейских фунта! Немудрено, что должность прапорщика являлась весьма опасной и на знамя старались держать в самом безопасном месте, в центре строя, окруженное со всех сторон самыми лучшими солдатами и под присмотром самого капитана, поскольку сам знаменосец обычно совершенно не может сражаться. Древко знамени слишком тяжело, чтобы позволить совершать с ним какие-то боевые приемы, кроме того, и в знаменосцы обычно берут либо очень юных дворян, желающих впоследствии стать офицерами и тем самым получающих опыт в теоретически самом защищенном месте терции, либо пажей-мочилеро, солдатских слуг, не являющихся даже строевыми, что позволяет командиру роты честно класть себе в карман большую часть жалования прапорщика. И пусть это жалование повыше, нежели у обычного рядового пехотинца и даже сержанта, но Васкес все же предпочитал не испытывать судьбу. Это в поле, когда терция сходится с бандой ландскнехтов или отрядом турецкой пехоты или даже кавалерии, центр построения будет самым безопасным местом кроме, разве что, если на строй рухнет ядро василиска или бомбарды. На борту корабля же, да в ближнем или абордажном бою, безопасности большого строя нет и шансов, что выцелят именно тебя, куда больше.
   - Я виноват что ли, что ему та овца нос сломала?! - возмутился он.
   - Мне кажется, или я где-то это уже слышал? - саркастически осведомился капитан, после чего палуба грянула хохотом таким, что на нас недовольно покосился даже флегматичный и почти глухой барабанщик гребцов, не говоря уже о начальстве, что-то мирно обсуждавшем на полуюте.
   Фраза эта, сказанная Васкесом, уже имела место быть, причем буквально за день до отплытия. Так уж получилось, что он вместе с еще одним пехотинцем, кастильцем Педро Альварезом, вышли из траттории и пошли зигзагом к подружке последнего, поскольку, как сказал Педро, у нее еще имелись некоторые запасы вина. Благополучно пройдя несколько кварталов и ни с кем не вступив в словопрения, грозящие если и не вызово альгвасилов, то как минимум хорошим взбучкой, они достигли места назначения, о чем им весьма немилосердно и на всю улицу поведала та самая француженка, подружка Альвареза. Не стесняясь в выражениях и используя сразу и испанский, и французский языки, она на всю улицу принялась его бранить, обзывая разными нехорошими словами, которые тот стоически и виновато терпел. Однако распаленная Луиза все же перегнула палку и стала уже не только рассказывать, какой он нехороший постоялец, не платит вовремя деньги и регулярно приходит пьяный, но еще и прошлась по его мужскому достоинству, силе и мощи, чего тот, как настоящий испанец и бабник, стерпеть уже не смог. Кое-как выпрямившись с помощью Эухенио, кастилец подбоченился и ответил ей в той же бранной манере, рассказывая о ее легкодоступности и холодности в постели. Этого уже не смогла выдержать обиженная в лучших чувствах француженка, после чего хорошенько огрела его по лицу глиняной миской с яичными желтками, которую держала в руке. Миска разбилась совершенно, заодно и свернув незадачливому кастильцу нос под таким углом, что чисто теоретически это мог бы быть уже даже и хобот, заодно обдав его и освежающим дождем из яиц. В результате незадачливого любовника-пьяницу пришлось срочно вести к хирургу, слупившему по случаю ночного приема денег раза в три больше, чем обычно, а сам Альварез был списан на этот поход на берег начисто, потому что со сломанными частями тела не шутят. А когда Пабло Дельгаро, строя перед строем, отчитывал Васкеса, лишившего компанию одного из лучших стрелков, то обиженный в лучших чувствах сержант, испытывающий еще определенные муки похмелья, выпалил, явно сдерживаясь, чтобы сказать все прилично и без мата, как и достойно пусть и далекого, чуть ли не парень в Алькале, родственника Франциско Лопеса де Гомары: "Я что, виноват, что ему эта овца нос сломала?!" Ответом ему стал взрыв смеха, из-за которого Клаус даже уронил в воду пику, за что был своевременно оштрафован, что, впрочем, ничуть не убавило его веселья.
