Dreamwords: другие произведения.

Мистика-2013. Основная номинация

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:

  • © Copyright Dreamwords
  • Добавление работ: Хозяин конкурса, Голосуют: Номинанты
  • Жанр: Любой, Форма: Любая, Размер: от 8к до 35к
  • Подсчет оценок: Среднее, оценки: 0,1,2,3,4,5,6,7
  • Аннотация:

    ПРИЁМ РАБОТ ОТКРЫТ!

  • Журнал Самиздат: Dreamwords. Душа сама создает свои Горизонты...
    Конкурс. Номинация "Мистика. Основная номинация" ( список для голосования)

    Список работ-участников:
    1 C.Селезнева Левел     "Рассказ" Фантастика
    2 Cерафим Щит     "Рассказ" Фэнтези, Мистика
    3 Ink V. Третий лишний     Оценка:6.69*4   "Рассказ" Мистика
    4 Inspektorpo... Отличная сказка, прелестная игра     Оценка:6.95*9   "Рассказ" Проза, Хоррор
    5 Ivanoff А.Н. Смерть герцога Люденгорфа     Оценка:5.80*7   "Рассказ" Фантастика, Мистика, Хоррор
    6 Johnny Rise     "Рассказ" Фантастика
    7 Kirara Улыбка Солнца     "Рассказ" Проза
    8 Zealot В сто раз     "Статья" Мистика
    9 Аксенов М.Я. Заяц и веретенца     "Рассказ" Мистика, Сказки
    10 Андрощук И.К. Тень розы     Оценка:8.00*3   "Рассказ" Мистика
    11 Аноним Мама     Оценка:3.84*7   "Рассказ" Мистика
    12 Баев А. Наледь, снятая с души     "Рассказ" Проза
    13 Балдов Гномы     "Рассказ" Фэнтези
    14 Баляев А.Н. Всё связано     "Рассказ" Детская
    15 Белая Л.А. Волк и Изгнанник     "Рассказ" Фэнтези, Мистика
    16 Беликов А.А. Мыльные пузыри     "Рассказ" Фэнтези, Мистика, Сказки
    17 Белынцева Е.В. Белый Маг     "Рассказ" Мистика
    18 Блейк И. Суеверная     Оценка:7.00*3   "Рассказ" Мистика
    19 Буденкова Т.П. Замок Мура     "Рассказ" Мистика
    20 Василевский А. Список дел     "Рассказ" Проза
    21 Васильева Н. Снимите маску, леди R     "Рассказ" Мистика, Хоррор, Юмор
    22 Вдовин А.Н. Обратный отсчет     Оценка:8.54*7   "Рассказ" Мистика, Постмодернизм
    23 Ветнемилк К.Е. Странная вечерняя история (сокр.)     Оценка:6.00*3   "Рассказ" Мистика, Сказки
    24 Ви Г. Нарцисс     "Миниатюра" Мистика
    25 Виноградов П. Ангел в человеческой шкуре     Оценка:3.64*4   "Рассказ" Религия, Мистика
    26 Вольфрамовая Сотник     "Рассказ" Мистика
    27 Воронова К. Белоснежные статуи     "Рассказ" Мистика
    28 Галкина Д.М. Лисий Омут     Оценка:5.31*4   "Рассказ" Мистика
    29 Гарбакарай М. Путь из Стрелковой Пади     "Рассказ" Мистика
    30 Гошкович П.С. То ли про баб, то ли про машины     "Новелла" Проза
    31 Градов И. Кладбищенский смотритель     "Рассказ" Фантастика
    32 Грошев-Дворкин Е.Н. Исландская Сага     "Рассказ" Проза, Приключения, Мистика
    33 Дедкова А.А. Человек без человека     "Рассказ" Мистика
    34 Дих Р. Дом-морок     "Рассказ" Хоррор
    35 Днепровский А.А. Конечная     "Рассказ" Мистика
    36 Добрушин Е.Г. Наваждение     Оценка:5.35*4   "Рассказ" Мистика
    37 Донджон Эффект плацебо     "Рассказ" Мистика
    38 Дошан Н.В. Обманувшие Смерть     Оценка:9.00*3   "Рассказ" Мистика
    39 Драгомир Д. Поступь     "Рассказ" Мистика
    40 Дубинина М.А. Маяк     Оценка:5.00*3   "Рассказ" Мистика
    41 Елина Е. Места, которые выбирают нас     Оценка:4.43*6   "Рассказ" Мистика
    42 Ефимова М. Миханик     Оценка:4.16*6   "Рассказ" Мистика
    43 Ефремов О. Я видел слёзы ангела     "Рассказ" Мистика
    44 Затируха А. Зона     Оценка:3.01*5   "Рассказ" Мистика
    45 Зубов П.В. Что вижу я в глазах твоих?     "Рассказ" Мистика
    46 Илу Он смотрел на меня     Оценка:6.00*5   "Рассказ" Эротика
    47 Ильин А.И. 1. Там за Рекой.     Оценка:6.00*3   "Статья" Сказки
    48 Кirkland Кровавый дождь     "Рассказ" Мистика
    49 Кабанов Г.Н. Разбуди меня!     "Рассказ" Мистика
    50 Калугина Л. Простишь?..     Оценка:4.32*9   "Рассказ" Мистика
    51 Карелина А.В. Спасибо, дед     "Рассказ" Мистика
    52 Кашин А. Под пятницу     "Рассказ" Мистика
    53 Керлис П. Для неё     "Рассказ" Мистика, Любовный роман
    54 Кирина А. Про апельсины     Оценка:5.00*3   "Рассказ" Мистика, Хоррор
    55 Клеандрова И.А. Маска Психеи     Оценка:7.62*5   "Рассказ" Проза, Мистика, Сказки
    56 Кречет С. В каждом сердце     "Рассказ" Мистика, Хоррор
    57 Крошка Ц. Поводок     Оценка:6.85*4   "Рассказ" Хоррор
    58 Кузнецов К. Ключ под ковриком     Оценка:6.00*4   "Рассказ" Фантастика, Оккультизм, Мистика
    59 Кузьмин Е.В. Страж порога     "Рассказ" Мистика
    60 Кураш В.И. Серебряная пуля     Оценка:5.16*7   "Рассказ" Хоррор
    61 Куриленко А.И. Гоаглиф     "Рассказ" Мистика
    62 Л.Е.А. Пятнадцать дохлых кошек     "Рассказ" Мистика
    63 Левин Б.Х. Божий суд     "Рассказ" Проза, Религия, Мистика
    64 Ли К. Точка пересечения     "Рассказ" Философия
    65 Линков В.И. Петруха     "Рассказ" Хоррор
    66 Липова М.К. Любава     Оценка:7.53*6   "Новелла" Фэнтези
    67 Лобода А. Увидеть Крит и умереть     Оценка:5.65*7   "Рассказ" История, Фэнтези, Мистика
    68 Львова Л.А. Барисан     Оценка:9.18*6   "Рассказ" Мистика
    69 Людвиг С.Д. Если ты действительно что-то хочешь...     "Рассказ" Мистика, Любовный роман, Юмор
    70 Маверик Д. Я и мои злые гномики     Оценка:7.58*7   "Рассказ" Проза
    71 Макдауэлл А.К. Солнышко отведет беду     "Рассказ" Мистика, Хоррор
    72 Малухин С.С. Которой нет     "Статья" Мистика
    73 Мартин И. Уходящие тени     Оценка:9.00*3   "Рассказ" Мистика
    74 Матейчик Н.В. Предчувствие     Оценка:4.00*3   "Рассказ" Мистика
    75 Медведев В.А. Следующая Остановка - Нижний"     "Рассказ" Проза
    76 Медянская Н. Стоит только попросить     Оценка:6.00*3   "Рассказ" Мистика
    77 Мекшун Е. Ева, Моцарт и "Сальери"     "Рассказ" Проза, Мистика
    78 Микхайлов С.А. Сеть, паук, земля и небо     "Рассказ" Фантастика, Мистика
    79 Минин С.Ю. Хипсы     Оценка:4.57*6   "Рассказ" Мистика, Хоррор
    80 Морозова Е. В мире, где...     "Рассказ" Фантастика
    81 Муженко О.В. Чужая Жизнь     "Рассказ" Мистика
    82 Мшанкин П. Человек, творивший добро     "Рассказ" Фантастика
    83 Мякин С.В. Черные птицы     "Рассказ" Мистика
    84 Наймушин Н.А. Никто не запоминает бродяг     Оценка:7.62*5   "Новелла" Проза
    85 Натрикс Н. Отпуск на море     "Рассказ" Проза, Хоррор
    86 Небо А. Транзит     Оценка:3.00*3   "Рассказ" Проза
    87 Нестерук Я. Одна     "Рассказ" Мистика
    88 Никитюк В.Ю. Взгляд из зеркала     "Рассказ" Хоррор
    89 Но А. Музыкальная шкатулка     "Рассказ" Проза
    90 Петрова З. Снежаны     "Рассказ" Хоррор
    91 Петрова О.А. Призрак ревности     "Рассказ" Мистика
    92 Пик А. Коварный притворщик     "Рассказ" Мистика
    93 Политов З. Дтп     "Рассказ" Проза
    94 Пчёлка В. Тайна шоколадной фабрики     "Рассказ" Мистика, Юмор
    95 Рашевский М.В. Простое задание     "Рассказ" Мистика
    96 Рейн М. Вторая жизнь     "Рассказ" Мистика
    97 Ровинский Б.Е. Телепортация.     "Рассказ" Мистика
    98 Ролдугина С. Глаз     Оценка:8.81*27   "Рассказ" Мистика
    99 Рубцова Д. Встреча     "Рассказ" Мистика
    100 Рябиков А.А. Морской Дьявол     Оценка:4.54*4   "Рассказ" Мистика
    101 Савченко Е. Корм крысам     "Рассказ" Мистика, Хоррор
    102 Садикова Е. Право на ошибку     Оценка:5.95*7   "Рассказ" Мистика
    103 Ситникова Л.Г. Покоренная. Хаос.     "Глава" Фантастика
    104 Скабицкая А. История Тиэнн, демона черных песков     "Рассказ" Фэнтези, Мистика
    105 Скляр А.А. Архиерейская амброзия     "Рассказ" Мистика
    106 Солодовникова Е.В. Проклятие Монга.     "Рассказ" Мистика
    107 Сороковик А.Б. Десятый праведник     Оценка:4.54*4   "Рассказ" Мистика
    108 Софронова Е.А. Писатель     "Рассказ" Фантастика, Мистика
    109 Стрекалова Т.А. Холодный отблеск     "Рассказ" Проза, Мистика
    110 Таллахасси Ф. Бабочка     "Миниатюра" Мистика
    111 Таляка аль-Тернатив     Оценка:5.95*7   "Рассказ" Фантастика
    112 Тихонова Т.В. Воспоминания Ундервуда     "Рассказ" Фантастика, Постмодернизм
    113 Токарева М.Ю. Бесконечно в бамбуковое зеркало текут сны     Оценка:5.67*5   "Рассказ" Проза
    114 Тор А. Seele     Оценка:5.69*9   "Рассказ" Мистика
    115 Удонтий М. Муравьи     "Рассказ" Фантастика, Мистика
    116 Устоева Т. Золотая Рыбка     "Рассказ" Мистика
    117 Фельдман И.И. Сердце лабиринта     "Рассказ" Мистика
    118 Фомальгаут М.В. Ай да Пушкин...     "Рассказ" Мистика
    119 Фролова А.В. Браки заключаются на небесах...     Оценка:3.00*3   "Рассказ" Мистика
    120 Хамелеон Час крысы     "Рассказ" Фантастика, Фэнтези
    121 Царицын В.В. Смерть - дело добровольное?     "Рассказ" Мистика
    122 Циммерман Ю. Цена отражения     Оценка:7.00*4   "Рассказ" Мистика
    123 Цокота О.П. Похититель Улыбок     "Рассказ" Мистика
    124 Чваков Д. Куда уходят клоуны?     "Рассказ" Эзотерика, Мистика, Постмодернизм
    125 Чибряков П. Охота     "Рассказ" Мистика
    126 Чилима А. Чашка кофе на двоих     Оценка:4.69*4   "Рассказ" Фантастика, Эзотерика, Мистика
    127 Читолкин Сонный приворот     "Рассказ" Мистика
    128 Шариков Коллекционер     "Рассказ" Фантастика, Мистика
    129 Швец О. Зеркало     Оценка:8.00*4   "Рассказ" Мистика
    130 Щербак В.П. Волчица     Оценка:6.48*5   "Рассказ" Проза
    131 Юс. С.С. Созерцание конечной бесконечности     Оценка:9.56*5   "Рассказ" Фантастика, Мистика
    132 Яров Э. Старый пират     Оценка:5.35*4   "Рассказ" Приключения, Фэнтези

    1


    C.Селезнева Левел     "Рассказ" Фантастика

      "Game over". Опять. Противный стражник 3-ий раз полоснул меня мечом по спине. Ну почему я снова не успела пробежать вверх по стене и, отпрыгнув от нее, добить уже почти убитого, самого последнего зомби? !!
      Упс. Со злости я кажется, что не то нажала и вновь оказалась дома, в родном Windows. Блин, так и в школу опоздать недолго. Яростно попрыгав на правой ноге на иконке Принца Персии, я уселась на пол (если это, конечно можно назвать полом) и стала ждать пока пройдут начальные титры. В голове бродили мрачные мысли: если я опять не смогу пройти уровень, который ведет в школу, я опоздаю, а если я опоздаю, то обозленная завуч наверняка запихнет меня после уроков в какой-нибудь мега-глючный первый DOOM на Hardе, и попробуй его пройди. Что-то я сегодня вообще расслабилась. Обычно этот уровень я прохожу в считанные секунды, а сейчас вот уже минуту пятнадцатую мучаюсь. Наверное, не с той ноги встала или вирус вчера подцепила. Надо вечером сказать маме, пусть даст мне новую версию Касперского, а то у меня уже давно лицензия вышла. Может тогда в школу завтра идти не придется... Было бы очень неплохо, ведь завтра контрольная по биологии, по клопам, а с их выявлением у меня всегда было очень плохо. Ну не могу я понять, где баг, а где пасхалка!
      Опять попрыгав на правой ноге на мигающей надписи "Загрузить игру" и выбрав сохранение, после непродолжительной "Loading Game", я оказалась в начале уровня.
      Скоренько зарубив первого подбежавшего стражника, я решила не дожидаться остальных и бежать дальше. Забралась на балку, отпрыгнула на перекладину, раскачалась на ней, прыгнула на стену, а от стены, наконец, на школьную площадку.
      Уф... успела... Завуч злобно сверкнула глазами, но сделать ничего не смогла. Показав ей язык, я бегом побежала в класс.
      Та-ак... первый урок, кажется физкультура... Достав КПК, я открыла папочку "Вторник, 15 сентября 2*** года". Да. Так и есть первым уроком у нас физкультура. Лучше не опаздывать, а не то Дахака Владимирович еще сделает со мной что-нибудь нехорошее.
      С этими мыслями я засунула меч за лямку рюкзака, рядом с веником (на этой неделе наш класс дежурит по школе) и на полном автомате направилась в спортзал. Перекладина, стена, балка, перекладина... Мне это начинает надоедать! Надо переходить на экшены от 1-ого лица. На что-нибудь типа FEAR... Хотя нет. В FEAR, говорят, сидит мой злейший враг - завуч. Она реальный человек, несмотря на то, что уже почти все учителя превратились в компьютерных персонажей. Кто кому больше нравится. Так вот она объявила на меня охоту и при любой возможности сплавит меня куда подальше. И хорошо еще, если в первый ДУМ! А если это будет какая-нибудь детская игра типа "День рожденья Винни-Пуха"? Я же с ума сойду! Меня клопы пожрут!
      О! Вот и спортзал. Я быстренько нажала кнопочку на рукояти меча (меч, кстати, супер! три года на него копила) . Лезвие спряталось, и я убрала клинок в портфель.
      Потом зашла в раздевалку, в специальную кабинку, вставила в разъем флешку с физкультурной формой, нажала на панели кнопку "загрузить", и через секунду уже стояла в спортивном костюме...
      ...- РАВНЯЙСЬ! СМИРРРНА! ЗДРАСТВУЙТЕ! - проревел Дахака Владимирович. У него явно сегодня хорошее настроение. Если бы было плохое, количество восклицательных знаков увеличилось бы до штук пятнадцати...
      Класс недружно ответил:
      -Здравия желаем, товарищ Дахака Владимирович!
      -СЕГОДНЯ СДАЕМ БЕГ!!! Я БУДУ БЕЖАТЬ ЗА ВАМИ!!! КТО ОТСТАНЕТ, ТОМУ БУДЕТ ПЛОХО!!! ЯСНО? !!!
      -Так точно, товарищ Дахака Владимирович!
      "Достал он меня уже со своим бегом! Мне еще ничего, бегать легко и удобно, а представьте себе, каково...да хоть бы и Кириллу! На нем же полное рыцарское облачение! Ему, несчастному по нескольку раз приходится загружать сохранение.
      И у нас таких полкласса! " - вот с такими не напрягающими мыслями я бежала по стадиону. Небо красивое, почти как в Мисте, дракончики молодые летают вперемежку с истребителями... В общем, красота! Романтика! Ой, блин, споткнулась об чью-то голову. Так мне и надо! Под ноги нужно смотреть! Хорошо хоть я оторвалась от толпы и сейчас успела встать до того, как меня затопчут. Троих уже затоптали и еще четверо э-э-э отстали... Короче семеро начинали уровень сначала.
      Вот приятно иногда так побегать. Раз-два. Тем более что полезно для здоровья! Три-четыре. Надо только успевать во время перепрыгивать через разломы с лавой. Раз-два. А вообще, в принципе, это не трудно три-четыре, особенно с такой практикой, как у меня.
      Меня догнала Таня.
      -Слышь, дай скачать геометрию, а? А то я флешку потеряла, когда в школу шла. Ну пожалуйста... Иначе меня Принц Султанович убъееет! Спасай!
      -А искать не пыталась?
      -Да я не помню, на какой планете ее посеяла!
      -Лана, я сегодня почему-то ошшенно добрая... Возьмешь на перемене, в рюкзаке. Пароль: "Windows must die".
      -Да прибудет с тобой Сила, - сказала Танька и, помахав мне на прощанье световым мечом, побежала жаловаться Дахаке Владимировичу на Артема, который с криком "Моя прелесть!!! " почему-то откусил ей палец. Палец-то, конечно, новый отрастет, но все рано обидно.
      А вон уже и финиш виднеется. Отлично! Я первая! Пробежав мимо Дахаки Владимировича, который размахивал моим КПК и кричал что-то про десятку, которую он вроде как мне поставил, я с огромным наслаждением припала к фонтанчику с водичкой...
      ...Урок закончился. Я с моей другой Алесей шла по коридору на следующий урок - геометрию. Геометрию преподает Принц Султанович. Весьма строгий учитель. А вон, кстати, он и побежал. Я всегда поражалась тому, как он бегает по стенам. Мне такое и не снилось.
      Султанович подбежал к нам и жалобно попросил:
      - Девочки, умоляю, спрячьте меня! За мной опять гонятся эти сумасшедшие старшеклассницы!
      -Фанатки, что ль?
      -Да! Скорее! - ответил Принц Султанович, боязливо оглядываясь.
      -Заходите сюда!
      -Но это же женский туалет!
      -Вы хотите от них спастись или нет? !!
      -А по-другому никак? - безнадежно спросил он.
      -Никак! - я была непреклонна.
      Принц поник и толкнул дверь с буквой "Ж".
      -Заходите в кабинку и сидите там до звонка. Мы собьем их со следа.
      -Ладно. Спасибо! Обещаю, что сегодня вас на теоремы вызывать не буду!
      -И послезавтра! - с нажимом сказала я. - Иначе сдадим!
      -Хорошо, шантажистки! За шантаж, между прочим, срок положен!
      -Что вы сказали? - ехидно улыбнулась я, открывая дверь.
      -Ничего - вздохнул он.
      -Вот и славно! - мы вышли из туалета.
      Мимо как раз пробегала толпа тех самых фанаток. Не понимаю, чего он так их боится? Очень даже симпатичные девочки. Только что их многовато. А так...
      -Где он? - с яростью волка, преследующего добычу, набросилась на меня одна из них.
      -Кто "он"? - невинно спросила я.
      -Принц Султанович!
      -А! Он побежал во-он туда. Вы поищите его у Дахаки Владимировича, он его часто прячет.
      -Да прибудет с тобой Сила!
      -И тебе того же!
      Ну вот! Я опять солгала! Привычным движением руки я провела по голове. Рожки опять отросли. Не намного, на миллиметр, но все же! Почему? !! Ведь я же СПАСЛА математика от смерти в объятьях любящих поклонниц! Ну и что, что за плату? ! Это не справедливо! Ведь я же хочу быть хорошей! Добрые дела делаю! Почему у Алеси нимб еще ярче засветился? ! ПОЧЕМУ? !!
      Пожалуй, я не буду рассказывать, как мы с Лесей патрулировали коридоры (мы ж дежурные) , потому что ничего интересного тогда не произошло. Разве что пару раз встретили Маленькую Мертвую Девочку, которая долго нам вслед кричала, что она оторвет нам головы и съест их (конечно в шутку, мы с ней друзья) , да несколько раз поиграли в Сэма Фишера с кабинетом директора...
      ...Принц Султанович размашисто расхаживал между рядами, поигрывая ятаганом:
      -Кто первый решит задачи 2, 3, 5 - он указал ятаганом на доску - получит оценку. Первую теорему к доске доказывать идет - открыл наш классный ноутбук - граф Слычев!
      -Не...я не могу не...
      -Не выучил? Да? - и в ту же секунду голова Слычева слетела с плеч и покатилась по полу - А пока граф Слычев перезагружается, теорему 1 идет доказывать... господин Кнопов. Староста, кто дежурный в классе?
      Оля поднялась:
      -Э-э-э... Кто дежурный, Вероника, Таня, Оля, кто? ..
      -В общем, староста убирает голову и тело Слычева, - хлопнул ладонью по столу уже успевший за него сесть Принц Султанович. - А мне сейчас нужно на секунду отойти к директору. Что бы все сидели тихо!
      -Ха! К директору! Да к трудовице вашей он пошел! - вскочил Жвако, как только за математиком закрылась дверь.
      -Откуда ты знаешь, что к Клизме? Может к историце! - возразила Олька.
      -Или к Мие! - поддержала Леся.
      -А может все-таки к директору? - робко влезла Юля.
      -Дура!!! - хором ответили ей все.
      -Я только предположила... Да и вообще, сами дуры! - обиделась она.
      -Кто дура, я? Да я щас тебе покажу, кто из нас дура! - доставая автомат, проорал темпераментный Жвако.
      -Ну, давай, давай! - вспылила Юля...
      Вот в такой дружеской, а самое главное ти-и-ихой обстановке проходил урок. Через секунду справа от меня уже возникла куча-мала. Отбросив автоматы и мечи, народ врукопашную лез поучаствовать в драке.
      У меня сегодня не было настроения для потасовки, поэтому я отстраненно смотрела в окно. За окном как раз пролетал Гендальф (наш дворник) на орле, которого он нежно, на весь район звал Скотиной.
      Внезапно дверь распахнулась, и вошел счастливый Принц Султанович. Рубашка выбивалась из штанов, ширинка не застегнута, щеки в губной помаде.
      -ВЫ ЧТО ТУТ УСТРОИЛИ, А? !! ... - и как говорится, полетели головы с плеч...
      ...Я шла с Алесей по коридору. Принц Султанович страшно разозлился и срубал головы буквально всем. Досталось даже нам с Леськой. Пришлось перезагружаться, и теперь шея на месте ее отделения от головы страшно зудела и мы единогласно решили, что больше никогда не прячем Султановича от поклонниц, раз он такой неблагодарный! Пущай они его зацелуют и на сувениры разорвут, не фиг всем подряд головы рубить!
      По дороге мы встретили классную.
      -Девчонки, для вас есть работа. Сливкин из 8 "Беты" в мужском туалете на третьем этаже кряками торгует. Нужно его оттуда выкурить и к директору на ковер отправить. Справитесь? Возьмите себе в помощь Жвако, Слычева и Трататенко.
      -Ладно, сделаем, - кивнули мы. И направились в сторону туалета, подцепив по дороге одноклассников.
      -В какой игре сидит объект? - назначив себя командиром (никто особенно не возражал) , спросила я, - Что, никто не знает? Жвако?
      -Понятия не имею!
      -Слычев?
      -Ты у меня спрашиваешь?
      -Трататенко?
      -Я не знаю... Это надо спрашивать у посла из "Беты".
      -А разве у нас не война?
      -Вчера заключили военный союз против "Вега".
      -Мы же вроде союзничали с "Вега" против "Беты"? - окончательно запуталась я.
      - Классная развлекается, в Цивилизации сидит.
      -А, ну теперь понятно... Я, помню как-то пыталась в ней посидеть... Кончилось тем, что я заключила временное перемирие с девчонками из "Беты" против пацанов из "Веги" и подралась с бабами из "Веги" за источник жидкого мыла в туалете... После того, как мне разбили нос (у меня было меньше боевых единиц, а ятаган в Цивилизации использовать не полагается) я поняла, что политиком мне точно никогда не быть... Короче, зовите посла.
      Через пару минут перед моими грозными очами (а то, я перед зеркалом тренировалась, чтоб взгляд получился как у Принца Султановича) оказалась то-ощая девочка в очках и с учебником в руках.
      -Ну? В каком гейме, черт возьми, сидит этот {по губам} Cливкин? !! - проревела я для пущего эффекта. Потом поняла, что малость перестаралась - девочка присела и упала в обморок. Мда... этой ламерше квестанутой хватило бы и взгляда. Возьмем на заметку.
      -Жвако, шандарахни-ка ее молнией. - Устало попросила я.
      -Ага, Ману на нее тратить? Да пошла ты!
      -Жвако! - клинок моего меча уперся ему в шею.
      -Ладно-ладно, не кипятись. Че-то ты нервная сегодня...
      -Во-во, весь день глючу, - пожаловалась я.
      -Антивирус надо обновлять! - авторитетно заявил Слычев.
      -У меня лицензия кончилась...
      -Да-а... плохи твои дела... Срочно переустанавливай, а то и зависнуть можешь, как эта девка, - Трататенко указал на валяющегося на полу посла.
      -Лана, проехали. Щас перемена кончится, а у нас квест невыполненный. Классная будет в бешенстве. "Миссия провалена", тили-тили, трали-вали... И никакой награды в случае провала, что самое противное! И никто не оценит потраченные силы... Эх, нет правды на земле, но правды нет и выше... Давай, Жвако!
      Но Жвако не пришлось тратить драгоценную Ману. Девочка приподнялась на локтях и сказала:
      -А нельзя ли повежлевей? Совсем загрубели вы в своих мочалках!
      -Это не мы загрубели в мочалках, это вы в квестах слишком нежные! Никакой подготовки к выходу в реальный, жестокий мир! Надо поговорить по этому поводу с директором, пусть введет один обязательный сеанс экшенов в неделю. Давай быстрее, говори, где сидит Сливкин?
      -В Фире.
      -А теперь вали отсюда!
      -Я расскажу своей классной и она объявит вам войну! Бойтесь! - девочка погрозила нам кулачком.
      -Жвако... - лениво позвала я. Тот кивнул и запустил вслед убегающему послу фаерболом. Посол взвизгнул и понесся еще быстрее. Стритрейсеры из NFS могли только завистливо вздыхать - им такая скорость не грозила.
      - Тратенко, Жвако станьте у выхода из туалета, смотрите, чтоб не улизнул. Леська, беги за Маленькой Мертвой Девочкой, пусть будет как запасной вариант, постой с ней около входа, лады? Слычев, доставай меч, мой друг, пойдем с тобой проводить задержание. Прикроешь мне спину, у него могут быть сообщники. Всем все ясно?
      -Ага! - дружно ответили мои боевые товарищи и кинулись выполнять указания.
      Мы со Слычевым, споря о преимуществах Касперского над Доктором Вебом, не торопясь, пошли к месту задержания. Там мужественный Слычев вежливо пропустил меня вперед ("У фирмеров иногда таки-ие пушки бывают... А мне еще жить охота! ") . Я достала значок с надписью "Дежурный по школе", выставила руку с ним вперед и со словами "Да поможет нам великий Йода! " отважно открыла дверь туалета.
      Мда... В женском туалете, конечно, пахнет далеко не розами, но все равно НАМНОГО-МНОГО-МНОГО лучше, чем здесь. Что такое можно делать в туалете, что бы в нем ТАК пахло?
      -Кха-кха!!! Это дежурный по школе! Всем выйти из туалета с поднятыми руками! - кашляя и задыхаясь, произнесла я традиционную фразу. Никто, конечно, не рассчитывал, что преступник так и сделает, но традиция есть традиция и все ее придерживаются.
      Сливкин не раздумывая, пустил очередь в мою сторону. Щас! В меня не так просто попасть! Подкат и удар мечом по ногам заставили моего противника упасть на колени. Окончательно добило его появление Маленькой Мертвой Девочки. Видно, Леся услышала выстрелы, решила, что лишняя помощь нам вовсе не помешает, и отправила Девочку спасать нас. Сама она, естественно, осталась в коридоре, еще выстрелят, тачку поцарапают...
      Несчастный Сливкин упал в обморок. Еще бы, не один фирмер до сих пор не выдержал ее вида. Чего они ее так боятся? Такая милая девочка, общительная, добрая, котят любит... А они при ее виде сразу брык в обморок и фиг до них достучишься ближайшие несколько часов. Парадокс... -Парни, отнесите его в кабинет директора, потом зайдите к классной, скажите ей, что миссия выполнена, награду пусть перечислит на мой счет. Я потом с вами поделюсь, не волнуйтесь...

    2


    Cерафим Щит     "Рассказ" Фэнтези, Мистика

      Я помню... И память давит. Века и тысячелетия я смотрела, как меняется мир, теряла и вновь обретала надежду... Теперь я знаю, что все было напрасно. И остается только дышать и помнить. И жить дальше. И бороться с памятью...
      Это словно барахтаешься в мутной воде. Тебя окружают страхи и сомнения, порожденные тобой. Это все проклятая усталость.
      Я не знаю, где я, кто я, зачем я здесь. Есть только страх - и ни луча света, все умерло, ничего не осталось. Рассвет не наступит и вечная ночь поглотит нас всех... Это конец...
      Я резко проснулась. Пробуждение было таким быстрым и полным, что я сразу не сообразила, где я. Ночные запахи тревожили душу. Душный воздух полночный тропиков окружал меня.
      Снова сны. Они тревожат меня с тех самых пор, как я попала в этот мир... Туман появился перед глазами, но я стиснула зубы и не дала слезам пролиться. Я никогда не плачу. Даже наедине с собой.
      Я иду в Бути. Я несу послание от нашего агента, которого встретила в самой глуши, окруженного злобными тварями. Я никогда не питала ненависти к Орде в целом - и уважаю ее воинов. Тех, кто достоин уважения. Иногда я размышляю, как же так получилось, что могучие таурены присоединились к оркам и нежите? Ладно, орки сейчас не те, что прежде... Но не все. Орда раздираема противоречиями и междоусобицами - впрочем, Альянс тоже не отличается сплоченностью. В одном месте, в одном времени пересеклись судьбы народов - и многие, незаслуживающие ненависти народы, оказались ненавидимы. Люди жестоки. Но волею судьбы я стала эльфом. И сражаюсь за Альянс.
      Я спешу с посланием. Но я иду в этот город-порт не только по этой причине. Я хочу увидеть море. Это смешно, но за последние годы я настолько привыкла пользоваться порталами, что ни разу не удосужилась сходить на побережье. Я никогда не была в Бути. Не видела его лазурных берегов. После мрачного моря Даркшора мне хотелось на краткий миг обрести покой, просто отдохнуть.
      Окончательно стряхнув с себя сон, я поднялась с земли. Ночи здесь теплые, не то, что в гномьих владениях. Продолжить путь или заставить себя спать? Ночью здесь опасно - и хищники выходят на охоту. Я слышала темные истории о здешних местах...
      Недалеко хрустнула ветка. Я бы не обратила на это внимание, будь я в безопасных землях Тельдрассила, но здесь приходилось быть настороже. Чуткие уши уловили тихое дыхание.
      Сердце застучало сильнее. Я заставила себя успокоится. Взгляд скользнул к боевому посоху - моему верному спутнику. Тихо, чуть дыша, я встала с земли и взяла посох. И в этот момент услышала дыхание за спиной... Я судорожно обернулась.
      Их было трое. Три огромных кошки. Не черные кошки Тельдрассила, не рыжие степные кошки степей Барренса, нет. Это были страшные полосатые кошки тропиков, смертоносные и хитрые. Я замерла, глядя в их горящие, гипнотические глаза.
      Мы смотрели друг на друга. Выжидающе. Оценивая друг друга. Ближайшая из всех сделала едва заметный шаг вперед и я поняла, что сейчас она бросится на меня.
      Три комка шерсти. Три пары горящих глаз. Они прыгнули одновременно. Инстинктивно я выставила вперед руки и успела прошептать Слово Силы: Щит.
      Вокруг меня появился ореол света. Этот щит не пропускал атаки, и поэтому кошки выжидающе ждали, глядя на меня. Одна из них в бессилии царапала когтями щит, но заклинание надежно защищало меня.
      Под надежной защитой Света, я стояла в окружении врагов. Следующим моим ударом было Слово Тьмы: Боль.
      Кошки зашипели, когда Слово коснулось их. Это только несведущие думают, что Свет не может причинять боль. Еще как может. И порой Свет разит сильнее Тьмы...
      Но моя защита не могла продолжаться вечно. Когда щит погас, они снова бросились на меня. Я была готова к этому. На секунду прикрыв глаза, я создала образ и призвала звездопад на головы моих врагов.
      Дальше все смешалось. Удары посоха, рычание зверей, заклинания, вскрики боли... Я неудачно сделала выпад и получила страшный удар по ребрам. Ручьем потекла кровь. Кое-как наскоро заговорив рану, я снова бросилась в бой. Две кошки уже были мертвы. Третью я добила ударом по разуму. Хорошее заклинание, только вызывает много агрессии у атакуемого...
      Пошатываясь, я распрямилась и опустила посох. Чувствуя себя абсолютно разбитой и опустошенной, я медленно опустилась на землю.
      Шорох листвы. Шелест ветра в листьях. Шорох. Плеск воды. Шорох. Что-то не так... Я почувствовала неясную тревогу и обернулась.
      У меня не было сил даже встать. И при всем желании, если бы захотела и собрала всю волю в кулак, я не смогла бы скастовать сейчас ни одного заклинания...
      Она была одна. Да и зачем ей помощники? Той, кто не знает поражения, кто подкрадывается незаметно и стремительно атакует, не нужен никто.
      Черная пантера. Гораздо опытнее и сильнее тех кошек, что я только что убила. Лунный свет серебрил ее идеальную черную шкуру. Должно быть, кошку привлек запах крови. А может, она следила за мной и, видя, что я обессилена, решила поживиться легкой добычей? Один на один я бы с ней справилась. Но только не теперь. А, впрочем, уже не важно...
      Я посмотрела в глаза своей смерти. В эти яростные желтые глаза. В два колодца, в которых вечно плещется голод и ненависть. Она знала, что я не смогу ее победить и медлила с нападением.
      С минуту мы смотрели друг другу в глаза. Израненная жрица и огромная черная кошка, с сотнями жертв на счету. Я не успею произнести даже заклинание телепортации. Я была обречена с того момента, как услышала шорох за спиной. Шорох моей приближающейся смерти.
      Собирая последние силы, я встала. Подняла руки, чтобы сотворить свое последнее заклинание. Чтобы умереть в битве.
      Я не успела даже завершить заклинание, как она бросилась. Огромным усилием воли, я все-таки успела метнуть в нее удар Света. И упала на землю, оглушенная страшным ударом.
      Все силы я потратила на магию. Надо мной стояла черная кошка, и лишь мой посох отделял меня от смерти. И я держала его, пока были хоть какие-то силы, пока во мне жила вера и надежда и горел Свет.
      Но я лишь оттягиваю неизбежное. Новые раны и царапины ослабляют меня. Какое-то странное безразличие овладело мной.
      Я перевела взгляд в сторону, чтобы не смотреть в эти глаза. И увидела совсем рядом на земле зеленоватый, окутанный туманом, камень. Должно быть, вывалился у меня из кармана. Как он у меня оказался?
      Память услужливо подсунула воспоминание.
      Это было пару лет назад. Нас было трое, мы пробирались сквозь влажные леса тропиков, переходя навесные мосты, преследуемые минотаврами-охранниками. Две светлых эльфийских жрицы и молодой некромаг-человек. Его звали Ксардас. Юный колдун, едва окончивший школу в Эльвин Форесте. В его прошлом кроется темная история. Он редко рассказывал о себе. Но я многое читала в его сердце. У него были странные глаза. Никто не мог долго выдерживать его пылающий взгляд. Лишь человек с чистым сердцем... Или бесстрашный и очень могущественный. Я бы очень хотела считать свое сердце чистым... Он начинал, как маг, но потом увлекся некромагией, и стал колдуном. Он говорил, что его призвала судьба.
      Имя жрицы я не помню... Она была гораздо моложе меня. Дочь верховного друида Тельдрасила, всю юность провела в безопасном доме отца. Но девушке хотелось приключений и опасности. Когда ее отца предательски убили орки, она поклялась отомстить, сама едва не погибла и еле спаслась, добравшись в Эльвин Форест. Поняв, что мир гораздо более жесток, чем она думала, девушка отправилась в школу магии, где и познакомилась с Ксардасом.
      Отличная компания подобралась: две светлых жрицы и темный некромаг. Но ни я, ни она не чувствовали в нем Зла. Хотя Тьма уже начинала захватывать его сердце, он стойко сопротивлялся ей. Но я знала, что однажды Тьма позовет его, и он не сможет противиться этому зову, и будет думать, что это он призвал ее...
      Но тогда мы сражались на одной стороне с его демонами, и никто из нас не видел в нем врага. После того путешествия, я больше не видела жрицу. Нас развела судьба, разные цели в жизни... А с Ксардасом наши пути пересекались, и не раз...
      Несчастный влюбленный некромаг. Он сопровождал меня почти во всех моих путешествиях, исколесил пол Калимдора. Он защищал меня в меру своих сил... Но я не могла сделать его счастливым. Я не могу никого полюбить. Ибо сердце мое навеки принадлежит другому, пусть даже мы и не встретимся больше никогда...
      Я слышала, что недавно он вновь встретил ту жрицу. И что-то дрогнуло в его несчастном сердце. Мне оставалось только пожелать им счастья. С тех пор мы ни разу не виделись. Лишь иногда шепот ветра доносит мне вести о нем. Все сбылось, все, что я предсказывала. Я надеюсь лишь на то, что любовь спасет его от последнего шага во Тьму...
      Грозный рык выдернул меня из тумана воспоминаний. Я все смотрела на камень. Некромаг дал мне его в час нашей последней встречи.
      "Когда-нибудь, он спасет тебе жизнь. И тогда вспомни меня..." - пронеслись словно наяву его слова.
      Последним усилием я сбросила кошку с себя и протянула руку к камню, освещавшему некросвечением ночь.. Когда он оказался в моей ладони, я сжала его.
      Это было совсем непохоже на мои собственные заклинания исцеления. Когда я призываю Свет, он наполняет мое тело, дарует покой и исцеление.
      Ничего похожего. Яростная сила, служащая мне лишь по приказу некромага. Имя этой силе - ненависть. Раны затягиваются. Но Тьма бьет по моей душе. Выискивает лазейки, чтобы проникнуть в сердце.
      Я поднялась на ноги и прошептала Слово Силы: Щит.
      И вовремя! Кошка, летевшая на меня, врезалась в щит и упала к моим ногам. С яростным рыком, она снова атаковала, пытаясь разрушить щит.
      Я знала, что недолго буду защищена. И вот, собирая силы, я одно за другим призывала заклинания на своего врага, отражая удары посохом.
      Но кошка не сдавалась. И, хотя силы покидали ее, ярости в не ней убавилось. Она словно не верила, что может проиграть.
      Я тоже устала. Теперь исход боя решит тот, у кого больше воли. Кошка прыгнула. Призвав Свет себе в помощи, я последним усилием выставила руку с коротким кинжалом вперед. А в следующую секунду покатилась на землю, придавленная тяжестью. В глазах потемнело...
      Кинжал проткнул кошке горло. Горячая кровь заливала мне грудь. Кое-как спихнув с себя тушу зверя, я отползла в сторону. Теперь главное - не поддаться усталости и уйти в безопасное место.
      Заговорив раны, я собрала вещи и двинулась в путь. Обернувшись, я посмотрела на огромную кошку, лежавшую среди травы. Здесь окончился ее путь. Мне было жаль ее, но в этом жестоком мире выживает лишь тот, кто сможет убить в себе жалость. И я зашагала дальше, больше не оглядываясь.
      К закату следующего дня, я пришла в Бути. Наскоро побросав вещи в номер, снятый в первой попавшейся гостинице, я пошла на побережье.
      Солнце медленно умирало. Золотые лучи его неторопливо скользили - и гасли, гасли, оставляя легкий след; преображали все, к чему прикасались. Прозрачное небо выцвело, оставляя лишь бесконечную бледную синеву. Еще чистое и нетронутое ночной тенью, оно уже озарилось прощальными отблесками солнца. И Запад казался сказочной страной, в которой нет места суете. На горизонте смешивались причудливыми узорами радужные цвета, рисуя вечную картину мира. И сколько пройдет дождей, и сколько ночей, и сколько трав увянет - все так же будет сверкать великолепием Вечер, когда Солнце опускается за горизонт; и когда нас не станет - будет, пока мир не кончится...
      Яркой точкой зажглась на небе Вечерняя звезда. Словно капля росы, переливаясь в свете, играла на небосводе. Полная Луна, сияя серебряным светом, озаряла бледное небо. Золотой и серебряный свет смешивался, падал на землю, падал, пронизывал прозрачный воздух. Два великих светила встретились в одном мире: умирающее - и начинавшее свой путь. А утром они встретятся снова - только одно закончит свой путь, а другое снова начнет. И так продолжается бесконечное существование их. Но далеко до утра...
      Не пытайся - ты не изгонишь из сердца печаль при виде этого великолепия смерти. Смотри - золотой свет везде, он окутывает нас. А когда наступит тьма - серебряный свет укажет нам путь. Я не буду просить тебя не грустить. Грусти - ибо это светлая грусть. Смотри на этот закат - и я надеюсь, что и мы воскреснем и встретимся в другой жизни снова. Ведь новая жизнь всегда рождается из пепла смерти. Так будет всегда... Слезы побежали по моим щекам, и впервые я не стала их сдерживать. И так я сидела, пока не наступила ночь, и не унесла собой все тревоги дня. И тогда я легла на берег и заснула, и мне снилось, что я дома, и я улыбалась во сне...