   - Скажи, а она была похожа на Луизу? - вкрадчиво поинтересовался капитан у Мартина. - Или ты не разглядел?
   Прапорщик лишь фыркнул, тут же, впрочем, сморщившись от боли.
   Вот так вот с шуточками и прибауточками мы закончили весьма основательный прием пищи, с чувством умиротворения и полного удовлетворения. Все же для счастья человеку на самом деле нужно немного - сытная еда, постель без блох, хорошее вино или кукурузное пиво, симпатичная и горячая женщина рядом. Правда, это понимание приходит лишь тогда, когда регулярно лишен и даже этого. Вот тогда, основательно, лет 15-20 походив по морям и дорогам Европы, а может быть и даже Индий, ты начинаешь ценить всю прелесть минимализма желаний, поскольку многого и в самом деле не сказать, чтобы нужно. За все годы походов ты привык есть то, что дают, нашел или украл, вне зависимости от внешнего вида. Постель может быть в виде тюфяка, набитого сеном, а может обернуться и простым плащом, уложенным на холодную землю. Женщин вообще можно не видеть месяцами. Тут уж не до великих мечтаний и раздумий о золотых дворцах и конюшнях с андалузскими жеребцами, а как бы украсть что-то и не попасться офицеру или профосу. Отсюда и минимальность необходимого.
   Впрочем, полноценная ли это жизнь? Маловероятно. Ведь не может же вести человека вперед одна жажда наживы и стяжательства. Кристобаль Колон разве одной только наживой руководствовался, когда годами осаждал двери приемной Католических королей Фердинанда и Изабеллы? Нет, это не так. И пусть материальная выгода имела место быть - а почему бы ей и не быть, когда любимое занятие может принести доход, - но все же вперед его гнала даже и не жажда славы, сколько желание увидеть то, что находится там, за горизонтом, убедиться в правоте своих собственных идей о Индии, достижимой не через Африку. Конечно, это предприятие сулило огромный доход, но кто согласится шагнуть в неизвестность на одной только жажде наживы, без твердых сведений и знаний? Для этого нужно хотеть другого, нежели просто покушать, поспать, выпить и плодить свою жену. Здесь нужно хотеть славы, в родыне мечтая обессмертить свое имя. А может, достаточно всего лишь одного любопытства, ведь в южных морях звезды сияют по-другому, совершенно не так, как в этой холодной до дрожи Северной Европе. Что же до жадности... А почему человек, идущий вникуда, должен руководствовать исключительно бессеребренническими чувствами? Я не могу назвать его стяжателем, потому что хоть он и хочет богатства, но это богатство он станет добывать в поте лица своего в землях неизведанных. Пусть даже и со шпагой и аркебузой в руке, пусть и не раздирая землю горно-сельскохозяйственными орудиями, но делать это будет в Terra Incognita, туда, куда решился прийти только он. Вот когда из Испании на завоеванные этим человеком земли прибудут колонисты, вот их можно смело назвать даже и стяжателями, и сребролюбцами и многими другими эпитетами, поскольку они уже пришли на все готовое. Для них эта земля мало что стоила, ведь ее нужно лишь расчистить и распахать. О да, это тяжелый труд. Вот только труд этот и в Европе был нелегок, а если ты прибыл в Индии, то явно не для того, чтобы влачить все то же грязно-нищенское существование, копаясь в земле и выращивая хлеб, а заниматься сахарным тростником, деревьями какао и другими не менее золотоносными культурами. Но даже и с учетом тяжестей крестьянского труда тебе не нужно делать главное - тебе не нужно эту землю завоевывать, делать своей. Ты просто прибываешь в Веракрус, обращаешься к королевскому чиновнику и тот выделяет тебе кусок земли в зависимости от полученной им взятки. Вот оно, вполне полноценное стяжательство, столь попрекаемое с церковных кафедр. Вот оно, умеренное счастье умеренного человека. А что же касается шедших первыми, то много ли из них умерло в своей постели? Многие из них после первой же экспедиции имели полные карманы и кошели денег, что в условиях, когда в Европе еще не обвалились цены и она еще задыхалась от товарного голода, обеспечивало вполне недешевую старость без стеснения в средствах. Или вы хотите сказать, что ими двигала жажда еще большего стяжательства? Так зачем? Смею вас заверить, человек добычливый проявляет в своих действиях весьма похвальную умеренность. Набив карманы деньгами, он не станет рисковать и скорее предпочтет сохранить имеющийся у него достаток, нежели рискнуть еще раз и потерять все. К чему из-за одной просфоры терять сотню? Но большинство конкистадоров осталось в Индиях, раз за разом уходя в походы в далекое и неизведанное, откуда большинство и не возвращалось вовсе.
   С другой стороны, ведь и обычный человек не способен остановиться в своих желаниях. Если человеком-мечтателем постоянно руководит жажда действия, желание себя приложить или куда-то отправиться (пусть и не без выгоды для себя), то обычным нашим человеком среднестатистически-обыкновенным двигают совершенно другие страсти. О да, и то, и другое является страстью, вполне в открытую порицаемой Церковью. Большинство тупоголовых монахов, священников и даже кардиналов откровенно полагали, что человек должен быть статичным, ничего не хотеть и ничего не делать кроме того, что ему скажут свыше. Все остальное же является грехом по определению. Стоит ли говорить, что именно этот подход оказался куда более губительным для Католической церкви, нежели продажи тысяч индульгенций? И не стоит тут говорить о богатствах пап, епископов и прочем содержании памфлетов, тысячами печатаемых в протестантских книгопечатнях и распространяемых в Германии и Нижних землях, поскольку их богатство, распущенность и все прочее содержимое их жизни вертится в кругу точно таких же совершенно людей. Какое дело нищему швабскому крестьянину, копающемуся в навозе, до Папы Римского, которого он в глаза не видел и вряд ли хотя бы когда-нибудь увидит? А влиятельный князь империи, поддержавший Лютера, разве он не выходец из точно такого же круга, занимающегося ровно тем же самым, чем и понтифик? А следовательно, корень зла лежал в совершенно другой плоскости - плоскости зажатости сословностных условностей Европы, когда для хоть какого-то управления перенаселенной и нищей Европой стремительно отсекалось любое вольнодумство. Ты есть то, что родилось, как родилось и когда родилось, а другому не бывать. Не оттого ли такой популярностью пользовались банды ландскнехтов, в которые всякий достаточно сильный крестьянин мечтал вступить, пусть и опасался расхожих сказок и мифов о них же?
   А страсти, двигавшие среднестатистически-обыкновенным человеком, как раз и укладывались в протестантскую мораль Лютера. Слава Господу, в отличие от Жана Кальвина, решившего превратить честных христиан в евреев своей идеей о соединении прижизненного воздаяния с последующим Царствием Небесным, Лютер всего лишь выдвинул идею того, что каждый человек может занять достойное для себя место. Что пусть рамки и существуют, но эти рамки куда шире, нежели узкая клетка бытия, уготованного для людей обычным падре. Даже этого хватило, чтобы произвести эффект разорвавшейся бомбы, вызвавшей яростные войны и утопившей Священную Римскую Империю в крови в то самое время, пока Католический мир изо всех сил старается сдержать угрозу мусульман. Потому что человеку внезапно разрешили хотеть. Нет, даже не так, ХОТЕТЬ. Правда, большая часть желаний, к сожалению, вертится лишь вокруг получения той или иной вещи, а может быть и статуса, а может быть и чего-то другого, однако это неизменно жажда обладания, при этом весьма сильная жажда, которая раз за разом лишь прогрессирует и прогрессирует. Сегодня он захотел одно. Получив оное, захотел другого. Завладев и другим, захочется третьего, а получив это самое третье, человек все равно скажет, что его обманули, а на самом деле желалось ему совершенно иного. Что любопытно, именно эти люди при наличии достаточного образования являются основными покупателями заметок об Индиях или о покорении империй, что не может не наталкивать на определенные мысли. А счастье все так же остается вечно неуловимым.