    3


    Ink V. Третий лишний     Оценка:6.69*4   "Рассказ" Мистика


    Ink Visitor

    Третий лишний

      
       Электричка едва отъехала от станции, когда человек напротив захрипел, рыча и захлебываясь, выгнулся твердым знаком, вцепился в сиденье так, что затрещал кожзам.
       - Закрой.... Подними... ворот... - слова вылетали из перекошенного рта с брызгами пены, пассажиры ломанулись в конец вагона, в тамбур, и только Лика жертвой Медузы Горгоны застыла на месте. Этот парень смотрел на нее, уже несколько минут, как смотрел, она даже думала пересесть, но отчего-то постеснялась, а сейчас в его расширившихся зрачках горело ее лицо, ее горло, пульсирующие, тонкие серо-синие прожилки, слишком тонкие, готовые разорваться, наполнить кровью бледно-розовое сырое мясо. "Молнию" заело, Лика дергала и дергала застежку, пока пулер с кусочком ткани не ударил в подбородок. Парень рывком отвернулся к окну, подался вперед, сполз на колени. Руки со сведенными судорогой пальцами били по воздуху, выцарапывая кислород.
       Лика была нормальным человеком ровно настолько, чтобы нормальным человеком себя не считать. Она чувствовала, понимала - со всей ясностью, на которую только был способен спинной мозг - ровно две вещи. Первая - сосед смертельно опасен. Вторая - за его припадком кроется нечто иное, нежели обычный психоз. Об остальном - почему Виктор обратил внимание именно на нее, почему она не почувствовала опасность заблаговременно - Лика задумалась несколько позже. А тогда...
       Уйти, убежать, показав беззащитную спину - оказалось страшнее, чем остаться. Так они и познакомились.
      
       Парень постепенно приходил в себя. Он больше не хрипел - тяжело дышал, уставившись в пол. Медленно, тщательно утер рот, попытался подняться, но потерял равновесие и повалился головой на сиденье, почти на колени Лике. Она отпрянула, вскочив на ноги, и все бы еще могло пойти по другому - если б не навязчивый фальцетик "уважаемого пассажира" из тамбура, требовавший немедленно подать ему милицию. Парень, судя по потрепанной косухе и солдатским ботинкам, был "своим", а "своих" на съедение ментам не оставляют. Даже сумасшедших. Тем более сумасшедших. Кроме того, Лика очень, очень не любила всяческих бдительных тамбурных храбрецов.
       - Если ты передумал обращаться в монстра, самое время свалить, - голос не подвел, прозвучал уверенно и спокойно. - Пока отважные граждане не сдали тебя куда положено.
       Никакой реакции.
       - Доброе утро. Самое...
       И в этот момент подошел наряд. "Эпиприступ. Помощь не нужна, сами доедем", - проникновенно соврала Лика на вопрос, что случилось. - "Ну, эпилепсия у человека. Э-пи-леп-си-я. Никогда не слышали о таком заболевании?" Курносый лейтенант при слове "заболевание" шарахнулся так красноречиво, что стало ясно - нет, не слышали, и слушать не собираются. Наряд ушел, поезд, простояв с минуту, покатил дальше, огни станции остались позади, а проблема - в полубессознательном состоянии - осталась. И теперь убегать от нее было... Нет, не глупо, как раз таки вполне разумно, но чересчур непоследовательно.
       Лика поискала в рюкзаке минералку. Воды не оказалось, но в боковом отделении нашлась непочатая бутылка пива - "прощальный привет на дорожку", как выразился хозяин дачи, где Лика провела выходные. Пару раз щелкнув ногтями по стеклу, она выставила бутылку на сиденье. Не ошиблась - на звук парень все-таки среагировал, слегка повернув голову и взглянув сперва на пиво, а затем и на Лику с такой гремучей смесью вожделения, злости и беспомощности, что она едва не рассмеялась.
       - Крышка отвинчивается.
       Он выпрямился, осторожно взял бутылку, стараясь не дотрагиваться там, где пальцы Лики касались стекла. С усилием открыл, сделал несколько больших глотков. Закашлялся - пиво потекло по подбородку, закапало на пол вагона.
       - Спасибо. Прости, если напугал, - он взглянул на Лику снизу вверх.
       - Ну ты даешь! "Если"! Как ты сказал, "если", значит!? - Лика все-таки расхохоталась, трескучим, неудержимым смехом человека, сбросившего огромное напряжение. - Ты себя в зеркале видел хоть раз?!
       Он нерешительно, виновато улыбнулся. Ухватившись свободной рукой за край окна, кое-как забрался на сиденье.
       - Как ты догадалась про "обращаться"?
       - Есть у меня пара приятелей, которые считают себя роднёй зверям. Особенно сходство заметно спьяну, - Лика усмехнулась. - Мне вообще везет на знакомых со странностями, или это им на меня везет? Иногда они вытворяют нечто подобное, называют это "психосоматической трансформацией". Но у тебя вышло, как бы сказать... натуральнее.
       - Я и не притворялся, - обиженно буркнул он. - И не пил. Зато не спал больше суток.
       - Они, насколько знаю, тоже не притворялись.
       - Может, и так, - он отвернулся к окну, и было в этом движении, в размытом отражении его лица - обычного, человеческого, в меру грубого и некрасивого - что-то знакомое, что-то такое, что заставило Лику засунуть рюкзак обратно под сиденье и сесть напротив. Ехать до Москвы оставалось еще двадцать минут.
      
       Его звали Виктор. Он работал в какой-то государственной конторе после института, вечерами подрабатывал репетитором. В общем, был обычным человеком. Почти.
       - А твои...ээ... особенности не мешают тебе общаться с учениками?
       - Обычно я хорошо их контролирую.
       - Кого - учеников или особенности?
       - И то, и другое, - совершенно серьезно ответил он. - Так что общаться - нет, не мешают. А жить... - Виктор замолчал, оборвав фразу на полуслове, но Лика и так понимала, что он имеет ввиду. И когда через час, стоя у фонтана на площади Европы, он все-таки спросил, почему она до сих пор не сбежала куда подальше - она ответила, как могла, честно.
       - Знаешь, раньше я была уверена, что где-то там, - она ткнула пальцам в неприветливое московское небо, - у меня остался дом и все остальное. Люди, чьи голоса мерещатся на грани сна и яви. Историческая, так сказать, Родина. Вспомнила я ее или придумала - но всегда хорошо представляла себе это место. И надеялась туда вернуться. Пока в один дождливый день не набрела на странную тропинку... Казалось, еще шаг, два - и я смогу уйти. Со всеми потрохами, по-настоящему. Понимаешь?
       Виктор кивнул. Он и в самом деле понимал.
       - С реки доносились обрывки музыки, на берегу друзья наверняка гадали, где я застряла, а я стояла и смотрела на потемневшую, совсем как там, листву, дышала, как в первый раз, приторным, мокрым воздухом. Стояла и смотрела. А потом развернулась и пошла обратно к реке. С тех пор я мало чего боюсь.
       - И ты никогда об этом не жалела?
       Если бы он спросил, почему - она бы сказала, что лучше быть третьим лишним, чем вечным беглецом. Что некогда возникшие черные прорехи - в голове, в сердце? - нельзя заполнить, вырвав кусок из себя же. Что холодный, рассудочный страх сделать тот самый шаг и остаться на месте - сильнее ужаса смерти, и все же сущая мелочь на фоне этих прорех... Но он не спросил. Фонтан шумел, плевался брызгами, мерцал синим, зеленым, желтым, струи воды вздымались и обрушивались вниз, восставали снова, причудливые "рога" скульптуры блестели золотом и серебром, угрожающе целились в облака.
       - Нет.
      

    ***

       Виктор был не из тех, кто врывается в чужую судьбу, как ветер в распахнутое окно. Он шел по жизни на мягких звериных лапах, порой незаметный даже тогда, когда сам бы этого не хотел. А Лика редко открывала окна. Редко, но открывала. Они не были близки и не были ближайшими друзьями, но просто друзьями - были. Во всяком случае, оба они думали именно так. Встречались ни часто, ни редко, иногда в компаниях, иногда вдвоем. Бродили по городу - обычно осенью, когда частили дожди, напоминая Лике "историческую родину", а люди закрывали глотки и локтевые вены шарфами и куртками. Несколько раз ездили в дальние походы. Виктор любил лес, не мог не любить, хотя холодная, нездешне-тоскливая искра в глазах там становилась только ярче. Он мог часами смотреть на костер, но был совершенно равнодушен к медведицам, козерогу, овну и прочим небесным тварям. И в лесу, и в городе Виктор постоянно, непрерывно курил - все, что угодно: сигареты, сигары, трубку...
       - Почему? - еще в начале знакомства спросила Лика. - Ты же оборотень, а дым...
       - Выворотень, - мрачно перебил он. - Дым мешает чувствовать запахи - это ты верно подметила.
      
       У Виктора не было того, что остальные "выворотни" называли тотемом. Все, что он знал о себе-другом - размытый образ квадратной черной морды, случайно отраженный заледенелой лужей в одном из долгих, муторных, повторяющихся снов. Они настигали его время от времени, неизменно почти не оставляя после себя воспоминаний, но отдаваясь по утру звоном в ушах, усталостью и чувством глубокого, щемящего опустошения. В такие периоды Виктор почти каждый день напивался на ночь, в лежку, в дрова - позволить себе спать меньше и реже, рискуя потерять контроль, он не мог. Часто звонил Лике - но не рассказывать, а слушать. Все равно, о чём.
       - Иногда ты мне напоминаешь одного человека. Ну, оттуда.
       - Чем же?
       - Например, талантом угадывать время. - Лика, плечом прижав телефон к уху, размешивала сахар в чае. За окном лил дождь. - Позвони ты чуть раньше - не смогла бы разговаривать, только-только отправила верстку заказчику.
       - Случайно вышло.
       - Не первый раз уже, - Лика усмехнулась. - Еще привычкой спорить по мелочам. Сидеть на подлокотниках. И, - она бросила взгляд на холодильник, - традицией забывать у меня трубку. Напомни в пятницу, захвачу с собой на концерт. Не забыл о нем, надеюсь?
       - Не забыл, - было слышно, как с другой стороны провода Виктор тяжело вздохнул. Звякнул стакан. - Странно, что ты не упомянула пьянство.
       - Ну, это само собой разумеется.
      
       Он никогда не встревал в дружеские потасовки, не участвовал в спаррингах, не помогал разнимать дерущихся знакомых. По дороге с концерта Лика узнала, почему. Докопавшейся пацанве не повезло, зато им с Виктором повезло вдвойне - в том, что не было свидетелей, а пацанва оказалась достаточно живучей и достаточно напуганной для того, чтобы на память о стычке у Виктора остался только неглубокий шрам от "розочки", но не уголовное дело.
       - Один-один, - сказал он, обрабатывая разбитые руки.
       - При знакомстве чуть не убил, сегодня спас? - Лика покосилась в его сторону. - Честно говоря, предпочла бы, чтоб счет больше не менялся.
      
       Жизнь текла переслащенным киселем в берегах молочной пенки, Виктор пил все чаще, искра в глазах разрасталась, темнела, и Лика почти не удивилась, когда во время одного из таких звонков он попросил показать ту самую тропинку.
       - Метро Филевский парк... Хотя нет, лучше Пионерская. Завтра, в семь вечера, в центре зала, - она не его стала отговаривать. И откладывать на "когда-нибудь потом" тоже не стала. - Успеешь?
      
       Они медленно шли по парку в сгущавшихся сумерках. Весна шуршала прошлогодней листвой, щекотала ноздри запахом первой зелени, смешанным с горьким ароматом табака. Было тепло. Лика в задумчивости начала стягивать шарф, но тут же опомнилась. Виктор улыбнулся, как всегда, мягко и чуть виновато. Разговаривать не хотелось.
       На свинцовую гладь реки шумно опустились несколько уток. Лика решила - это хороший знак.
       - Дальше наверх, - она показала на дорожку, карабкающуюся на крутой берег. - Как поднимешься - свернешь налево. И, если повезет, найдешь то, что ищешь.
       - Спасибо. Не хочешь со мной?
       Лика молча покачала головой. Виктор улыбнулся, на этот раз, чуть иначе. Спокойней и тверже. Махнул на прощанье рукой и, не оборачиваясь, полез по склону.
       Лика постояла еще с минуту, глядя на плещущихся уток. Тогда, почти семь лет назад, одна из них - или из десятков тысяч таких же серо-коричневых неприметных птиц - ловко утащила у их компании открытую пачку сухариков... И смех, и грех. Лика пошарила по карманам, не нашла ничего съестного и пошла к метро.
      
       На следующий день Виктор не появился ни дома, на съемной квартире, ни на работе. Мобильник молчал - может быть, упокоившись на дне Москва-реки, а может, и где-то еще... Не появился Виктор и через неделю. Нельзя сказать, чтобы Лика не искала его - искала, даже несколько раз ездила на опознания. Регулярно звонила на городской телефон, пока там не отозвался незнакомый голос. Кончилась аренда, в квартире появились другие жильцы, и звонить Лика перестала.
      

    ***

       Он вернулся через два года. Весна запаздывала, валил крупный, сырой снег, искрился у фонарей, залеплял глаза. Лика не заметила человека, стоявшего у подъезда, прошла мимо, и только когда он окликнул ее - вздрогнула, обернулась, едва не поскользнувшись на льду, выронила сигарету. Вскоре после его исчезновения она сама начала курить.
       - Ты?!
       - Как видишь, - Виктор тряхнул головой, провел рукой по волосам, сбрасывая приставшие снежинки. Внешне он почти не изменился, только на висках серебрились полоски ранней седины. - Прости, что без звонка.
       - Да ничего... Проходи...
       Растерянность и радость смешались в набранный с третьей попытки подъездный код, в суматошные поиски ключей, во включенный без воды чайник. Виктор сидел на подлокотнике кресла и неторопливо забивал трубку. Кошка посмотрела с подозрением, принюхалась, но, все же, запрыгнула к нему на колени. Животные всегда его обожали.
       - Уютно все-таки тут у тебя, - Виктор чиркнул спичкой, прикуривая. - И все по-старому.
       - Знаю, - Лика поставила перед ним кружку с кофе. - Рассказывай.
       - Сначала ты.
       Лика рассказывала. Как сменила - шило на мыло - работу, как ездила в командировку в Рим, как искали летом сбежавшую кошку... Виктор слушал, вставляя редкие короткие фразы. Длинные пальцы ласково обнимали коричневое дерево, поглаживали лакированный бок трубки, густой дым пах ванилью и апельсинами, клубился под потолком, минутами вытекал в приоткрытую форточку.
       - Ну все, сударь, ваш ход, - Лика демонстративно подтолкнула пепельницу сторону Виктора, хлопнула ладонью по воображаемым шахматным часам. - Где ты пропадал?
       - Там по-прежнему семь дней из десяти идет дождь, - Виктор улыбнулся уголками губ.
       - А если серьезно?
       - И по-прежнему живут люди. Думаю, я даже встретил того, кто похож на меня. Он просил передать - ты права, что осталась здесь. И что время не меряют по компасу.
       - Ты хороший сказочник, Вить. Но маленькая поправка - компасов там не существует.
       - Может, изобрели? - Виктор смешно развел руками. Потревоженная кошка, недовольно зашипев, спрыгнула на пол.
       - Может. А, может, кое-кто решил помочь мне окончательно поверить в чудеса, ну, чтоб жизнь медом не казалась. И кто бы это мог быть? - Лика улыбнулась. Виктор рассмеялся в ответ, и она поймала себя на мысли, что едва ли не впервые слышит его смех: тихий, прерывистый, как шорох шагов в темноте. - Не хочешь - не рассказывай. Но искренне надеюсь, что ты исчезал не только для того, чтобы заморочить мне голову.
       - Нет, конечно, - Виктор взглянул на настенные часы, сверился с наручными, помрачнел. - Отстают. Поменяй батарейку.
       - Торопишься?
       Он кивнул. Лика достала мобильник.
       - Эх ты, выворотень... Ну, диктуй.
       - Что?
       - Пин-код от кредитки. И заодно номер телефона, по которому с тобой теперь можно связаться. В чем дело? - Лика заметила легкое замешательство на его лице.
       - Записывай... - Виктор продиктовал номер.
       - Четыреста девяносто восемь?
       - Реутов. Там у меня троюродный брат. Звони, когда захочешь.
       - Договорились.
       Прощаясь, он смерил ее долгим взглядом, порывисто обнял, уже ступив на порог.
       - Береги себя. До встречи.
       - Ты тоже.
       Дверь захлопнулась с неприятным скрежетом. Наверное, стоило не только поменять батарейки в часах, но и смазать замок.
      
       Лика отложила книжку. Буквы складывались в слова, слова в предложения, заполняли страницы, но смысл терялся где-то между строк. Непонятное, смутное беспокойство, появившееся с момента прощания, а, может, и раньше, нарастало. Сколько времени прошло? Часы на кухне остановились. Секундная стрелка, как намагниченная, дрожала около семерки. На экране мобильного высветились два ноля и две единицы. Уже должен был доехать... Лика набрала номер.
       - Говорите, вас слушают, - сиплый мужской голос слегка картавил.
       - Доброй ночи, извините за поздний звонок. Позовите, пожалуйста, Виктора. Алло? Позовите пожалуйста...
       - Действительно, поздний. Похороны утром были.
       - Что?! Дронов, Виктор Александрович. Вы хотите сказать, он...
       - Да. Не звоните сюда больше, - голос собеседника дрогнул, а затем прервался очередью коротких гудков.
       Плохо осознавая, что она делает, Лика оделась, вышла на улицу. С неба сыпались кудрявые белые хлопья, беспристрастно скрывая следы - человеческие, звериные, любые. Сон? Нет. Галлюцинации? Это уже больше похоже на правду. Лика вернулась в квартиру.
      
       Стрелка, неспособная перепрыгнуть тонкую черту циферблата, подергивалась, указывая на холодильник. "Если подумать, тоже своего рода север", - Лика включила чайник. На периферии зрения что-то тускло блеснуло. Сто ватт на лакированном вереске, черный пепел на белом металле... В глазах потемнело, кухня рассыпалась на тысячи осколков, и стоило большого труда собрать ее воедино.
       Лика бережно взяла трубку в руки, примяла пальцем смешанные с пеплом остатки табачной крошки. Он любил повторять, что пламя ярче звезд. Так зачем он приходил? Почему вместе с трубкой никогда не забывал спички?
      

    (с) Ink Visitor aka Инструктор Кэт, сентябрь 2013


    4


    Inspektorpo... Отличная сказка, прелестная игра     Оценка:6.95*9   "Рассказ" Проза, Хоррор

    Отличная сказка, прелестная игра

      В покосившейся калитке отсутствует пара центральных досок. Ржавые гвозди выступают из петель. Открываю калитку. Скрип. Стою в начале проулка. Шаг. Ступаю на прогнившие, местами полностью ушедшие в землю, доски. Слева завалившийся забор, справа рыжая сетка. За ней заросший травой сад. Шаг. Высохшая, давно не плодоносящая яблоня. Шаг. В паре уцелевших стекол, оставшихся в единственной теплице, отражается заходящее солнце.
      Вспоминаю как много лет назад - мальчишкой - чуть ли не ежедневно бегал по этому проулку. Громко хлопал калиткой.
      Первой, второй...
      Вторая - металлическая - лежит между столбами. Точно напротив крыльца. Наступаю на отвалившийся уголок калитки. Справа от ступенек, ведущих к крыльцу, прикрытый несколькими полиэтиленовыми пленками, лежит рюкзак. Закидываю его за плечи. Встаю на первую ступеньку. Она настолько неустойчива, что я чуть не падаю, лишь чудом удается удержать равновесие.
      До места добрался с большими трудностями. Долго не мог поймать попутку, потом чуть не пропустил поворот на проселочную дорогу: не сразу заметил ориентир - биг-борд (или как говорят в народе 'биг-морд') с нагло улыбающимся позапрошлогодним кандидатом на пост губернатора. Поблагодарив согласившегося подбросить водителя КАМАЗа, направился к месту назначения мимо заброшенных полей, одиноких домов. Редко встречавшиеся старики и старухи бросали недружелюбные взгляды. Молодежь поголовно уехала в город, обрекая поселок на вымирание.
      Выходить следовало еще затемно, тогда б пришел... ну пусть даже и на пару-тройку часов раньше, но уже не в тот момент, когда заходит солнце. Этот дом я не мог пропустить. Внутренне - учащенно забилось сердце, чуть застучало в висках - ощущал приближение.
      На этот раз я достигну цели: найду неопровержимые факты, доказывающие мою правоту!
      Осторожно, проверяя каждую ступеньку, поднимаясь на крыльцо. Несколько ловких движений монтировкой, извлеченной из рюкзака, и доски, которыми крест-на-крест заколочена дверь, оказываются у ног.
      Дверь откроется...

      - О! Петя! - на лице, возникшем в узкой щели, появляется улыбка. - Заходи, ждал тебя!
      Виктор Николаевич, сняв цепочку (вот чудак! Никто в поселке не держит ни цепочек, ни крючков на каждой двери), впускает меня.
      - Проходи в дом, сегодня у меня готова новая сказка, еще более интересная!

      Не поддается. Перехватываю монтировку, увеличивая плечо. Навалившись всем телом, пытаюсь вскрыть дверь. Никакого результата. Что такое? Разозлившись, пару раз тыкаю в дверь острым концом монтировки.
      Надо пробовать иной способ.
      Спрыгиваю на землю. Крыльцо находиться на немалой высоте, поэтому намеренно чуть приседаю, дабы смягчить нагрузку на ноги. Подхожу к большому - метра три в длину - окну веранды, заколоченному по всей высоте досками, сбитыми практически без зазоров. С легкостью отдираю нижнюю - самую широкую.
      Ага, так и думал - ни стекла, ни рамы. Вновь поднявшись на крыльцо, отделяю от стены левые края досок, скрывающих окно. Спускаюсь на землю. Завершить операцию не составляет труда.
      Закидываю монтировку в дом. Хватаюсь за нижний край окна. Эх, мне бы ту силу, благодаря которой с легкостью подтягивался пятнадцать раз. Ощущаю в ладонях боль, но надо терпеть. Ноги скользят по стене. Пара минут мучений и я вваливаюсь внутрь. Тяжело дыша, лежу на полу. Инструменты в рюкзаке больно врезаются в спину. Разбитая лампочка свисает с потолка.

      - А у меня опять света нет! - Виктор Николаевич стоит со свечкой на блюдце. - Отрубили, сволочуги! - Очки висят на кончике носа. - Зато смотри сколько яблок у меня! - Виктор Николаевич показывает на ряды ящиков, занимающих половину веранды. - Думал в этом году совсем ничего не будет - лето сухое. Ан нет! В последний месяц как дожди поперли!.. Еще столько же яблок в огороде валяются. Не успеваю собрать. - По-прежнему стою в дверях. За окном моросит дождь. Под ногами уже образовалась приличная лужа.
      Я, отбыв четвертую смену в лагере, очень рад вновь увидеть Виктора Николаевича.
      - Ты не стой в дверях! Лучше в дом заходи! Я не думал, что ты придешь, считал, что, вроде, через неделю появишься. Но ежели пожаловал... Ага, куртку не на што повесить? Гвоздика больше нет! Я себе прихожую сколотил! Давай сюда, я в дом занесу... Я говорю, ежели пожаловал, то найдем, чем заняться. Я всегда рад твоему приходу.

      Не знаю почему вырубился ни с того ни с сего. На мгновение расслабился и все - провалился, тут же нахлынули воспоминания. Очнулся - за окном уже темно. Полная луна.
      Нащупываю под рукой монтировку - недалеко закинул. Поднявшись, включаю извлеченный из рюкзака фонарик. Поворачиваюсь к входной двери. Так и есть - подперта шкафом. Не ДСПшным, а из дерева. Его просто так не сдвинешь. Открываю скрипящую дверцу. Заглядываю внутрь. Пусто. И что я хотел здесь увидеть? Золото с драгоценными каменьями? Только толстенный слой пыли.
      Смотрю по сторонам. Веранда абсолютно пуста.
      Ни следа ящиков, которыми она была заставлена каждую осень. Виктор Николаевич всегда имел право гордиться урожаем яблок. Какие ящики? Уже прошло почти 25 лет!
      Сделав несколько шагов спиной вперед, резко поворачиваюсь. Хм, во что играю? Можно подумать за годы могло что-то измениться. По-прежнему слева дверь на чердак. Чердак?.. Нет, это потом.
      Впереди - с правого края стены - окно на кухню, а слева - точно напротив меня - дверной проем. Странное ощущение. Такое чувство, как будто воздух течет, еле заметное движение, практически неощутимое.
      Двери нет. Висит почерневший от времени тюль. Ощущаю себя литературным героем, произносящим монолог перед создателем-Виктором.
      Если закрыть глаза, то можно представить, что должен скрывать тюль. Слева окажется белый шкаф, в коем стоят банки с вкусным яблочным вареньем, чуть впереди прихожая, на которой всегда висят несколько верхних одежд хозяина, а по вечерам, в зависимости от погоды, добавляются мои куртка или пальто. Справа от прихожей малюсенькая - три на три метра - кухня: стол, над ним полка; газовая плита, на которой осенними вечерами в большой чашке кипит яблочное варенье, слева от плиты - раковина, из стены торчит задвижка дымохода.
      Поднимаю занавеску. Луч фонаря выхватывает из темноты мышиный ход в дальнем левом углу.
      Вспоминаю как Виктор Николаевич радовался, когда положил в прихожей и кухне линолеум.
      Теперь ничего нет. Чисто. Вычистили.
      Раковина отсутствует. Из пола торчит труба. Вытяжка, чудом не вынесенная из дома, висит там, где стояла плита. На дальней стене, когда-то украшенной белой плиткой с причудливым рисунком, теперь черные круги, с виду расположенные без всякой логики, но, если долго смотреть, начинаешь думать, что это какие-то эзотерические символы. Злые символы.
      Холодок проходит по коже. От секундного порыва ветра, за спиной колышется тюль, слегка шевелит волосы на затылке. Мне кажется, что чуть-чуть - на миллиметр - вылезает похожая на топор гильотины задвижка дымохода.
      Выключаю фонарик. Глаза привыкли к темноте. Проглатываю ком, стоящий в горле. Сделав шаг на ослабевших ногах, встаю на крышку подвала. Она немного опускается под весом тела, но в ушах звук будто закрывается тяжеленная чугунная дверь. Носком левой ноги отодвигаю щеколду.

      Тело подвешено на крюке, пропущенном через кости в основании таза. Крюк чуть раскачивается вместе с цепью, вделанной в потолок. Из аккуратно, мастерски сделанных порезов, украшающих все тело, сочится кровь. Глаза женщины широко раскрыты, зрачки расширены. Если иметь нюх собаки, то можно почувствовать невообразимый по силе страх, заполняющий помещение, запах, проникающий в каждый угол, запах, впитанный бетонными стенами.
      - Однажды наложница Влада Цепеша наврала ему, что беременна. Тогда он приказал слугам распороть ей чрево от лобка до грудины.
      Срезанные волосы лежат на полу. Руки безвольно висят. Кончики пальцев касаются пола.
      - Жертва мучилась очень долго. Казнь проходила прилюдно. Влад Цепеш кричал собравшимся: Пусть весь мир видит, каков Влад Дракула!
      Набор из дюжины ножей висит на стене.
      - Влада Прокалывателя знает весь мир.
      Толстая мускулистая рука резко, вместе с кожей губ, срывает клейкую ленту со рта.

      Водка, выпитая из фляжки, помогает справиться с волнением, забить воспоминания, лезущие в голову.
      Нет. Подвал оставлю напоследок. Еще не готов. Надо поискать в других местах.
    Пройдя через очередной пустой проем - вспоминаю дверь с матовыми стеклами и красивой металлической ручкой - захожу в столовую.

      Виктор Николаевич ставит банку яблочного варенья на большой круглый стол с фигурной ножкой. Я сижу, вжавшись в стул. Бросаю взгляд на чашку с чаем. Увлеченно смотрю, как Виктор Николаевич, открутив крышку, наворачивает ложкой варенье, мажет на заранее приготовленную булку с маслом. Принимаю бутерброд из рук хозяина дома. Варенье течет по пальцам. Быстренько откусываю. Варенье на языке. Потрясающий, ни на что не похожий вкус. Хлюпая, делаю глоток. Чай приятно обжигает горло. Виктор Николаевич улыбаясь, намазывает второй бутерброд. Я, доев первый, слизываю варенье с пальцев.
      Люблю тот момент, когда мы вместе пьем чай с яблочным вареньем. Не только из-за вкуса, но и потому что после чаепития ожидается главная награда за чисто символическую помощь по дому или огороду.
      Еще чуть-чуть и Виктор Николаевич пригласит в гостиную и начнется сказка.

      Дверной проем гостиной. Белых дверей было две. С большими черными глазами. Их рисовал я.
      Кажется, достаточно движения волшебной палочкой и все вернется, повторится.

      Двери медленно открываются. Виктор Николаевич заходит в гостиную. Я сижу за широким столом, по углам которого на блюдцах расставлены горящие свечи. Ветер, проникающий через открытую за моей спиной форточку, развевает черный плащ Виктора Николаевича. Капюшон надвинут так, что скрывает большую часть лица.
      Мне всегда нравится, когда мурашки бегут по коже, шевелятся коротенькие волоски на руках. Герой, сошедший с книжных страниц, стуча каблуками сапог, подходит к столу. Отодвинув стул, садится. Опускает капюшон. В облике Виктора Николаевича есть что-то демоническое: огоньки свечей отражаются в стеклах очков, густая борода, черная одежда, громадина тела нависающая над столом.
      Я задерживаю дыхание. Виктор Николаевич открывает одну из пяти книг, лежащих на столе. Старинные Английские Ужасы - успеваю прочесть на обложке.
      - Предсказание астролога или судьба маньяка.

      Осмотрев гостиную, решаю, что настало время обследовать чердак. Быстрым шагом, чуть ли не бегом, пройдя столовую и прихожую, вновь выхожу на веранду. Справа вход на чердак. Отворачиваю гвоздь, держащий дверь. Странно, что она сохранилась, ибо все остальные двери в доме исчезли. Лезу по лестнице. Двигаюсь крайне осторожно, ибо прогнившие ступеньки могут не выдержать веса тела.

      - Осторожно иди, - говорит Виктор Николаевич, уже забравшийся на чердак. Из-за большого расстояния между ступеньками поднимаюсь медленно.
      Наконец лестница пройдена, и я ставлю ноги на пол чердака. Виктор Николаевич решил показать святаю святых - чердак, на котором...
      КНИГИ! Вот они! Тесно прижавшиеся, стоят на многоуровневой полке. У меня перехватывает дыхание. Ахаю. Десятки томов страшных историй, старательно собираемых в течение многих лет.

      Холодный ветер, проникающий через окно и дыры в крыше, гуляет по чердаку. Книги кучей свалены в дальнем углу. Вокруг рассыпана черная пыль, бывшая углем много лет назад.
      Подхожу к книгам.
      Мародеры обчистили дом сразу после смерти хозяина, вынесли все: мебель, инструменты, одежду... почти все. А книги на чердаке оставили, не подозревая, какую ценность они представляют.
      Представляли.
      За годы раритетные издания пришли в полную негодность: развалились, в порванных страницах зияют огромные дыры, к многим книгам боишься прикоснуться: того и гляди превратятся в пыль прямо в руках.
      Не такой участи желал Виктор Николаевич для своей коллекции.
      Старение не коснулось одной книги, той, что лежит на самом верху. В это сложно поверить, но и сейчас - по прошествии 25 лет - лишь пожелтели страницы.
      О! Ее я не забуду! Это самая лучшая из сказок. Это сказка, придуманная нами. Сказка в картинках.
      Присев на корточки, осторожно беру книгу, кладу на колени, раскрываю и начинаю, перелистывая, рассматривать нарисованные неумелой рукой мальчишки картинки. Сюжет я помню безошибочно.

      Давным-давно в немецких лесах, вдали от крупных городов, стоял большой замок (Вот его высокие башни и перекидной мост через ров).
      Случилось так, что в замке поселились люди (или не совсем люди), наводившие ужас на жителей окрестных деревень. Раз в месяц хозяева выезжали на охоту (Вот они скачут на вороных конях под покровом ночи). Захваченных пленников, всадники уводили в замок, пытали в подземельях самыми изощренными способами. (На соседних страницах нарисованы котлы с кипящим маслом, вороты, окровавленные мечи). Пытавшихся бороться с хозяевами замка жестоко убивали, пытавшиеся сбежать разыскивались и находили смерть в страшных муках. (Вот человек готовится узнать вкус поцелуя Железной Девы). Деревенские жители, примирившись с доставшейся долей, свыклись с жизнью в постоянном страхе. Однажды всадники, прискакали в каждую из окрестных деревень и объявили, что рейды прекратятся навсегда, если люди обязуются идти в города и деревни, где будут рассказывать об ужасном замке и его безжалостных хозяевах. Получив устное согласие от всех жителей, всадники мгновенно исчезли. Так же как и замок. На его месте вырос лес. Шли годы, и люди начинали сомневаться, было ли все это на самом деле. Никто больше не видел ни замка, ни всадников. А легенда о них, передаваясь из поколения в поколения, из города в город, жила, обрекая героев на вечную славу.

      Кладу книгу обратно. Глупо. Наивно, но мне нравится. Теперь путь лежит в подземелье, где я найду неопровержимое доказательство моей правоты.

      Я уже точно и не помню, как познакомился с Виктором Николаевичем, угрюмым мужчиной лет пятидесяти, ни с кем не водившимся и жившим на отшибе. Я увидел его, стоявшим возле калитки. Подойдя, поздоровался. Виктор Николаевич не отличался многословием.
      Сказал, что люблю читать, а в особенности страшные истории. Виктор Николаевич сообщил, что имеет парочку книжек с подобными рассказами.
      А потом все произошло само собой.
      Я почти каждый вечер - после школы - бегал в дом на краю поселка. Сначала читал сказки сам, потом это стал делать Виктор Николаевич. У него был очень глубокий, загадочный голос. Мы начали создавать обстановку, соответствующую духу литературных произведений: темнота, свечи, ветер, черный плащ... Нам обоим очень нравилось, по крайней мере, мне.
      Иногда Виктор Николаевич приводил друга или подругу, и мы играли с ними, играли в только что прочитанную сказку. Ни одного друга я не видел более раза.
      Нам нравилось.
      Зимой Виктор Николаевич умер. Он очень хотел, чтобы после смерти, все узнали о наших играх. Но не удалось, - увезли в Дом.
      Но я исполню задуманное, отыщу неопровержимые доказательства и лучший друг получит заслуженную славу.

      Подхожу к крышке подвала. Вновь нехорошо, тошнота подходит к горлу. Слабеющей рукой с трудом поднимаю крышку, прислоняю к стене. Фонарик освещает единственную целую ступеньку.

      Тяжелая трость опускается на голову мужчины. Тот безвольно выставляет руку, что-то бормоча разбитыми губами. Кусочки зубов вываливаются изо рта.
      - Дэннерс Кэрью! Щучий сын! Получи! Получи!
      Мужчина с перебитыми ногами, тщетно пытается отползти, в то время как на него сыплются все новые и новые удары.
      Я поглядываю на небольшую деревянную дверцу слева.
      Через нее мы проникли в подземелье. Подвал в подвале. Небольшое помещение, пять на пять и пара метров в высоту. Здесь нас ждал друг.
      Я, находясь в углу, сжимаю переписанную от руки Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда.
      Мне передается ярость бьющего.
      -Дэннерс Кэрью!
      Ощущаю себя на месте совершающего насилие. Я наношу каждый удар.
      - Щучий сын!
      Получаю удовольствие от звуков ломающихся костей, кровоподтеков, появляющихся на теле.
      - Получи!
      Отличная сказка.
      - Получи!
      Прелестная игра.

      Подвал высотой метра полтора, поэтому приходится стоять чуть согнувшись. Рюкзак упирается в потолок. Впереди маленькая деревянная дверца. Выключаю фонарик.
      Сейчас все решится.
      Осторожно открываю дверцу, обветшавшую, но с по-прежнему целыми петлями, крепящимися к старым доскам, которыми обшит подвал.
      Обследую пальцами внутреннюю сторону двери. Так и есть - тридцать засечек. Как у снайперов на винтовке.
      Зажмуриваюcь.
      Осторожно тяну руки вперед...
      Это повторялось и будет повторяться не единожды.
      В который раз вскрикиваю, пытаясь выпрямиться, ударяюсь головой о потолок, потом, спотыкаясь, бегу, пулей вылетаю из подвала, падаю, запутавшись в тюле, снова вскакиваю, больно ударяюсь о шкаф перед дверью, вываливаюсь из окна. Смотрю на крыльцо. Чей-то силуэт в плаще! Кричу. Нет - показалось: принимаю за человек дерево, растущее в десятке метров от дома. Кажется, что полная луна подмигивает. Падаю на спину. Чья-то рука на плече. Снова кричу. Опять обман - всего лишь ветка старой яблони. Страх переполняет меня, сидит в каждой клетке. Я поднимаюсь и на подкашивающихся ногах бегу, в темноте натыкаюсь на сетку забора. Падаю. Корчась на земле, надрываясь, кричу: 'Нет! Нет! Но может быть!'

      Прихожу в себя лишь ранним утром. Лежу в траве. Вся одежда мокрая. Надо встать. Приберу в доме, повешу тюль, забью досками окно веранды (молоток и гвозди лежат в рюкзаке) и уйду.
      Вернусь потом, и обязательно найду доказательства.
      Нет. Я не сумасшедший.
      Я не мог придумать эту отличную сказку и прелестную игру. Не мог получать удовольствие от страха, как и в тот момент, когда Виктор Николаевич читал сказки. Он был, он есть. Я должен исполнить долг, мир узнает о нем. Подземелье должно быть. Возможно, его просто завалило и именно поэтому я каждый раз, открывая дверцу, натыкаюсь пальцами на холодную землю.

    Каждый из нас маньяк, просто кто-то умеет закапывать трупы.

    _____________________________________

      Иван потягивает пиво возле ларька. Вчерашний студент еще не в силах осознать только что полученную информацию.
      Телефонный звонок.
      Подумать только Михаил Горелин дал согласие. Михаил Горелин! Всемирно известный режиссер фильмов ужасов берется снимать картину по его - Ивана - сценарию. Его! Ивана! Никому не известного молодого человека, на счету которого лишь четыре самопальных трэш-хорроровых фильма, размещенных в Сети.
      Иван даже не может поверить, что оказался таким наглым. Это кому сказать! Послать на e-mail сценарий, основанный на истории болезни, найденной в одной из психиатрических клиник города.
      Крайне интересный случай. Раздвоение личности - маленький мальчик и мужчина. Он читает ему сказки, а потом, в подвале, убивает. Пациент, искренне убежденный в реальности событий, еще больше верит в миссию: сообщить всему миру об очередном маньяке. Мужчина постоянно сбегает из больницы в дом, где жил ранее.
      Очередное умственное помешательство? Но самое интересное, что в соседнем с поселком городе, где жил пациент, за два года пропали тридцать человек.
      Их так и не нашли.