   А ведь возможно, именно сейчас я и счастлив. Именно пока я молод, еще недурен собой и имею в карманах достаточно денег для того, чтобы бросаться ими в тавернах направо и налево, а затем травить французский насморк мышьяком. Когда рядом стоят товарищи, готовые встать тобой плечом к плечу в любой ситуации, кроме, разве что тех, где требуется интимность, да даже и в таком случае с хохотом и шуточками готовых "помочь". Когда хоть на поле брани, хоть в таверне, хоть на эшафоте ты чувствуешь себя не одной жалкой щепочкой, одиноко бросаемой из стороны в сторону в бурных волнах океана, а частью единого наборного корпуса, смело противостоящего всем непогодам. Возможно, это ощущение обманчиво и даже посреди самой большой шумной и дружной попойки тебе никуда не деться от темноты одиночества внутри себя. Вот только и поддаться этой темноте означает лишь убить самое себя, погрязнуть по самую макушку в жалостливо-самолюбивом самоуничтожении, весьма сладостном, но приводящем лишь к бесполезному закапыванию в землю. Что такое ад? Ад не только лишь геена огненная, девять кругов "Божественной комедии" Данте, битком набитой чертями, котлами и сковородками, на которых они в поте лица мучают грешников, но еще и свой внутренний темный ужас, живущий внутри каждого. И если поддаться ему, то вполне можно оказаться на попечении какого-нибудь из монастырей, ухаживающих за умалишенными. Просто потому, что не выдержал взгляд на ад внутри самое себя. Возможно, в этом и была причина столь шумного и многолюдного веселия и распутства греков и римлян. Если даже нам, живущим во Христе и не разлучаемым с собственным ангелом-хранителем ни на долю секунды, так страшно заглянуть внутрь, то каково же было им, не знающим Господа и не имеющим спасения до снихождения во ад? Не потому ли они старались пошумнее и повеселее провести жизнь, чтобы компенсировать этим свое обреченное существование? Не зря же у них было так много философов, которые подарили миру все от аскетизма до гедонизма.
   Впрочем, есть ли кому дело до греков, когда мы стоим на пороге шестнадцатого века? Эпоха Возрождения и восхищающегося преклонения перед языческим миром уже прошла, причем прошла так давно, что уже сменилась разочарованием мира настоящего. Что ж, в этом отчасти виноваты и мы, когда вытаскивали итальянцев из их узких и тесных грез в бескрайние просторы реальности весьма неприятными для них путями. Конечно, можно было бы продолжать наслаждаться мысленными упражнениями на построение перспективы или делать невесомейшие и тончайшие покрывала из мрамора, однако это сделать было весьма тяжело после того, как разгоряченные штурмом и разъяренные потерями солдаты грабят город. Возможно, если бы Рим выстоял, то Возрождение получило бы новый стимул и приобрело бы черты сродни религиозным, мистическим, стало бы основанием для новой церкви или новой религии, однако этого не произошло и грубые сапоги (иногда без подошвы) испанского и немецкого солдата нещадно втоптали полеты души и вдохновения в костер грабежей и насилия. Разочарование, чувство потери - вот чем сейчас руководствуется искусство. Что ж, возможно, они просто посмотрели по сторонам, осознали свое одиночество и попробовали заглянуть внутрь себя, в те неизведанные края темных бездн, в которые не стремился заглядывать ни один человек за все тысячелетие. Стоило ли оно этого? Возможно, мы узнаем об этом только через десятки, может сотни лет, если только Церковь не станет пресекать эти попытки на корню. Ведь все прошедшее тысячелетие человек должен был служить Господу тем или иным способом, а все попытки его разобраться в самом себе и своем мироустройстве являлись не более чем самолюбивым эгоизмом в лице смертного греха. Человеку следовало все свои мысли направлять лишь на животно-повседневные нужды, в свободные моменты бытия посвящая себя Господу или (и) Церкви. Правда, эти церковные требования ни в коей мере не объясняли самого главного, а именно зачем тогда Господь дал нам что-то, если это что-то делать совершенно не стоит? Самый разумный или теологизированный скажет тут же, что дано это было во имя свободы воли человеческой, в которой человек может как идти