      "Иван, великолепный сценарий! Отличная сказка! Прелестная игра!"


      20.10.2005 - 24.10.2005, Львов

    5


    Ivanoff А.Н. Смерть герцога Люденгорфа     Оценка:5.80*7   "Рассказ" Фантастика, Мистика, Хоррор


    Смерть герцога Люденгорфа

       Я дописываю эти строки в минуту крайнего возбуждения. Мое сердце бешено стучит, будто паровой молот, и я не уверен, вырвется ли оно из груди в следующий момент или остановится навечно. Руки дрожат, проливая капли чернил на рукопись -историю смерти моего друга. Дверь содрогается от ударов, и я не знаю, что ожидать от существа в черном плаще. Теперь я уверен, что видения, которые преследовали меня в последние дни, не игра моего воображения. Человек в маске существует! Но человек ли это? Сегодня он пришел за мной, и маска ему более не нужна. Постигнет ли меня участь Вильгельма или мне предначертано нечто более ужасное?
      

    ***

       Мне выпала честь быть не только лечащим врачом герцога Вильгельма Люденгорфа, но и другом. Мы познакомились более десяти лет назад, сразу после его переезда из Германии. Мне пришлись по вкусу смелые и безрассудные идеи герцога, его современная алхимическая лаборатория, опыты Вильгельма произвели на меня неизгладимое впечатление. На предложение переехать к нему и стать личным врачом я - доктор с дипломом, но без гроша за душой и практики - охотно согласился.
       Кроме увлечений наукой и книгами, нас объединяла еще одна страсть - любовь к шахматам. Герцог был сильным игроком. От природы пытливый ум и склонность к наукам нашли свой путь к этой замечательной игре. В отличие от высшего общества города, клуб шахматистов буквально боготворил Вильгельма, который был не только сильным, непревзойденным игроком, но к тому же щедрым меценатом клуба. Его интересовало все, что касалось шахмат. С известными игроками того времени он был знаком лично. Я не помню случая, чтобы ему отказали в визите известные шахматные мастера, хотя склонен полагать, что не только возможность сразиться с сильным игроком, но и слухи о непревзойденном поваре способствовали любопытству наших гостей. Не единожды мне приходилось слышать хвалебные отзывы о медленно запечённом нежном гусе на вертеле и неповторимом соусе нашего повара. Герцог встречался с учеными и мастерами шахматных искусств, переписывался с теми, с кем не имел личных свиданий, всюду собирая секреты и постоянно совершенствуя свое исскуство игры в шахматы. Специально отведенная комната содержала тринадцать досок, на которых одновременно велась игра с шахматистами разных уголков мира.
       Стоит отметить замечательную коллекцию досок и фигур, принадлежащую герцогу. От выполненных из слоновой кости шахмат ручной работы до причудливых шахмат, вырезанных из корней деревьев монахами аббатства Шпрингерсбах, в котором герцогу довелось побывать.
       Я помню, как в один из вечеров, покончив с тушеной, покрытой зарумяненной коричневой корочкой уткой, поедая гусиный паштет и запивая славным рейнским вином, Вильгельм рассказал, что ему удалось разыскать и выкупить в одной лавке шахматный набор. Герцог назвал приобретение не иначе как шахматной доской, используемой в автомате Мельцеля.
       Приобретение не впечатлило меня, за исключением тяжести доски и фигур. При внешнем осмотре мне не удалось распознать металл, из которого были сделаны фигуры. Позже тайком я попытался определить состав металла, но мои опыты не увенчались успехом. Кроме того, что материал с металлическим отливом обладал чрезвычайной прочностью, был устойчив к кислотам и огнеупорен, выяснить ничего не удалось. Впрочем, эти факты только подтверждали предположение Вильгельма о происхождении шахмат. Шахматный автомат Мельцеля, прозванный Турком, сгорел в 1854 году в Филадельфийском музее. Я допускаю, что не все помнят историю происхождения автомата, поэтому позволю себе напомнить некоторые детали.
       Изначально автомат был создан Вольфгангом фон Кемпленом, физиком-изобретателем. В один из февральских дней 1770 года в венском дворце Хофбруг Марии-Терезе и ее придворным был представлено странное устройство - кукла в виде фигуры турка, облаченного в пестрый восточный наряд. Изобретение поразило публику, автомат выигрывал партии в шахматы одна за другой.
      
       - В ящике спрятан человек! - раз за разом в отчаянии восклицали пораженные противники, и раз за разом Кемплен демонстрировал устройство турка, открывая ящик за ящиком, при этом поворачивая автомат из стороны в сторону.
       Через десять лет в 1781 году сын Екатерины Второй, будущий император Павел, в гостях у императора Иосифа Второго знакомится с изобретением Кемпела.
       Шахматный турок настолько понравился Павлу, что он уговаривает Кемплена отправиться в тур по Европе. Механик проводит год в уединении, совершенствуя свой аппарат, который уже может не только играть в шахматы, но и отвечать на вопросы. В 1804 году Кемплен умер, унеся с собой тайну Турка.
       Но на его место пришел другой талантливый механик и изобретатель, Иоганн Непомук Мельцель. Автомат громит Наполеона, голландского короля Вильгельма Первого, встречается с французским королем Луи Филиппом. Англия, Франция, Германия, Голландия... Европа становится тесна для Мельцеля, и в 1825 году он отплывает к берегам Америки.
       Попытки разоблачить автомат Мельцеля не прекращаются и в Америке. Мы с герцогом, как люди просвещенные, склонялись к распространенному мнению: в аппарате прячется человек. Аргументы других людей, лично участвовавших в осмотрах, где по их словам негде спрятать и шляпу, не принимаются.
       Было высказано много предположений и догадок, написаны десятки статей и памфлетов в журналах и альманахах, но загадка так и осталась нераскрытой.
      
       Однажды в субботний вечер, когда мы после плотного ужина не спеша приступили к десерту, состоящему из вишневого пирога с взбитыми сливками, нежными, тающими во рту эклерами и свежеиспеченными марципанами, раздался звонок дверного колокольчика. Погода за окном была отвратительной. Резкий дождь, словно коготки мышей, стучал по крыше, солнце уже час, как скрылось за горизонтом. Трель звонка нетерпеливо раздалась снова, и я услышал шаги нашего дворецкого.
       - Кто там, Джеймс? - спросил я, выйдя из столовой.
       - Господин Нуарье, - громко произнёс дворецкий, сверившись с визитной карточкой гостя, - желает аудиенции его сиятельства.
       Джентльмен был одет в черный фрак, в цилиндре и с тростью. Несмотря на дождь, без плаща и зонтика. Я выглянул в окно, но машину или экипаж, доставивший позднего визитера, не обнаружил. Как не увидел и капель на костюме незнакомца, который должен был промокнуть до нитки в такую непогоду.
       Увидев меня, джентльмен коснулся верха цилиндра рукой в белой перчатке.
       - Валентин Нуарье, с частным визитом, - представился он.
       - Джеймс, - обратился я к дворецкому, - проводите гостя в библиотеку.
       Вечер выдался свободным, и я не ошибся, пригласив мужчину в дом. Вильгельм охотно согласился принять его.
      

    ***

       - Прошу прощения за позднее вторжение, - начал Валентин Нуарье, - но у меня дело чрезвычайной важности, и я позволил себе эту бестактность.
       Герцог неторопливо раскурил одну из своих сигар, кивнул, одновременно указывая рукой на удобное кресло напротив. Гость остался стоять на месте.
       - Дело в том, что к вам попала вещь, которая принадлежит мне.
       Люденгорф чуть приподнял правую бровь в недоумении.
       - Что вы имеете в виду, сударь?
       - Мне стало известно, что вы приобрели доску и фигуры шахматного Турка. Не так ли? Я долгое время охотился за этими вещами, неделю назад я получил письмо из Балтимора от моего знакомого, который нашел шахматный набор. Но вы опередили меня.
       - Что ж, наша жизнь похожа на скачки, - пошутил Люденгорф, - в этом забеге, я пришел первым.
       - Моя жизнь долгое время была связана с этим автоматом, - продолжил поздний гость, - и этот шахматный набор - все, что осталось от моей прошлой жизни. Прошу вас, уступите мне его. Я вам предложу сумму в три раза больше потраченной на приобретение этого набора.
       Герцог не торопился отвечать, поигрывая дымящейся сигарой в губах.
       - Я коллекционер, - ответил Вильгельм, - кроме того, я игрок, очень азартный, позволю себе заметить. Деньги сами по себе мало для меня значат, всего лишь средство для получения некоторых жизненных благ. Я отказываюсь продавать вам набор Турка.
       Гость напрягся, черты его лица обострились, руки в перчатках сжались в кулаки.
       - Но... - Люденгорф замолчал в раздумье, - вы можете получить его даром!
       Настала очередь Валентина изобразить удивление.
       - Вы, должно быть, неплохой игрок? Долгие годы, странствуя вместе с аппаратом, вы, вероятно, неплохо усвоили технику игры Турка? В чем его секрет? Внутри ящика прятался человек? Если вы раскроете мне секрет шахматного аппарата, я готов заплатить вам такую же сумму.
       Гость покачал головой.
       - Так я и думал, - кивнул Вильгельм, - следуйте за мной.
       Валентин Нуарье вышел из комнаты следом за герцогом, я за ними.
       Пройдя слабо освещенными коридорами, озаряемыми вспышками молний, мы вошли в шахматную комнату. В центре на низком столике стоял приобретённый набор Турка. Фигуры тускло поблескивали, отражая пламя витых восковых свечей.
       Гость застыл на пороге, словно увидел своих брошенных в темницу детей, которых он не видел долгие годы. Непроизвольный вопль, похожий на рев загнанного зверя вырвался у него из груди.
       - Продайте... прошу вас... они должны быть моими!
       Вильгельм со скрещёнными на груди руками неподвижно стоял справа от доски с шахматными фигурами.
       - Нет! - герцог был непреклонен. - Предлагаю вам пари. Три партии в шахматы, две победы, - рука указала на доску. - Если вы выиграете, шахматы ваши, если выиграю я, вы мне раскроете секрет Турка.
       - Нет, нет, я не могу, только не это... только не снова. Я не имею права, это выше моих сил.
       Я видел, как на лице Валентина выступили крупные капли пота. Мимолетный приступ слабости внезапно прекратился, выражение лица изменилось, и Нуарье бесцветным, лишенных сомнений голосом ответил:
       - Я согласен.
       - Прекрасно. Через неделю жду вас у себя на обед и обещанную партию.
       Краем глаза я заметил тень слуги, проскользнувшую мимо шахматной комнаты. Порок любопытства был неискореним.
      

    ***

       Слух мгновенно разнесся по городу: Черный Герцог вызвал на шахматную дуэль владельца непобедимого Турка. Шахматный клуб бурлил, обсуждая новость, и следующие три дня посетители с визитами осадили наш дом. Несмотря на настойчивое желание многих влиятельных людей города присутствовать на матче, герцог вежливо, но твёрдо отклонил просьбы. Были приглашены лишь несколько немногочисленных друзей герцога и постоянных членов шахматного клуба.
       Повар в этот день превзошел себя, холодные блюда из форели и бекаса были неподражаемы, знаменитые балтиморские синие крабы, устрицы во льду и омары были поданы на закуску.
       Валентин Нуарье прибыл вовремя, он появился у порога, словно возникнув из воздуха. Во время обеда был малоразговорчив.
       - Скажите, правда, что Турок играл с Наполеоном, императором Павлом и обыграл их?
       - Да.
       - У Турка можно выиграть?
       - Да, такие случаи были.
       - Значит, в машине был спрятан человек! - голосом, не терпящим возражений заметил Френк, председатель городского клуба. - Машина, сконструированная побеждать, не может проиграть!
       - Турок был самообучающейся машиной, к тому же машины тоже могут ломаться. Все внутренние пространства были предоставлены публике неоднократно.
       - Иллюзия! Обман! Человек мог перемещаться внутри машины, - зашумели со всех сторон.
       - Господа, я здесь только из-за пари, навязанного мне мистером Люденгорфом. Прошу меня оградить от нападок и обсуждений шахматного аппарата. К тому же его больше нет!
       Герцог постучал десертным ножиком по хрустальному бокалу, привлекая внимание.
       - Господа, что же вы накинулись на нашего гостя. Месье Нуарье оказал мне честь сыграть со мной партию в шахматы, а вы набросились на него, будто стервятники. Обратите внимание лучше на этого молодого теленка, фаршированного зайчатиной с овощами, он томился всю ночь на медленном огне, ожидая вас. Неужели вас не интересует канадский копченый окорок и гусь в кляре, может быть, рагу с пряностями? Господа, выпейте молодого бордо или холодной старушки Клико наконец!
       Гости прекратили спор и с двойным усердием застучали серебряными приборами по украшенным фамильным гербом фарфоровым тарелкам, прерывая шум посуды звоном бокалов из богемского хрусталя.
       Первая партия длилась полтора часа и была закончена за сто четыре хода. Вопреки ожиданиям, Валентин оказался посредственным игроком. Уже в миттельшпиле герцогу удалось получить тактическое преимущество и закончить партию сильным эндшпилем. В конце партии месье Нуарье пожал руку герцогу, так и не сняв за вечер своих белых перчаток, поздравил с победой, откланялся и покинул дом Люденгорфа.
       Вторая партия была назначена ровно через неделю. Настроение у Вильгельма было приподнятое, и он приказал принести лучшего вина из своих погребов.
       Были поданы легкие закуски и десерт.
       Постепенно обсуждение партии и неспешная беседа перешла к самому месье Нуарье.
       - Нуарье, Нуарье, не припомню его имени на афишах показа шахматного автомата Мельцеля.
       - Месье француз?
       - Скорее бельгиец, судя по акценту.
       - У них в Бельгии принято есть в перчатках? - пошутил кто-то.
       - Да, - подхватили все, - этот Валентин на редкость дерзок. Пожать руку герцогу, не снимая перчаток.
       - Что вы ожидали от человека, не умеющего играть в шахматы, - сказал Вил Рунер, и одобрительный смех раздался со всех сторон.
       - Неужели дорогой Вильгельм узнает тайну автомата, я сгораю от нетерпения, господа.

    ***

       На следующий после партии день Вильгельм пришел ко мне с жалобой на головную боль и несвойственное ему онемение пальцев правой руки.
       Я прописал отвар трав, ограничение в еде и хороший сон, списав всё на нервное напряжение, связанное с игрой.
       Через день симптомы усилились, герцог не только не чувствовал кончики пальцев правой руки, но и с трудом держал нож во время обеда.
       В день матча Луденгорф с трудом шевелил пальцами. Я рекомендовал отменить встречу, но герцог был непреклонен.
       - Я всего лишь в шаге от раскрытия тайны шахматного автомата Мельцеля. Доведем дело до конца! Мне нужна всего лишь одна победа.
       Вильгельм начал партию королевским гамбитом, на удивление партнер на этот раз следовал последним рекомендациям дебютной теории и удивил всех изысканным продолжением в миттельшпиле. Страсти на доске разгорались. Присутствующие, напротив, затаились, наблюдая за баталией на шахматной доске.
       После четырех часов игры Вильгельму так и не удалось переломить партию, и Валентин продолжал доминировать на поле.
       За окном стемнело, зажгли свечи. Герцог был бледен и попросил воды. Я видел, как он здоровой рукой сжимает кисть правой руки, морщась от боли. Если на лице герцога отразилась гримаса боли, значит, она была выше человеческой. Мне рассказывали, что когда герцог попал в лапы германской инквизиции, все что им удалось добиться от Вильгельма, пытаемого раскаленным железом на дыбе, - это сатанинский смех, а не признание грехов.
       - Как врач, я требую прекратить игру, - заявил я. - Герцогу необходимо принять лекарство и свинцовые примочки. Отложим партию до завтра.
       Присутствующие бурно поддержали предложение, но все смотрели на Нуарье.
       - До завтра, господа, - безразлично ответил он, встал, взял свой цилиндр со стола и двинулся в сторону выхода.
       Все молча смотрели ему вслед.
       - Это не человек, господа, - медленно произнес Френк, - это и есть шахматная кукла. Вы обратили внимание, он не снимал перчатки опять. А его глаза, разве они выражают хоть какие-то эмоции? Два куска стекла. Я слышал, господин Мельцель имел целую группу механических автоматов. Они пели, танцевали, играли на трубе. Перед нами кукла, уверяю вас, - горячо убеждал нас господин Вонг.
       - Он не притронулся к еде.
       - Да, но он пил вино! - возразили ему.
       - Это только видимость для отвода глаз!
       - Автомат не нуждается в пище. Я сам видел механических плясунов-циркачей. Очень изящная работа, движения, мимика, эмоции настолько естественны, что если бы не показ этих фигурок перед представлением и их малый размер, можно было бы с полной уверенностью сказать, что перед вами живые артисты.
       - Нет, господа, в этого месье Нуарье вселился дьявол. Я хотел проводить его и отдать ему его шарф, но стоило ему лишь выйти за порог, как он исчез, - подхватил господин Морган, держа в руках шарф Нуарье.
       - Он чернокнижник, шахматы заколдованы! Я слышал об опытах оживления мертвых, может, этот Мельцель и не механик, а колдун и демонстрировал не кукол, а зомби, оживленных африканским методом?
       - Что вы думаете, Вильгельм, кто этот Нуарье по-вашему?
       Герцог сидел в кресле, опершись на трость с костяным набалдашником в виде черепа.
       - Довольна странная перемена, следует заметить, господа. Сам автомат в свое время вызывал много пересудов. Несмотря на мое преклонение перед изобретениями господина Мельцеля, я склоняюсь к мнению, что не обошлось без фальсификаций и человеческого существа внутри машины. Сначала я думал, что шахматным турком управляет карлик. Позже мне пришла в голову более безумная идея. Существует рецепт выведения гомункула, знаменитый Парацельс в подробностях описал процесс его выращивания. Эти существа обладают малым ростом и, возможно, располагают развитыми умственными способностям. Признаюсь, я сам проделывал подобные опыты и сторонник анималькулизма. Вам, господа, конечно известна теория Антония Левенгука о нахождении в спермии существа в миниатюре. Достаточно создать благоприятные условия для семени, и результатом будет живое существо. Я не хочу сказать, что месье Нуарье - искусственный человек, но на протяжении первой и второй партии я не мог отделаться от ощущения, что он может читать мои мысли, предвидеть мои ходы и заставлять делать ошибочные.
       - Постойте, но если это так, то не является ли наш месье Нуарье последователем месмеризма?
       - Не знаю, кто он, кукла или дьявол, но человек не способен обучится игре за неделю. Вы сами видели, какой он игрок.
       - Мне кажется, я слышал, как работают механизмы внутри него, когда он передвигал фигуры.
       - Дьявол!
       На этом мне пришлось покинуть общество, так как у Вильгельма начался приступ головной боли, и его бросило в жар.
       Ночью Вильгельму стало только хуже, рука онемела наполовину, и я опасался начала гангрены. Дом не спал, слуги, напуганные слухами, только преувеличивали и выдумывали несуществующие детали.
       Кто-то говорил, что это сам князь Тьмы пожаловал к Черному Герцогу потребовать свой долг.
       Когда я просил теплой воды, Джеймс был крайне напуган и продолжал креститься, словно уже похоронил герцога. Мне пришлось хорошенько прикрикнуть, чтобы привести его в чувство. В моей голове созрел план, и только увесистая золотая монета позволила мне заручиться поддержкой нашего дворецкого.
       В назначенный час партия продолжилась. Разработанный за ночь вариант контратаки не сработал, жертва коня только усугубила ситуацию.
       Джеймс предложил шампанского гостям и отдельно поднес бокал красного вина Нуарье. Не доходя одного шага, дворецкий споткнулся о ножку стула, и бокал вина с громким звоном разбился о стол, забрызгав партнеров.
       - Джеймс, как ты неловок, - крикнул я, бросаясь к Валентину. - Боже что, это? Вы ранены? У вас кровь на руке.
       Не давая ему ни секунды опомниться, я моментально оказался у кресла Валентина.
       - Позвольте, я доктор!
       Одним движением я сорвал перчатку с руки Нуарье. Рука была мало похожа на человеческую: крючковатые бугристые пальцы, облезлая, гниющая по краям ладони кожа, покрытая кошмарными шрамами и рубцами предстала перед моими глазами.
       - Прекратите, - воскликнул Нуарье, - со мной все в порядке.
       Он выхватил перчатку из моих рук и натянул на прежнее место.
       - Это не кровь, а всего лишь вино!
       - Простите нашего неуклюжего дворецкого! Прошу вас, пройдите в следующую комнату, слуги принесут вам свежую рубашку, - пробормотал я.
       - Ничего не надо! Партия завершена, через два хода будет мат!
       Я ухожу!
       1:1. Увидимся в субботу, господа!
       Дверь за месье Нуарье захлопнулась.
       - Что все это значит? - спросил герцог.
       - Какие ужасные ожоги, - сказал я, - теперь понятно, почему он не снимает перчатки.
       - Так значит, он человек?
       - Конечно, ах как неловко мы обошлись с этим месье Нуарье. Мы должны принести ему наши извинения. Бедняга, наверное, изрядно настрадался.
       - Ожоги, какие ожоги?
       - Вы разве не заметили? Его правая рука до локтя покрыта страшнейшими ожогами, кстати, и слой пудры на лице наложен для того, чтобы скрыть ожоги.
       Значит, господин Вонг недаром принял неподвижные глаза Нуарье за стекла. Человек сильно пострадал от пожара, его глаза - всего лишь навсего протез глазного яблока.
       - Позвольте, не тот ли это пожар в Филадельфийском музее пятьдесят четвертого года? Я читал в некоторых газетах свидетельства очевидцев, которые слышали крики сгоревшего заживо человека.
       День был испорчен. Ни жареные куропатки, ни сом в сметане не развеяли мрачного духа, повисшего в комнате.
       Болезнь герцога разыгралась во всю силу, стали появляться приступы горячки. Кровопускание приносило лишь временное облегчение пациенту.
       Рука полностью онемела и висела плетью вдоль тела.
       - Нужно ампутировать руку, - сказал я, ощупывая начавшие темнеть бесчувственные пальцы герцога. - Если не сделать этого в ближайшие два-три дня, может быть поздно.
       - Делай, что считаешь нужным, но только после матча!
       Герцог стал одержим идеей узнать тайну автомата. Все свое время, когда он был не в кровати, он проводил за шахматной доской и в лаборатории.
       - Я приготовил сюрприз Нуарье, в этот раз ему будет нелегко одолеть меня. Во что бы то ни стало, я должен победить!
       Третью встречу предварял как всегда обед, который прошел почти в полной тишине. Слуги опасливо косились на Нуарье, герцог лишь поковырял в тарелке жаркое.
       Партия началась.
      
       Не ограниченные во времени противники тщательно обдумывали каждый ход. После пяти часов непрерывной игры позиции были по-прежнему равные. Герцог держался на нервах, не обращая внимания на недуг. Остатки яркой зеленой жидкости на дне колбы в покоях герцога склонили меня к мысли, что без алхимии сегодня не обошлось
       После часового перерыва партия возобновилась.
       В какой-то момент я перестал следить за игрой и, когда стрелка минула полночь, начал клевать носом. Меня привел в чувство крик. Было около трех часов ночи.
       Герцог, невозмутимый, хладнокровный герцог кричал, словно ребенок.
       - Я выиграл, я выиграл!
       - Не может быть? - изумлялся Нуарье, - здесь какая-то ошибка.
       - Извольте убедиться. Шах и мат, - победоносно говорил Вильгельм.
       - Вы победили, но вряд ли ваша победа доставит вам удовлетворение, - произнес Валентин Нуарье.
       Но его никто не слышал. Гости горячо поздравляли герцога.
       - Прошу вас, Нуарье. Секрет шахматного автомата Мельцеля, - громко потребовал Люденгорф.
       Шум стих.
       - Я проиграл! Но я не обещал давать публичное заявление. Секрет предназначен только для ваших ушей!
       Гости недовольно зашумели опять
       - Ну что ж, прошу вас в мой кабинет!
       Вильгельм и месье Нуарье вышли из шахматной комнаты.
       Несколько гостей и мистер Френк, покинули дом, не дожидаясь возвращения Вильгельма, остальные, борясь со сном, решили увидеть развязку и первыми узнать о тайне шахматного турка.
       Прошло более двух часов, когда шум закрываемой двери вновь пробудил меня от полудремы.
       - Что это, Джеймс? - спросил я слугу.
       - Месье Нуарье покинул дом, - объявил он.
       Я поспешил в кабинет Вильгельма. Дверь была закрыта изнутри. На мой настойчивый стук никто не отозвался. Я прильнул к замочной скважине. Герцог сидел в кресле напротив двери, его руки беспомощно свисали, глаза дико вращались, на губах пенилась слюна, но ни звука не исходило из его рта.
       - Джеймс, - изо всех сил позвал я.
       Появился перепуганный дворецкий.
       - Ломайте дверь!
       Мы навалились плечами, но крепкая дубовая дверь лишь слегка поддалась. Гости уже спешили на помощь. Мы выломали дверь, и я бросился к Вильгельму.
       - Мои руки, мои руки, - шептал он, - я не чувствую их.
       Ситуация была скверная. Левая рука была черной, со всеми признаками гангрены поздней степени. Буквально на моих глазах гангрена миллиметр за миллиметром поднималась к предплечью. Невероятно! Времени для раздумий не было.
       - Джеймс, горячую воду, чистые тряпки и мой саквояж. Всем остальным покинуть комнату.
       - Молитесь, Вильгельм, - сказал я, когда начал надрез на коже герцога и приступил к экзартикуляции. Конюх в это время держал склянку с эфиром, заставляя Вильгельма вдыхать дурманящие испарения.
       Болевой шок мог в любой момент остановить сердце герцога. Отдельные слова, фразы вылетали из его рта. Он вращал глазами, не обращая внимание ни на меня, ни на конюха с кузнецом, которые удерживали его тело.
       Глухо ударилась об пол омертвевшая, отрезанная рука герцога, когда мы втроем подняли его со стола, чтобы окунуть культю в кипящее, пузырящееся масло. Предплечье герцога покрылось ожогами и волдырями. Конюх зарычал, когда капли масла попали ему на пальцы, рука дернулась, и открытая банка с эфиром опрокинулась на лицо Вильгельма.
       - Растяпа! - крикнул я.
       Медвежья фигура конюха отшатнулась и задела подсвечник, искры упали на лицо герцога и воспламенили жидкий эфир, не успевший испариться. Вспышка пламени обожгла и обезобразила пол-лица Вильгельма, по-прежнему нечувствительного к боли.
       - Эти шахматы прокляты, - прошептал герцог и потерял сознание.
       Мы принялись за вторую руку. В тайне я был рад, что герцог лишился сознания. Бог уберег его от мучений, иначе бы он умер от болевого шока прямо здесь на столе. Две операции не выдержит ни одно сердце. Потом мы перенесли Вильгельма на постель.
       Наутро герцог пришел в себя, его глаза наполнились разумом, но лишь на мгновение. Он посмотрел на меня и повторил.
       - Эти шахматы прокляты, не прикасайся к ним. Они отняли у меня рассудок.
       Обезображенное ожогом лицо без ресниц и бровей, помутневшие от безумия глаза до сих пор заставляют меня содрогаться при воспоминаниях.
       Он умер в страшных мучениях, агония длилась два часа. Крепкое тело не хотело сдаваться безумному разуму, боли, которая захлестнула его, но всему приходит конец. В последний раз тело выгнулось в дугу, невозможную для человека в нормальном состоянии, и рухнуло на постель.
      
       Герцога похоронили на местном кладбище в склепе, с лицом, закрытым серебряной маской.
      
       Минуло три года. Мне пришлось съехать из дома. После смерти герцога появились многочисленные наследники, которых я никогда не видел при жизни, и дом продали. Часть библиотеки и коллекция шахмат достались мне по завещанию герцога.
       Я долго ломал голову, что же произошло в тот вечер. С момента гибели герцога более никто не видел месье Нуарье. Немногочисленные друзья и гости, присутствовавшие на похоронах, строили самые разные догадки, горячо отстаивая свои доводы. Но, как говорил Галилей, 'Не слушайте учения тех мыслителей, доводы которых не подтверждены опытом'. Несмотря на плачевное состояние моих финансов и потерю работы, распродав всю шахматную коллекцию Вильгельма, я решительно отказался продавать шахматный набор Tурка.
       С чрезвычайными предосторожностями я вернулся к проведению опытов.
       Я проводил свои эксперименты с фигурами в подвале дома, в котором снимал жилье. Хозяин согласился на это в обмен на лечение его застарелой подагры. Я пропускал через шахматы ток, до испарины на лбу вращая ручку электрической машины Хоксби, подвергал фигуры одна за другой воздействию кислот - все безрезультатно. Однако моя настойчивость была вознаграждена, мне удалось выяснить некоторые прелюбопытные подробности.
       Фигуры не реагировали на магнит, но стоило мне поднести обнаженную руку, как рассыпанный беспорядочным образом порошок железной руды выстраивался в удивительные узоры на доске.
       Поиски ответа заставили меня обратиться к архивам и газетам того времени. После долгих часов в библиотеке я пришел к выводу, что редкие проигрыши автомата Мельцеля непременно связаны с гибелью победителя. И только знаменитому Филидору удалось избежать этой участи. Никому не удавалось выиграть у Турка более двух раз. Было даже высказано предположение, что шахматному Турку свойственна демоническая способность красть знания шахматистов и тем самым повышать свой уровень до непревзойденного игрока во всем мире.
       Из-за чрезмерного увлечения опытами моё здоровье ухудшилось. Я редко выходил из дома, и мои глаза стали болезненно реагировать на дневной свет. Кроме того, меня стало преследовать чувство, что за мной кто-то непрестанно наблюдает. Однажды на улице я заметил странную высокую фигуру. Человек стоял на углу неподвижно.
       Неприятный дождь моросил весь день и с наступлением темноты не прерывался ни на минуту. Сизые тучи заволокли все небо. Я бы не заметил его, если бы внезапно яркая луна не вырвалась из плена хмурых туч и осветила площадь перед домом. Высокая фигура на фоне луны показалась мне зловещей, мне даже почудилось, что струи дождя искривляются, не касаясь плаща незнакомца. Луна спряталась, и улица вновь погрузилась в темноту. Я стоял неподвижно и смотрел в сторону человека в черном плаще, который слился с темной стеной дома. Резкая молния разорвала липкую тьму, и я увидел его лицо. Дрожь пробрало мое тело. Яркий свет молнии отразился от металлической маски с прорезями для глаз. Мне стало не по себе, и я поспешил укрыться в своём доме, плотно прижавший спиной к обратной стороне двери.
       В какой-то момент я поймал себя на мысли, что не только тайна Турка привлекает меня и заставляет спускаться в подвал каждый день. Было что-то еще.. Шахматы в подвале манили меня, я мог часами смотреть на них и любоваться их формами, впадая в какой-то непонятный транс.
       Однажды после долгих опытов я уселся перекусить за столом. Черствая краюха хлеба да ломоть чеширского сыра - вот и вся моя снедь за день, о роскошных обедах герцога остались только одни воспоминания. Крошки сыра и хлеба, неосторожно упавшие на доску привлекли внимание крыс, и без того беспардонно шаставших под ногами. Одна из них, мерзкая тварь с безволосым полуметровым хвостом, учуяла запах сыра и спрыгнула откуда-то с потолка прямо на доску. В этот самый момент все мои приборы пришли в бешенство, магнит прилип к доске, стрелка прибора Ампера металась из стороны в сторону. Яркая вспышка озарила подвал. Воздух наполнился запахом озона. С корон двух наэлектризованных фигур королей сорвалась ослепляющая молния, пронзив насквозь огромную крысу с розовыми глазами. Тварь упала замертво, и запахло горелой шерстью.
       Этот случай заставил меня обратить внимание на теорию Франклина. Если предположить, что во всей вселенной разлита особая чрезвычайно упругая тонкая жидкая материя, производящая все явления, называемые электрическими, а все тела имеют в себе известное количество сей материи, то можно заключить, что наблюдаемое мной электрическое явление произошло, когда материя сия перешла из одного тела в другое.
       Определенно была связь между шахматами и живыми существами. Но вот какая? Мне, доктору, очень не хватало совета моего ученого друга Вильгельма. Странный симбиоз существовал между шахматами и живой плотью. Не поэтому ли месье Нуарье так настойчиво пытался возвратить шахматы?
       Глубоко за полночь я покинул свою лабораторию, накрыв мертвую крысу стеклянным колпаком с намерением продолжить опыты завтра.
       Когда я вернулся и зажег свечи, ужас сковал меня. Стеклянный колпак был разбит, а крыса исчезла. Фигуры на доске, до того стоявшие в боевом порядке друг напротив друга, изменили свое положение. Вернее, одна пешка, но это перемещение привело меня в состояние необъяснимого накатившего страха.
       Белая пешка переместилась с поля Е2 на Е4.
       Партия началась.
       Я бросился вон из подвала, опрокинув на бегу алхимические колбы со стола. Я поклялся больше не возвращаться и не прикасаться к шахматам.
       Сильным ударом я распахнул дверь, и застыл на месте, оцепенев от ужаса.
       В дверном проёме, заслоняя путь к отступлению, стояла фигура в черном плаще.
       - Меня зовут месье Нуарье, - представился человек.
       Он неловко протянул руку в перчатке, которую я машинально пожал, и тут же одернул ладонь, почувствовав вместо живой плоти кисть протеза. Рука, точно такая же рука была у механического Турка. Я посмотрел ему в лицо, и кровь застыла в моих жилах. В нем были знакомые черты. Нет, не того месье Нуарье, которого я знал три года назад. На белом напудренном лице вместо безразличных мертвых глаз Нуарье я узнал глаза моего друга, герцога Люденгорфа, такие знакомые и в то же самое время абсолютно чужие...
       Преодолевая приступ страха, окатившего меня, я захлопнул дверь и придвинул тяжелый письменный стол. В следующее мгновение сильный удар заставил прогнуться доски двери. Листки бумаги рассыпались по полу. Моя рукопись о смерти герцога Вильгельма Люденгорфа была почти закончена. Я схватил перо с надеждой в свои последние минуты предупредить будущих владельцев шахмат, чтобы они избавились от них любой ценой и не прикасались к фигурам, не иначе как порожденных самим дьяволом.
       Новый удар, летящие во все стороны щепки...
       И голос исчадия ада, исходивший, словно из самой преисподней, прозвучал как приговор.
       - Ваш ход, сударь!
      