ко Христу, так и отречься от него. Но тогда возникает другой вопрос - а чем мы отличаемся от животных, если ведем жизнь животную. Все отличие помещается в тот день субботний, когда требуется не трудиться в поте лица своего, а лишь молиться да каяться? Но остальные шесть дней так и остаются днями, полными труда без начала и конца, в поте лица и до изнеможения. Чем же тогда мы отличаемся от животных, занимающихся тем же самым не 6, а 7 дней в неделю? Может быть, заглянуть внутрь себя все же надо, но не погружаясь в бездну отчаяния, а неся свет веры, который позвоит не потеряться во тьме и погрязнуть в унынии. Тогда почему люди обратились вглубь себя лишь после того, как разочаровались в окружающем бытии? Почему человек не может видеть красоту вокруг и с этой светлой верой в прекрасное многообразие человеческого мира увидеть что-то новое и глубокое и в себе, не ограничивая себя рамками плотской прелести, но дополняя ее чем-то глубинно-душевным? Почему для того, чтобы кто-то обратился внутрь себя и попробовал поведать увиденное, нам пришлось разнести Царство Человека по кирпичику, по монетке, по куску мрамора? Теперь все эти предметы искусства пополнили собой частные коллекции богачей по всему свету. Даже в Веракрусе есть счастливый владелец картины кисти Леонардо да Винчи, пусть и наброска, а не полноценного творения. Но это восхищение перед творениями прошлого ни в коей мере не отрицало всю зыбкость неопределенности положения настоящего, равно как и вопроса отношения к объектам искусства и мысли.
   Снедаемый столь тяжелыми культурно-изыскательными мыслями, я отпил вина и продолжил вглядываться в темноту. Большая часть экипажа галеры уже давно спала, включая гребцов. Оставшиеся два матроса лишь следили за сохранением курса да я стоял на носу, неся свою четырехскляночную вахту с 4 до 6 утра. Галера спокойно и без спешки рассекала свинцовую водную гладь, буквально паря над темными глубинами и медленной величественностью хищной птицы, летела в направлении на восток, подчиняясь силе ветра, упрямо наполнявшего наши паруса. О ветер-ветер, куда же ты нас несешь? Или не знаешь ты, что идем мы нести смерть и испанскую ярость, что за нами идут Мор, Глад, Болезнь и Смерть? Что заплачут женщины и дети, что умрут мужья и отцы, что над пеплом пожарищ поднимется Бургундский крест, а над сладковатым запахом множества убитых - многоголосый хор, воспевающий Te Deum? Что же ты, ветер, делаешь...
   Вновь отпиваю вина и вглядываюсь в темноту побережья перед собой. Мы держимся в прямой видимости от берега, не уходя в открытые воды. Делается это из нескольких соображений. Во-первых, утром не придется тратить время на ориентирование относительно местоположения. Понадобится просто направиться ближе к берегу и искать любой городок, достаточно симпатичный для нашего визита. Во-вторых, мы и не должны скрываться, ведь нашей целью является не банальные грабеж и разорение, а стремительное надувание щек, чтобы противник увидел вместо мухи слона и испугался его, приветливо размахивающего ушами. Может быть, слухи и новости уже и дошли до уполномоченных лиц, вынужденных сейчас бегать с выпученными глазами и угадывать следующее наше actio. И скажу честно - я им не завидую. На суше довольно легко предугадать дальнейшие действия твоего противника. Ты точно знаешь, что армия вряд ли сможет продвинуться больше, чем на двадцать миль за день, а все дороги, в общем-то, давно и обстоятельно известны, так что обычно приходится лишь выбирать между "или" и "или", что дает возможность предугадать дальнейший ход событий. Иное совершенно дело, когда ты на суше, а враг твой действует с поверхности моря, особенно на таких кораблях, как галеры. Мускульная сила гребцов придает его кораблям достаточно подвижности, чтобы не ограничивать себя лишь порывами ветра и иметь возможность двигаться в любом направлении. А потому сегодня появившийся у Корнуолла, через неделю отряд может оказаться у Уэльса, а может и у Ирландии, на зеленых берегах которой вот уже который год идут бои мятежных королей, что не может не заставить английское командование привлечь куда большее число сил, чем вроде бы адекватно и положено.