    6


    Johnny Rise     "Рассказ" Фантастика

      Здание музея в городе сейчас было пусто. Еще бы, такие массовые убийства происходили здесь месяц назад. Здесь не то, что музей, здесь даже магазины уже не работают. Тяжело сейчас жить. Людей осталось очень мало, и все они озлобленны. Ни у кого нет ни дома, ни еды, ни даже одежды в этом единственном городе на нашей планете, в городе с таким красивым названием Закат. А ведь все же должно было быть по-другому...
      - Сейчас ты умрешь! Но ты можешь помочь себе сам, я думаю, ты знаешь как, - сказал он.
      - Как? - спросил я.
      - Всё очень просто, я даю тебе пистолет, ты стреляешь себе сам в голову. Если этот вариант тебе не нравится, то специально для тебя у меня заготовлен другой вариант.
      - Какой же?
      - Я простреливаю тебе сначала ноги, потом две руки. Заметь, стрельну таким образом, что ходить и что-либо делать руками ты не сможешь. Потом я тебя отпущу, и дам тебе ровно две минуты на то, чтобы ты смог выбраться из здания. Если за две минуты ты не выберешься, то половина людей этого города погибнет. А ты будешь калекой!
      - Мне нравится третий вариант, ты даешь мне пистолет, я из него стреляю тебе в голову. А потом смотрю, как ты умираешь.
      - Да, неплохо. Но неужели ты думаешь, что я такой идиот? И что я дам тебе свой пистолет? Ты ошибаешься. Пистолет прилетит сверху тебе на колени, в кресло, к которому ты сейчас привязан, а я буду уже далеко. Ну, какой вариант тебе ближе?
      - Я сказал, третий!
      - Хорошо, не буду тебя мучить, я просто стрельну в голову твоей девушки. Вот и всё! Он ушел в другую комнату и затащил её сюда в месте со стулом. На стуле действительно сидела Наташа.
      - Нет! Нет! - кричал я.
      Он, не долго думая, достал пистолет, зарядил его и навел на мою единственную. Я кричал: "Нет!" Но было поздно. Он выстрелил.
      Люблю я музеи. В них всегда можно найти столько интересного и полезного. Вот и сейчас я здесь нашел тишину. Давно мне её не хватало. А сколько в музее старых книг, но нет у меня желания читать их. После тех событий в библиотеке, я перенес все книги сюда. Вот она та единственная и драгоценная книга про мой город. Город - закат. Она открыла мне все тайны про этот город, может быть, я найду новые ответы? В музее было хорошо, ведь сейчас это единственное место, где мне рады. Посетителей здесь не было уже лет десять. Но сейчас пришла одна молоденькая и симпатичная девушка. Я улыбнулся ей.
      - Здравствуйте, - бодро сказала она.
      - Здравствуйте, какими судьбами, какими ветрами вас занесло в этот музей? - спросил ее я.
      - Я ищу книги по истории и по предсказаниям.
      - Да, интересно. И что же вас, именно, интересует?
      - Любые предсказания на этот год, связанные с нашим городом, - сказала она.
      - А вы хоть знаете название нашего города? - серьезно спросил я.
      - Конечно, не знаю, его никто не знает. Вот я и хочу попросить вашей помощи в поисках такой книги, - ответила она.
      - Насчет того, что никто не знает названия нашего города, вы ошибаетесь. Его знаю я.
      - Хорошо - сказала она, и выстрелила мне в плечо каким-то транквилизатором. Я упал и уснул.
      Я очнулся в каком-то неизвестном мне месте. И был привязан к креслу, возле меня гуляла эта девушка. Как я мог так проболтаться ей?!
      - Очнулся?- спросила меня тень.
      - Да, - ответил я измождено.
      - Хорошо - сказала она, - скоро придет наш вдохновитель и введет тебя в курс дела.
      - Как тебя зовут? - спросил её я.
      - Меня зовут Угвандро!
      - Что? Как? У тебя нормальное имя есть?
      - А чем же оно не нормальное? Самое красивое женское имя!
      - Тебе подойдет имя Тень!
      - Хорошо, Максим, оскорблять будем, да? - сказала Тень.
      - Нет! Будем называть вещи своими именами! - парировал я.
      Она, не выдержав оскорблений, ударила меня. Сразу же достала пистолет и вколола мне ещё одну дозу какого-то вещества. Я уснул.
      Проснулся я из-за удара. Надо мной стоял Джек.
      - Привет, Джек, зачем же ты бьешь своего старого друга? - вытирая кровь с губы, спросил я.
      - Джек? Я не Джек, ты видимо меня с кем-то путаешь, - удивленно сказал он.
      - Да, точно, ты не Джек, может быть ты какой-нибудь Угвандро второй, ну, или первый?
      - Чем тебе не нравится имя моей девушки? Еще одна усмешка и будешь в гробу отмечать своё день рождение, ты понял?
      - Конечно, понял Джек. Еще бы не понять. День рождение в гробу для меня ты точно сможешь устроить.
      - Приятно осознавать то, что ты понимаешь всю серьезность ситуации, и еще раз говорю, я не Джек!
      - А как же мне тогда тебя называть?
      - Тебе не нужно ко мне обращаться, тебе, Макс, нужно слушать меня. Если возникнут какие-либо вопросы, обращайся к Угвандро.
      - Хорошо, я тебя слушаю, - спокойно сказал я.
      - Итак, ты знаешь секрет этого города. У тебя есть книга про этот город. Простой вопрос, где она?
      - Зачем она тебе?
      - Всё просто, мир сейчас весь в огне, наш город единственное место, в котором осталась жизнь. Я хочу узнать, почему?
      - Почему что?
      - Почему только тебе открылась эта тайна, почему ты, зная о глобальной войне, не предупредил других, может быть, ты убил здесь несколько месяцев назад чуть ли не полгорода. И самый главный вопрос: Почему этот город война прошла стороной?
      - Я не знаю ни одного ответа на твои вопросы, а на все твои фразы я могу ответить только одно - это твои предположения.
      - Хорошо, я задам тебе еще раз вопрос: Где книга?
      - Она в музее, но она не даст тебе ни одного ответа! - сказал я.
      - Её название?
      - Город - закат - вот настоящие название книги.
      - Хорошо, Угвандро проверит правда это или нет. Но ты молодец, правильно делаешь, что помогаешь мне. Такое поведение продлит твою жизнь на несколько дней. Поздравляю!
      Я молчал, я знал, что меня ждет смерть. Но вот, что меня интересовало, зачем ему нужна эта книга? Что он будет с ней делать, может быть, в ней действительно есть много ответов.
      Я сидел на кресле, мои ноги были связаны. Я думал, как мне выбраться отсюда. Он пообещал мне смерть, и он сдержит своё слово. Но я не хотел смерти, я хотел спокойной жизни. Это место и этот город - прокляты, но если бы я сюда не приехал год назад, то сейчас бы я был мертв. Ужасны были события несколько месяцев назад. Сотни смертей в один месяц, люди все сошли с ума, каждый убивал друг друга, а Джек был инициатором всего этого хаоса. Тогда я смог остановить его, мне помогли птицы, помогла сама природа. Но сейчас их нет, придется выбираться самому. Джек смог убежать, и уже через месяц он вернулся со своею девушкой с тупым именем Угвандро. Сейчас ему нужна книга, которую я тогда нашел в библиотеке, и узнал, что город сам вызывал людей со всех стран мира, чтобы те в свою очередь стали продолжателями жизни. Город выбирал их случайно, в этот список попал и Джек, он совершил в этом городе кровавые убийства. Зачем ему это было нужно, я все еще не понимаю. Главная цель для меня сейчас - это выбраться и недопустить повторных смертей. Может, я слишком высоко себя оцениваю, но если не я, то кто же?
      Вдруг в комнату, как сумасшедший ворвался мой похититель.
      - Я не понял, ты со мной играть вздумал? А? Отвечай! - кричал он.
      - Ты не задал ни одного вопроса - спокойно ответил я.
      - Где книга?! Где книга?! - истошно кричал он.
      - Она в музее, лежит на столе, ждет тебя.
      - Там? Там нет никакой книги! В твоем музее нигде нет этой книги. А, я понял, мы так шутим, мы так шутим. Моя шутка будет для тебя очень болезненной. Я еще раз, последний хочу заметить раз, тебя спрашиваю, где книга?!
      - В музее!
      - Хорошо, хорошо! Теперь шутить буду я, дружок! Я думаю, моя шутка тебе очень понравится! Угвандро вколи ему транквилизатор, пусть поспит, а я ему пока приготовлю сюрприз. Тебе он, Максим, очень понравится.
      Тень вколола мне какую-то дрянь и я уснул. Да, часто я теперь стал спать.
      "Наконец-то эта книга у меня. Моя книга. Я её никому не отдам. Я создал её, я её уничтожу - все беды из-за этой проклятой книги. Почему я убивал людей? Да потому что, эти люди зло и я буду искоренять таких людей, во что бы то ни стало! На этот раз мне Макс не помешает, он будет на моей стороне, и вместе с ним мы построим другой город. Город безо лжи, без фальши. Странно, а где листок с моим стихом? В этой книге его нет! У меня в кармане его тоже нет, что ж эта книга мне больше не нужна. Она бесполезна, ответ на все вопросы я зашифровал в стихе, но его нет. Стих у Максима, нужно разыскать его и выкрасть этот поганый листок, пока сам Максим не раскрыл все тайны этого города".
      - Доброе утро, малыш!
      - Доброе утро, дорогая! - сказал я.
      Эх, какая всё-таки у меня прекрасная девушка, чистая душой, отзывчивая, добрая. Я познакомился с ней полмесяца назад, и как будто наваждение, я влюбился в неё и она в меня тоже. Мы не могли протянуть и дня друг без друга. В этом страшном и ужасном месте я повстречал ту единственную, повстречал свою настоящую любовь. А какое у неё прекрасное имя - Натали, Наташа, Натусик! Мы любим друг друга. Как такое возможно, когда окружает тебя смерть, испытывать такое светлое чувство, как любовь? Всё просто: именно она помогла мне выжить здесь.
      - Максим, с тобой все в порядке? - спросила Наташа меня.
      - Да, а что? - спросил я.
      - Ну, ты какой-то странный, задумался о чем-то?
      - Да, милая, я задумался о тебе, о нашей встрече. Я очень рад, что мы вдвоём!
      - Я тоже рада, дорогой. Вот, смотри, протягивая какую-ту бумажку, - сказала Натали мне.
      - Что это?
      - Это стихи. Ты сам их написал? Если да, то почему такие грустные.
      - Нет, я их не писал, я их нашёл у одного человека.
      - У кого?
      - Честно, тебе лучше не знать кто это.
      - Секреты, секреты. И много ли у тебя секретов от меня?
      - Ни одного.
      - Так расскажи мне, чьи это стихи.
      - Хорошо, это стихи Джека, моего давнего друга, теперь уже врага. Он завёл город в пучину боли и горя.
      - Теперь всё понятно. Хорошо, что я никогда его не видела.
      - Это очень хорошо, я бы даже сказал, что это замечательно.
      - Вообще, зачем тебе эти стихи?
      - Я не знаю, лежат, пусть лежат.
      - Можно, я еще раз их прочитаю?
      - Зачем?
      - А вдруг в этих стихах какой-нибудь тайный смысл?
      - Ну, если хочешь, читай, дорогая.
      - Хорошо! - сказала Натали и стала читать их:
      Город-закат в наших сердцах,
      Мы те, кто его сотворил
      Прошлое жизни неси на руках
      Ведь смерть тебя ждет впереди!
      Смерть - это часть нашей жизни,
      Твоей и моей.
      Я делал добро, это помню,
      Сказав одно слово: "Убей!"
      Город-закат в моей памяти
      Был и есть.
      Это город, где нет жизни части,
      Вместе со мной он узнал слово месть!
      Город-закат в наших сердцах,
      Мы те, кто его погубил.
      Будущее жизни неси на руках,
      Ведь смерть тебя ждет впереди!
      - Ну, и какой ты тайный смысл нашла в этих стихах?
      - Пока никакого, но я постараюсь найти его.
      - Хорошо, буду ждать. Извини, но мне нужно идти.
      - Куда? Побудь со мной еще чуть-чуть, ну, пожалуйста.
      - Хорошо, всё ради тебя! - сказал я, и мы слились в поцелуи нашей любви.
      - Проснись, скотина, проснись и пой! - сказал похититель, - я приготовил для тебя сюрприз. Маэстро, фанфары! Догадаешься, что это за сюрприз, правильнее даже сказать, кто это?
      - Я же убью тебя, ты не думал об этом? - спросил я.
      - Нет! Ты не сможешь убить меня. Во-первых, ты связан, во-вторых, у меня твоя девушка...
      - Что? Я точно убью тебя, скотина, вот только появится у меня возможность ты заплатишь за всё с полна! Ты слышал меня? - истошно кричал я, - ты слышал?
      - Тише, тише, я не закончил. В-третьих, я уничтожу полгорода, если ты не скажешь мне, где книга. В-четвертых, за каждое плохое слово, я буду приносить по части тела твоей любимой. В-пятых, я изнасилую её, если не поможешь мне раскрыть секрет этой книги. В-шестых, у тебя нет выхода. У тебя нет помощи, просто у тебя никого нет в этом городе, кто смог бы тебе помочь. Для тебя друг и Бог - это я. Почему, я говорил выше.
      - Нет, нет - плача говорил я - нет, не убивай её, я сделаю всё, что ты скажешь.
      - Хорошо, где книга?
      - Я тебе сто раз говорил, что она в музее.
      - Неправильный ответ. Может быть, пальчик твоей Наташи освежит память?
      - Нет, не делай этого, я Богом клянусь, что она была там, я не знаю, куда она исчезла.
      - Хорошо. Я тебе верю. Эй, Угвандро, направляйся к тому месту, где жил Максим. Поищи, что-нибудь полезное там. А я пока, Максим, проведаю твою девушку. Тебе, какой пальчик принести? - с усмешкой сказал он.
      - Нет! Нет! Не смей, пожалуйста, не трогай её. Я тебя прошу, не трогай, - умоляюще говорил я.
      - Хорошо, я принесу указательный, - сказал он, и закрыл дверь.
      Я плакал, и произносил одни и те же слова: Нет, нет, нет...
      "Ночь. Какое число сегодня, я не знал. Я сбился со счету. Город, каким он был, и каким он стал? Ветер дул в лицо. Проходя по городу, я не встретил ни одного человека. Все закрылись у себя, спрятались от этого страшного мира. Началась гроза, пошёл дождь. Я, закрыв голову воротником, медленно шёл и думал о своих прошлых поступках. Они были ужасны, но они были, и как бы мне не хотелось забыть их, они будут преследовать меня всю оставшеюся жизнь. На деревьях листья были чёрные, травы не было, была голая земля, чёрная, птицы улетели отсюда. Всё живое исчезло. Этот город стал не местом жизни, не местом спасения людей, а местом смерти. Все остальные города были стерты с лица Земли, остался один наш город. Те люди умерли не мучаясь, а нас всех ждет мучительная смерть. Она неизбежна, это я точно знаю. Но всегда должен быть выход из ситуации, и он, наверняка, есть. Этот выход, как мне кажется, скрыт в моих стихах. Но неужели можно подумать, что я писал стихи, сам не зная о чем? На самом деле, так всё и было. Я был будто в трансе, я не владел своим сознанием, не понимал, что я делаю. Возможно, кто-то или что-то дало мне помощь. И мне, во что бы то ни стало, нужно воспользоваться этой помощью".
      Я сидел на этом проклятом кресле уже целый день. Я не знал, что делать, я не мог выбраться - верёвки были прочные и разорвать их я при любом желании не смог бы. Вдруг я услышал крики из соседний комнаты, это кричала Наташа. Я стал вырываться, пытаясь разорвать эти проклятые верёвки, но я не мог. Где та сила, которая помогала мне раньше? Оказывается, я беспомощен! Я не могу помочь даже своему близкому человеку! Не могу спасти его! Кто же я после этого? "Да я, скотина!" - закричал я. Тут же в комнату ворвалась Угвандро. "Что за крики?" - спросила она. Я молчал, только лишь посмотрел на неё презрительным взглядом. "Еще раз крикнешь, я вколю тебе три транквилизатора, понятно!?" Я молчал, и думал. Она ушла. Думал о себе, о том, что ждет меня впереди, останется ли в живых Наташа, насчет себя я давно уже всё решил. В комнату вошёл Джек, Джек он или нет, мне было всё равно, лично я его буду называть так.
      - Привет, вот тебе подарочек, - показывая мне отрезанный палец, сказал он.
      - ... - я молчал.
      - Что, менее разговорчивым стал, но про книгу ты мне всё равно рано или поздно скажешь.
      - ...
      - Не скажешь? Другой пальчик принесу. Хочешь другой?
      - Нет, - тихо сказал я.
      - Ну, вот видишь, какие хорошие пальчики у твоей Наташи. Ты сразу начинаешь говорить. Очень, очень хорошая у тебя девушка. Спокойная, только покричала немного, когда осталась без пальчика. Хочешь сказать мне, где книга?
      - Нет, я больше не отвечу ни на один твой вопрос.
      - Да? Ты уверен в этом?
      - У тебя нет ни одного доказательства того, что моя девушка жива, и, что там именно моя девушка. Пока я не увижу её, я не отвечу тебе ни на один вопрос.
      - Ты не увидишь её, и если даже увидишь, то только мёртвой.
      - ...
      - Тебя не волнует судьба твоей девушки?
      - ...
      - Хорошо! - сказал Джек и ушёл.
      Как красив Павел, не описать словами. Я познакомилась с ним два года назад. Статный молодой человек с карими глазами, высокий ростом, сильный, мужественный, широкоплечий, из вещей предпочитает деловой стиль, а какие у него красивые волосы. А главное он настырный и всегда добивается своей цели. Именно, благодаря этим качествам он добился меня. На тот момент у меня был молодой человек, мы с ним отдыхали в кафе. И тут к нам, точнее ко мне, подошел Павел и сразу же поцеловал меня в губы. Мой молодой человек встал и хотел ударить Павла, но Павел, предотвратив удар и, ткнув ему пальцем в сонную артерию, посадил обратно за столик. После он сам сел поближе ко мне и у нас завязался диалог:
      - Как зовут такую милую барышню?
      - Юля - сказала я, и улыбалась - спасибо вам огромное, что вы отключили его, а то он мне надоел.
      - Надоел собственный молодой человек?
      - Да, вы представляете, ни разу не подарил мне пышные розы, одни лютики, ромашки. Из золота тоже ничего, а что говорить про машину и, про квартиру. Что это за молодой человек такой, который не может порадовать собственную девушку? Говорит, что любит, а что мне его слова. Слова доказываются поступками, а он говорит мне, что у него нет денег. А разве это мои проблемы, что у него их нет. Пусть ищет, находит, занимает, да, что угодно. Ради своей любимой девушки мог бы и побегать.
      - А он, что не бегал, не занимал?
      - Вот именно, что занимал, бегал, работал на нескольких работах в две смены. А мне время уделить? Один раз в выходной, это ж надо? Я даже думаю, что у него, наверное, на работе любовница была.
      - Ну, а дальше.
      - Что дальше? Зарабатывал хорошо, но, видите ли, у него мать с отцом болеют, а мне от этого, что? Не жарко и не холодно. Он должен тратить все деньги на меня и только на меня, а тем его родителям, что? Не долго ведь им жить осталось, совсем чуть-чуть. А он нет, хочет продлить им жизнь. Ну, ни скотина ли?
      - Конечно, скотина! Для такой милой, красивой и доброй девушки мне бы ничего не было жалко. А вы хотите, чтобы я его убил?
      - А вы сможете?
      - Конечно, смогу, только попросите.
      - Хорошо убейте его, только у меня на глазах! - сказала я.
      - Я вижу вы очень интересная девушка, но для вас всё что угодно. Только взамен вы обязаны будете поменять своё имя на то, которое я вам предложу и делать все то, что я вам скажу. Вам я обещаю и квартиру, и дачу, и личный самолет, вообще всё, что захотите.
      -Я согласна, - с горящими глазами сказала я.
      Мы встали из столика. Павлик, как я позже узнала его имя, взял Алексея, моего теперь уже бывшего молодого человека и повел его к нашей машине, перед этим оставив 500 евро за наш ужин этому кафе. Он точно богатый и, главное, добрый подумала я, не то, что этот черствый Алексей! Мы вышли из кафе, и поехали куда-то.
      Приехали мы в какое-то тёмное место, кругом ни души, никого. Это был порт. Вода. Так красиво. Алексей проснулся, но не смог убежать от нас, мы связали его.
      - Что, что вы собрались со мной делать? - испуганно, говорил он.
      - Да так, ничего особого, просто я хочу отомстить тебе, вот и всё, - сказала я.
      - За что, за то, что я люблю тебя, и любил тебя всегда?
      - Любил? В каком это месте. Где машина? Где красивая одежда, в которой я должна ходить на вечера, и на театральные премьеры. У меня одни лохмотья, вот этой маячке уже две недели. Стыд и позор мне! Все нормальные девчонки купили новую модель, а я? И ты говоришь ещё, что любишь.
      - Любовь измеряется не деньгами, а отношениями двух людей.
      - У нас с тобой никогда ничего не было. Никаких отношений, я тебя никогда не любила.
      - Понятно. Убей меня, - опустив голову, сказал Алексей.
      - Ты хочешь смерти? Ты даже не будешь умолять меня и Павлика о том, чтобы мы сохранили тебе жизнь?
      - Нет! Убей меня.
      - Мы не будем тебя убивать, можешь идти домой, Алексей - сказал Павел, и развязал веревки.
      - Что ты, что ты делаешь, я хочу, чтобы он умер! - кричала я.
      - Нет, пусть идет. Алексей подошел к воде, посмотрел на своё отражение, посмотрел на меня, перекрестился, и упал в воду. Он умер. Я так была счастлива, что он хоть что-то сделал ради меня. Я подбежала к тому месту и увидела его тело, оно плавало в воде, оно было мёртвое. Но что меня огорчило, так это то, что не было крови. Я очень расстроилась, не такой я видела его смерть. Я думала, будут брызги крови, руки, ноги отлетят в разные стороны. Но ничего такого не было. Это единственный минус Павла, он не смог мне показать красивую смерть Алексея. Но в целом, он хорош, и он мне нравится, он сдержал своё обещание. Алексей умер. Я согласилась быть с ним, поменяла своё дурацкое имя Юля на нормальное - Угвандро. Спасибо, Павлу, он всегда такой выдумщик, такой веселый, и самое главное, добрый.

    7


    Kirara Улыбка Солнца     "Рассказ" Проза

      Улыбка Солнца
      
      ...От этого день становиться
       еще светлей...
      
      
      
      Бесконечный поток машин...
      Стайки людей переходящих дорогу...
      Постоянное мигание светофора...
      И ветер, несущий с собой запах свободы...
      - Девушка! Девушка, подумайте хорошенько! Ну, чего вы этим добьётесь! - назойливый голос мужчины в официальном костюме. Он стоит позади и размахивает руками, пытаясь что-то доказать. Собираются люди. Кто-то смотрит осуждающе, кто-то боится, кто-то жалеет, кто-то сочувствует. Но не было ни одного, кто бы ПОНИМАЛ.
       А та девушка стоит на бетонном карнизе, на крыше высотного офисного здания в сто этажей. И с высоты, внизу всё кажется таким ничтожным, грязным и бесформенным, что хочется ...
       А чего собственно тут можно хотеть? Изменить это? Смириться? Оставить? Полюбить?
       Ей просто хотелось свободы от всего. Как ветер, который гулял выше всей грязи, распоряжающийся сам собой и никем не управляемый. Может ли мечтать об этом обычный человек? Мечтать, наверное, может, а вот получить - нет...
       Ей очень хотелось стать ветром. Он пообещал, что всё будет так, как она этого захочет, если сделает лишь один шаг.
      -Девушка, прошу! Давайте договоримся. Чего вы хотите? - продолжал назойливый мужчина.
      -Именно. Я хочу...
      Один шаг...
      Ветер подхватывает взметнувшиеся пряди волос...
      Отблеск в расплывшейся луже...
      Крики людей...
      Темнота под закрытыми глазами...
      И наконец...
      -...Свободы...
      
      
      -Ууух! Какой ливень! - расстроено протянул паренек, хлопая входной дверью. Он принёс с собой свежий запах дождя и мокрого асфальта. А музыка ветра тихонько заиграла только ей известную мелодию, потревоженная потоком воздуха с улицы.
      -Ну да! Польёт и перестанет! - махнул рукой хозяин, не отрываясь от утренней газеты.
       В магазинчике цветов, располагающемся рядом с оживленным пешеходным переходом, царила непривычная для осени теплая и светлая атмосфера. На каждой полочке, подставке и любой другой поверхности росли в горшках, стояли в вазах и цвели самые разнообразные растения. Был и уютный диванчик, и длинная полукруглая столешница, подвешенная цепями к потолку, на которой громоздились свертки цветной оберточной бумаги и блестящие ленты, с логотипом из написанных в винтажном стиле букв "УС". Это значило "Улыбка Солнца" - название маленького цветочного магазина. Была одна особенная вещица в нем - большое старинное зеркало с человеческий рост в овальной металлической раме. Оно стояло у стены, скрытое вьющимися растениями, которые тщательно оплели его со всех сторон. Лишь самые любопытные лучи солнца, проникающие сквозь витрину, блуждали по зеркально-"зеленой" поверхности солнечными зайчиками.
       Хозяин, седовласый поджарый мужчина, порой отрывался от чтения газеты и наблюдал своими удивительно ясными голубыми глазами за работой паренька, усердно поливавшего цветы.
      -Скажи, Ярослав, что может быть интересного для молодежи в этой работе?
       Парень замер в задумчивости на несколько секунд, а потом, пожав плечами, ответил:
      -Не знаю, но для меня это как глоток свободы. Говорят, растения разумны, я думаю, что так. Они отражают или забирают эмоции, и порой кажется, все понимают. Мне просто нравится здесь. Да и деньги никогда лишними не бывают.
      -Вот оно как. Про растения верно говоришь. То-то я смотрю, кодонанта поникла от твоих горестных дум.
      -Это та, что с нежными листочками и белыми "граммофончиками"? Вроде бы, была в норме...
       Ярослав подошел к стеклянной витрине, где стоял горшочек с хрупким растением, чем-то напоминающим фиалку, и погладил листочки. А ведь именно когда он поливал ее, думал о том, что ему никак не удавалось встретить девушку, которая была бы его родственной душой. Что означали слова, он понимал мало. Но точно знал, что если действительно такая душа найдется, то Ярослав свернет горы, чтобы сделать ее еще счастливей.
       В перерыве он вышел на улицу и присел у витрины. Дождь наконец-то перестал идти, теплый ветер разогнал тучи, и солнце выглядывало в просветы. Большая лужа рядом с магазином отражала здания и кусочек неба. Ярослав поднял красный листок клена и положил его в воду, наблюдая и думая. Бывает такая задумчивость, когда вроде бы задумался, и вроде бы ни одной мысли нет.
       Тем было неожиданней увидеть на поверхности лужи отражающуюся трехцветную мордочку кошки. Большие зеленые глаза, не мигая, смотрели прямо на Ярослава. Парень поднял голову, чтобы увидеть животное, но оказалось, что перед ним никого нет. Лишь порыв ветра особенно усердно закружил листок в луже, поднимая рябь на поверхности.
       Показалось? Неужели так устал, что мерещатся кошки?
      Заиграла музыка ветра, и выглянул хозяин.
      -Говорят, на той стороне улицы произошел странный случай.
      -В наше время, да чтобы странный? Такое еще бывает?!
      -Одна девушка, стоящая на карнизе вон той высотки, буквально исчезла.
      -Может она спустилась и присела, а стоящим внизу показалось, будто испарилась.
      -Возможно, - протянул хозяин, - Только ее так и не нашли на крыше, при том, что оттуда никто не мог выйти незаметно.
      -Да, необычно.
       Парень поднялся и окинул взглядом улицу. Кленовый листок колыхался в луже и больше ничего странного. Кошек поблизости он тоже не увидел.
       В течение дня приходили клиенты, забирали заказы или просили посоветовать цветок в подарок, забегал жених, умоляя срочно придумать букет для любимой, чтобы та не расстраивалась из-за прежнего, пожеванного собакой. И все уходили довольные, с улыбкой. Ярослав каждый раз удивлялся, как хозяину удается так поднимать настроение каждому, кто приходил, даже если просто заглядывал из любопытства. Порой создавалось впечатление, что мужчина знает намного больше, чем могло показаться. Да и его необычный взгляд. Как отражение неба. Это замечали все.
       Вечером, Ярослав осматривал цветы и прибирался, ловко орудуя разлапистым веником. Когда он выметал из-под дивана мусор, неожиданно две белые пушистые лапки вцепились в прутики веника. Парень вытянул его и посмотрел на игривую мордочку кошки, которая тут же ринулась бежать.
      -Это же ты приходила ко мне днем! Как сюда-то забралась? Иди ко мне, неуловимое создание!
       Но кошка даже и не думала идти в руки, ни на вкусный кусок колбасы, ни на кис-кис, а тем более, когда за ней начали бегать. В попытках достать ее с высокой полки веником Ярослав не преуспел, а лишь добавил себе хлопот, задев стоящее за растениями зеркало, которое не преминуло воспользоваться возможностью упасть. Только быстрая реакция спасла парня от неминуемой катастрофы, и он успел подхватить оказавшееся неожиданно тяжелым зеркало и приставил его обратно к стене.
       Облегченно выдохнув, и помахав своему испуганному, и встрепанному отражению, он собрался отойти, как вдруг в зеркале увидел девушку. Светлые волнистые волосы, легкое платье. Она быстро прошла, опустив голову.
       Ярослав обернулся и заметил лишь, как кошка шмыгнула в приоткрытую дверь.
       А где же девушка? Она должна была быть в магазине или рядом с витриной, чтобы отразиться в зеркале.
       Он вышел на улицу, но убедился, что и там нет загадочной девицы. Все шли, укутавшись шарфами, в плащах и под зонтами. Не могла же она испариться! Неужели привиделось ...
       Чувствовал себя Ярослав хорошо, ничего не болело и не ломило, нигде не падал и не ударялся в последнее время. Так почему, ему все больше начинало казаться, что происходило что-то странное?
      
       На следующий день, Ярослав пришел пораньше на работу и не спеша начал готовиться к открытию. Вытащил из-под прилавка оставленную хозяином вчерашнюю газету, чтобы переложить, и тут его взгляд скользнул по маленькой фотографии внизу страницы: там была девушка со светлыми волосами и в летнем платье. Заметка гласила:
       "Массовая галлюцинация или исчезновение девушки? Очевидцы утверждают, что видели собственными глазами, как молодая девушка шагнула с бетонного карниза высотки недалеко от крупного центра и исчезла в то же мгновение. На месте предполагаемого происшествия побывала полиция, и ничего подтверждающего слов очевидцев, не нашла, как не оказалось там и девушки. Что же это могло быть..."
       Парню тоже очень хотелось знать, что это было, тем более, на фотографии, пусть и плохого качества, точно угадывалась девушка, которая отразилась в зеркале. Он слышал, будто иногда души мертвых ходят через зазеркалье, но тогда получалось, девушка мертва. И почему она пришла к нему, тому, кто видел ее первый раз в жизни? Все это было более чем странно, а в мистику верить не очень хотелось, как и в то, что ему мерещатся странные вещи. Это подтвердилось, когда он, снова заметив знакомую кошку в магазине, указал на нее хозяину, а той и след простыл. Хозяин еще с юмором сказал:
      -Если здесь была кошка, я почувствовал бы это первым, ведь моя аллергия весьма чутка к ним!
      
      
       Всю неделю Ярослав замечал присутствие хитрого животного, которое каждый раз неизвестным образом пробиралось в магазин и оставалось невидимым для всех, кроме него. Он уже успел даже примириться с этой странностью. А после выходных, придя снова немного раньше, Ярослав увидел трехцветную кошку, сидящую неподвижно перед большим зеркалом. Казалось, она не замечала присутствия человека, и пристально смотрела вперед.
      -Попалась!
       Парень встал рядом с кошкой, перегораживая путь к отступлению. Животное лишь нетерпеливо дернуло хвостом и шкуркой. Он, обескураженный такой несопротивляемостью, проследил за взглядом кошки, и обомлел. В зеркале, рядом с его отражением стояла та самая девушка, с фотографии в газете. Ее глаза, казалось, были полны смешинок, а на губах играла легкая улыбка.
      -...Надо же, мне впервые говорят что я "попалась"... - слова, будто прошелестели тихим ветром, который обычно гуляет среди зеленых крон деревьев и играет с легкими листьями.
       Ярослав перевел взгляд на кошку, потом на зеркало, и снова обратно. Происходила нестыковка в отражениях, причем очень сильная.
      -Ты умерла?
      И вновь шепот ветра:
      -...Что ты, нет... меня обманули..., нашептали..., закружили..., заключили, и я здесь теперь...
      -Кто ты?
      -Не бойся, я такая же, как и ты... Просто учусь владеть своей силой...
      -Ты человек? Живой?!
      -...Вполне живая...
       Шелест ветра словно хохотнул, девушка в отражении мягко кивнула головой.
      -Тогда как...
      -Я отражаюсь в зеркале, но меня нет перед ним? Кошка - мой проводник, а я ветер свободы...
      -А почему?
      -Потому что так я хотела. Хотела свободы. Правда, представляла ее, как видишь, немного не точно. Я не смогла вернуться. Но нашла это зеркало, и нашла тебя...
       Ярослав окончательно перестал понимать, что происходит.
      -Я сплю, да?
       Уже повернувшись, чтобы уйти, он услышал снова шелест:
      -Ты можешь помочь мне, даже если не веришь... Сегодня, на закате, поймай этим зеркалом улыбку солнца...
      -Что?
       Когда он посмотрел в зеркало, там было лишь его удивленное отражение. Ни кошки, ни девушки.
       Весь день Ярослав ощущал себя не от мира сего. Из рук валились ручки и листья, пару раз на автоматизме обрызгивал из пульверизатора посетителей, а после пытался упаковать цветочный горшок в салфетки, вместо оберточной бумаги.
      -Ты какой-то рассеянный сегодня, - заметил хозяин, выхватывая на всякий случай у парня лейку, видя, что пришли новые клиенты, - Что-то случилось?
      -Нет, ничего нормального, - ответил он.
      -В смысле, ничего особенного?
      -Э, в смысле, все нормально, я оговорился.
      -Ну, если так, то отбери самые свежие розы, а я приму клиентов.
       Ярослав пошел в подсобку. Что-то он действительно был рассеян. Последние слова девушки машинально прокручивались снова и снова в голове. Определенно, они были в какой-то степени бессмысленны, но его не оставляла в покое мысль, о возможности оказать помощь. Если от него и вправду зависело что-то, то почему бы не попробовать?
       Оставшись после окончания рабочего дня, он подошел к зеркалу. Зеркало как зеркало, стояло себе и отражало проходящих мимо витрины людей. Солнце было где-то далеко за облаками, и казалось, не собиралось выглядывать. О каком его отражении могла идти речь? Да еще и не просто, а улыбки? Что это вообще за улыбка?
       Подтащив зеркало поближе к витрине, Ярослав замер в ожидании. Закат должен был уже начаться. Какое-то время ничего не происходило. Он даже успел заскучать.
      -Вот так всегда, - протянул он, глядя на темнеющее небо.
       И тут, бесшумно вынырнувшая откуда-то из-за горшков с цветами кошка подбежала и уселась перед зеркалом. Тучи на небе словно ускорили свой бег, образуя просветы, и последние лучи солнца потянулись к земле. По крышам многоэтажек, скользя по зданиями, свет упал на зеркало в маленьком цветочном магазине.
      -... Нарисуй улыбку на зеркале... - раздался рядом шепот.
       Ярослав, придерживая одной рукой раму, пальцем другой прочертил дугу по зеркальной поверхности. Невидимая линия впитала солнечный свет, и стало казаться, будто зеркало улыбается теплой улыбкой.
       Вспыхнули искорками скрывшиеся лучи, и небо окрасилось в рыжеватый цвет. Улыбка в зеркале исчезла, вернув обычное отражение. А мимо витрины, подняв голову к небу, шла светловолосая девушка в летнем платье мимо одетых по-осеннему людей, которые удивленно поглядывали на нее. Она, не останавливаясь, повернула голову и помахала рукой. Её веселая улыбка и серые глаза лучились счастьем, как будто у нее внутри было маленькое солнышко.
       Музыка ветра у входа заиграла, потревоженная шаловливым сквозняком, который проник через приоткрытую дверь.
      -...Спасибо что подарил свободу... Мы еще увидимся, когда придет время. Помни об улыбке солнца, она всегда в твоем сердце...
       Шепот стих, и Ярослав осознал, уже некоторое время стоит затаив дыхание. Удивление, неожиданность, радость и ощущение, что все будет как надо - царили в его душе.
       Говорят, улыбка солнца дарит свободу? Определенно, Ярослав был уверен в этом. И когда видел, как хозяин маленького цветочного магазина дарил каждому посетителю радость своей "Улыбки Солнца", понимал, что мир прекрасен, несмотря на все свои несовершенства.
       А старинное зеркало, незаметно стоящее среди зеленых растений, продолжало ловить солнечных зайчиков и превращать их в улыбки.
      

    8


    Zealot В сто раз     "Статья" Мистика


       Яростный осенний ливень заливал бедный еврейский квартал Берлина. Война не дошла до столицы, стены домов не были покрыты пробоинами от снарядов, их не щербил винтовочный огонь, и, тем не менее, эта часть города представляла особо печальное зрелище. Из-за непогоды на улице уже темно, хотя было лишь пять вечера. Окна мёртво пялились на залитую дождем улицу - газ необходимо экономить, и даже свечи мало кто мог себе позволить. Где-то внутри этих шатких строений люди, кряхтя, перетаскивали тазы по полу, подставляя их под всё новые и новые струйки, весело журчащие с прохудившихся потолков. Бесчисленные щели в потолке набухали темными каплями, вода размывала любые затычки, грязь, глину, краску, солому, смолу - всё, чем горожане пытались залатать дыры в своем доме, - и падала на пол, где и собиралась полусгнившими тряпками. Каждую осень под низким берлинским небом разыгрывалась одна и та же невеселая трагикомедия.
       Погруженная в свои мысли, Сара медленно шла по мокрой мостовой, зачерпывая туфлями воду из луж. Они давно насквозь промокли, как и вся другая одежда, но девушку это мало занимало. Своим зонтом она прикрывала в основном футляр со скрипкой, позволяя темному платью еще больше темнеть от воды. Она любила подобные осенние прогулки под дождем, когда обычно многолюдные и шумные улочки еврейского квартала пустеют, обычная грязь на мостовых смывается могучими потоками, а из окон не доносятся шум и ругань. Она медленно шла, разглядывая потемневшие деревянные двери с еле заметными футлярами мезуз. Весь город казался вымершим, и лишь изредка в темных окнах появлялся и тут же пропадал огонек свечи, словно привидение решили посмотреть на молодую девушку, не боящуюся намокнуть под ливнем.
       Дойдя до своего дома, Сара остановилась, словно задумавшись о чем-то, потом закрыла зонт и зашла внутрь. Дом встретил ее запахами сырости и керосина, источаемого старой лампой.
       На первом этаже располагалась часовая мастерская. Здесь, как обычно, сидел отец - невысокий, лысоватый мужчина с вечным следом от увеличительного стекла в глазу. На секунду оторвавшись от сложного часового механизма, он поприветствовал дочь кивком и снова углубился в сплетение шестеренок. Дочь кивнула в ответ. Она хорошо знала -- отца отвлекать нельзя.
       Раскрыв зонтик и поставив его у входа на просушку, Сара зашла в кухню. Здесь было жарко -- мама опять что-то готовила. Еле видимая из-за клубов пара, она улыбнулась и помахала дочери рукой.
       - Ты опять гуляла под дождем, золотце? Сколько раз тебе говорить, что и одежду надо беречь, и здоровье. Переодевайся немедленно и приходи ужинать.
       - Я не голодна, мама.
       - Ты каждый раз это говоришь. А ну быстро иди.
       Наверху, в теплой уютной комнатке, Сара быстро переоделась в серое домашнее платье, положила футляр со скрипкой и прислушалась. Поняв, что к ней никто не поднимается, она достала из-под подушки резную шкатулку и вышла из комнаты. Она знала -- мама вспомнит о ней не раньше чем через полчаса, и надо воспользоваться этим временем.
       Поднявшись по лестнице на чердак, она растянулась возле небольшого мутного окна и открыла шкатулку. В ней лежали фигурки. Небольшие, одетые в красивые костюмы, вышедшие из моды самое малое сто лет назад, они лежали на дне шкатулки и мёртво таращились вверх крохотными глазками. Невозможно было определить материал, из которого они сделаны - слишком легкий для металла, слишком тяжелый для дерева, не имеющий керамического блеска. При этом свет играл на лицах фигурок ярче, чем играл бы на них, будь они вырезаны из дерева. Пожалуй, сторонний наблюдатель решил бы, что фигурки из плоти, как я или вы, читатель, если бы его разум сразу же не отбросил эту мысль, как совершенно невозможную.
       Аккуратно вытащив фигурку, отличавшуюся среди прочих военной выправкой и безупречно поглаженным костюмом, Сара поставила ее на пол. Фигурка стояла, преданно пялясь в полумрак чердака. Сара задумчиво поглаживала ее по голове, периодически заглядывая в шкатулку.
       Она нашла шкатулку давным-давно, в их прежнем пражском домике, еще до переезда. Та валялась в кладовке среди кучи хламья, забытая и никому не нужная...
       Маленькая Сара быстро разобралась с правилами игры. Находясь в шкатулке, фигурки замирают и лежат в тех же позах, в которых их туда отправили. Если извлечь одну фигурку, она будет стоять, словно вкопанная, лишь изредка переступая с ноги на ногу, достаточно редко, чтобы сторонний наблюдатель списал эту на игру воспаленного воображения. Две фигурки же начинают Играть.
       Если они однополые, то обычно отправляются в путешествие, исследуя окружающие земли. Игрока не замечают, даже если он будет водить пальцами у них перед носом. Если повернуть их, они на секунду замрут, а потом снова отправятся вперед, куда глядит лицо, как ни в чем не бывало. Так их можно водить кругами довольно долго, пока они в отчаянии не падают на пол и не отказываются двигаться. Обычно Сара после этого убирала их в шкатулку.
       Вот Сара наконец приняла решение, и вытянула даму, наряженную в платье с кринолином. Военный немедленно оживился, вытянул и без того идеально ровную спину и промаршировал к даме. Та отвела взгляд и хихикнула.
       Как-то раз родители уехали, оставив Сару одну на целый день. Она вытащила все фигурки и расположила на столе. Игра такого количества фигурок оказалась чрезвычайно интересной и занятной. Фигурки дрались, душили друг друга, встречались, расставились, творили многие другие вещи, которые многие бы посчитали непозволительными. Именно тогда Сара потеряла Губернатора -- смешную толстую фигурку в черном душном костюме. После расставания с одной из фигурок он долго стоял на краю стола, а потом прыгнул вниз, смешно растопырив руки. После этого Сара сильно испугалась и немедленно сложила все фигурки обратно. Они долго шевелились и скреблись там, пугая хозяйку -- что, если они не успокоятся никогда? Но поздно ночью, наконец, всё стихло. Но Губернатор потом так и не ожил, сколько Сара его не трясла. Пришлось похоронить под раскидистой липой.
       Сара вынула из шкатулки фигурку высокого молодого мужчины с вечно недовольным лицом и поставила рядом с первыми двумя. Нигилист долго стоял, поглядывая на счастливую пару, и только лицо его становилось еще более недовольным. Сара аккуратно взяла Военного и повернула на сто восемьдесят градусов. Дама грустно смотрела на него, пока к ней не подошел Нигилист. Они принялись о чем-то болтать, смешно изображая человеческую речь, -смутно знакомую, как иностранный язык, слышимый сквозь сон, - а Военный продолжал стоять, честно глядя в стенку.
       Сара рассматривала происходящее, лежа на животе и болтая ногами в воздухе, и не замечала, что дождь давно кончился, а по городу разгорается зарево десятков тысяч факелов, двигающихся по улицам огненной рекой.
       -----------------------------------
       Смычок медленно, плавно ходил по струнам. Каждое движение рождало в голове новый образ. Сара думала о далеких степях, что питают собой горькие сухие травы. О людях, которые там живут, об их древнем нечеловеческом знании, что нашептывает сама степь, о шепоте песка под корнями травы, свидетельствующем о приближении бури. Об огромных, ярких звездах, сияющих по ночам, о степных людях, проводящих жизнь в войне и размышлении... Скрипка взяла чуть повыше, и на смену степи пришел другой образ, пахнущий горечью расставания. Маленький городок, древний вокзал, параллельность рельс, уходящих далеко-далеко и зовущих за собой, на край неба..
       - Ты опять замечталась, - услышала Сара. Учитель смотрел на нее с доброй улыбкой. - Тебя невозможно дозваться, когда ты играешь.
       - Извините, - ответили Сара, опуская смычок.
       - Ничего. Ты играешь все лучше и лучше. Приходи послезавтра.
       Распрощавшись с учителем, Сара вышла на улицу. Домой ей не хотелось. Подумав, она отправилась в заброшенную часть города. После окончания войны, когда деньги начали ходить миллиардами, но на них нельзя было купить даже буханку хлеба, многие съехали оттуда. Поначалу в богатых домах играла громкая музыка, смеялись гости, лилось шампанское рекой, и чем печальнее были новости с фронтов, тем беспечнее становились жильцы, словно победа зависела от того, насколько сильно они развлекаются. Затем часть жильцов съехала, часть сгинула, все ценное из домов вынесли, дома печально смотрели друг на друга выбитыми ставнями, а горожане старались не появляться там без особой нужды.
       Один дом как-то особенно быстро обрушился от времени. Говорят, он был построен безумным архитектором, жившим здесь когда-то. Он пил абсент и силился победить пространство и время. Он умер, а от его домов остались лишь лестницы, тянущиеся ввысь в бессильной попытке ухватить небо.
       Сара уселась на краю обвалившейся лестницы, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Город остался внизу. Множество домов, притертых друг к другу, изобилие разноцветных крыш... С такого расстояния не доносились шум и вонь улиц, и город казался почти красивым. Здесь не было прохожих, и тишину нарушало только карканье ворон, полюбивших этот пустынный участок города.
       Сара заметила внизу какое-то движение. Два человека, мужчина и женщина, шли по мостовой. Их возраст почти не угадывался из-за выражения страдания, застывшего на лицах, одежда была чудовищно грязна, а походка неуверенна. Это были осколки прошлой войны, которых часто можно было встретить то тут, то там. Война отняла у них всё, оставив лишь вечное скитание, голод, холод и оскорбления.
       Пара почти поравнялась с Сарой, когда за ними из-за угла показалась дюжина крепких молодых парней, одетых, как на подбор, в рабочие брюки из грубой ткани и черные рубашки. Быстро догнав бездомных, один из парней ударом под колено повалил мужчину и начал его избивать.
       С громким карканьем взметнулась стая воронья, разлетаясь в разные стороны. Последующие события разворачивались в полном молчании, словно под водой. Слышны были лишь глухие звуки ударов и глухое дыхание. Избиваемые не пытались защищаться, лишь закрывали голову руками. От нападавших тоже не было слышно ни криков, ни ругательств, лишь унылое омерзение на лицах, словно они делали неприятную, но нужную работу.
       Нападавшие исчезли так же быстро, как и появились. На брусчатке остались лежать два тела. Они не шевелились очень долго, минут пять. Потом слабо заворочался мужчина. Опершись на руки, он поднялся, покачиваясь, потом встал и подошел к женщине. Ты не шевелилась. Мужчина потряс ее за плечо, потом начал поднимать, поддерживая за руку. В каждом его движении чувствовалась бесконечная любовь и нежность, словно он не жестоко избитый бездомный, а молодой офицер, танцующий свой последний танец перед отправкой на фронт. Та поднялась, покачиваясь и хватаясь за его плечи. Постояв две минуты, мужчина и женщина взялись за руки и продолжили свой путь. Сверху два внимательных глаза смотрели на перемазанные бурой засохшей кровью и грязью руки, крепко стиснувшие друг друга.
      
       Чердак. Сара опять лежит на полу, разглядывая фигурки. На этот раз она вытащила пять штук. Военный, две дамы, одна уже знакомая нам, другая на вид помоложе и покрасивей, толстый чиновник с вечно брюзгливым выражением лица и бородатый мужчина в костюме капитана.
       - На эти игрушки ты обращаешь внимание больше чем на людей, - раздается голос из дальнего темного угла.
       - Возможно, - беспечно отвечает Сара.
       - Мне все же кажется, что это неправильно.
       - Знаешь, все в мире было создано с какой-то целью, в том числе и эти фигурки... Я и пытаюсь понять, с какой именно.
       Чиновник прогуливался под руку с одной из женщин. Военный пытался подойти к ней, но каждый раз натыкался на палец Сары.
       - И что же он хотел сказать этой шкатулкой?
       - Возможно, что по-настоящему имеет смысл только то, что не кажется смешным, будучи уменьшенным в сто раз.
       Из полумрака чердака раздается вздох и шелест больших крыльев.
       - Я скоро ухожу. В этот раз я ухожу навсегда. Мы больше не увидимся, Сара.
       Молчание. По полу катаются Военный и Капитан, тщетно пытаясь задушить друг друга.
       - Грядет новая война. Гораздо более страшная и жестокая, чем прошлая. Здесь скоро будет очень много жестокости и смертей. Будущее пахнет смертью, разве ты не слышишь?
       - Слышу.
       Молчание.
       - Слушай, Израиль.... - пробормотала Сара. - ...И воспылает гнев Господа на вас, и заключит Он небеса, и не будет дождя, и земля не даст своего урожая, и вы исчезнете вскоре с доброй земли, которую Господь даёт вам... А ты что, не любишь смерть?..
       Молчание, вздох, шелест крыльев.
       - Странно. Ну... тогда пока?
       Взмах крыльев поднял порыв ветра, разметав по чердаку горькую труху старых трав. Сара собрала фигурки и задвинула шкатулку за большую пыльную картину. Из люка в полу показалась недовольное лицо матери.
       - Сара, ты опять сидишь на чердаке? Я же говорила, здесь можно простудиться! Иди есть немедленно.
       - Хорошо, мамочка! - Сара широко улыбнулась и побежала вниз.
      
      

    9


    Аксенов М.Я. Заяц и веретенца     "Рассказ" Мистика, Сказки

    ...и было у царя три сына: храбрый Лев, могучий Вепрь и косой Заяц. Первые два - сильные да отважные, а младший... да что говорить: Заяц ― он и есть Заяц. Пришло время старику-царю помирать, а ему неохота белый свет покидать, с солнышком расставаться. Позвал он сыновей и наказывает: кто силой ли, хитростью ли отведет от него смерть - тому и царством владеть. А старый царь ему советником станет.
    Лев наточил свой верный меч-кладенец, оседлал коня и поехал на восход, чтобы смерть сбороть-победить, на веревке к отцу притащить и бросить в темницу каменную на веки вечные. Вепрь сунул за голенище нож, взял мешок денег, нагрузил воз добра и отправился на полдень, в страны южные, дальние за молодильными яблоками. А Заяц кинул за спину легкий лук, за пазуху - краюху хлеба, хотел взять коня ― не пошел под ним конь. Тогда младший царский сын потянулся, встряхнулся, подпоясался и побежал по неторной дороге на закат от дворца.
    Лев скакал три дня и три ночи и приехал на поле битвы. Сквозь пыль и копоть летели искры из-под мечей, свистели стрелы, и копья роняли тяжелые алые капли на вытоптанную траву. Ветер поднимал рев и грохот битвы до облаков, стон раненых плыл над самой землей, и день уже клонился к концу. Привстал Лев на стременах, пришпорил коня и бросился в самую гущу. Много народу сразил его ясный меч, пока не переломился, и последнее, что услышал Лев, падая в пыль на закате, был то ли шелест травы, то ли шорох опавших листьев:
    ― Смертью смерть победить хотел? Дурачок. Ты только сделал меня сильнее.
    Вепрь добрался до порта, купил корабль и отплыл в страны дальние, страны дикие; продавал-покупал, трюмы забил золотом, но не смог купить для отца молодильных яблок: чужеземный султан запросил за них тридцать лет жизни. Не хотел Вепрь столько лет султану служить и решился на дело черное. Темной ночью забрался в тайный султанский сад и полез на заветную яблоню в самом дальнем углу. Ярко горели ее мелкие яблочки при свете звезд, как елочные фонарики. Засмотрелся Вепрь, оступился и повис на ветке. А та возьми да и сломайся: шум, треск, стража с фонарями и топорами со всех сторон бежит. Упал Вепрь на траву, сверху его ветка тяжелая придавила. Лежит, не дышит. А султан из окошка пальцем показывает, как его в веревки вязать, в железо ковать, чтобы казнить спозаранку на потеху толпе, ворам в назидание.
    Сидит Вепрь в мешке каменном, по богатствам своим скучает, по отцу-старику, и слышит как будто голос из-за стены:
    ― Хотел обмануть смерть? Дурачок. Ты только сделал меня хитрее.
    А Заяц косой бежал, бежал по дороге, заросшей бурьяном, и только солнце у горизонта и барабанщики-дятлы слышали его дорожную песню:
    В окна барабанит дождь,
    Смерти нет, пока живешь.
    Думаешь, последний вздох?
    Ты живой, ты не подох!
    Страх и муки ― это жизнь,
    Так что знай себе держись.
    А закончишь помирать ―
    Будет некому узнать.
    День бежит Заяц, второй, со счету сбился, дорога превратилась в узкую тропку среди болот, вот-вот потеряется. Прыгает Заяц с кочки на кочку, думает: "Где тут, в глуши, смерть искать?" Неровен час, сама его сыщет. Тем временем кочки пропали, болото совсем топким сделалось, мокрый мох под ногами колышется, на нем ― только клюква да елочки махонькие, да лес вдалеке чернеет. Устал Заяц ― еле дышит, через шаг спотыкается, ноги по колено в жижу проваливаются, а сесть или лечь нельзя: замерзнешь, заснешь, засосет трясина, и не заметишь. И ладно бы своя жизнь, но отца-старика жалко да подданных его счастливых. Что если братьям не улыбнется удача? Она и так, говорят, обычно неласкова, да еще и смерти боится больше всего на свете.
    Вздрогнул Заяц. Пока по кочкам скакал да брел по болоту, успело стемнеть, и в свете луны ему показалось, что у далекой опушки танцует прекрасная девушка. Моргнул ― и нет никого, только волки завыли слева, потом справа и сзади. Воют, зубами клацают ― в трясину идти боятся. Подхватился Заяц и побежал, но почти у самой опушки споткнулся и полетел головой вниз прямо в болотное озерцо, в сердце трясины. Руками взмахнул и пошел ко дну ― без плеска, без брызг, только луна ухмыльнулась нехорошо своему отражению да волки сели в кружок вокруг ровной, как зеркало, лужи и в один голос завыли, оплакивая легкий обед.
    Очнулся Заяц на лавке под одеялом. В углу прялка жужжит, и старческий голос поет-приговаривает:
    ― По болоту пойдешь ―
    Пропадешь.
    В темный лес попадешь ―
    Не уйдешь.
    Не туда повернешь,
    Путь назад не найдешь,
    Пропадешь.
    Будь ты плох иль хорош,
    Хоть на принца похож,
    Коли жить невтерпеж ―
    Пропадешь.
    Привстал Заяц, стал оглядываться. Комнатка маленькая, темная, печь в пол-избы, стол, лавка да прялка. В печи огонь горит, да лучина на столе еле теплится. А за прялкой сидит старуха горбатая: лицо серое, с бородавками, кожа складками, ногти как когти, да в нижней челюсти два зуба торчат. Лунный свет из окошка серебрит ее волосы, паклю нечесаную; в глазах поблескивает.
    ― Здравствуйте, бабушка, ― поклонился Заяц.
    ― Лежи, ― она махнула рукой, и Зайца словно прижало к лавке. ― Зачем пожаловал?
    Заяц подумал ― неудобно было про отца рассказывать, как будто отец чего-то запретного хотел, но врать он сроду не мог, поэтому скосил глаза в пыльный угол и пробормотал:
    ― Царь-батюшка послал. Надо ему смерть отвести-обмануть.
    Усмехнулась старуха.
    ― Обмануть, говоришь? ― и нитку на прялке поддернула, так что у Зайца сердце в горле затрепетало.
    Страшно ему стало.
    ― А ты, бабушка, кто будешь? ― спрашивает.
    ― Много будешь знать... ― хмыкнула бабка и завертела веретено, забормотала:
    ― Много ходит глупый люд
    Там и тут.
    Их могилы не найдут,
    Не найдут.
    Если много будешь знать,
    Нос совать, воровать ―
    Век отцовского двора
    Не видать.
    Под ее зловещий шепот Заяц не заметил, как задремал, и проснулся глубокой ночью, когда луна поднялась высоко. В избе была тьма, старухи не было видно. Он выглянул в окно ― на залитой призрачным светом поляне плясала давешняя прекрасная девушка. Вокруг нее струился туман, белые руки плели из него узоры, от которых трава покрывалась инеем. Заяц не мог отвести от нее взгляд. Завороженный, он клонился все ближе к окну и, наконец, ткнулся лбом в стекло. По поляне пошел звон, и незнакомка исчезла, а в ушах зашелестело:
    ― Если много будешь знать, нос совать...
    Почему-то Зайцу опять стало жутко. Он закутался в одеяло и спрятался в угол за печкой. По комнате зашаркали ноги, старуха искала его, двигала лавку, стол, подошла было к печке, но тут прокукарекал петух, и все стихло.
    Стукнули дрова, забурлила вода, запахло хлебом.
    ― Ладно, вылезай, косой Заяц, ― позвала старуха. ― Видно, не зря тебя так кличут, коли от верной смерти схорониться сумел.
    ― А ты откуда знаешь, бабушка?
    У Зайца от голода давно сводило живот. Он еле сдержался, чтобы не схватить со стола краюху, но вместо этого тихо спросил:
    ― Можно поесть? ― и присел на край табуретки.
    ― Молодец, ― пробурчала старуха. ― Люблю воспитанных, уважительных. ― Ее глаза вдруг блеснули, как при свете луны, и она забормотала: ― Кто мой хлеб без спросу съест, украдет ― тот на свет из наших мест не уйдет...
    Заяц глянул в окно ― все заволокла белесая мгла.
    ― Так вроде петух кричал? ― удивился он. ― Должно быть утро?
    ― С чего бы? ― проворчала старуха. ― Ешь свой хлеб и не лезь, куда не просят. А сослужишь мне три службы ― я тебя из болот выведу, а может, еще чем-нибудь помогу.
    Заяц наелся, разомлел, осмелел и хотел было спросить про красавицу, что танцевала, но старуха уже сидела за прялкой и бормотала себе под нос. Жужжит, жужжит прялка, хозяйка поет о битвах кровавых, а нитка у нее в руках возьми да и порвись с тихим звоном. Старуха фыркнула так, что Зайцу опять захотелось за печку спрятаться:
    ― Вот твоя первая служба. Пойдешь на болото... ― и сует ему в руки веретено с оторванной ниткой. Только сунула ― веретено у Зайца из рук вырвалось и за порог укатилось, один кончик нитки в руке остался. ― Найдешь веретенце и назад ко мне принесешь. А не принесешь, ― она отвернулась и зловеще хихикнула, ― пожалеешь. Ой, как пожалеешь.
    Сказала, накинула черный плащ, взяла в сенях косу и выскочила за порог. Заяц вышел, оглядел луга и болота ― а старухи не видно нигде. Подивился он, куда она подевалась, а делать нечего, надо службу служить. Подобрался он, подпоясался и побежал по нитке за веретенцем. Бежит, тянет нитку к себе, а она вроде к себе его тянет. Кругом туман, мелкая морось и тишина, только вороны каркают. И чем дальше Заяц в болото бежит ― тем сильнее его нитка тянет, так и норовит затянуть в трясину. Он вспотел, в грязи извозился, руки ниткой порезал до крови, тянет изо всех сил, а ноги по илу оскальзываются, и уже волочет его сила неведомая за тонкую ниточку по кустам и осоке в самую черную трясину. Глядь ― за болотом, у дальнего леса ― та самая девушка машет рукой. И сразу туман пошел клочьями, и грязь на болоте подмерзать стала.
    Целый день скакал по болоту Заяц, измучился, платье придворное изорвал, руки-ноги дрожат; а никак не может найти веретенце.
    "И зачем оно старой сдалось? ― размышляет. ― Бросить бы все, да домой, в тепло, к отцу с братьями". ― Но тут Заяц вспомнил, зачем отец посылал, и что негоже возвращаться назад с пустыми руками, да еще совестно стало, что обещал старухе ― и обманул. Да и жаль ее стало, где ей еще веретенце найти, а без него ей, небось, скучно век коротать. Вот уж вечер настал, ночь обняла землю, луна вылезла слегка на ущербе. У Зайца руки-ноги дрожат, в ушах звенит от усталости, и слышится ему будто песня. И словно вдесятеро сил у него прибавилось, рванул он тонкую нить, аж зазвенела, и увидел, что ведет она в черное озерко посередь болота. Набрал Заяц побольше воздуха, нырнул в озеро ― а там не веретенце, а будто старший брат его, Лев, лежит под корягой, нитка его всего опутала, примотала к коряге, он уж и посинел весь.
    "Откуда здесь братец Лев?" ― подумал Заяц, но делать нечего, стал он тянуть его вверх. Тянул, тянул, последнюю кожу с рук ободрал, перед глазами круги красные, хочется бросить ― а он не бросает. И песня в ушах словно сил ему прибавляет. Долго ли, коротко ли ― вытянул Заяц старшего брата из озерца, проверил, что дышит, взвалил на плечо и потащил к старухину дому. Как добрался, как спать завалился ― утром не вспомнил. А под подушкой нашел старухино веретенце, и нитки на нем было вдвое против вчерашнего. Почесал Заяц в затылке, подумал о брате, но вспомнил старухино наставление и спрашивать не решился. Только плеснул он воды в лицо ― старуха и объявилась.
    ― Проснулся, милок?
    "Что это она подобрела?" ― дивится Заяц.
    ― Первую службу ты справил, за то тебе будет награда. Дело за второй, ― и пока Заяц хлеб жевал, села к окошку прясть. Пряла и пела о странах заморских, о птицах и принцах, о хрустких фруктах и узких бухтах, и о сокровищах, которые дороже жизни. И снова у нее в пальцах нить порвалась с тихим звоном. Старуха сунула Зайцу в руки веретенце и наказывает:
    ― Сегодня пойдешь в мою кузню. Будешь руду плавить, ножи править, глину жечь, камни печь. ― Заяц неловко повернул веретенце, а кончик-то возьми и отломись. А старуха, словно того и ждала, фыркнула не по-хорошему и шагнула к двери: ― Хоть разбейся, хоть убейся, но сделай так, чтобы веретенце мое было целее давешнего. А не то пожалеешь. Крепко пожалеешь...
    "Да что ты заладила... ― хотел сказать Заяц, но старуха уже закуталась в плащ, схватила из угла косу и была такова. ― И где это она косит? И кто у нее ест ту траву? Во дворе скотины не видно, да и двора нет никакого, дом один на болоте да кузня у ручейка".
    Пришлось идти в кузню. А там камней, руды, глины всякой цветной и угля ― груды навалены. Посередине горн, по стенам висят молоты, гвозди и пилы, ремни да колодки, да всякие штуки невиданные, стеклянные, оловянные и деревянные. День и ночь трудился Заяц: сначала учился горн разжигать, потом руду плавить в печи с поддувалом. Раз он вышел на двор отдохнуть-освежиться, чистым воздухом вдоволь напиться, а искры из черной кузнечной трубы вверх столбом бьют, как из геенны огненной, так, что стаю ворон опалили. Вьются вороны над болотом, кричат, искры с перьев сыплют. А где та искра упала ― там цветок багровый расцвел, кровохлебка.
    Заяц молотом бил сначала все больше по пальцам, но потом и по железу стал попадать. Гвозди, скобы ковал, веретенце правил, но кончик никак не желал держаться. Отчаялся Заяц, стал из гвоздей да из скоб, да из медных листов цветы ковать, будто живые. И будто они его успокаивали, когда черными вечерами да стылыми утрами хлеб старухин жевал, и тоска его грызла, оттого что неведомо было, сколько еще ему тут сидеть и как домой добираться. За отца было боязно, за братьев тревожно, и первая служба у Зайца из головы не идет. Да иногда в свете огня горна виделось ему не старухино веретенце, а тело брата Вепря, изломанное на дыбе. А хозяйка его словно с каждым днем молодела. Кожа разгладилась, побледнела. Спина выпрямилась, волосы почернели да заблестели.
    Долго ли, коротко ли, стал он из разных песков стекло цветное плавить, веретенце крепить ― и опять не выходит, только прибавилось у хозяйки цветов самоцветных, словно живых. Совсем отчаялся Заяц. Посмотрел поближе на веретенце ― сделано оно из витой осины, а кончик отломанный словно почки пустил. Воткнул его Заяц в землю у ручейка и каждый день поливал водами горькими, целебными, что из глин и песков добывать научился. Стала расти осинка не по дням ― по минуточкам. Заяц за ней приглядывает, а сам в кузне ларцы да лампы узорные делает. Выросла наконец осинка, да Зайцу стало жалко ветки ломать. Подошел, попросил:
    ― Осинка, дай веточку?
    Налетел тут ветер, раскидал стаю ворон по черным елкам дальнего леса. Тучи сизые с золотой закатной каймой затянули небо, а осинка забилась, зашелестела, да и бросила ветку прямо Зайцу под ноги. А в шелесте ее будто голос:
    ― Удачи тебе, Заяц косой. И спасибо за нрав твой легкий, за силу тайную, за ум упрямый да хитрый, что смог мертвое сделать живым.
    Смотрит Заяц ― а из отпавшей ветки веретенце свернулось в точности, как у старухи было, и нитки на нем втрое против прежнего. Обрадовался он, побежал в дом, а старуха его дожидается. Только не старуха она уже, а тетка-молодка, у окошка сидит, нитку прядет, на гостя оглядывается.
    ― Молодец, справил вторую службу, будет тебе за это награда. А пока вот тебе третья служба. Я сейчас уйду поглядеть, что в миру делается, а ты за меня пока... прясть будешь.
    Изумился Заяц: слыхано ли ― бабью работу делать. Но сел за прялку: по дому уж очень соскучился, да и тревожно вдруг ему стало. Сидит, кудель тянет, а она у него рвется и рвется, и вороны за окном закружились, закаркали, тучами так и вьются. Облака почернели, над болотом зарядил мелкий ледяной дождь, и стало Зайцу совсем жутко. Шею ломит, руки трясутся, пальцы немеют, хочется изломать прялку да бросить в огонь, но сидит Заяц, прядет, старается. Через боль, через кровь тянет, крутит, сучит нитку. Долго ли, коротко ли ― пошла у него нитка крепкая да ровная. А Заяц допрял кудель, сунул за пазуху полное веретено и упал на лавку, заснул.
    Ночью вернулась хозяйка. Сквозь сон, сквозь ресницы Заяц видел, как она по дому ходит, шатается, от усталости за стены хватается. Как плащ снимает, свечу зажигает. Вот склонилась над ним, взяла за плечо. Открыл Заяц глаза, глянул ей в лицо ― да это та самая девушка, что на болоте плясала. Он задохнулся от радости, руки к ней тянет, да только видит в глазах у нее тоску черную.
    ― Молчи, Заяц, слушай. Напали на вашу страну враги лютые, много народу пограбили-поубивали, ко дворцу твоего отца подбираются. Уходить тебе надо, ― дала она ему веретена, что раньше добыл, не взяла третье, что сегодня сам спрял, и сказала: ― Если совсем туго придется ― брось веретенце. Только выбери то, которое сердце подскажет.
    Отвернулась, в окно посмотрела, а там ― тьма. Хотел Заяц обнять ее напоследок, спросить, когда снова свидятся ― не дала, выгнала за порог. Смотрит Заяц ― а от дверей дорожка светлая стелется, и нет уже ни болота, ни леса дальнего, ни кузни знакомой. Обернулся он, а позади тьма колышется. Встряхнулся Заяц косой, подпоясался и пошел по дороге. Идет, торопится, чует, что время у него почти вышло. Побежал, мчится изо всех сил. А небо светлеет, дорожка бледнеет, а корни да выбоины словно за ноги хватают. Бежит он мимо деревни сгоревшей, пугает ворон на черных трубах печей. Страшно Зайцу, а делать нечего ― дорога одна, куда зовет сердце. И вот впереди ― башни родной столицы, а вокруг ― крик, стон да лязг, и солнце восходит гарью, где раньше был лес, и красная пыль клубится над полем битвы. Заяц замер от страха: дружину отца теснит черная рать у столичных ворот, а брата-Льва не видать нигде. Вспомнил Заяц братнюю храбрость и силу, как разлетались враги при виде его меча-кладенца и как никто не смел нападать на родное царство, пока хранил его храбрый Лев, и понял, что брата давно нет в живых. Упали бессильные слезы на вытоптанную траву. Никогда Заяц воином не был, меч держать не умел, кони над ним насмехались. Но делать нечего, видно, придется драться. Вынул он из-за голенища нож, что сам ковал, и пошел вперед.
    Идет и видит ― враги перед ним смеются, дружинники падают один за другим, а ворота вот-вот рухнут под топорами. Упал на колени Заяц и приготовился умереть. Ему было не страшно, только жалко людей, и страну свою, и отца старого.
    "В окна барабанит дождь... смерти нет, пока живешь..." ― словно шепнула на ухо старуха-красавица, и вспомнил он о ее даре. Подумал о брате Льве, вытащил из мешка первое веретенце и кинул под ноги врагам, к самым воротам. Грянул гром, в землю ударила молния о семи хвостах, повалил дым, и встал у ворот старший брат, храбрый Лев. Враги увидали, кто поближе ― наземь попадали, кто подальше ― прочь побежали. А Лев поднял свой меч-кладенец и снес предводителю вражьей рати голову одним ударом. Тут открылись ворота, народ на поле высыпал. Все плачут от радости, раненых поднимают, Льва к отцу ведут под руки, а Заяц, шатаясь на стертых ногах, сзади плетется.
    Видит ― дворец словно пылью покрыт, все серое, тусклое. Рассказали придворные, что с тех пор, как ушли сыновья, десять лет прошло. Враги страну грабить повадились, а царь вконец одряхлел, все дела забросил, горюет о сыновьях. Хорошо, что с врагом у ворот теперь справились, но пиру победному не бывать: во дворце кроме хлеба есть нечего. Погрустнел Лев. А Заяц вспомнил о брате ― могучем Вепре, о том, как богатства так и текли ему в руки.
    ― А Вепрь где? ― спросил.
    ― Нет его, ― отвечают. Казнил его чужеземный султан за то, что пошел воровать молодильные яблоки для царя-батюшки.
    Почесал Заяц голову, засучил рукава и пошел было в кузню ― работать, отца с братом кормить. А брат не дает, говорит, не пристало царевичу махать молотом.
    ― А с голоду пухнуть пристало? ― огрызнулся Заяц. ― Или достанешь меч, грабить пойдешь?
    Слово за слово, до драки дошло. Но Лев был силен и умел, а Заяц ― косой да уставший. Прибил его брат, да и бросил в каморку без ужина. Сидит Заяц в темном углу, раны перевязал, чем сумел, думает, чего бы поесть. У старухи-красавицы тоже небогато кормили, но хлеба было всегда вдосталь. Пригорюнился, он, вспомнил, как весело пировали когда-то они всем дворцом с братом Вепрем. Порылся в мешке, может, что завалялось, да и наткнулся на веретенце, второе, то, которое в кузне чинил. Бросил его в пыль под ногами ― и опять гром да молния, окно раскололось, вихрь налетел. Смотрит Заяц - а перед ним братец средний, могучий Вепрь: сытый, румяный, в парчовом платье сидит на сундуке с золотом, улыбается. Улыбнулся и Заяц, подумал, что теперь хорошо все будет.
    Набежали тут царедворцы, Вепря под руки взяли, повели в парадную залу. Слуги сундук утащили, пошли пир готовить. Пируют Лев с Вепрем, а про Зайца забыли. Только в самом конце послали ему плошку супа. Но Заяц и тому рад, поел, да и спать завалился. А наутро зовет старый царь своих сыновей. Смотрят они ― сидит отец на троне, а мантия на краях потерлась. Обрадовался, когда сыновей увидал, а встать не может от слабости. Руку тянет ― рука дрожит. Заплакал отец, стал хвалить сыновей за то, что страну избавили от позора да разорения. Подошел Лев, поклонился, сел от царя по правую руку. Подошел Вепрь ― сел по левую. А Заяц так и остался стоять.
    ― Ну что, сынки ― вопрошает царь. ― Коль вернулись ― значит, нашли, как от меня старого смерть отвести?
    Молчат сыновья. Лев смотрит в угол, Вепрь на Зайца косится, Заяц пол под ногами разглядывает. Царь только вздохнул:
    ― Знать, не судьба. Хорошо, что вернулись домой в час самой страшной нужды.
    Потом отец стал расспрашивать, где их десять лет по миру носило и почему вернулись такие же, как приехали, ни на день не состарившись. Братья сказывают о своих странствиях, о победах, о том, как Лев был ранен в битве, а Вепрь томился в султанских застенках, но что потом было ― ни один ни вспомнил. А Заяц на пороге стоит да помалкивает. А о чем рассказать? Как он десять лет у старухи-красавицы кузнецом служил? Как осину растил? Прясть учился? Ой, не царские это дела. Отец проклянет, а братья за такой позор еще и прибьют до смерти. Вот и молчит Заяц. И про веретена молчит, боится. Что с него взять, с косого Зайца? А отец с братьями приступать стали, требуют, чтобы все как есть рассказал. А он молчит.
    Осерчал отец, приказал старшим братьям Зайца в темницу бросить, пока не разговорится. А те, пока волокли, до крови прибили, только успел он выбросить из мешка последнее веретенце прямо царю под ноги, но что потом в тронном зале было ― не видел.
    Сидит Заяц в темнице, а никто к нему не приходит. Забыли, видать, отец с братьями. Есть ему не приносят, пить не дают, только и можно, что камни лизать сырые. Раны его воспалились, болят, неделю болят, две мучают, а потом в забытье стал впадать Заяц. И мнится ему, что красавица, что жила на болоте, к нему приходит, садится рядом и волосы гладит. Любо ему, радостно. Тянется к ней Заяц, а она отодвигается, шепчет:
    ― Рано еще нам с тобой миловаться.
    Полыхнула у Зайца в груди печаль нестерпимая:
    ― Так и так помирать, хоть сейчас, хоть назавтра, хоть лет через сто. Лучше пусть у меня будет хоть что-то... ― Собрал он силы, приподнялся с холодного камня, обнял ее и поцеловал в губы. ― Мое чудо. Красавица. Не уходи никуда.
    Она отбивается:
    ― Я же старуха!
    А он вцепился в нее из последних сил:
    ― Ты любимая. И прекрасная. Не пущу, не отдам. Смерти ― и той не отдам. Выходи за меня, пока я живой!
    Усмехнулась красавица:
    ― Давно никто меня так не смешил, не веселил. Все боялись да отворачивались.
    ― И жизнь у тебя на болоте, в лесу была скучная. Давай тут жить-поживать, камни глодать!
    ― Веселый ты, ― смеется красавица. ― Только осталось тебе...
    ― Что ни осталось, все наше! ― храбрится Заяц, а у самого уже сил совсем нет, руки разжались, упал он на камни холодные и лежит, как неживой. Обняла его девица, поцеловала сама в губы сухие шершавые, и стал он здоров. Погладила по спине, и стал он одет в платье парчовое, как царевичу и положено. Взяла за руку, как ребенка, и оказались они в тронном зале царя-отца.
    А тот ― веселый, сильный, помолодевший, сидит-пирует со старшими сыновьями, о младшем и думать забыл. Увидел Зайца с красавицей, удивился и усмехнулся:
    ― С чем пожаловал, младший сын? Решил порадовать старика-отца сказками о своих странствиях-приключениях?
    Молчит Заяц. В пол смотрит. Только сила и гнев в его взгляде стали вдесятеро против прежнего. А красавица выступает вперед и ехидно так улыбается:
    ― Пора ответ держать, батюшка царь. Твой младший сын сумел смерть приручить, тебе жизнь подарить. Много лет у тебя впереди, но с царством расстаться придется.
    Хотел царь стражу крикнуть - не может. Хотел Лев меч поднять, отца защитить - руки смертным свинцом налились. Хотел Вепрь привстать, отца телом прикрыть ― тело не слушается. Да и слуги с придворными все сидят, не шевелятся, дара речи лишились.
    ― Ты хоть понял, царь-государь, что смерть от тебя отступила? ― спрашивает красавица.
    Покачал царь головой:
    ― Думал, силы вернулись от радости...
    А она повернулась к старшему из царевичей:
    ― Ты хоть понял, могучий Лев, что смерть тебя отпустила?
    Тот тоже головой помотал.
    ― Думал, ранен был, в забытьи лежал.
    ― Десять лет в забытьи, ― смеется красавица, а придворные удивляются, головами качают, руками разводят.
    Посмотрела на Вепря красавица, да только рукой махнула. Говорит царю:
    ― Что ж, царь-батюшка, пора расплачиваться. Обещал ты отдать престол тому из сыновей, кто от смерти тебя спасет, ― и на корону пальцем указывает. А корона будто сама Зайцу на голову прыгнула. ― Ступай, бывший царь. Тебе тут не рады.
    ― Но как же... ― царь схватился руками за голову. ― Но я же...
    ― Советником быть собирался. Знаю, слыхала. Но только таких советников, что сыновей за провинность малую в темнице готовы сгноить, нам не надобно.
    Поднял Заяц голову, и стало всем видно, что по щекам его текут слезы. Оплакивает он отца любимого:
    ― Уходи, батюшка. Даст Бог ― мир да путь, да дела добрые сердце твое вылечат. Тогда милости просим обратно.
    Делать нечего. Царь закутался в мантию, спустился с трона и, опустив голову, вышел за двери.
    Всех словно водой ледяной окатило, сидят, не могут понять, что же это такое делается.
    ― Братец Лев, ― говорит опять Заяц, а сам ― мрачнее тучи. ― Ты бил меня и забыл меня, черной злобою отплатил ты мне за жизнь сладкую, меч несломанный. Но народ честной от врагов лихих защищать надо. Так что быть тебе воеводою.
    Встал Лев, как во сне, завороженный, как не сам идет, а его ведут. И спустился с места почетного, сел за стол со слугами-царедворцами.
    А Заяц на трон взошел, корону на лоб надвинул, красавицу-суженую свою посадил по правую руку.
    ― Братец Вепрь, ― говорит, а сам слезы со щек утирает. ― Ты бил меня и забыл меня, черной злобою отплатил ты мне за жизнь сладкую, за свободушку. Но народ честной кормить надобно, так что быть тебе казначеем.
    Встал Вепрь, как во сне, завороженный, как не сам идет, а его ведут. И спустился с места почетного, сел за стол со слугами-царедворцами. И пошел пир горой, словно не было ни лихих годов, ни царей-стариков. Взял Заяц в жены свою красавицу, и прожили они много лет и зим, породили много детей-внучат, и отца-старика назад приняли. Помирились с царскими братьями, и счастья у них было пруд пруди, и богатства у них было грудами, и красавица все не старилась, только пряла пряжу по вечерам, а порой и мужу давала прясть.

    10


    Андрощук И.К. Тень розы     Оценка:8.00*3   "Рассказ" Мистика

      Тень Розы
      
      Это был какой-то восточный город - кривые улочки, высокие глухие стены, вонзившаяся в солнце стрела минарета. Город был таким же, как в первые века Ислама, быть может, это и было тысячу лет назад. Я спешил по лабиринту его улиц, как будто был здесь уже не в первый раз и меня ждали в одном из этих домов. Скорее всего, так оно и было. Мимо проходили люди, словно сошедшие со страниц "1001 ночи" - цветастые халаты, широкие пояса, высокие шапки, обёрнутые огромными чалмами, был слышен резкий гортанньй говор. Изредка попадались женщины: они были закутаны до такой степени, что нельзя было даже судить о их возрасте, не говоря уже о чертах более индивидуальных. И тем не менее вскоре я обнаружил, что вот уже несколько кварталов, как привязанный, следую за стройной фигурой, чью грациозность не могло скрыть нарядное белое покрывало с тонкой сетью из волоса, прикрывающей лицо. Не успел я изумиться странному наваждению, как незнакомка нырнула в калитку высокого белого забора. Над забором, оставив далеко внизу крыши окрестных домов, поднимался величественный дворец, напоминающий широкую четырёхстенную башню с зарешеченными окнами и висячим садом на крыше.
      - Скажите, почтенньй, - спросил я у пожилого человека, который проходил мимо. - Кому принадлежит этот дворец?
      - Здесь живёт Хаммад Абу-Захир, великий колдун, - отвечал старец. - Однако не задерживайтесь у его ворот: если Хаммад заметит вас, он может подумать, что вы пленены красотой несравненной Заиры, его дочери. И тогда вам несдобровать.
      Я поблагодарил прохожего и пошёл дальше, но мысли мои остались у ворот, за которыми исчезла прекрасная незнакомка.
      Не знаю, как долго плутал я по кривым улочкам, пропитанным солнцем и пылью - время остановилось для меня, но везде - и на бурлящем базарном майдане, и в пустынных предместьях, и в потоке людей, спешивших в мечеть к вечернему намазу - перед моим взором стояла она. Солнце уже клонилось к закату, когда я увидел её снова: и опять она шла далеко впереди, а я, точно сомнамбула на зов луны, двигался следом. В какой-то момент она остановилась и посмотрела в мою сторону. Я не мог видеть её глаз, но по тому, что со мной происходило, понял: наши взоры встретились. Девушка отвернулась и пошла быстрее, однако теперь её походка не была надменно-грациозной, как прежде: теперь она стала какой-то задумчиво-осторожной.
      И снова я где-то блуждал, куда-то заходил, с кем-то разговаривал, уже не давая себе отчета в происходящем: не знаю, сколько прошло времени - час, день или год, прежде чем я снова начал соображать. Когда я пришёл в себя, было уже темно, я сидел, прислонившись спиной к забору напротив дворца Хаммада Абу-Захира, высоко в небе плыла луна, и где-то рядом с ней или ещё выше светилось окно дворца. Из окна доносилась девичья песня. Голос, невыносимо чистый и звонкий, плыл над спящим городом и терялся в пространствах пустыни. Девушка пела на языке, который я слышал впервые в жизни, и в то же время я понимал каждое слово её песни. Она пела о чужеземце, похитившем ее покой, о чародее, заколдовавшем красавицу-дочь, и о любви, которая белой птицей бьётся в сырые стены тёмного зиндана. Я слушал её и слёзы катились по моим щекам. Свет в окне погас, но девушка продолжала петь - и казалось, что это поёт сама бледная царица ночи - луна. Сердце моё разрывалось, я готов был карабкаться вверх по стенам, на голос, кажется, я так и делал, потому что тело моё запомнило удары о камни, когда я срывался и падал. Потом я стоял, ни на что уже не надеясь, и в отчаянии смотрел на тёмный оконный проём, зиявший рядом с луной. В этот момент мелькнула узкая кисть, что-то зашуршало и перед моим лицом закачался конец верёвочной лестницы. Едва не вскрикнув от неожиданно нахлынувшей радости, я забрался на лестницу и полез. Сперва я мчался вверх по тонкой шёлковой паутине, как паук, потом устал, силы начали оставлять меня. Я посмотрел вниз -и голова моя пошла кругом: я был уже на невероятной высоте, так высоко, что город внизу казался отсюда двадцатикопеечной монетой, которую кто-то обронил в песок. Вокруг меня, словно диковинные рыбы больших глубин, плавали звёзды, совсем рядом, на расстоянии протянутой руки; висела полная луна. Я протянул руку и притронулся к ней - она была гладкой и холодной. И только тогда я наконец понял, что сплю и вижу сон, и меня охватило чувство огромного разочарования - я знал, что проснусь раньше, чем доберусь до окна моей возлюбленной.
      Однако сон не кончался: вскоре я нырнул в зовущую темноту окна. Передо мной стояла девушка в белом покрывале. Я услышал её взволнованный шёпот:
      - О чужеземец, я полюбила тебя с первого взгляда. Однако я не властна над собой: мы сможем быть вместе только до тех пор, пока ты не увидишь моего лица. Как только это произойдёт, начнут действовать злые чары, ты покинешь меня, и мы не встретимся больше никогда. Обещай, что не снимешь с меня чачван.
      Я пообещал, у она сняла покрывало. На ней не осталось ничего, кроме тонкой волосяной сетки, которая окутывала голову и крепилась на шее при помощи узорной тесёмки. Какое-то время, боясь шелохнуться, я созерцал её обнажённое тело: я не стану даже пытатьтся описать его, ибо оно было так прекрасно и так совершенно, что все ухищрения величайших поэтов Востока блекнут перед ним, как блекнет звезда перед ликом луны. Теперь я понял, почему мне не позволено видеть её лица: ведь если даже скрытая покрывалом она заставила себя полюбить, если красота её обнажённого тела повергла меня в священный трепет, то узревший красоту лица её наверняка был обречён на вечные муки в аду безумия.
      Мы слились в объятиях: так началась наша единственная ночь, ночь, за которую не жаль отдать ни посмертья в раю, ни самой жизни, сколько бы её ещё ни оставалось впереди. Я ношу эту ночь в себе и не забуду ни слова, ни вздоха, ни прикосновения: так помнят встречу с Богом.
      Однако это был сон, я убеждал себя, что скоро проснусь и всё равно больше никогда не увижу её, и покинуть возлюбленную, так и не увидев её лица, было для меня невыносимой пыткой. И вот, лаская её плечи, я незаметно развязал тесёмку и сдёрнул с девушки покрывало. Она вскрикнула и вскочила, пытаясь закрыть лицо - но я уже всё увидел. У нее не было лица - её прелестная шейка переходила в огромную кошачью голову. Задрожав от ужаса, я бросился и окно: последнее, что я услышал, был её отчаянный, умоляющий крик:
      - Погоди, я не виновата, это отец! Он заколдовал меня, чтобы...
      Как и следовало ожидать, вместо жёстких камней средневековой улицы подо мной оказались мягкие диванные подушки. Некоторое время во мне ещё оставалось ощущение стремительного падения, но вскоре оно прошло, а глубокое чувство, которое я испытал к дочери колдуна, перешло в радость, вызванную избавлением от кошмара. Я снова уснул, на этот раз спокойно и глубоко.
      Утром я напрочь забыл диковинный сон и никогда бы не вспомнил о нём, - но ближе к обеду ощутил лёгкое покалывание под левой лопаткой. Сперва я не обратил на это внимания, но покалывание всё усиливалось и к вечеру превратилось в ноющую, почти саднящую боль. Осмотрел себя в зеркале, однако на этом месте не было решительно ничего, даже слабого покраснения. И тогда я вспомнил: вспомнил девушку, которая меня обнимала во сне, вспомнил, как мы слились в последней схватке, слились так, что дальше некуда и всё равно этого казалось мало, и в этот миг её ногти вонзились мне в спину - как раз на этом месте. И чувство, проснувшееся во сне, вернулось: это было тем более странно, что я ни на миг не забывал о жуткой кошачьей голове, украшавшей плечи Заиры, и об ужасе, испытанном от увиденного. Должно быть, то, что привлекло меня в ней, было большим, чем просто влечение к женщине. Ночью, уснув, я помимо своей воли искал её, искал до самого пробуждения, искал во всех мирах, которые открылись передо мной во сне - но единственное, что осталось в этих снах от Востока, были ливанские террористы, с которыми мы пытались угнать самолет куда-то туда. А когда снова проснулся, я уже не мог думать ни о чём другом, кроме Заиры.
      Так продолжалось изо дня в день, из ночи в ночь. Я почти перестал есть, а затем и выходить из дома - в каждой восточной девушке мне чудилась Заира, и только то, что современные магометанки не носят покрывал, спасло меня от сумасшедшего дома. Наконец, когда тоска по любимой иссушила меня настолько, что мои знакомые перестали меня узнавать, я собрался в дорогу.
      Долгие месяцы, а может, и годы - время отступилось от меня - я блуждал по пустыням Средней Азии, Леванта и Магриба. Наконец я оказался и небольшом йеменском городке, который лежал на краю пустыни. Здесь, в лавке старьёвщика, я обнаружил безделушку, которая заставила мое сердце учащённо забиться: это был небольшой, размером в двадцатикoпеечную монету, амулет. На нем была изображена обнажённая девушка с кошачьей головой. Это была Заира - я узнал её по тайным приметам.
      - Скажите, почтенный, - спросил я у хозяина лавки - пожилого араба. - Та вещичка... Она, вероятно, попала к вам из Египта?
      - Нет, их делают где-то ближе, - пожал плечами торговец. - Но это, конечно, копия: оригинал существует в единственном экземпляре. Он был найден неподалёку отсюда, в развалинах старого города.
      - Странно, - пробормотал я. - До сих пор мне казалось, что богини с кошачьими головами существовали только в Египте.
      - Эта девушка - не богиня, - возразил торговец. - Это - Заира, дочь Хаммада Абу-Захира, героиня известной здешней легенды.
      - И вы... вы знаете эту легенду?
      - Лучше, чем кто-либо другой, - старик усмехнулся, я прочёл в его взоре расположение. - Хаммад Абу-Захир был великим колдуном: о нём говорили, что он хранил тайные знания жрецов племени Ад, обитавшего здесь прежде и уничтоженного Аллахом за гордыню. У Хаммада была дочь Заира. Заира была так прекрасна, что всякий, кто видел её лицо, тотчас лишался разума. Рассказывают, что отец заколдовал Заиру, и с тех пор тот, кому доводилось случайно узреть её без чачвана, вместо прекрасного лица молодой девушки видел огромную кошачью морду.
      Однажды в городе появился чужеземец. Заира увидела его и влюбилась. Ночью она впустила возлюбленного к себе и, заставив его поклясться, что он не попытается сорвать с нее чачван, оставила до рассвета. Но чужеземец не выдержал и сорвал с лица 3аиры чачван: кошачья голова на девичьих плечах повергла юношу в такой ужас, что он выбросился из окна и разбился о камни. Легенда гласит, что в ту же ночь город был похоронен под песками пустыни. Люди, которым удалось спастись, основали новый город - здесь, где он стоит и теперь.
      - Странно... А когда это было? - спросил я, пытаясь унять дрожь в голосе. - Ах, да, ведь это - легенда...
      - Нет, почему: у каждой легенды есть корни в реальности. Что же касается истории о Заире и чужеземце, то я более чем уверен, что в её основе лежат реальные события. Они происходили и шестом веке Хиджры.
      - Это... тысяча... двести...
      - Да, по вашему календарю - тринадцатый век. Дело в том, что в старом городе пятнадцать лет назад работали русские археологи. Я тогда помогал им. Все подтвердилось: мы раскопали дворец Абу-Захира. А рядом, на мостовой, нашли переломанные кости чужеземца.
      - А вы... вы уверены, что это был... чужеземец?
      - Вот, - усмехнулся старик, показывая золотой крестик на тонкой цепочке. - это я снял с его шеи.
      Крестик показался мне очень знакомым. Я узнал бы его сразу, если бы не позеленевшая от времени цепочка. Я машинально дотронулся до груди и земля подо мной покачнулась. На мне не было нательного креста. Должно быть, он исчез ещё в ту ночь, когда мне приснилась Заира - просто я был слишком занят мыслями о ней, чтобы обнаружить пропажу. Тем более пропажу такой привычной вещи, как нательный крест.
      - Покажите, пожалуйста, - попросил я, пряча глаза. Торговец протянул мне крестик, но почему-то медлил. Я нетерпеливо взглянул на протянутую руку и почувствовал озноб. Торговец и не думал медлить. Крест, который он держал за цепочку, беспрепятственно прошёл сквозь мою ладонь и висел, подрагивая, внизу, с тыльной её стороны. Лицо торговца вытянулось и побелело, глаза лезли из орбит, как будто он увидел перед собой привидение. В сущности, так оно и было.