   Другое дело, что и своим занятием мы долго заниматься не можем, ведь если переполнить стакан, то наша поимка превратится в дело государственной важности и королевского престижа. А протестантские борзописцы-печатники, которых стараниями мятежных германских князей развелось столько, что и в целом мире не хватит осин для их перевешания, насочиняют памфлетов, изрядно извратив события и выставив наше предприятие не военной операцией, а простым выходом всем известной испанской ярости, вторым или двадцатым Антверпеном. Потому дон Амигуста, абсолютно не скрывая своих планов, во всеуслышание заявил Дельгаро, что утренняя атака будет последней, а бойцам должно подготовиться как следует, ведь уходить придется скорее всего с оркестром из порохового дыма и лязга клинков. Это было встречено радостными криками всего экипажа.
   Солнце медленно поднималось из-за горизонта, словно ленивый соня, еще не проснувшийся и не желающий покидать свою удобную постель. Но и даже того ленивого подъема уже хватило, чтобы преобразить сине-серую картину мира, добавив в нее красок и глубины, наполнив море лазурью, а далекую землю - зеленью и желтизной. А заодно и высветив вдалеке три подозрительно высокие верхушки. Конечно, на фоне леса они бы были весьма незаметны, вот только соседствовали они с довольно высоким колокольным шпилем. А стало быть, впереди нас ждал город, да не простой, а город-порт. Хоть бы не Плимут!
   - Твоя правда! - пробурчал рядом стоявший матрос.
   - Я произнес что-то? - с оторопью спрашиваю у него.
   - Ты сказал "хоть бы не Плимут!", - фыркнул моряк. - И клянусь архиепископом Николаем, даже если бы и не сказал, то мысль бы я прочел без какого-либо колдовства! Я и сам подумал о том же!
   - Надо срочно всех поднимать!
   - Погоди. Минута ничего не изменит. Эй, Пабло!
   - Чего тебе? - отозвался матрос у мачты.
   - Заберись-ка наверх и глянь, что там впереди!
   - А что?
   - Святая дева Мария! Пабло, лезь, кому говорю!
   - Да лезу, лезу! - заворчал второй матрос и действительно быстро вскарабкался наверх безо всяких вант и лестниц, исключительно силой своих объятий с мачтой.
   - Ну что там?
   - Да ничего! - донеслось сверху. - Какой-то городишко небольшой! Три корабля, пузатые, толстые! Купцы, наверное! Ни фортов, ни батарей, ни хотя бы замка!
   - А вот это вот славно! - усмехнулся стоявший рядом со мной моряк. - Стало быть, и командованию новости хорошие придут. А теперь, пожалуй, и поднимать людей пора... - он набрал в легкие побольше воздуха.
   - Может, рындой? - вспомнил я наставления.
   - Звон над водой слишком далеко расходится. Если четыре колокола сразу зазвонят, то его могут услышать даже и матросы на палубах тех купцов. А голосом не так громко.
   - Тогда давай уж лучше я...
   И пока Пабло скользил по мачте вниз, я набрал в легкие побольше воздуха и заорал:
   - Тревога! Боевая тревога! Англичане на горизонте!
   Ох и досталось же мне потом от капитана за такой аврал...

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  М.Боталова "Беглянка в империи демонов" (Любовное фэнтези) | | Е.Шторм "Плохая невеста" (Любовное фэнтези) | | Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 2" (Антиутопия) | | В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2" (Боевая фантастика) | | Н.Любимка "Пятый факультет" (Боевое фэнтези) | | В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа" (Боевик) | | Д.Коуст, "Как легко и быстро сбежать от принца" (Любовное фэнтези) | | П.Працкевич "Код мира (6) - Хеппи-энд не оплачен?" (Научная фантастика) | | В.Василенко "Дикие земли. Шарп" (Боевик) | | А.Михална "Путь домой" (Постапокалипсис) | |

Хиты на ProdaMan.ru Снежный тайфун. Александр МихайловскийНа грани. Настасья КарпинскаяТитул не помеха. Сезон 1. Olie-Мои двенадцать увольнений. K A AТайны уездного города Крачск. Сезон 1. Нефелим (Антонова Лидия)Я хочу тебя трогать. Виолетта РоманАромат страсти. Кароль Елена / Эль СаннаПодари мне чешуйку. Гаврилова АннаОтборные невесты для Властелина. Эрато НуарШерлин. Гринь Анна
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"