    11


    Аноним Мама     Оценка:3.84*7   "Рассказ" Мистика


    Значение слов, набранных курсивом, можно посмотреть в приложенном словаре.

    Мама
    (отрывок из повести "Имиджборда")

    Дело в том, анон, что есть одна тян... Впрочем, все по порядку.

    Я, 17 лвл кун, живу в обычной многоэтажке в недалеком замкадье. Ничего особенного: серый блочный дом рядом с промзоной, выходящий окнами на заболоченный пустырь. Иногда, когда я выхожу покурить на балкон, весь мир кажется белым и сладким, как сахарная вата, из-за наползающего невесть откуда тумана пополам с выбросами химзавода, тяжело вздыхающего неподалеку. На этаже четыре квартиры. В одной живу я, две другие снимают какие-то гасты из Азии (в одной ютятся сами друг у друга на головах, а во второй складируют сушеный урюк). В четвертой квартире никто не живет. Полгода назад ее хозяева перебрались в столицу и выставили недвижимость на продажу, да только кто же поедет в наше захолустье? Впрочем, меня это вполне устраивает: у меня есть ключ.

    Мне всегда нравилось заброшенное жилье. Лишенные штор, как будто недоумевающие окна, брошенный за ненадобностью одинокий лыжный ботинок в углу, обрывки газет за неведомо какой год, прямоугольник невыгоревших обоев (что это было: ковер, картина?), а самое главное - гулкая пустота, одиночество и бесприютность, чем-то трогающие угрюмую душу битарда. Иногда, поссорившись с родителями, я здесь ночевал: ложился на пол и курил, слушая, как за стеной по инерции продолжают переругиваться мои отец и мать. Представь же мое неудовольствие, анон, когда в один прекрасный день на лестничной площадке загремел лифт и какие-то люди потащили из него черное, как гроб, пианино. В четвертой квартире появились новые жильцы.

    Отец этой девушки с утра до вечера пропадал на заводе, поэтому ничего о нем сказать не могу. О ее матери - тем более. Говорили только, что она была пианисткой и, кажется, умерла. А вот ее саму я, пожалуй, опишу более подробно.
    В первый раз мы столкнулись тем же вечером у мусоропровода. Высокая, сутулая, волосы неопределенного цвета собраны в хвост, мятый спортивный костюм перепачкан в пыли (делает уборку?).
    - Привет, - поздоровался я, дружелюбно помахивая мусорным ведром.
    Тян угрюмо покосилась в мою сторону ("носит очки", - отметил я про себя), раздраженно грохнула крышкой, пошла прямо на меня (я поспешил посторониться), потеряла тапок, чертыхнулась и захлопнула за собой дверь с такой силой, что на меня с потолка посыпалась известка.
    "Ну что же, - отряхиваясь, подумал я, - неплохо для начала".
    Но начало закончилось, еще не начавшись. Уже пару недель она училась в параллельном, но по прежнему отказывалась отвечать на мои приветствия, хмуря брови и отворачиваясь. Скоро я оставил попытки завязать с ней соседские отношения, тем более что плоская грудь и изгрызенные до самого мяса ногти меня совершенно не впечатляли. Прошла еще неделя, и я забыл о ее существовании.

    Однажды вечером я засиделся допоздна: вместе с анонами троллил леммингов из "Моего мира". Это занятие традиционно доставляло мне сотни лулзов. Ну, ты знаешь, анон! Стоит всего-навсего вместо +10 выставить +1 какой-нибудь фоточке, как это вызывает лютый батхёрт: недоумевающие хомячки начинают взволнованно бегать по клетке, опрокидывая поилки, а какая-нибудь милейшая лоли с глазами ангела вдруг разражается такой бранью, по сравнению с которой чернобыльская катастрофа становится похожа на невинный девичий пук. Я как раз троллил такую, когда мне показалось, что кто-то плачет. Я прислушался. Действительно, из-за стены доносились глухие рыдания. Я оставил лоли наедине с ее проклятиями и прильнул ухом к стене. На той стороне, совсем рядом, плакала девушка. Раздраженный мужской голос, то приближаясь, то удаляясь (должно быть, его владелец расхаживал по комнате), что-то сердито ей выговаривал. Она продолжала рыдать. Голос взял на тон выше и в нем появились угрожающие нотки, но, черт возьми, все равно я не мог разобрать ни слова! Вдруг она вскрикнула, да так отчаянно, что я, удивляясь себе самому (обычно я не вмешиваюсь в чужие конфликты), крикнул: "Э!" и несколько раз стукнул кулаком в стену. На той стороне стало тихо. Где-то в отдалении сердито хлопнула дверь. Я превратился в слух и как будто чего-то ждал. Девушка тоже не подавала признаков жизни. Медленно тянулись минуты, ничего не происходило, и я уже собирался ложиться спать, когда вдруг в стену тихо постучали. Тук. Пауза. Тук-тук.

    После этого ночного происшествия в нашем доме стали происходить странные вещи. Началось все с того, что, столкнувшись со мной в дверях по дороге в школу, соседка впервые удостоила меня небрежным приветствием, а когда я вернулся домой, то обнаружил, что гастарбайтеры, поминая шайтана, отбывают в неизвестном направлении в обнимку с урюком. Прошла пара дней, и я, оставаясь один дома, время от времени стал замечать движение каких-то теней на периферии зрения. Знаешь, анон, как говорят: "кошка прошмыгнула"? Все чаще мне казалось, что привычные и обыденные предметы ведут себя так, как будто пытаются скрыть от меня что-то важное. В загнувшемся уголке висящего на стене постера чувствовалось какое-то напряжение, а из-под дивана недобро посматривали верблюжьи тапочки. Я стал подозрительно оглядываться, больше не доверяя окружающей обстановке, и старался лишний раз не выходить из своей комнаты. Дальше - больше. Теперь по ночам я долго не мог заснуть, прислушиваясь к звукам, раздававшимся то тут, то там: скрип, царапанье, шаги и даже как будто голоса в коридоре. Когда я рассказывал об этом матери, та рекомендовала мне поменьше засиживаться за компьютером и побольше есть зеленых овощей. А однажды ночью я проснулся от страшного грохота. На этот раз родители тоже встали и пошли посмотреть, что случилось. В кухне на полу валялся шкаф для посуды, ни с того ни с сего сорвавшийся со стены. Соседи снизу возмущенно стучали в потолок, родители обвиняли друг друга, а я с ужасом смотрел на кухонную дверь, которая вдруг пришла в движение и сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее стала закрываться и наконец захлопнулась с такой силой, что если бы я в этот момент находился дома один, то, наверное, упал бы и умер от разрыва сердца.

    Всю неделю в доме творилось черт знает что: электроприборы неожиданно выходили из строя, из розеток воняло тухлыми яйцами, четвероногая мебель (стулья, два кресла и даже испачканный краской старый табурет, уже давно за ненадобностью сосланный на балкон) каким-то таинственным образом перемещалась по квартире и по утрам обнаруживалась в прихожей в виде кучи-малы, но зато на личном фронте, кажется, наметился прогресс. Я уже провожал соседку из школы, и пару раз мне даже позволили прикоснуться губами к белой и сухой, как бумага, щеке. Однажды вечером, перед тем как попрощаться, я решительно притянул тян к себе (она не сопротивлялась) и уже было собирался дать волю рукам, когда внезапно дверь ее квартиры распахнулась и на лестничную площадку выскочил ее отец.
    - Иди домой! - приказал он тоном, не терпящим возражений. Дочь безропотно повиновалась. Когда он повернулся ко мне, то выражение его лица однозначно позволяло догадаться, что сейчас меня будут бить. Он уже сгреб меня за воротник рубашки и занес кулак, когда из его квартиры раздался звук, от которого у нас обоих волосы встали дыбом. Наверное, его можно было бы назвать человеческим голосом, но только в нем не было ничего человеческого. Должно быть, такими голосами переговариваются друг с другом камни под землей или механизмы, вращающие колесо мироздания в черных глубинах астрала. С тех пор прошло два года, но у меня до сих пор кровь стынет в жилах, когда я вспоминаю его. Низкий и в тоже время невыносимо пронзительный, скрипучий, ИНФЕРНАЛЬНЫЙ (вот правильное слово), рвущий душу голос механически повторял: "ОТПУСТИЕГОТПУСТИЕГОТПУСТИЕГО". Неожиданно до меня дошло, кто владелец этого голоса и что он говорит. Не в силах более вынести этого ужаса я вскрикнул, но вместо того, чтобы упасть в обморок, почему-то бросился вниз по лестнице.

    На следующий день, за школой, у нас с соседкой состоялся откровенный разговор. Точнее, говорила она, а я слушал. Когда год назад ее мать наложила на себя руки, с ними стали происходить странные вещи. Ее отец, посоветовавшись с психологами, пребывал в убеждении, что их причиной является его дочь, которая таким образом "избавляется от внутренней агрессии и гнева, вызванных утратой любимого человека". И действительно, еще в 30-х годах прошлого века парапсихолог Нандор Фодор выдвинул теорию, согласно которой полтергейст вызывается не "происками дьявола", а отчаянием человека, переживающего глубокую психологическую травму. Более того, в центре этого малоизученного явления, как правило, находится ребенок или подросток, который, реализуя свои бессознательные комплексы, получает возможность отомстить своим реальным или воображаемым обидчикам. По наблюдениям парапсихолога, чаще всего "агентами" или, как говорят, "фокальными лицами" полтергейста оказываются девочки, находящиеся в стадии полового созревания: сами того не подозревая, они вызывают к жизни деструктивные силы природы, опасные как для окружающих, так и для них самих. Короче говоря, отец все настойчивей требовал от своей дочери прекратить все ЭТО, чтобы они могли наконец "жить как все".
    - Идиот! - резюмировала она свой рассказ и покрутила пальцем у виска.
    - А это разве не ты? - удивился я и зябко поежился, припоминая своего неожиданного защитника.
    Она покачала головой.
    - А кто?
    - Моя мать.
    Теперь я покачал головой.
    - Вот и он тоже не верит, - с неожиданной злостью сказала она. - Ненавижу его!
    Мы помолчали. Чтобы прийти в себя от услышанного, мне потребовалось выкурить три сигареты подряд. Она тоже закурила и продолжила рассказ. Вот тут уже все было обыденным и понятным: кто-то кому-то с кем-то изменил, обычное дело. На мой взгляд, это совсем не тянуло на причину, достаточную для того, чтобы самовыпилиться.

    Следующая неделя прошла более или менее спокойно, если не принимать близко к сердцу, что однажды вечером моя последняя пачка сигарет вдруг вылетела в окно, оставив меня без курева. Но в ночь на среду произошло то, из-за чего, собственно, я и решил поделиться с анонами этой историей. Я лег поздно, и мне, как всегда, снился сон про милый Двачик, когда за стеной разразился настоящий скандал. Сегодня они просто орали друг на друга, и, упс! - кажется, все-таки дошло до рукоприкладства. И в тот же момент тишину ночи разорвал вопль, наполненный такой болью и ужасом, что я подскочил на кровати. На этот раз я был уверен: это кричал человек. Дом задрожал. Мне на голову посыпалось содержимое книжных полок. В спальне родителей что-то с грохотом упало на пол. Мать испуганно закричала. Прямо в трусах я бросился на лестничную площадку, умоляя Бога только о том, чтобы они не поменяли замок. Руки мои дрожали, и я не сразу смог попасть ключом в замочную скважину. Когда же наконец дверь открылась, то передо мной предстала картина, которую я не смогу забыть до конца моей жизни. В коридоре, в знакомом мне углу, где раньше коротал одиночество лыжный ботинок, теперь валялся ботинок другой, коричневый, из которого торчала оторванная чуть выше лодыжки мужская нога. Ее хозяин, неестественно вывернув шею, лежал навзничь чуть поодаль, и его невидящие глаза смотрели на меня грозно, сурово, но в то же время грустно и с недоумением. Вдруг из-за угла на меня выскочила тян. Она была не в себе. Ее лицо искажала гримаса какой-то сумасшедшей радости. Она схватила меня за руку и потащила вон из квартиры.
    - Мама, мама, мама, мама! - словно заклинание твердила она, пока мы поднимались на крышу.
    Снаружи было сыро и холодно. Небо у нас за спиной посветлело, приближался рассвет. Как всегда, окрестности заволокло белым туманом, и только наша многоэтажка торчала из него, одинокая и черная, как восклицательный знак, которому удалось прорваться в третье измерение.
    - Смотри! - торжествующе крикнула тян, указывая рукой направление. Я взглянул в нужную сторону и обмер. На фоне тумана тускло мерцал радужный круг, пикрелейтед.

    0x01 graphic

    Внутри него находилось голубоватое кольцо, снаружи - красноватое, и вокруг него еще несколько таких же, меньшей интенсивности. В середине круга темнел призрачный силуэт человека со светлым венцом вокруг головы.
    - Мама, мама, - повторяла тян сквозь слезы и тянула к ней руки, и тень, кажется, тоже протягивала руки ей навстречу. Но вот в воздухе что-то изменилось, по радужному кругу пробежала судорога, он вздрогнул и погас.

    Когда через час приехала полиция, моя соседка бесследно исчезла. Меня тоже опрашивали, но только что я мог им сказать? Высокая, сутулая, волосы неопределенного цвета и ногти, изгрызенные до самого мяса.

    Анончик, помоги, я знаю, ты можешь. Если встретишь ее где-нибудь - сразу же стучи мне в "личку". Уверяю тебя, анон, ты ее сразу узнаешь - это самая красивая девушка на свете.


    Словарь:

    /b/: как правило, самый популярный раздел на имиджбордах.

    Анон (англ. аnonymous): посетитель анонимных имиджборд.
    Батхёрт (англ. butt hurt): гнев, ненависть, фрустрация и т.п.
    Битард: завсегдатай раздела /b/ имиджборды.
    Двач: популярная российская имиджборда.
    Имиджборда (англ. imageboard): разновидность сетевого форума, отличающаяся большими возможностями по прикреплению к сообщениям картинок.
    Кун (япон.): юноша, вообще любой анон мужского рода.
    Лвл (англ. level): возраст.
    Лоли: несовершеннолетняя тян.
    Лулзы (англ. lulz): радость, удовольствие, прикол.
    "Мой мир": русскоязычная социальная сеть.
    Пикрелейтед (англ. рic related): стандартная фраза, которая пишется в случае, если загруженное посетителем изображение соответствует теме сообщения.
    Самовыпилиться: совершить самоубийство.
    Тян (япон.): девушка, вообще любой анон женского рода.

    12


    Баев А. Наледь, снятая с души     "Рассказ" Проза

    
    		
    		
    		

    13


    Балдов Гномы     "Рассказ" Фэнтези

      
      
      Дорога, неширокий пыльный тракт посреди леса. Небольшая походная сумочка, валяющаяся на очередном ухабе.
      Из-за леса, поворота тракта показалась низкая фигура с длинной бородой по пояс. Гном что-то свистел, бодро вышагивая, заложив за пояс ладошки. Может все и обошлось бы, но сумочку он заметил. Посмотрел на нее, нагнулся - и вот уже в руках держит тонкий листок с незнакомою вязью слов. А больше в сумочке ничего не было. Гном крякнул, сложил листок и убрал за пазуху. Сумочку он повесил на плечо. Засунул ладошки за пояс и пошел дальше.
      Гном насвистывал песенки, дорога петляла, в лесу носились птицы. Ели не давали жить другим деревьям - словом все как обычно. Когда солнце перевалило середину небосвода, гном сошел с дороги и углубился в лес. Плясал огонек, ароматно пахло мясо на тонких прутиках, гном раскуривал трубку, зажав ее между грубых пальцев. Гном прислонился к дереву и вспоминал свою деревню, как его провожали. Вздохнул. Закрыл глаза и задремал .Очнулся, когда солнце клонилось к горизонту. Выбил трубку, притоптал угли и пошел, закинув походный рюкзак на плечи.
      Гном так и шел по тракту, пока не встретил трех человек с оружием. Они шли навстречу и тихо переговаривались. Увидев гнома они замолчали и стали его рассматривать. Гном почувствовал себя как-то неловко, ощутил внимательные взгляды путников, блуждающих по его фигуре. Путники переглянулись. Двое подошли к нему.
      -Здравствуй, гноме, как до деревни Х добраться?
      -Табачку не найдется? - спросил другой.
      -Табачку пожалуйста, а вот деревню вы прошляпили, она в миле по тракту, если
      повернете назад.
      -Что у него за сумочка, а, Пит?
      -Да, Билл, давай посмотрим.
      Воины схватили гнома за руки, а один стянул с плеча сумку.
      -Пит, тут ничего нет.
      -Где письмо, скотина?
      - А-а... Сука...
      Да, порой гномы лягаются не хуже твоего пони. Гном споткнулся о корень, вскочил и помчался дальше; мелькали деревья, стучало в голове и пот стекал на бороду, Пару раз он падал и поднимался вновь. В лесу темнело и в десяти шагах было трудно что-то различить. Он как мог держался направления. А вот погоня, похоже отстала. Тяжело дыша, захлебываясь слюной пополам с воздухом, он рухнул у опушки. Не так далеко горели огни и слышались голоса. Деревня. Он пришел.
      На улице уже никого не было, когда гном подошел к дому своего знакомого. Так, орало пару мужиков у забора. Гном постучал кулаком в дверь. Дверь распахнулась . В проеме образовалась низкая фигура в ночном колпаке и с хорошо заметной густой бородой.
      - Никак старик Бур пожаловал! К чаю опоздал.
      Хозяин зажег свет в лампе и пропустил гостя внутрь. Над косяком висела табличка:
      "Фли, гном.
      Небоись, еще поживем"
      Бур нацепил на крючок плащ, бросил мешок в угол.
      - Тут, знаешь, поздно лучше не бродить. Издалека ведь, да? Дело к войне идет. Неспокойно.
      - А я бы и вовсе сегодня в лесу спал. Мне надо дальше, по тракту. Только ко мне типы какие-то привязались. С оружием. Чудом сюда добрался. Да, посмотри вот на это, - Бур протянул листок с незнакомым алфавитом хозяину.
      - Да это эльфийские руны, - Фли встрепенулся, - откуда это у тебя? С этими косоглазыми якшался?
      Бур рассказал и про сумочку, и про невежливых людей на тракте. Фли сказал: "Так". Он сходил в соседнюю комнату и бросил на стол кипу бумаг:
      - Словарь.
      Бур умылся, отужинал и набил трубочку, устроившись на широком резном кресле, когда Фли произнес:
      - Теперь я прочту тебе то, что смог перевести. Не все, конечно, но основное понятно.
      "Эльфы, взываю к вам. О благородный и мудрый народ. Нам нужны ваши советы, ваши ... ... , ваши меткие луки, нам нужна ваша помощь. Как никогда мы просим вас, придите. ... ... ... ... люди! Только общие усилия смогут пресечь зло, которое рвется сюда, на нашу Родину. Нашу общую Родину.
      Великий вождь Ль-Неа Дэль, услышь мою просьбу! Истинно склоняю пред тобой голову. <...> Нас поведет в бой \ битву неустрашимый воин, отличный генерал, великолепный ... ..., полководец по воле богов, грозный Грэг Нуин. Мы встанем плечом к плечу во время Великой битвы и вместе прольем кровь нечестивого врага!
      Приди Ль-Неа Дэль, умоляю тебя, стоя на коленях, приди!
      ..................................................................................................................... мой ... ["Ну тут совсем уже что-то непереводимое", - вставил Фли]... шмель,
      твоя Влада"
      - Вот так, - Фли повертел листок в руках и положил на стол.
      - Да... ну и каша заваривается. Собственно, я так и предполагал, что все серьезно. Но чтоб настолько...
      - Война брат, война стучится в твою дверь, а ты замечаешь это, когда уже метаться поздно.
      Тут в дверь постучали так сильно, что оба гнома вздрогнули.
      - Кто это?
      - Я никого не жду...
      Бур выглянул в окно.
      - Это они. И, похоже, они меня заметили.
      - Кто?
      - Именем Королевы, откройте!
      - Те самые, кто на меня напал.
      - Так, быстро! За мной, - Фли схватил оружие, плащ. - У меня в погребе ход. Подземный.
      Бур натянул рюкзак, заткнул топор за пояс. Отодвинув кровать, Фли дернул за кольцо в полу. Открылся люк. Спрыгнул Фли, спрыгнул Бур. Затем люк был закрыт на засов.
      - Так, - Фли чиркнул кресалом и зажег факел, - Нам туда
      И гномы побежали по низкому земляному туннелю.
      - Этот лаз достался мне от прошлых хозяев, - кричал Фли, -говорят темные делишки у них тут были. Никто селиться не хотел. Пока я не приехал.
      - А куда он ведет?
      - Сейчас сам увидишь, тут не долго осталось. Держи факел.
      Проход загораживали доски. Фли разбежался и вышиб их нафиг.
      - Вот, это погреб местного амбара.
      Они шагнули в проем. Гномов окружали мешки с картошкой.
      Несмотря на поздний час среди жителей деревни присутствовало заметное оживление. Крестьяне стояли, подперев бока, глядя как гвардейцы ломают дверь их соседа.
      - Не люблю гномов.
      - И я тоже. Не люблю.
      Дети носились кругами, что-то верещали. А в это время гномы тихо пробирались в тени амбара. Похоже, их не замечали.
      - Так, а вы куда намылились? - Пара крестьян обступила гномов. - Эй, мужики, сюда давайте, тут они. Служивых позовите.
      Гвардейцы Бура опознали, отвесили пару зуботычин, отобрали письмо. Связанного и без оружия посадили в клетку на телеге. И Фли тоже, за сообщничество. Везти их собрались в саму столицу. "Вас, - один говорит, - Королева наверняка лицезреть захочет. Небось раньше Ее Величество не видели, - он хохотнул, - теперь будет вам такая милость".
      Бур проснулся на рассвете. Было холодно и сыро от росы. Телегу трясло. Фли спал, его голова била Бура по колену. Стража терла глаза, зевала. Кто-то ежился. На востоке было кроваво красное небо и темные леса вдалеке. "Какая красота, - подумал Бур, - жаль что повод неудачный".
      День у них прошел без особых происшествий, вот только одному гвардейцу стало плохо. Он бредил, у него был жар. С него стянули кольчугу, посадили спиной к вознице, укутали во что-то.
      - Местная болезнь, - заключил его приятель, - какая-то лихорадка. Видел в одной деревне. Говорят не заразна. Говорят само по себе. Сразу как-то .
      Все замолчали. Так они застали закат.
      На второй день небо затянула серая пелена. Ветер колыхал травы. Похолодало. Вчерашний больной стал еще хуже: лежал в беспамятстве и ни на что не реагировал. Его как смогли привязали к седлу собственной лошади. У него носом пошел гной, когда его перетаскивали, а изо рта - мокрота.
      - Живой еще. Живой, живой. - свой похлопал его по плечу.
      В следующей деревни они собирались найти лекаря. К вечеру должны были доехать.
      Днем, пока охрана гномов ела мясо с хлебом и запивала все вином, показалась группа всадников, человек пять. Подъехав ближе они заговорили с гвардейцами. По словам одного из прибывших жители соседнего города вконец обезумели от налогов, которые взимал с них городской старейшина, да так от этого разозлились, что буквально руками (тут говоривший страшно округлил глаза) разорвали его на мелкие кусочки. А охрану еще раньше перебили. Только этим пяти и удалось спастись. Порванная одежда, взмыленные лица, раны - бой был жестокий.
      Мы покажем этим зазнавшимся ремесленникам, - Капитан гвардейцев взмахнул мечом, - за мной братья! Вы, - он развернул коня, - останетесь с гномами, отвезете их в столицу, Патрику найдете лекаря. Все. Вперед!
      Гвардейцы ускакали. Остались двое.
      - Едем, Билл?
      - Едем, Пит. - Возница тронул поводья.
      И вот телега вновь скачет по кочкам, а из под копыт лошадей выбивается пыль. Дорога тянется через холмы, поля.
      - Послушай, Билл, тут ручей течет, я слышу. Я схожу за водой для Патрика, авось очухается.
      - Хорошо, Пит, давай. Я подожду \ побыстрей только.
      Пит спустился с коня и нырнул в густую траву. Через минуту его уже не было видно.
      Билл заерзал на месте. Прошло уже предостаточно времени. Не видно было Пита.
      - Пит, ну где ты, зараза? Что не выходишь. Пит, выползай давай. В следующий раз пошутишь. Нам сейчас некогда. Пи-ит!
      Билл кричал, угрожал, ругался, пока в конец не охрип.
      - Кончай дурить, Пит, выходи... Пит, выходи... - язык у Била еле ворочался. - Пит... Я не слышу никакого ручья. Я не слышу ручья... где ручей?... Какой ручей?... Пит!!! Ну где же ты... - слезы текли по носу, по щекам, - Не могу оставить, понимаешь? Не могу, Пит, оставить их на дороге. Одних. Ты доберешься как-нибудь, завтра ведь смотр, а за опоздание тебе влетит. Давай, Пит, не опаздывай. Не... Будь все проклято!
      Билл схватил голову руками и стал качаться из стороны в сторону. Потом привязал коня Пита, как и коня Патрика, к телеге. Так они продолжили путь. Начался дождь. Билл накрыл гномов, Патрика рогожей. Молчал Билл, молчали гномы, прислонившись к друг другу спиной. Дорога тянулась назад и дорога тянулась вперед. Казалось, что это никогда не кончиться. Казалось, что это навсегда. По небу пробегали зарницы, молнии. Вечерело, когда они въезжали в лес. Он встречал их мрачными деревьями и затаившейся в оврагах темнотой. Звучала музыка, слышались крики. Путники подъезжали к деревне. За деревьями мелькали окошки домов. А тракт проходил по площади селенья. Играли дудочки, звенели бубенцы. Жители: мужчины и женщины лихо отплясывали и оглушительно смеялись. Хохотали все, здесь царило безудержное веселье, эйфория какая-то.
      Билл окрикнул проходящего мимо мужичка. Он глянул на Билла острым лихорадочным взглядом, крикнул "У!" Билл поехал дальше. У трактира он оставил лошадей, пошел купить еды и спросить лекаря.
      Бур поежился. Люди бешено плясали, невообразимо выворачивая ноги и руки. Музыка и крики "А!У!" сливались в гомон. Жгли костры, поджигали какие-то чучела, прыгали вокруг них. Бур вздрогнул. Совсем рядом истерически захохотала женщина. Она стояла на коленях указывала на что-то пальцем в небосводе.
      Там, где лежал Патрик, зашевелилась рогожа и упала на землю. Патрик порвал веревки, которыми он был привязан, конь вздыбился и повалил его. Патрик поднялся.
      - Патрик, - позвал Фли, тебе лучше?
      Патрик не ответил он смотрел вдаль, а когда повернулся, в свете огней стал заметен нездоровый блеск его глаз.
      - О, Патрик, да ты на ноги встал, - это Билл вернулся из трактира, - а лекаря я здесь не нашел, дату этих разговорчивых мало. Зубы скалят, улыбаются и только. Как же ты так выздоровел, еще недавно как бревно был: ни поднять, не повернуть.
      Патрик разразился смехом, так внезапно и громко, что Буру стало не по себе, у него мурашки по коже побежали. Патрик схватил обеими руками горло Билла. Билл захрипел, наотмашь ударил Патрика по лицу. Не помогло. Патрик повалил его на спину, продолжая душить. Билл хрипел, елозил телом, пытался ударить коленом в пах. Лицо Патрика исказила злоба, такая, что у гномов костяшки пальцев побелели, а на лбу выступил пот. Патрик вновь захохотал. А Билл лежал уже неподвижно.

    14


    Баляев А.Н. Всё связано     "Рассказ" Детская

      Бабушка очень любит вязать. Она настоящая мастерица. Мне сегодня опять снились её разноцветные, как радуга, нитки. Я проснулась и молча сижу на краю кровати, протерев и широко раскрыв глаза. Бабушка утром помыла полы (они блестят на ярком солнце из окна), затопила печку (тепло), испекла пирожков (хочу бабиных пирожков!), а сейчас сидит рядом со столом и вяжет деду новый теплый свитер. Кудахчут куры и гремит цепь - это Пират вышел из будки полакать воду, я вспоминаю, как он смешно шлепает языком по воде и улыбаюсь.
      
      - Баба, я просну-у-ула-а-ась.
      - Доброе утро, моя Петелька любимая! Будешь пирожок?
      - Угу.
      - Иди, молочка налью тебе.
      
      Я быстро одеваюсь. Тапочки у меня вязаные, тёпленькие, с ушками, они надеваются на мои ножки и бесшумно топают меня к бабе. Баба такая большая, её с утра надо сначала обнять, утонуть в её пухлых мягких руках, прижаться к ней и постоять так немного, пошмыгивая носом. Потом я влезаю на табуретку, поворачиваюсь к столу, беру из тарелки пирожок ("Бери, какой на тебя смотрит") и ем его, и пью прохладное молоко, и болтаю ножками.
      
      - Баба, а деда где?
      - Овец вон стрижет.
      - А зачем?
      - Шерсть чтоб была.
      - А зачем?
      - Пряжу прясть.
      - А зачем?
      - В нитки сплетать.
      - А зачем?
      - В клубки мотать.
      - А зачем?
      - Вязать буду костюмчик новый тебе.
      - А зачем?
      - Дык ведь из старого-то ты выросла уже.
      - А зачем?
      - Выросла зачем? Это уж ты сама понять должна, Петелька моя, - баба улыбается.
      
      Баба улыбается, и я ей улыбаюсь, доедаю пирожок, допиваю молоко, кладу на стол альбом, беру карандаши, высовываю язык и рисую цветочки. Вдруг у меня мелькает искоркой мысль, что цветные линии от карандашей на бумаге похожи на бабины нитки, и искорка эта зажигает меня звонким смехом:
      
      - Баба, смотри, какие я цветочки связала! - я смеюсь и не могу остановиться.
      - Ну-ка, ну-ка, - баба надевает очки (вяжет она почему-то без очков) и серьёзно вглядывается в мои каля-маля на бумаге, - Молодец. Скоро и взаправду вязать научишься.
      - Баба, а ты меня научишь?
      - Научить-то? Я только показать могу тебе как вязать, а научишься уж ты потом сама.
      - А покажи, баб.
      - Нет, погоди пока, рано тебе еще вязать-то. Скучно будет тебе.
      - Ну ба-а-а-б, ну покажи-и-и-и, ну не ску-у-у-учно, ну ба-а-а-аб!..
      
      Баба смотрит на меня поверх очков и манит пальцем. Я весело сползаю с табуретки и запрыгиваю к ней на колени. Баба говорит:
      
      - Ладно, Петелька моя. Я тебе покажу как вязать. Только я же всё равно знаю, что рано тебе. Ну уж если ты хочешь, я тебе покажу. Захочешь, будешь вязать, не захочешь, и ладно. Только тут есть секрет один, обещай мне, что никому-никому об этом не скажешь.
      
      У меня замирает дыхание, и я вся сжимаюсь в маленький клубочек из восторженного трепета.
      
      - Баба, миленькая, я никому-никому, никогда-никогда не скажу, честно-пречестно!
      - Да сказать-то можешь и сказать, только не поверят тебе и кто посмеётся, а кто и станет думать, что глупенькая ты. Люди-то не знают ничего про вязание, да про нитки, надевают на себя всё, что попало, да носят и думают, что на деревьях растут штаны-то, юбки-то да рубашки. Потому ты глядеть гляди, а спросят у тебя, как баба вяжет твоя, дак ты улыбнись им и скажи: "Сидит, мол, да и вяжет, чего тебе до неё?" Хорошо?
      - Хорошо, баба. А сама я когда научусь вязать?
      - Вязать-то? Вязать научаются, тогда, Петелька моя, когда о нити вспоминают.
      
      Я не поняла, раскрыла рот, чтобы спросить, а баба возьми, да и поцелуй меня в лобик.
      
      И тут раз! и стало видеться мне, что я будто качусь вниз с большой крутой горки в маленьком вагончике, на котором я каталась в парке. Вниз, а потом вверх, и в сторону и опять вниз-вверх. И я завизжала от неожиданности, и от нахлынувшей бесконечной разноцветной радости. Радость была такая, что казалось, будто я вся соткана из искрящегося света. А ещё я посмотрела вокруг и увидела, будто сияющим горкам, по которым я качусь в вагончике, нет конца и края - всё вокруг было переплетением больших зигзагов, и я смело катилась по ним с бешеной скоростью, и это было самим счастьем. Удивительно, что какие-то нити были видны, а какие-то нет, но я знала, что они вот они. Вдруг я поняла, что ни вагончика, ни рельс совсем нет, а есть только одно удивительно красивое сплетение таких толстых нитей, а я могу кататься по ним во все стороны. А потом как-то это отодвинулось вниз, и теперь я смотрю сверху на переливающуюся всеми цветами радуги живую поверхность, сотканную из моей радости. Я рассмеялась, когда поняла, что вижу просто-напросто поверхность нашего стола! Я оглянулась и дыхание перехватило восторгом - всё вокруг было соткано, сплетено и связано. Стены, пол, потолок, дверь, стол, окна, картины на стене, печка светились радужными красками, было заметно каждую ниточку. Но как тонко всё было сделано! Вот я вижу древесные кольца на досках с краю стола и смеюсь - каждая полоска связана из разного цвета ниток. Даже вот эта царапина с неровными краями очень аккуратно и тонко сделана - сплетена.
      
      - Ба... ба...
      
      Не знаю сколько времени я вот так сидела и восхищенно смотрела на всё вокруг. Потом я захотела посмотреть на кофточку, но тут неожиданно увидела свои руки. Разноцветные нити! Мои руки сплетены из разноцветных сияющих нитей! Я удивилась так, что несколько секунд просто не дышала...
      
      - Баба... Нити...
      - Да, моя хорошая.
      - Смотри, я тоже связана!
      - Конечно, милая.
      - А как же...
      - Очень просто. Всё связано.
      - Всё-превсё?
      - Всё-превсё. Даже я.
      
      Я поворачиваюсь к бабе и... Совсем не могу ничего сказать... Баба... она радость и любовь. Милая баба. Я вижу как баба любит меня. И как я её люблю. Разноцветные нити.
      
      - Баба...
      - Видишь теперь?
      - Вижу... А кто же это всё связал?
      - Как кто? Баба твоя связала. Я.
      - Ты??? Как это?
      - Ну как-как. Так вот. Спицами.
      - Баба... Так спицы-то у тебя тоже вязаные...
      - Ну конечно вязаные. Какими же ещё им быть? - Баба смеется.
      - Погоди баба... Я запуталась...
      - Ты не запутывайся, милая, ты распутывайся, - смеётся баба.
      - Ой...
      
      Мы какое-то время сидим и молчим. Мне так хорошо просто смотреть вокруг.
      
      - Баба... А кто нити-то делает?
      - Как кто? Деда вон. Овец стрижёт, шерсть получается, пряжа. Сама же спрашивала недавно.
      - Баба, а нитки эти...
      - Милая, ты не видишь разве? Это всё одна нить-то. Разноцветная просто.
      - Ах...
      
      
      
      - Баба... мы разве с тобой из одной нити сплетены?
      - Посмотри. Видишь?
      - Вижу. Но... Кто же тогда я?
      - Как кто? Петелька ты моя, - улыбается баба.
      - Петелька...
      
      
      
      - Баба... А нить эта... Она не порвётся?
      - Порвётся? Смотри, как ты слово это из той же самой нити только что сплела. Видишь? Ну так порвётся или нет? - мы с бабой смеёмся.
      
      
      
      - Баба... Когда я смогу научиться вязать?
      - А разве ты не вязала всегда?
      - Правда...
      
      
      
      - Баба, а почему люди этого не замечают?
      - Кто запутался, кто привязался. Думают - чем хитрее узел, тем он лучше других. Собой любуются, а о ниточке-то забывают.
      - Да, я вижу... Можно же вспомнить...
      
      
      
      - Баба, а кто увидел нить, он другим помогает развязываться?
      - Зачем уж прям развязываться? - Баба смеётся,- Распутаться может и помогают, а развязываются люди потом...
      - Баба, а ты развяжешься?
      - Баба твоя ещё не такая и старая, чтоб совсем развязаться-то. Мне ещё из тебя нужно мастерицу сделать, чтоб о нити не забывала ты.
      - Ой, баба, как я тебя люблю! Ты ещё очень даже молодая у меня!
      
      
      
      - А деда... Он делает нить, ты вяжешь... А я что?
      - Ты? Ты рисуешь, пишешь, читаешь. Может быть когда-нибудь ты распутаешься и научишься вязать.
      - А сейчас?
      - Сейчас ты ещё не вся распуталась.
      - А когда я распутаюсь, я перестану быть Петелькой?
      - Когда ты распутаешься, то просто поймешь, что ты - это нить, и всегда была нитью и будешь.
      - А я вроде понимаю...
      - Правда-правда? - Баба смотрит на меня хитро-прехитро.
      - Пра...
      - Петелька ты моя милая, хорошая ты моя Петелька... Иди ещё немножко поспи и просыпайся.
      
      ...
      
      Бабушка очень любит вязать. Она настоящая мастерица. Мне сегодня опять снились её разноцветные, как радуга, нитки. Я проснулась и молча сижу на краю кровати, протерев и широко раскрыв глаза.

    15


    Белая Л.А. Волк и Изгнанник     "Рассказ" Фэнтези, Мистика

    
    		
    		
    		

    16


    Беликов А.А. Мыльные пузыри     "Рассказ" Фэнтези, Мистика, Сказки

       Высокая, плотная девица в коротком чёрном платье лежала на спине среди зеленой травы и никак не могла понять: где она и как тут оказалась? Вместо привычного потолка её комнаты над ней голубело небо, покачивались какие-то веточки и светило утреннее сентябрьское солнышко. А ещё, прямо над ней, в воздухе пролетали и переливались всеми цветами радуги огромные мыльные пузыри. "Наверное, я в раю, или ещё сплю" - подумала она, пытаясь вспомнить хоть что-то. Первое, что ей услужливо подсказало сознание, стала мысль: "Меня зовут Ленкой. Не Еленой и не Леночкой, а именно так: Ленка". Дальше её сознание смилостивилось и начало по кусочкам вспоминать вчерашний день: "Да, точно, я ещё на работе познакомилась с красивым парнем Димой, он зашел к нам в магазин в такой яркой рубашке, что я на него сразу обратила внимание. А после работы я пошла с ним на свидание, мы гуляли в парке и пили пиво! Затем пошли к его другу Вите в гараж, потому что тот купил машину, и они её собрались обмывать. В гараже кроме Витьки оказалось ещё двое ребят, и мы все вместе, прямо там пили вино, коньяк и какие-то таблетки".
       Ленка попыталась повернуться на бок, но тело отказывалось повиноваться, и воспоминания тоже дальше не двигались, словно уперлись в какую-то невидимую преграду. Пришлось напрячь извилины, и гнойник жутких событий прорвался: "Да, а дальше прекрасный вечер закончился. Ребятам захотелось группового секса, и этот Дима, в которого я уже почти влюбилась, не стал за меня заступаться. А когда я решила уйти, то они скрутили меня и изнасиловали. И Дима принимал в этом самое активное участие". Что случилось дальше, Ленка вспомнить так и не смогла, наверное, находилась без сознания.
       От обиды и жалости к себе она расплакалась, и райская картинка солнечного утра размылась. Когда слёзы утихли, она оглянулась по сторонам. Повернуть голову так и не получалось, но глаза сохраняли подвижность. Справа, почти прямо над ней, возвышался автомобильный мост. Догадка пришла сама собой: "Меня посадили в машину и на выезде из микрорайона сбросили с моста, причем в самом глубоком месте оврага, чтобы я разбилась наверняка! Интересно, а почему же я тогда ещё жива"? Ленка скосила взгляд налево и увидела источник радужных пузырей, которые навеяли на неё неверную мысль, что она в раю.
       На поваленном дереве рядом с ручьем сидела какая-то девочка лет десяти и с нескрываемым удовольствием пускала мыльные пузыри. Ленка ещё раз попыталась встать, но тело упорно отказывалось выполнять приказы мозга.
       - Тётенька, вы сейчас всё равно не встанете, - сказала кроха и запустила ещё один разноцветный шлейф.
       Ленка попробовала сглотнуть, но во рту стояла ужасная сухость:
       - Девочка, а ты кто?
       - Меня зовут Света, я учусь в третьем классе и живу здесь рядом. Теперь я ваша хозяйка, а вы моя помощница.
       Ленка рассматривала Светины криво заплетенные косички с бантиками, измазанное платье в красный цветочек, сандалики на босу ногу и ничего не понимала.
       - Я сломала позвоночник и меня парализовало?
       - Нет, тётенька, когда вас сбросили с моста, то вы сначала упали на ветки. И поэтому позвоночник у вас не поломался, уж я-то знаю.
       Если бы Ленка услышала такое заявление от чудного ребёнка в другое время, то она бы точно развеселилась, но сейчас смеяться не хотелось. Вся возможность двигаться заканчивалась где-то в районе грудной клетки, а остальное тело почему-то отказывалось шевелиться напрочь.
       - Может, ты мне объяснишь, что здесь происходит?
       Света вздохнула и досадливо поморщилась: "Ох уж эти взрослые, всё-то им объяснять приходится":
       - Я этим летом ездила к бабушке в деревню, и она меня научила, как стать хозяйкой.
       - У тебя бабушка ведьма?
       - Нет, она целительница. Людям помогает, всех лечит и вообще она хорошая. А ещё у неё есть помощница Нюра, которая умерла, а теперь тоже бабушке помогает.
       - Как это? - не поняла Ленка.
       Маленькое чудо с косичками сокрушенно вздохнуло и всплеснуло руками:
       - И чего тут непонятного? Когда Нюра умирала, бабушка подошла к ней, поднесла к её губам бурдюк из кожи чёрного козла и поймала последний выдох. И теперь Нюра стала бабушкиной помощницей.
       Ленке переваривание этой информации далось с большим трудом:
       - А теперь твоя бабушка поймала и меня?
       - Нет, тётенька, ваш последний выдох поймала я сама. Я здесь всегда гуляю, а тут вы сверху падаете и очень сильно ударяетесь. Я подошла, смотрю, а у вас последний выдох вот-вот выйдет, поэтому я его и поймала.
       - И где же ты взяла бурдюк из кожи чёрного козла?
       - А у меня в кармашке был воздушный шарик, вот я в него и поймала, - кроха радостно улыбнулась и показала Ленке еле надутый красный воздушный шарик.
       - Если ты меня поймала, то чего ты хочешь? Чтобы я тебе помогала, в чем?
       - Ну, там, уроки делать, играть со мной, книжки мне всякие читать.
       - Как же я играть с тобой стану, если я даже пошевелиться не могу?
       - Ой, тётенька, какая же вы наивная! Это же я не разрешаю вам вставать. Я разрешила только говорить, а то вы встанете и уйдете, а вам надо правила соблюдать.
       - Не называй меня "тётенька", терпеть не могу этого слова! Мне всего двадцать лет, и зовут меня Лена.
       - Хорошо, тётя Лена, а вы меня зовите хозяйкой, а на людях лучше Светой, а то все удивляться будут.
       - Да я и сама до сих пор удивляюсь. Ну, всё? Теперь ты меня отпустишь и разрешишь двигаться?
       - Так вы же самого главного так и не сказали: вы согласны стать моей помощницей? Ну, такой как бы куклой, говорящей и ходящей?
       - У меня есть выбор? Надо же! А если я откажусь?
       - Тогда я развяжу шарик и вы полетите прямо на небушко. Вот, смотрите!
       - Эй, эй, как тебя, Света! Ты, того, тихо! А то сейчас наделаешь делов. Дай подумать-то. Такие вещи с кондачка не решаются.
       - Да, тётя Лена, и ещё вам нельзя далеко от меня отходить, а то упадете и всё.
       - А как далеко?
       - Не знаю, но когда Нюра от бабушки отходит к краю села, то она падает и не дышит. И приходится бабуле к ней самой идти и поднимать её.
       - Километр где-то или два? Понятно, спасибо, что предупредила. То есть, получается, что выбор у меня не велик: или стать твоей большой куклой, или ТОГО...
       - Да вы не торопитесь, думайте, мне в школу во вторую смену.
       Света открыла баночку, вынула крышечку с колечком и выдула новую партию сияющих пузырей. Их красота у Ленки опять навеяла слёзы.
       - Свет, а у твоей куклы могут быть мечты?
       - Конечно, могут!
       - Вот и у меня до вчерашнего дня была моя жизнь, были мечты... А теперь у меня только одна мечта осталась: я хочу отомстить тем гадам, которые меня оттра... ой, в смысле, которые меня выбросили из машины и чуть не убили.
       - Убили, убили, не сомневайтесь.
       - Тогда тем более, в общем, если ты разрешишь мне отомстить моим убийцам, то я согласна стать твоей куклой. Слово "помощница" мне как-то не нравится. Да и "хозяйкой" тебя называть язык не повернется.
       - Вот и ладненько, только один раз назвать меня хозяйкой вам всё равно придется, повторяйте за мной: я отрекаюсь от моей жизни и вручаю её своей новой хозяйке Светлане, и с этих пор я стану её послушной куклой.
       - Секундочку, а как же насчет моей мести Диме и его подонкам-друзьям?
       - Твоя хозяйка согласна, ты сможешь отомстить, я тебе обещаю!
       - Ну, ладно. Что, так и говорить эту клятву? Дословно? Надеюсь, что бабушка тебя хорошо учила, - Ленка вздохнула и повторила клятву.
       Света убрала баночку с мыльными пузырями в карман, спрыгнула с поваленного дерева и подошла к Ленке:
       - Ты можешь встать, моя кукла Лена. Только при других я стану звать тебя тётя Лена, и ты говори, что ты двоюродная сестра моего папы. Мама-то всё равно его родственников не знает, да они и не поженились толком, а сразу разругались и развелись.
       Ленка попробовала пошевелиться: тело слушалось, но с трудом. Она хотела опереться на правую руку и встать, но к своему ужасу увидела, что рука выше кисти неестественно изогнулась.
       - Светка, ты это видишь? - прошептала Ленка. - А почему мне не больно?
       Маленькая хозяйка насупилась и грозно сдвинула брови:
       - Не называй меня так! Меня только мальчишки так зовут, когда побить хотят.
       - Ладно, не буду. Так почему мне не больно?
       - Нюра тоже боли не чувствует, и бабуся ей всегда говорит, чтобы она аккуратно всё делала. А то поотрезает себе все пальцы и работать не сможет.
       На Ленкином лице нарисовалась легкая паника.
       - Света, мне надо к врачу, я боюсь! Я что же теперь, зомби? Буду ходить и заживо гнить?
       - Моя бабуся не любит слова "зомби", она говорит, что оно гадкое и глупое. Нюра уже давно у бабули живет и ничуть не гниет. Она точно так же кушает, пьет, ей только отлучаться далеко от бабушки нельзя и слушаться надо.
       - Знаешь, я этих гадов, которые меня сюда сбросили, всех убью, и всем руки и ноги переломаю! А ради этого я готова тебя слушаться.
       Ленка попробовала левой рукой пригладить всклокоченные волосы, но от этого они растрепались ещё больше.
       - Ну, что, хозяйка, говори, что твоей кукле делать дальше?
       - Для начала я тебя перевяжу, так всегда при переломах делают, я знаю.
       - А у мертвых кости разве срастаются? - усмехнулась Ленка.
       Света распустила косички и из палочки и двух ленточек стала ловко сооружать шину.
       - У Нюры срастаются - значит, и у тебя срастутся. А ещё, когда у нас соседка сломала руку, я её перевязала и сводила в травмпункт, и врач меня там похвалил, что я правильно шину наложила. Вот, но чтобы к врачу идти, нужен полюс и паспорт. У тебя они есть?
       - А зомби разве полагается иметь паспорт? Шучу, дома у меня все документы. Я правда комнату в коммуналке снимаю, но всё равно - это мой дом!

    ***
       Ленка вошла в свою комнату и сразу уселась перед зеркалом - поправлять макияж, Света застыла в дверях, осторожно осматриваясь. Но Ленкина идея "чуточку припудрить носик" провалилась: левая рука отказывалась выполнять работу правой. Сначала на пол упали ватные диски, а следом повалился и пузырек с лосьоном. Ленка наклонилась, чтобы его поднять, но вместо этого сама съехала с пуфика на пол и разрыдалась.
       - Ты что? - удивилась Света.
       - Я только вчера сидела здесь, когда собиралась на свидание с Димой, и всё было хорошо, просто прекрасно. Ты видишь, это мой дом, и всё здесь я заработала сама, без посторонней помощи! В шестнадцать лет сбежала от родителей и начинала жить одна, с нуля. И вдруг вся моя жизнь разрушилась в пух и прах! А этого гада Диму я почти полюбила, я вчера так и подумала, что это и есть любовь с первого взгляда: вот он, мой принц на белом коне... Но принц оказался предателем!
       Ленка левой рукой пыталась вытирать слёзы, отчего косметика ещё сильнее расплылась по лицу.
       - Это всегда так, - безапелляционным тоном подтвердила Света, - с мужиками по-хорошему никогда не получается. Вот у моей мамы с папой тоже любовь с первого взгляда была. А утром мама проснулась и поняла, что он подлец, но было уже поздно. И я в школе дружила с Вовкой, а потом он сказал, что я его сглазила, и он за это стал меня после уроков подкарауливать и бить. А я его тоже почти полюбила!
       - Ты думаешь, у всех так? - Ленка попыталась улыбнуться.
       - А то! И у бабушки тоже котовасия с этими мужиками, и у соседки нашей. - Света взяла ватный диск и попробовала стереть грязь с Ленкиного лица. Результат ей не понравился. - Знаешь что, голубушка, иди-ка ты в душ!
       - Так на мне же маленькое чёрное платье от Коко Шанель, я его не смогу снять.
       - Может, тогда его разрезать, а потом зашить?
       - Да ты что, знаешь сколько оно стоит?!
       - А ты думаешь, что, когда гипс наложат, тебе будет удобно его снимать?
       - Точно, какая же у меня умная хозяйка, - улыбнулась Ленка, - только тебе, Света, придется мне помочь, я одной левой рукой не справлюсь.

    ***
       К началу занятий они опоздали, поэтому Ленке пришлось идти оправдываться перед учительницей. Чувствовала она себя по меньшей мере неуютно, а ещё эта нелепая рука в гипсе, но выбирать не приходилось.
       - Вон та наша училка, Зинаида Степановна, - показала Света и отошла в сторону.
       Ленка сосредоточилась и пошла вперед.
       - Зинаида Степановна, добрый день. Это из-за меня Света сегодня опоздала в школу. Я к ним приехала в гости и сломала нечаянно руку. Поэтому Светику пришлось вести меня к врачам, а то я тут ничего не знаю.
       - Добрый день. А вы, извините, кем Свете приходитесь?
       - Мой двоюродный брат - Светин папа.
       - То есть вы её двоюродная тётя? Очень хорошо! Я хотела пригласить Светину маму в школу, но раз вы пришли, тогда я с вами поговорю. Понимаете, у ребёнка чрезмерно развита фантазия, это с одной стороны хорошо, но с другой - она совершенно не умеет отличать вымысел от реальности. Ведь в жизни такого не бывает, чтобы люди летали, а животные разговаривали. А то ведь получается, что Света витает в облаках и живет в своих фантазиях, не замечая настоящей жизни.
       - Да? - удивилась Ленка, стараясь делать умное лицо, - а я что-то такого не заметила.
       - А вы поговорите с ней! Например, вчера Света сказала, что когда порежешься, то надо поводить рукой над раной, и кровь сама остановится. Надо же такую небывальщину придумать! А второго сентября она мне сказала, что если цветочек завял, то его можно погладить, и он опять расцветет. И таких примеров множество! Всё бы ничего, но это создаёт конфликт с другими учениками. Вы уж поговорите на эту тему с племянницей.
       - А что, - Ленка даже приободрилась, - я могу и поговорить. И насчет фантазий, и насчет конфликтов.
       - Очень хорошо, я надеюсь, что, пока вы здесь, Света подтянется в учёбе, а то год только начался, а она уже три двойки успела получить!
       Света, поставив ранец на подоконник, стояла возле окна и дожидалась окончания разговора. Ленка подошла к ней и посмотрела на неё так, словно в первый раз увидела:
       - Слушай, а ты действительно вундеркинд, получается?
       - Это тебе училка сказала? - спросила Света.
       Ленка всё ещё находилась в состоянии задумчивости и переваривала услышанное:
       - Ну, типа того, говорит, фантазия у тебя классная, молодец, в общем. Только нам с тобой двойки надо исправить. А ещё у тебя конфликты с одноклассниками, ну, так это я после уроков подойду и поговорю с ними. Знаешь что, ты учись пока, а я пойду на разведку: ведь гараж этого гада, который меня с машины сбросил, здесь совсем рядом.

    ***
       После школы Света вышла на улицу, но Ленку не увидела, зато Вовка с дружками её уже поджидал:
       - Думала, в школу опоздаешь и сможешь от меня спрятаться? Пошли, поговорим.
       "Где же ты, моя помощница? - напряженно думала Света, - Ты мне сейчас очень-очень нужна!"
       Вовка свернул за трансформаторную будку, снял с себя ранец и стукнул им Свету по спине. Вроде бы и не больно, но сильно, а главное, обидно.
       - Эй, джентльмен, - Ленка вышла из-за угла будки, - где тебя так учили с дамами обращаться?
       - Она сама виновата, - набычился Вовка, - и это не ваше дело!
       - Какой ты грозный, а сдачи не боишься получить, шкет?
       - Ты мне ничего не сделаешь! Если ты меня хоть пальцем тронешь, тебя в тюрьму посадят, жирдяйка!
       Ленка схватила Вовку за ухо левой рукой и притянула к себе:
       - Вот видишь, тронула! Только в тюрьму меня посадить не удастся, потому что я зомби!
       Вовка психанул, раскраснелся и вывернулся из Ленкиных пальцев. А может, держала она его не слишком сильно, чтобы ухо не повредить. Получив свободу, он подбежал к забору, схватил какой-то обломок доски и со всех детских сил ударил Ленку по голени.
       Он бил в очень больное место, но Ленка не пошевелилась, даже не поморщилась, только взяла его за грудки и приподняла над землей на вытянутой руке:
       - Ты разве не знаешь, что зомби боли не чувствуют? И что они намного сильнее простого смертного?
       - Тикай, - крикнул кто-то из мальчишек, и все Вовкины дружки кинулись врассыпную, оставив своего атамана в подвешенном состоянии.
       Вовкин психоз сменился ужасом, он двумя руками впился в Ленкину руку и пытался вырваться.
       - Вот так всё и начинается, - продолжала Ленка. - Сейчас просто пошли и впятером избили девочку, а когда станете постарше, то начнете избивать, насиловать и трупы с моста сбрасывать?
       - Она сама виновата, - Вовка пыхтел и пытался разжать Ленкины пальцы, но у него ничего не получалось. - Я домашнее задание не сделал, а она меня сглазила. Сказала, что обязательно спросят и двойку поставят, так и вышло!
       - Деточка, а тебе на ум не приходило, что надо просто-напросто делать уроки, а не сваливать свои грехи на других? В общем, ты теперь знай, что я живу рядом, в этом районе, и я за тобой наблюдаю. И в следующий раз ты у меня ухом не отделаешься.
       Ленка подбросила толстого Вовку так, что тот пролетел метра четыре и приземлился на пятую точку.
       - Да, и ещё, герой, не вздумай кому-либо из взрослых проболтаться, уж их-то я точно не пожалею: кишки выпущу и сожру!
       Ленка замечательно вжилась в образ злобного зомби: глаза горели безумием, рот перекосился, а щека подрагивала. Вовка убегал с позором: сделал три шага на четвереньках, вскочил на ноги и припустился так, словно за ним гналась стая бешеных собак.
       - Лен, ты что? - Света подошла и обняла свою взрослую куклу. - Он и так всё понял, зря ты ему про кишки. И рожу такую страшную скорчила.
       - Ничего, это ему для профилактики. Эх, надо было мне в артистки идти, а не в продавщицы. Но после деревни, с незаконченным средним, кто же меня взял бы? Но зато в жизни зомби есть свои преимущества: представляешь, каково это ощущать, что я могу одной рукой перевернуть грузовик! Ты что там ищешь?
       Света сорвала несколько листов подорожника, взяла самый большой лист, а остальные протянула Ленке:
       - На, пожуй.
       - Ты чего? Я это не ем.
       - Не есть, а просто пожевать надо, и в листок выложить. Кому повязку делают, тот и должен жевать, это правило такое.
       Света наклонилась, положила на ссадину от доски подорожник и ленточкой из косички перевязала.
       - Слушай, хозяйка, да ты прямо как твоя бабушка: настоящая целительница!
       - Ага, я знаю, только мама не разрешает мне у бабушки дальше учиться, говорит, что глупости это всё. У мамы же нет дара, вот она и не может понять.

    ***
       Перед приходом Светиной мамы Ленка волновалась больше всего:
       - А вдруг она догадается?
       - Ты же актриса, вот и сыграй мою тётю.
       - Может, она какие-то фотографии видела или в гости ездила?
       Дверь открылась неожиданно, и в прихожую вошла довольно невзрачная усталая женщина в сером плаще. Света услышала и бросилась к ней:
       - Мама, мамочка, а к нам в гости моя двоюродная тётя Лена приехала!
       Маму это известие почему-то не обрадовало:
       - Тебе кто разрешил открывать дверь незнакомым людям?
       - Мам, ну я же уже большая! Я сначала через закрытую дверь всё расспросила и только потом открыла. И тётя Лена не чужая - она папина сестра!
       От этих слов Светина мама напряглась, словно сжалась в комок:
       - Света, иди в комнату поиграй, я с тётей поговорю... Значит, вы от него приехали? И что он велел передать?
       - Я не от Игоря, я сама по себе приехала. У меня здесь племянница растёт, а я её даже не знаю, вот и приехала познакомиться. Но если я вас стесню, то я уеду, мне есть где остановиться ещё.
       Светина мама расслабилась и даже улыбнулась:
       - Ах вот что. Я-то подумала, что он решил свои права на ребёнка предъявить, а если так... Нет, вовсе не стесните, да и Светику это полезно. Тем более с племянницей, как я погляжу, вы общий язык уже нашли.
       - Да, замечательная девочка, а уж фантазия у неё как работает!

    ***
       Три ночи подряд, с разрешения хозяйки Ленка ходила на разведку. Чтобы не пугать ночными походами Светину маму, приходилось лазить через окно, благо первый этаж позволял. На третий день, перед выходом в школу Ленка заявила своей хозяйке:
       - У меня всё готово для мести, пойдем, я тебе покажу.
       Ленка подвела Свету почти к тому месту, откуда её сбросили вниз. Отсюда дорога поднималась вверх к микрорайону, сзади начинался мост. Слева от дороги виднелся обрыв, а справа - заросший кустарниками подъем, выше которого уже стояли гаражи.
       - Ты хочешь поймать их именно тут, зачем? - удивилась Света. - А может, тебе их всех переловить и убить поодиночке?
       - Не хочу я их отлавливать каждого в отдельности, а если кто-то из них в бега ударится, то где я искать его потом стану? Они на той самой машине, с которой меня и сбросили вниз, по ночам ездят кататься. И если вот здесь внезапно им перегородить путь, то машина улетит вниз. А если не улетит, то я ей помогу.
       - Но если ты встанешь поперек дороги, то они же тебя обязательно собьют!
       - Что я, дурнее паровоза, дорогу собой загораживать? Видишь, в кустах кузов от старого москвича ржавеет, вот его я и сброшу на дорогу. Я уже прорепетировала, кусты лишние обломала, чтобы не мешались. Завтра ночью всё и свершится: затаюсь возле гаражей и, как они выедут покататься, перейду к ржавому кузову. Пока они будут крюк делать, я как раз успею, а дальше дело техники... и силы.
       - Я пойду с тобой, - заявила Света.
       - А это ещё зачем?
       - Это не обсуждается, это приказ.
       - Как скажешь, моя хозяйка, - потупилась Ленка, - Только у меня просьба, ты уж где-нибудь схоронись подальше, чтобы тебе случайно не пострадать.
       - Как скажешь, моя помощница, - лукаво улыбнулась маленькая авантюристка.
       - По мне, так лучше уж кукла, чем помощница, - пробурчала Ленка, - ладно, пошли, а то опять в школу опоздаем.

    ***
       Когда Светина мама улеглась спать, Ленка привычными движениями вылезла через окно и помогла спуститься своей хозяйке. Возле гаражей они убедились, что машина на месте, и спрятались в засаде. Ждать пришлось довольно долго; наконец Ленкины похитители появились. Все четверо еле держались на ногах, но их это не остановило: они решили прокатиться, а пьяные или не пьяные - кого это трогает? Витёк уселся за руль, и машина тронулась под противный визг колес.
       - Сиди здесь, - сказала Ленка, - чтобы я за тебя не волновалась!
       Плотная фигура Светиной куклы скрылась в кустах. Машина Ленкиных обидчиков уже развернулась и выехала на прямой участок к мосту.
       - Ну, быстрее же, Лена, - тихо прошептала маленькая хозяйка.
       Опять завизжали колеса - это компания разгонялась на спуске с горки. Свет фар приближался, и казалось, что они совсем уже близко.
       - Леночка, ну! Не трусь! - крикнула Света.
       И в это время что-то огромное и темное, похожее в неярком свете луны на гигантскую птицу, вылетело из кустов, пролетело по медленной дуге и грохнулось на дорогу почти перед машиной. Раздался визг тормозов и ещё один двойной удар.
       Света выскочила из укрытия и бросилась к месту аварии. Когда она выбежала на дорогу, то увидела, что машина похитителей от удара в бордюр перелетела через узкий тротуар и легла днищем на ограждение. Вся передняя часть машины повисла над обрывом и покачивалась. Вернее, Ленка стояла рядом с машиной, придерживала её левой рукой и слегка покачивала.
       - Ну, что, мальчики, вы все меня помните?
       - Ты держи крепче, - прошептал Витька, - а то машина рухнет! Мы сейчас по одному будем выбираться.
       - Сидеть! - прикрикнула Ленка. - Если кто попробует открыть дверь, то машина мухой полетит в пропасть! А тебя, если я не ошибаюсь, зовут Витёк? Вожак и заводила всей вашей гоп-компании? Ты же как раз в тот день и купил новую машину, да? А на утро вы меня в эту машину погрузили, отвезли и сбросили с моста, вон там?
       Витька хоть и паниковал, но старался говорить спокойно:
       - Ты же тогда от передозы подохла и не дышала, вот мы тебя и сбросили.
       - А! Ну, значит, я сейчас к вам с того света пришла, чтобы забрать вас с собой в могилу, так что ли?
       - Леночка, ты что, - запричитал один из парней, - нам же так хорошо было, просто произошел несчастный случай.
       - Ах, Димочка, это ты? Какая встреча! Ты считаешь, что когда девушка влюбляется в парня, а он со своими друзьями её насилует, то это хорошо?
       - Всё же произошло добровольно, ты сама этого хотела!
       - Вот как? Когда затыкают рот, чтобы не орала, и выкручивают руки, это называется добровольно? А знаешь, Димочка, кто ты есть на самом деле? Ты - мыльный пузырь! Снаружи весь такой цветастый, красивый, а внутри - пустота. И дружки твои - такие же мыльные пузыри.
       - Слушай ты, придурочная, - не сдержался Витька, - не знаю, как тебе удалось выжить, но если ты нас не удержишь, то мы тебя поймаем и тогда...
       Ленка весело ойкнула и качнула машину вниз. Днище заскрежетало по прогнувшемуся ограждению.
       - Что, страшно? Сразу заткнулся? Так вот, Витюня, это ты слушай, - ответила Ленка на удивление ласково, - вы про меня ничего не знаете, а вот я знаю про вас всё: адреса, телефоны, номера и серии паспортов, приводы в милицию и всё остальное. И все родственники мои про это тоже знают. Так что я обещаю: теперь ваша жизнь станет сплошным кошмаром. За вами будут непрерывно следить и потихоньку мстить, и эта авария - только начало мести!
       - Так это ты аварию подстроила? - завизжал Витька. - Да я тебя, падла, сейчас своими руками...
       Наверное, он хотел запугать Ленку, но у него не вышло.
       - Ой, - сказала Ленка, - выскользнула! Какая же она у вас склизкая!
       Машина со скрежетом сорвалась с ограждения, ударилась, раз, другой - и с гулким стуком упала на дно оврага.
       Ленка посмотрела вниз:
       - Всё! Вот и улетели мыльные пузырики...
       Она развернулась и только тут увидела, что Света стоит посреди дороги с открытым от удивления ртом.
       - А ты что здесь делаешь, моя милая, маленькая стрекоза?
       Света закрыла рот, подошла к краю обрыва и тоже заглянула вниз:
       - А вдруг тебе понадобилась бы моя помощь?
       Ленка от удивления присвистнула:
       - Двадцатилетней, здоровой бабе может потребоваться помощь десятилетней девочки? Ты знаешь, а я тронута! Нет, честное слово, ты не испугалась аварии, не забоялась этих подонков и пришла ко мне на помощь? Да ты просто молодец! Ладно, пойдем домой, нечего здесь больше делать.
       - Как? А ты не станешь их сейчас убивать? И руки-ноги им ломать тоже не станешь?
       - Понимаешь, я тут подумала и поняла, что самое главное - это не месть. Самое главное - самому всегда оставаться человеком, даже если ты и стал зомби. Вернее, так: не важно, кто ты - зомби или нет, в первую очередь надо оставаться человеком!
       Ленка обняла свою маленькую хозяйку здоровой левой рукой, и они не спеша пошли к дому.
       - Лена, а ты этим сказала, что твоя родня про них всё знает, да? А кто они - твои родственники?
       - Это я так, припугнуть их. Ты моя единственная хозяйка и родственница в одном лице, получаешься.
       - Лен, а что ты теперь делать станешь, если мстить больше не хочешь?
       - Ты же моя хозяйка, что ты прикажешь, то и буду делать.
       - Нет, а если серьезно, у тебя же есть мечта?
       - Ты знаешь, есть. Я хочу учиться дальше, поступить в театральный институт или во ВГИК и выучиться на актрису. Ты представляешь, какой я замечательной артисткой могу стать? Мне бы никакие каскадеры не потребовались!
       - Тебе же нельзя от меня отходить, а институт далеко. Как же ты тогда сможешь учиться?
       - Если ты сделаешь мне поводок подлиннее, то смогу.
       - Так я же не знаю как это делается!
       - Я надеюсь, что ты придумаешь что-нибудь? Ты же у нас вундеркинд, - улыбнулась Ленка.
       Некоторое время они шли молча. Свете явно хотелось что-то сказать, но она никак не могла решиться.
       - А я вот, наверное, теперь с Вовкой помирюсь, и мы опять дружить с ним станем.
       - Э, Светик, а здесь ты не права! С мальчишками, которые хоть раз подняли на тебя руку, надо расставаться навсегда! Ты же любишь правила? Так вот, это - правило!
       - Ты думаешь?
       - Уверена!
       - Лен, а они правда тебя насиловали?
       - Так, стоп! А на эту тему я с тобой беседовать не собираюсь.
       - Тогда я тебе как хозяйка приказываю: рассказать мне всё!
       - Хорошо, моя милая хозяйка, я тебе это обязательно расскажу, но только когда тебе исполнится шестнадцать лет!
       Света от удивления остановилась:
       - Как? Оказывается, ты можешь не выполнять мои приказы? А почему же ты раньше их все выполняла?
       Ленка присела перед Светой на корточки, поправила ей кофточку и заглянула в глаза:
       - Глупенькая, маленькая волшебница-целительница, да потому и выполняла, что ты во всём целом мире - моя самая лучшая подруга! Даже больше, ты мне, как единственная и самая любимая сестра! Поэтому я для тебя и без приказов всё сделаю.
       - Всё-всё? Честно?
       - Ну, почти всё-всё...

    17


    Белынцева Е.В. Белый Маг     "Рассказ" Мистика

       Все гороскопы утверждали, что встретится таким разным людям, как мы с Ящерицей, не суждено. Дескать, квадранты, в отличие от триангуляций не располагают к взаимопониманию. Но, кто же знал, что создатель подарит нам души от близнецов и приведет в одно и то же время в одно место: монастырскую школу при Аббатстве Девственного Разума. С тех пор мы вместе. Почты тысячу лет. Не смотря, на разлуки, семейные обстоятельства и периодическое отсутствие денег. Я - врачеватель, а она хранитель древностей. И нас очень любят приключения.
       Вот эта история, например, началась в Школе для начинающих волшебников. Это уважаемое учебное заведение давно манило меня перспективой уподобиться одному Черному Магу, с которым однажды свела судьба. Он умел делать невероятные вещи: беседовать с призраками, подчинять людей своей власти, создавать иллюзии. С потусторонними силами он общался так легко и просто, что в душе вспыхнуло непреодолимое желание научиться магии.
       Конечно, лекарь во все времена, тоже, профессия уважаемая. Но, если ты при этом еще и Маг, то тебе, вообще нет цены. Ты универсален и могущественен. Перед тобой открываются все двери... По крайней мере, будущее виделось мне радужным.
       От немедленного побега в Столицу удерживало только отсутствие необходимой суммы денег. Обучение волшебству процесс, увы, крайне дорогостоящий.
       Некоторое время, судьба, словно желая о чем-то предупредить меня, упорно не давала заработать: люди не желали болеть, концертная деятельность все никак не складывалась. В конце концов, Ящерица подвизалась к какому-то принцу сортировать его древности и расписывать стены дворца.
       Оставшись в гордом одиночестве я, с тоски, села беседовать с хрустальным шаром. Сначала он пытался меня утешить и показывал красивые пейзажи, а потом неожиданно переключился на большой город с высокими домами, а затем, и вовсе, показал кучу денег.
       Шару я не поверила. Вся эта красота, просто в утешение, думалось мне. Однако, через несколько дней, все-таки явился Знак: гонец неожиданно привез наследство - небольшой кошелек с монетами от дальнего троюродного дедушки. Ровно с той суммой, которой мне так недоставало!
       'Магия существует!' - окончательно убедилась я, поставила дедушке свечку и, не откладывая, на следующий день уехала в Столицу.
       Там все было огромным - расстояния, здания, толпы людей. Вокруг все свистело и гудело. Гвалт стоял невыносимый. Такое количество карет и повозок я не видела никогда в жизни. Невольно рождался вопрос: 'Как тут только люди живут?'.
       Школа магов очень понравилась, грамоты по окончанию обещала за семью печатями, причем солидных мэтров. В учебном плане значились такие дисциплины, как: возвращение духа из тьмы в тело, утешение печальных сердец, общение с душами предков, трансформация негативной кармы в позитивную. Курс по зачаровыванию голосом вел сам Ректор. Я купилась, точнее продалась. Устоять было невозможно.
       Но учиться оказалось тяжелее, чем я рассчитывала. Магия требует даже от способного человека нешуточного напряжения. Мой дух внезапно чуть сам не ушел во тьму. Всё вокруг опротивело, шум и толпы стали раздражать, хотелось пойти к какому-нибудь алхимику и попросить яду. Но, к счастью, я не знала никого, кто бы продал.
       Пришлось жить дальше. Еле волоча ноги, с давящей тоской и вселенской печалью. Я чувствовала, как жизнь постепенно утекает из моего тела в Аннун и, когда я уже почти развоплотилась, впереди, вдруг, забрезжил свет. Слабый огонек, похожий на свечу во тьме. Он дал мне надежду, согрел и повел за собой, прямиком к Белому Магу, который, как будто бы, стоял по плану.
       О, этот Белый Маг! Он был невероятен. Небожитель в самом расцвете сил. Причем, действительно, Белый, то есть блондин со светлой кожей и голубыми глазами. Одевался он, тоже, во все светлое. Даже в его имени - Митрион - слышалось что-то возвышенное.
       К сожалению, блондины не в моем вкусе. Возможно, Маг так и остался бы просто одним из преподавателей, если бы от него не исходило невероятное светлое и теплое сияние, от которого оттаивали самые жесткие сердца. Дамы в классе млели, купаясь в лучах его доброжелательности, мужчины проникались к нему невероятным уважением. 'Вот это чары!', - вдохновилась я: - 'Хочу такие же'!
       Сама того не замечая, я перестала тоннами поглощать шоколад и настроилась на романтический лад. Мое внимание, однако, привлек не Белый Маг, а какой-то простой колдун-грибовед из Анд. Колдун был кареглазым брюнетом с феноменальным орлиным профилем, что, видимо, и обеспечило мое к нему расположение.
       Таких сильных и возвышенных чувств мне не доводилось испытывать в жизни. Как будто, прямо, я тех самых грибов и объелась. 'Ладно, - успокоила я себя, - если дело в грибах, грибовед и вылечит!'.
       Но, скорее всего, причина была в сиянии мага, которое я сначала, как всякая порядочная Луна, начала отражать. А потом! Потом я засветилась сама, ярким тепло-желтым светом, как небольшое солнышко женского рода!
       Вы не представляете себе как это приятно, быть солнышком! На мою люминисценцию, как мотыльки на ночник, нежданно слетелись все особи мужского пола. И колдун не был исключением. Оптимизма во мне прибавилось, излучение разрослось. В результате, вышла двойная звездная система - Луна и Белый маг.
       Митриону такое освещение, почему-то не понравилось. Маг, как это ни возмутительно, тут же, забыл мое имя. Обучающиеся со мной ведьмы принялись возмущаться, что свет режет им глаза. Вампир-вегетарианец трусливо забился в угол и отказывался вылезать. Наличие двух источников света для него стало перебором.
       'Злитесь-злитесь', - тихо злорадствовала я, - 'Завидуйте моим феноменальным способностям!'.
       С ведьмами, правда, мы потом расстались душевно: со слезами, питьем приворотного зелья на брудершафт и обещанием слать друг другу папирусы. Колдун-грибовед, не выдержал соседства с моим сиянием и сбежал. Как ни печально, он испугался быть испепеленным на месте. Солнце, все-таки.
       Но Митриона сияние, в конечном счете, заинтересовало, хотя все равно чувствовалось, что он злился. Отозвав меня в сторонку, Маг как-то пообещал, однажды заехать в наши края и преподать мастер-класс ведунам, а заодно разобраться: каким образом во мне возникает свет. Его грандиозным планам я тогда совершенно не придала значения.
       Тут назрело долгожданное окончание обучения магическому, с торжественной выдачей заговоренных грамот. Развернешь такой документ, и все тут же проникаются к тебе уважением и верят, что ты им обязательно поможешь.
       В свою провинцию я вернулась я весьма обнадеженная. Но встал ребром вопрос о местной лицензии на магическую деятельность. Без нее, увы, не пустят на порог ни одного приличного замка. На два месяца, я с головой погрузилась в непривычные заботы. Даже к Ящерице доехать было некогда.
       И тут вдруг в нашем городе, проездом, объявился Белый Маг. Светила такой величины снисходят в нашу глушь не часто. Все местные специалисты по сверхъестественному затаили дыхание.
       Поскольку я уже успела похвалиться своими грамотами, Сообщество по Потусторонним Делам предсказуемо определило меня в сопровождающие к Магу. Должность, вышла почетная. 'Как славно, - и грешным делом думала я, - такой шанс бесплатно чему-то еще научиться!'
       Прежде всего, меня отправили встречать его с цветами и оркестром волынщиков. Приехать вовремя не получилось, но вовсе не из кокетства, а по причинам чисто техническим: после бурного таяния снегов образовалась непролазная грязь и карета завязла на полдороге.
       К моменту моего явления, пунктуальный Белый Маг уже нервничал. Он выглядел раздраженным и было страшновато, как бы он не наколдовал паука мне в волосы. Но, увидев как суетливо, спотыкаясь и цепляясь за все на свете, я пытаюсь вылезти из кареты, Митрион вдруг оттаял и бросился к экипажу, для того, что бы галантно подать руку.
       Спустив-таки меня на землю, Белый Маг, вдруг, заключил меня в объятия и поцеловал в щеку. Получилось необычайно и удивительно: мы, конечно, были знакомы, однако не настолько близко. 'Странные нравы у этих столичных жителей', - подумалось мне.
       Я сопроводила его в шикарный особняк, специально арендованный для Мага у увлекающейся оккультизмом виконтессы, посчитавшей это за честь. Было немного волнительно, придутся ли ему по вкусу апартаменты, но Митрион моим выбором остался очень доволен.
       Не смотря, на долгий путь, Белый Маг выглядел бодрым и веселым, и неожиданно заявил, что если я устала, то его спальное место в полном моем распоряжении. Я чуть не поперхнулась чаем, ибо предложение было весьма двусмысленным, и ответила, что с утра в таком тонусе по поводу его приезда, что сейчас по определению не усну. Он, вроде бы, удовлетворился услышанным, и уехал по своим делам.
      
       * * *
      
       Все последующие дни недоумение мое от поведения Митриона росло и ширилось. На приемах он - то садился от меня подальше, то стремился оказаться поближе, потом он взял за привычку провожать меня до дома, носил мою ручную кладь, некоторое время нерешительно стоял у двери, а затем разворачивался и грустно уходил.
       Потом он предложил мне, если я сопровождала его по городу, брать его под руку. Я под благовидным предлогом отказалась. Все-таки город наш - большая деревня. Незамужняя девица под руку с малознакомым мужчиной - повод для грязных сплетен. Имя и честь для меня были весьма дороги. Мне, в отличие от него, тут еще жить.
       Белого Мага это, судя по всему, задело, и он стал выкаблучиваться. Сначала он просто злился на меня, обвинял в бесчувствии и желании от него избавиться. Затем Митрион с завидной регулярностью принялся опаздывать на мероприятия с его участием под предлогом беспамятства и различных болезней. А однажды так и вовсе не приехал на встречу с ведуньями. Мне пришлось бледнеть, зеленеть, извиняться и оправдываться.
       В итоге, злая как гарпия, я отправилась к нему в особняк, чтобы узнать, в чем дело, ибо на послания с гонцом он не отвечал.
       Меня встретил камергер и проводил в апартаменты Мага. Я постучалась. Сначала тихо, потом сильнее, но мне так никто и не ответил. Тогда я открыла дверь и заглянула внутрь. Там не было ни души. Я осторожно вошла и изумилась: в просторном зале по кругу стояло более десятка одинаковых зеркал в рост человека и еще одно в богатой резной деревянной раме - в центре. Разглядывать себя в одном большом зеркале - большое удовольствие, а в десяти больших зеркалах с разного ракурса - невиданное счастье. И я пошла по кругу.
       Но зеркала оказались с сюрпризом. Они не были ни простыми, ни кривыми, а отражали что-то еще. В первом зеркале вместо себя я увидела Женщину-вамп, возлежавшую на рекамье в алом бархатном платье до пят и с сигаретой в тонком непомерно длинном мундштуке. Сильно удивившись и разглядев картину, я пошла дальше. Во втором зеркале меня ждала блондинка Принцесса в розовом пышном платье с бантиками и рюшечками. В следующем - оказался грозный Вулкан, изрыгнувший в моем направлении реалистичный стремительный поток лавы. Я в ужасе отпрыгнула к следующему зеркалу, из которого на меня глянула Амазонка-охотница. Амазонка мне страшно понравилась и я несколько минут вертелась перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон. Далее по кругу были: маленькая Девочка с косичками и плюшевым тигром, огромный зеленый огнедышащий Дракон, благородный Рыцарь в сияющих доспехах, чумазый Мальчишка-сорванец с хитрым прищуром, Мадонна с младенцем, Непорочная Дева - вся в белом с потупленным взглядом, жутковатая злобная Ведьма у кипящего котла, последней была Жрица - светящаяся в полумраке неведомого храма.
       Спустя некоторое время, за которое я обошла все два раза, мне стало интересно, а что же там, в центральном зеркале. Я вышла на середину и заглянула в зеркальную гладь, но там, всего лишь, было мое банальное отражение.
       Взгляд на саму себя, вдруг, позволил мне понять, что поведение Мага кажется странным, потому что я всегда считала его Небожителем, которому мирское чуждо, а Митрион, на самом деле, был Мужчиной.
       После того как Белый Маг внезапно обрел плоть, я на секунду отвела взгляд в сторону, а когда вернула его обратно, вместо моего отражения в зеркале уже стоял Митрион. От неожиданности, из груди вырвался крик.
      - Привет, - сказал Маг, - Рад тебя видеть!
      - Как славно, что ты жив и здоров, - ядовито заметила я.
      - У меня все хорошо, - лучезарно заявил он.
      - Замечательно! - внутри меня заклокотал тот самый вулкан, - Только где ты сейчас должен быть в добром здравии?!
      - Ой, - схватился за голову маг, - ты только на меня не обижайся! Все равно уже не успею. У меня тут чуть было злобный дух клиентом не овладел. По всему потустороннему миру за ним гонялся. Ты ведь на меня не обидишься?
      - Обижусь, - сказала я.
      - Ну, не переживай, - махнул рукой Митрион, - Смело посылай всех к чертям. Ты тут ни при чем!
      - Но, почему-то, претензии от них выслушиваю я! - мне остро захотелось уронить потолок ему на голову, но, Маг, предусмотрительно, этому не научил.
       Я развернулась, чтобы уйти.
      - Подожди, - бросил вдогонку маг, - Мы с тобой по-человечески не попрощались,
       Отказать столичному гостю в мелочи было неловко. Пришлось уважать его удивительные обычаи. Я остановилась и повернулась к магу. Мы обнялись и нежно поцеловали друг друга в щечку.
       Затем я всё-таки ушла, но не успела выйти за дверь, как на меня словно упало небо: тело стало непомерно тяжелым, ноги отказывались идти. Мне едва хватало сил, что бы бороться с желанием вернуться. Недоумение быстро сменилось ужасом. Чары! Он меня заколдовал! И как просто-то! И зачем я, глупая, позволила себя обнять и поцеловать? Он же Маг!
       Я сто раз кляла свою самонадеянность в распознавании чар. Впрочем, самобичевание несколько отвлекло меня и позволило дойти до кареты. В течение следующих пятнадцати минут я несколько раз пыталась сказать кучеру, чтобы он повернул обратно, но усилием воли давила голос.
       Худо-бедно мне удалось доехать до дома, где я наконец-то вышла у себя из-под контроля, и зачем-то послала магу с голубиной почтой письмо, в котором сообщила, что он глубоко небезразличен мне как мужчина и больше всего на свете я мечтаю его поцеловать. Отправила письмо, и долго себя ругала за нетерпеливость и недостойную откровенность. Однако, Митрион не помедлил с ответом и небрежно черкнул - Целую.
       Тьфу! Сюжет для дурацкого, банального дамского романа: провинциальная дурочка влюбившаяся в столичную знаменитость. Оправдание могло быть только одно - я делала это не по своей воле, меня же заворожили!
       Урок магии, конечно, получился впечатляющий, с прочувствованием на своей шкуре, но жить с ним было невыносимо. Каждую ночь к моей Тени стала приходить Тень Мага, соблазнять ее и заниматься с ней любовью всеми мыслимыми способами. Своей возней они хронически мешали мне спать, поэтому через несколько дней я плюнула на все и уехала навестить Ящерицу.
       Устроилась она, надо сказать, неплохо. Уютный красивый особняк принца в тихом месте, немного запущенный парк, с прудом и лебедями. Тишина и покой. Картина, в общем, весьма пасторальная.
       Я, наконец-то, смогла отвлечься и забыться, поскольку стала обсуждать с садовником перепланировку цветника и рассказывать ему последние новости о модных растениях. В саду меня и выловила Ящерица.
       Прежде всего, меня представили принцу. Он был весьма заинтересован моими разносторонними талантами и способностями, и попытался было запрячь, попросив составить зелье для его жены, страдающей бессонницей и снять порчу с сына, у которого отродясь был плохой аппетит. Я сказала, что нынче страшно занята, но через месяцок обязательно к нему заеду и вылечу всех страждущих. Тогда он зашел с другой стороны и стал упрашивать нас с Ящерицей сыграть для его семейства вечером. Мы нехотя пообещали, и, наконец, заперлись в комнате Ящерицы, где, впрочем, нам упорно не давали покоя слуги принца, поочередно приходившие на консультацию.
      - Вот ведь событие, - сказала я, выдворяя за дверь кухарку с чирьем на глазу.
      - Глушь,- констатировала Ящерица,- Но здесь отдыхаешь душой.
      - Чего не скажешь о моем бренном теле, которое нарасхват, - заметила я.
      - Перебьются, - махнула рукой Ящерица, - Давай я лучше тебе на картах погадаю.
      Я согласилась. Гадали мы, сами понимаете, на червового короля, по совместительству коллегу. Выложив замысловатую фигуру, Ящерица задумчиво сообщила, что король меня любит, но готовит какую-то неожиданность. Какой крендель собрался выкинуть Маг на этот раз, карты почему-то умолчали.
      - И чего мне ждать? - поинтересовалась я.
      - Они не хотят говорить, - недоумевала Ящерица
      - Это понятно, он - Маг, - призналась я.
      То, что я знакома с настоящим столичным волшебником, Ящерицу очень заинтриговало, но больше всего её поразил мой рассказ о чудесных зеркалах в комнате Белого Мага.
      - Вот бы глянуть на них, хоть мельком, - размечталась она.
      Мне тоже очень хотелось ей их показать, а так же было любопытно, что же увидит там Ящерица. И мы условились, что в следующую субботу, когда Маг будет на Балу Монстров (карнавале у герцога де Бори), мы на метлах тихонечко влетим к нему в окошко.
       Этой субботы я ждала с особым нетерпением. Капризы Белого Мага не так сильно стали действовали на нервы. Я даже снизошла до того, что бы ходить по городу под руку с ним.
       Митрион воспрял духом и распоясался. Начал заказывать шикарные кареты для поездок и ругал меня, если я по старой привычке сама открывала в ней дверь и пыталась выйти без его помощи.
       На бал в субботу я, ясное дело, идти не собиралась, сказавшись больной особо тяжелой формой сине-зеленой лихорадки. Но Маг отнесся к этому сообщению с таким удивительным спокойствием, что я даже ощутила укол ревности: а вдруг он устал от моей холодности и сосредоточил свое внимание на ком-то другом? В общем, ожидание чуда и ревнивые подозрения окончательно усыпили мою бдительность. Поэтому я решила ненадолго посетить мероприятие, а затем незаметно исчезнуть и встретиться с Ящерицей в саду, в условленном месте.
      
       * * *
      
       Что и говорить, Бал был шикарный. Герцог не скупился на роскошь и экзотику, ничего другого я от него и не ожидала. На мне было мое любимое платье из драконьей чешуи, совершенно облегающее фигуру, которое вызывающе сверкало и переливаливалось. Досталось оно мне за рог единорога, впрочем, это отдельная интересная история.
       Для приличия, я так же обзавелась золотой полумаской и брутальным ярко-фиолетовым длинноволосым париком. В таком наряде меня с трудом узнала бы собственная мама. К моему удовлетворению, на Балу Монстров меня тоже никто не узнавал. Я пыталась найти Мага и бесцельно слонялась по замку.
       На выходе из бального зала мне перегородил дорогу какой-то жгучий мексиканец в обличье Зорро. Отделаться от него никак не получилось и пришлось идти с ним танцевать. Оркестр, подозрительно кстати, заиграл мою любимою медленную песню про Леди Лей. Ну, хорошо, пусть пока будет Зорро. Танцуя с ним, я почему-то начала размышлять о том, какие у Мага красивые руки и если бы он вот так обнял меня в танце, то я бы умерла от зависти к самой себе.
       Тут я посмотрела на руку мексиканца, в которой лежала моя рука, и волосы под фиолетовым париком начали тихо шевелиться. Пальцы были подозрительно знакомыми. И рост тоже подходил. Но глаза ведь были карие! Я слегка повернула голову и постаралась незаметно заглянуть Зорро в глаза. И кто сказал, что они карие!?
      - Привет! - сказала я на ухо Магу, - Чудесное волшебство! Чуть не обманул.
      - Привет! - отозвался Маг, - Потрясающе выглядишь!
      - Спасибо, - произнесла я и обнаружила, что Маг снова стал сам собой в шикарном официальном костюме.
       Потом мы некоторое время танцевали молча. И от ощущения этой близости обе мои руки стали безнадежно влажными. Я почувствовала страшную неловкость, еле дождалась окончания песни и, выдумав предлог, убежала в сад.
       Спускались сумерки. Под кустом банана, как мы и договаривались, меня уже ждала Ящерица с двумя заговоренными метлами. Нежно поприветствовав друг друга, мы тихонечко двинулись в путь. Первым делом нужно было убедится, что Белый Маг еще на Балу. Тут все было в порядке: Маг весело болтал с дамами и пил вино. После чего мы с Ящерицей развернули транспорт и понеслись к дому виконтессы.
       Все прошло на удивление гладко. Мне почему-то казалось, что Маг был обязан наложить заклятия на все входы и выходы, но он этого не сделал. Я решила, что Мд настолько в себе уверен, что защиты ему ни к чему. Мы отворили окно и влетели. И ничего не произошло.
       Мы осмелели, зажгли факелы и принялись любоваться собой в зеркалах. Сначала по отдельности. У меня там было все в том же духе и том же плане. Ящерица обнаружила в зеркалах что-то по-своему забавное и, временами, злодейски хихикала.
       Когда нам надоело глазеть на свои одинокие отражения, мы принялись заглядывать в зеркала вместе. Результат превзошел все ожидания. У нас получились два загадочных пейзажа (в частности - тройная радуга над извергающимся вулканом и две самоходные телеги со сковородками и тараканьими усами в красных песках под красным небом). Затем последовала толпа химер: Сцилла и Харибда, играющие в шахматы, Сирин и Алконост, тихо покачивающиеся на ветке дерева с бутылкой водки, икающие и хихикающие.
      - Подумать только, - сказала я, - Мы с тобой, отродясь, ничего крепче травяного настоя в рот не берем, а в душе безобразные алкоголики.
      - Трезвые мы хуже пьяных, - согласилась Ящерица.
      Кентавр-китаец вызвал у нас нервный смех, после чего вдруг заплакал и убежал. Но добил нас сводный ансамбль песни и пляски голографических мумий, в зависимости от угла зрения танцующих то вальс, то джигу. Они выглядели настолько нелепо, что мы смеялись до слез.
      - Ой, ты только посмотри на это, - всхлипывала Ящерица но, переведя взгляд мне за спину, внезапно, завопила не своим голосом. Я обернулась, думая застать там сбежавшее из зазеркалья чудовище, однако увидела Белого Мага. И как он оказался здесь так быстро? По залу пронесся ветерок - это Ящерица вскочила на метлу и вылетела в окно. Я хотела последовать ее примеру. Да, не тут-то было! Меня словно парализовало. Я не могла сдвинуться с места!
       Внезапно изображение в центральном зеркале передо мной всколыхнулось. Появились смутные тени, а затем все более четкие изображения Митриона и какой-то светловолосой девушки. Они стояли друг напротив друга. Он протянул навстречу незнакомке руку с ладонью выставленной вперед, и как будто бы мысленно приказывал ей сделать то же самое, но девушка колебалась, то поднимала, то опускала дрожащую руку. Было заметно, что Белому магу ситуация так же дается нелегко: по его лицу пошли красные пятна, он подался вперед и вытянул руку насколько это возможно. Однако девушка все не решалась. Тут меня внезапно нахлобучила тревога этой дамочки, да так, что в глазах потемнело. Я не могла ни видеть, ни ощущать ничего, кроме этой черной пропасти.
       Из небытия меня вернул Белый Маг, который обнял меня сзади.
      - Я завтра уезжаю, - сообщил он.
       Моя тревога моментально сменилась жуткой печалью. Вот сказка и кончилась. И кто теперь будет катать меня в каретах и упрекать, что я его не ревную? Да еще эти сексуально озабоченные Тени...
      - Так грустно, - сказала я и внезапно непреодолимо захотела, чтобы он как можно непристойней поцеловал меня на прощанье. Ладно, подумалось мне, если он этого не сделает, то я сама его поцелую. Верну ему его же чары. Но вместо этого сказала:
      - Ну, если ты как-нибудь окажешься снова в наших краях или, может быть, у тебя окажется свободное время... мне не хотелось бы отвлекать тебя от твоих дел... там... клиентов или студентов...
      - Ты имеешь в виду, чтобы нам никто не мешал? - уточнил Маг.
      - Ну, да, - рассеянно согласилась я.
      - Легко, - заверил Митрион, поднял меня и на руках внес прямо в зеркало.
       То, что было потом, я помню плохо, потому что как только он начал меня страстно целовать, у меня совершенно перестала соображать голова. Он весь дрожал и горел, и я отвечала ему тем же. Умеют же забить голову эти Маги!
       Его руки то скользили вниз по моему телу, то крепко сжимали меня в объятиях. Мне безумно хотелось как можно сильнее к нему прижаться и наслаждаться этими бесконечно теплыми, упругими губами. Казалось, что ничто на свете не может быть приятней этой бархатистой кожи и изумительного запаха его тела. И эти прекрасные руки...Короче, Тени отдыхали...Он шептал мне на ухо как безумно он меня любит и уважает, после чего застонал, а я увидела окружающий мир розовым в нежно-голубой цветочек, и окончательно отключилась.
       Пришла в себя я только утром, в невероятных размеров постели, под балдахином, на дорогом шелковом белье с вышивкой. Жизнь сегодня, определенно, удалась. Рядом мирно спал Белый Маг, положив руку мне на талию. Я принялась размышлять, что же предпринять: тихо одеться и уйти, или дождаться пока он проснется? У каждого варианта были свои плюсы и минусы и, пока я их взвешивала, конечно, потеряла драгоценное время для того, чтобы испариться, не потеряв лица. Как-то мне было всё-таки неловко и досадно, что я так легко сдалась.
       Но едва я коснулась руки Мага, чтобы снять ее с себя, как он проснулся.
      - Привет, - сказал он, как ни в чем не бывало, и я тут же десять раз
      пожалела, что не улетучилась раньше. Вероятно, Мага озадачила моя мрачная физиономия, и он спросил:
      - Что-то случилось?
      - Всё хорошо, - ответила я и попыталась невинно улыбнуться, - Просто мне надо идти. Дела.
      - И какие же у тебя Дела? - поинтересовался Маг, - насколько я помню, последние две недели твоими делами был исключительно я. Я еще не уехал.
       И лучше бы он об этом не напоминал. Он, конечно, уедет. Он добился всего, чего хотел, и теперь его здесь ничто уже не держит. Настроение окончательно испортилось. На глаза навернулись слёзы. Ну вот, еще не хватало, чтобы он их увидел.
      - Я знаю способ развеять твои печали, - сообщил Маг и, внезапно скрутив меня в борцовский захват, повалил на кровать и принялся целовать. Сопротивляться не было ни сил, ни желания.
       К тому времени как нам принесли завтрак, мне было уже хорошо и наплевать на сплетни и общественное мнение. Ну и подумаешь, что он уезжает, а я остаюсь в гордом одиночестве. Никто не помешает мне включить свое солнышко. У меня будут толпы или нет, штабеля поклонников.
      - Я видел, тебе понравились мои зеркала, - прервал молчание Маг.
      Я угукнула с набитым ртом.
      - Вы вчера смотрелись в них вместе? - поинтересовался затем он, - Кстати, а кто это был?
      - Моё второе я, - ответ получился немного хамским. Маг задумчиво кивнул и принялся за чай.
      Он о чем-то размышлял минуты три, а потом внезапно предложил:
      - Пойдем тоже вдвоем посмотрим. Я раньше и не предполагал, что такое возможно.
       Любопытство опять взяло надо мной верх, и я последовала за Белым Магом. Должна сказать, картины в зеркалах радикально отличались от вчерашних: в одном кипела яростная битва между рыцарями с длиннющими мечами, и с первого взгляда было понятно, что рубились они насмерть. В другом - у ног властной госпожи валялся измученный раб. Потом, неожиданно случились два подростка: мальчик стоял в сторонке и нервно курил, а девочка прихорашивалась перед зеркальцем и не обращала на него внимания.
       В следующем были два ящера - один, точнее одна, сидел на яйцах в пещере, другой нетерпеливо бродил вокруг да около и яростно голосил. Казалось, что высунься она из пещеры чуть больше, он схватит её за шкирдяк и уволочет куда подальше. Далее, неожиданно, явился натюрморт: длинный тонкий синий кол обвивало нежное вьющееся растение с изумительными красными цветами, тянущееся к солнцу. Следующее зеркало выдало еще более умилительную картину: колибри, порхающее вокруг орхидеи и пьющее из нее нектар, хотя после умиления внезапно остался неприятный осадок. А жених и невеста в следующем зеркале и вовсе вызвали раздражение. Я поспешила отойти.
       Затем последовали картины семейные: Любящий Отец с дочкой лет пяти на руках и Строгая Мать, отчитывающая сына за какую-то провинность, мальчик отчаянно цеплялся за её ноги, а она стремилась его оттолкнуть. Дитя стало нестерпимо жаль, даже глаза защипало. Чтобы не заплакать, я отвернулась к другому зеркалу с очень странным видением: в большой комнате по кругу сидели женщины в странной одежде, в середине круга сидели еще двое - мужчина в строгом костюме и девушка в брюках. Девушка занималась тем, что постепенно снимала с мужчины и перевешивала на свободный стул детали его одежды. Этот прилюдный стриптиз был довольно шокирующим.
       Завершали эту аллею славы два идиллических пейзажа: солнце в ясный день постепенно садящееся за спокойную ровную морскую гладь и луна, встающая из за высокой горной вершины. Вот и все, что я хотел сказать...
       Маг опять о чем-то задумался. Пауза для меня была какой-то неловкой, и я её нарушила:
      - Когда я стану богатой и знаменитой я тоже куплю себе такие же зеркала.
      - Вовсе не обязательно столько ждать, - отозвался Митрион.
      - И где это богатство раздают просто так? - поинтересовалась я.
      - В голове,- спокойно ответил Маг, - Ты для этого уже все умеешь.
      - Их не существует? - осенило меня.
      - Совершенно верно, - Митрион рассеянно оглядел комнату, - Это иллюзия. Ну, может быть, сначала у тебя получиться только одно зеркало, но этого будет достаточно. Постепенно будешь воплощать сколько нужно. Только главное, научиться видеть хотя бы в одном и правильно растолковывать увиденное. Остальное дело техники.
      Перспективы меня окрылили. Уж мы с Ящерицей разгуляемся, поедем к герцогу, вызовем опять голографических мумий...
      - Умеете же вы все превратить в балаган, - судя по всему, Белый Маг прочитал мои мысли, - Зеркала дело серьезное. И очень личное. Герцог, скорее всего, увидит там что-то свое и не факт, что оно ему понравится.
      - Тебе видней, у тебя больше опыта, - согласилась я не оставляя надежду поэкспериментировать с зеркалами.
      
       * * *
      
       День был тихим и серым. Вечером, словно в полусне, я села в карету. Маг, как обычно, проводил меня до двери.
      - Когда ты получишь лицензию, мы с тобой обязательно еще какой-нибудь проект осуществим, - пообещал он. Но мне, отчего-то, не поверилось. Мы поцеловались на прощанье, и он отчалил.
       В разобранных чувствах я вошла в дом. Служанка, приняв у меня плащ, поведала, что в гостиной меня ждет посетитель. Заинтригованная я поднялась наверх и застала у камина... Ящерицу. И внезапно во мне словно лопнула тугая пружина. Меня наполнило такое чувство радости и покоя, что я чуть не заплакала. Боже, как приятно провести вечер со старым другом, который тебя понимает.
       Спускались сумерки. Мы с Ящерицей сидели на тахте у камина, смотрели на огонь и прихлебывали из кружек душистый лабазниковый чай. А над нами у потолка реяло большое зеркало, отражавшее восхитительно-звездное небо.
      

    18


    Блейк И. Суеверная     Оценка:7.00*3   "Рассказ" Мистика


       Так темно, что трудно дышать. Встала, съёжившись, прислушиваясь к звуку, резкому и пронзительному, почти невыносимому для слуха. Два шага вперёд - и звук пропал. "Что происходит? Где я, не сон ли это?"
       - Ближе, - раздался голос. Слишком знакомый, слишком интимный. Будто бы говорящий знал её. Хотела остаться на месте, но страх сковал льдом сердце, комок подступил к горлу, и она зажмурила глаза, чтобы, открыв их снова, ослепнуть в белом, холодном мёртвом свечении.
       Зеркала окружали со всех сторон. Странно, в них нет отражения. Только смутные тени, жуткие, медленно извивающиеся, будто живущие там, за стеклом.
       Вдохнула полной грудью, пытаясь прийти в себя. На выдохе изо рта показался пар. Пробовала переступить ногами - они вмёрзли ледяной коркой в чёрный зеркальный пол. Посмотрела наверх. Потолка нет. Только что-то сияет, походя на морозный иней, освещённый ночным прожектором. И тот же лёд под босыми ногами...
       Чувство угрозы и опасности подстёгивало идти вперёд.
       По ощущениям, комната маленькая, но глаза видели бесконечность - куб из зеркал, смыкающихся вокруг неё. Опять этот голос. Шёпот:
       - Ирина, скорее...
       Камешек на лодыжке. Больно... Боль объяснила: как бы происходящее ни выглядело - всё это реально... Камешек пробудил воспоминания.
       ... Пляж. Раннее утро. Солнце встаёт над горизонтом. Вода чистая, хорошо видно каменистое дно. Полотенце, на нём карта крымского полуострова. Красивая черноволосая незнакомка и высокий мужчина. Его зовут Артём...
       Всё. Резкая боль смела осколки картинок, ранее составлявших тридцать лет её жизни. Вспомнились мама, подруга. Яркой вспышкой промелькнуло смуглое лицо улыбающегося Алексея... Любимого...
       Сознание меркло, но и падая на пол, она только думала: "А как я сюда попала? Как долго я здесь нахожусь?" Бессилие, пустота. Плеснуло тьмой перед глазами... Холодно на чёрном зеркальном полу.
      
       "Дорога сюда чересчур утомительна", - подумала Ирина, за потрёпанную ручку подкатывая к высокой двери чемодан. "Колхозная" - название улицы заставило хмыкнуть.
       Ветер растрепал её короткие тёмно-русые волосы. Раннее утро. Солнце едва поднялось. Подруга, Катя, устало посмотрела на мать, только что позвонившую.
       Звонок донёсся из-за двери трелью соловья. Приезжие замерли. Скрип далёкой двери. Быстрые шаги. Дверь открылась, вот и светловолосая хозяйка дома.
       "Приму душ и сразу приду в себя, а потом на пляж и наконец-то окунусь в море. О, скорее бы", - подумала Ирина, внимательно осматривая свой временный дом.
       Дорога в плацкартном вагоне сильно измотала её. И билеты достались с трудом, и места оказались боковыми, возле сортира. Да ещё компания крутых парней-бузотёров...
       Выйдя из душевой кабины, расположенной во дворе, она поспешила за угол и нырнула под кружевную шторку, завешивающую дверь.
       Катя с матерью приезжали сюда уже не впервые. Теперь прихватили и Ирину.
       Собрав пляжную сумку, приезжие сразу же отправились на море. Шли мимо рынка, где народу было!.. Хватало и людей, идущих на пляж нагруженными тяжёлой поклажей. Ирину позабавил мальчишка лет семи, тащивший громоздкого зелёного крокодила.
       Катерина не озиралась по сторонам, она просто спокойно шла вместе с матерью. А Ирина запоминала маршрут, заинтересованно рассматривала старые, ещё довоенные дома, узкие улочки, высокие заборы и гаражи.
       - Скоро набережная, а там и пляж. Смотри внимательно, - нарушила тишину Катя, обращаясь к Ирине. - Развлечений здесь хоть отбавляй. Ночные клубы в городе, а здесь - кафешки, аттракционы и прочие прелести. Наслаждайся, подруга. Оторвемся по полной, - доверительно и негромко договорила она, косясь на мать.
       Пляж у морского порта оказался платным. Билеты выдали на целый день.
       Подул, шелестя листьями, ветер, принёс свежий запах близкого моря. Ирина наслаждалась. Катерина тоже, а её мать, напротив, смотрела вокруг безразлично.
       За поворотом, возле зелёной веранды, располагался сам пляж. Асфальтированная дорожка закончилась, и ноги в шлёпках погрузились в жаркий песок. Расстелив полотенца и положив на них карту крымского полуострова, а заодно синий пляжный зонт, вся троица вскоре устроилась на песке и наслаждалась мороженым.
       - Говорят, море холодное, - сказала Ольга Аркадьевна.
       - А мы всё равно окунёмся, да, Катька? - бодро предложила Ирина.
       - Вы, барышни, как хотите, а я посплю, - сказала Ольга Аркадьевна.
       Девушки улыбнулись и дружно поднялись, пробираясь среди отдыхающих к зовущему зеленовато-голубому морю. Ирина посмотрела наверх: солнце было таким ослепительно-ярким, что жгло глаза, а небо низким и голубым, тёплым, уютным.
       "Как хорошо, что я сюда приехала. Как хорошо быть свободной и отдохнуть".
       Море и правда оказалось холодным.
       - Всё дело в течении, - подтвердила Катя. - Ничего, Ирина, позагораем, не беда. Такое здесь редкость. Пара дней - и всё наладится. - Хлопнула её по плечу шутя и побежала. Ирина бросилась догонять подругу, разбрасывая песок и смеясь над маленькими детьми, которые бегали по берегу у воды нагишом.
       Вскоре подруга легла загорать, Ирина побежала играть с детьми: её кипучая натура требовала постоянно двигаться.
       Ровно в час пополудни они покинули пляж.
       Отдых проходил легко и спокойно вплоть до злополучного дня, когда у хозяйки появились новые жильцы - мать с дочерью. Они и предложили отправиться на городской пляж номер один, за чертой города. Ирина - согласилась неохотно, а утром так вовсе долго придумывала, как отказаться от поездки. Мелкие неприятности. Ирину предупредил о них сон: в дырявой коробке копошились мыши. И зря она не повесила плетёные обереги на двери. Мать подруги не разрешила устраивать, как она выразилась, такое безобразие.
       Ирина ещё раз посмотрела на билеты подруги, её матери и свой. "Всё. День будет испорчен". И оказалась права.
       Пляж. Раздевалки и туалета нет, а под ногой галька. Не слишком понежишься.
       Дружная компания расположилась у самой воды. Море бушевало. Волны ходили ходуном. По небу мчались волнистые тучи... Ирине плавать не хотелось. Холодно. Они с Катей дружно легли на берегу загорать и даже задремали, когда раздался крик боли.
       - Моя рука... - простонала мать Кати. Плечо было слегка поцарапано. Но красная кожа, покрытая волдырями, словно от химического ожога, выглядела плачевно.
       - Мама, что случилось? - спросила Катя взволнованно.
       - Медуза ужалила. Я поскользнулась, выходя из воды, оцарапалась о камни.
       Пришлось горе-путешественникам ехать в больницу. Платная поликлиника находилась в противоположной части города. Белое здание, унылые стены. Сразу содрали приличные деньги. Ольга Аркадьевна стонала от боли. Её бледное лицо покрывал пот.
       Пока Ольгу Аркадьевну осматривал доктор, девушки ждали в коридоре.
       - Аллергия, - выйдя через полчаса сказала она. - Плавать мне запрещено. Вот и отдых, девочки мои, вот и весь отдых. - Она вздохнула, затем натянуто улыбнулось. - Ничего, похожу на процедуры, а вы пока отдохнёте без меня.
       Катя обняла мать.
       ... Говорят, после чёрной полосы всегда следует белая, но, видимо, не в этот раз.
       Ночь опять прошла в один миг. Тревожные сны чередовались, а на заре Ирина отчетливо услышала резкий крик ворона. Она проснулась, тупо уставившись в потолок.
       В комнате темно. Серый, слегка пробивающийся сквозь плотные серебристые шторы свет рисовал на стенах причудливые фигуры, придавая привычным вещам размытые, загадочные очертания.
       Она услышала, как Катя простонала во сне, затем проснулась, кажется собираясь идти в туалет. Девушки встали и пошли вместе. Как оказалось, у подруги - расстройство желудка. Пляж, море - на сегодня всё отменяется.
       Ирина сжала пальцы в кулак. "Вот блин". Катя тихо сказала:
       - Ирина, ты меня извини.
       - Ты же не виновата. Это всё акклиматизация. Стресс и всё такое. Со мной могло то же самое произойти. Природы ещё никто не отменял, - сказала Ирина, бодро пытаясь улыбнуться. Сухие губы не слушались... Полчаса провалялись в постели не в силах уснуть, затем, уже на рассвете, Катя сказала:
       - Ну не могу я тебя мучить. Сходи на море, развейся. Знаю, как оно зовёт.
       - Точно не против? - обрадованно переспросила Ирина.
       - Точно. Иди, собирайся. А с матерью я сама поговорю.
       Ирина вскочила освобожденной из клетки птицей, собралась (короткие джинсовые шорты и белая маечка) за пару минут и побежала первая из приезжих на пляж. Солнце только поднялось. Воздух бодрил прохладой... Чистые волосы ерошит ветер. Тишина. Улица пустая, фонари едва успели погаснуть.
       Старуха с пустым ведром перешла дорогу. "Вот клюшка старая, теперь неудачи жди... Всё равно пойду!" Девушка развернулась и выбрала другую дорогу, что обходила рынок, минут на пятнадцать длинней. "Ничего, главное - обойду".
       Улыбалась солнцу и шла по узким улицам вдаль. Ухнула, улетая в парк, сова; серебристая чайка, сидя на заборе, высматривала остатки еды в переполненном доверху мусорном контейнере.
       Подходя к морю, увидела серый песок, почти пустой пляж. Лишь лазурная вода сияла, отражая лучи солнца. Крупные следы чаек избороздили лентами песок - вот кто, значит, здесь настоящие хозяева... Побежала по берегу, согреваясь и дыша полной грудью. Боязливо зашла в воду, потихоньку ступая по мелководью. Ноги привыкали, становилось приятно. Решилась - и бултыхнулась в воду. Хорошо! Полный штиль, и виднеется дно, пара прозрачных медуз плавает возле сетки.
       Накупавшись, Ирина намазалась солнцезащитным кремом и прилегла. Натянув на голову кепку, не заметила, как заснула. Приятный мужской голос разбудил её:
       - Девушка, вы нас не сфотографируете?
       - Что, простите? - Повернулась, щурясь на солнце.
       Он улыбнулся. А она всё смотрела.
       Высокий, худощавый. Волосы, золотистые, точно спелая пшеница, выгорели, белея слегка у висков. Квадратное решительное лицо, нос с горбинкой, сетка морщин возле холодных, колючих, зелёных глаз... Улыбнулся, и ощущение враждебности пропало. Он протягивал фотоаппарат, а она слегка покраснела, смущаясь, как девчонка.
       - Конечно, давайте, - тут же взяла себя в руки, видя его уже потеплевший взгляд.
       Поднялась, приняла чёрный "Кэннон", исподтишка разглядывая незнакомца внимательнее. Красные шорты. Длинные ноги, тонкие светлые волоски на сильных руках.
       Он повернулся, приглашая жестом девушку, в узком модном купальнике.
       Ирина мельком рассмотрела его лодыжку и татуировку чёрной, как ночь, мурены, злобно скалившей острый зуб. Не удержавшись, спросила:
       - Стильно, а почему именно мурена?
       - Ах, это...
       Мужчина не ответил - подошла девушка, высокая, тонкая, гибкая, как пантера. Чёрные волосы переброшены через плечо. Кожа, фигура - само совершенство. А лицо - мечта скульптора. Впрочем, и внешность её спутника тоже эффектна. Кто они? Пара? Одёрнула себя. Какое тебе дело-то? Щелкай и не суйся в чужую жизнь.
       Они встали возле самой воды. Девушка обняла его за плечи. Улыбнулась кокетливо, небрежно - зато как!.. Привыкла, небось, ловить восхищённые взгляды. Рост - метр семьдесят, может, выше - примерно оценила Ирина. Наверняка модель.
       Да что с ней такое? Это всё мужчина. Он так на неё действовал. Смотрела на него во все глаза, любопытство горело в крови, как пламя. И что-то странное происходило с ней, неопределённое. Она внутренне отмахнулась, продолжая смотреть на него.
       - Артём, - представился он вскоре. - А это Татьяна, моя двоюродная сестра.
       Она сразу почувствовала облегчение. Значит, не жена.
       - А вас, девушка, как зовут? - спросила Татьяна.
       - Ирина, - ответила она, глядя в блестящие чёрные глаза Татьяны. Кажется, девушка совсем не загорала: нежная кожа напоминала слоновую кость.
       - Очень приятно, - сказал Артём и так посмотрел на неё!.. Восхищённо. Ирина смутилась. Лестно... Впервые за столько лет.
       Ей стало очень приятно, что такой видный мужчина обратил на неё внимание... А потом они пригласили её переместиться к себе, под зелёный, с белой полоской зонт. Ирина, не задумываясь, согласилась. Пара выглядела располагающей и очень надёжной.
       Пока Артём доставал билеты для поездки на "банане", Ирина успела познакомиться с Татьяной поближе. Девушка была очень обаятельной и тонко, умело шутила, а так бы не каждый смог. Ирина оценила. С умными, интересными людьми она и предпочитала общаться. Артём с сестрой заинтересовали её.
       Постепенно натянутая холодность и природная осторожность Ирины дали трещину, и, когда Артём подошёл к ним, девушки уже смеялись.
       - Поехали с нами? - внезапно предложил он. - Места ещё есть.
       Ирина согласилась.
       Поездка оказалась увлекательной. Берег оставался далеко позади, море захватило их со всех сторон. Они курсировали вдоль всего побережья. Ирина наслаждалась видами, брызги воды падали ей на лицо. Она смеялась и чувствовала какую-то лёгкость.
       Ровно в одиннадцать новые знакомые собирались покинуть пляж. Таня спросила:
       - Увидимся завтра?
       Девушка кивнула. Она посмотрела на часы, задумавшись: время протекло незаметно. "А Катька-то волнуется, Ольга Аркадьевна, наверное, рвёт и мечет". Представив эту картину, девушка быстро собрала вещи и ушла домой.
       - ... Ты так отдалилась Ирина, - сказала Катя, глядя, как подруга рассеянно крутит странную, зеленоватую каплю браслета на тонкой, золотой цепочке, змеёй обвившей её лодыжку. На вид подарок был дорогим.
       "К чему бы Ирине брать его у совершенно незнакомых людей? Неужели подруга влюбилась?" Лишь это могло объяснить её странное поведение. Ранние походы на пляж, поздние возвращения. Дорогие вещи и это платье кофейного цвета. Оно явно стоило гораздо больше, чем их зарплата и отпускные вместе взятые.
       - Отстань, - отмахнулась Ирина, словно от надоедливой мухи. - Ты сиди вместе с матерью, а в мои дела не лезь. Я развлекаюсь.
       - А куда ты сегодня собралась? - спокойно поинтересовалась Катя, завязывая длинные чёрные волосы в "хвост".
       - Мы с Артёмом и Татьяной идём на вечер классической музыки в доме культуры. Ты, надеюсь, не против? - ледяным тоном спросила Ирина, посмотрев подруге в глаза. Её взгляд был странно мутным.
       "А не наркотиками ли балуется Ирина, или здесь всё гораздо серьёзней? Придётся её отпустить, хотя Лёшка просил удерживать до последнего. Да смогу ли я, когда она такая! Вот приедет Лешка и со всем разберётся", - подумала Катя, наблюдая, как бледная, несмотря на загар, подруга смотрит в окно.
       ... В подвальной комнате темно. "Напоминает коробку? Гроб, узкий и длинный?" - думала Татьяна, входя с Артёмом и держа пару чёрных, как смоль, свечей.
       В темноте мужчина увидел, как глаза девушки заблестели, отливая серебряным, металлическим блеском, а зрачки исчезли. Артём посмотрел на неё, улыбаясь, лениво, расслабленно, поймав её взгляд глазами, похожими на чёрный, расплавленный обсидиан.
       - Ты уверена? - спросил он её.
       - Да, - чувственно прошептала она. - У Ирины сильная энергетика. Она идеальна. Тринадцатая жертва закроет круг, и мы наконец-то обретём бессмертие. Правда, любимый? - спросила, подходя ближе к Артему, снимая с него чёрный бархатный халат и сбрасывая его на зеркальный, холодный пол.
       Артем склонил голову, жёстко целуя в губы сестру, такую молодую.
       "И это женщина, разменявшая седьмой десяток?" Но и ему, по человеческим меркам, давно уже перевалило за сотню лет... Тринадцать смертей сильных или невинных женщин каждые семь лет продлевали им жизнь, но сегодня особая ночь. Последняя жертва замкнёт жертвенный круг и поднимет их на следующий уровень.
       - Приближённые самого принца Тьмы! Хорошо звучит, да, любимая? - обратился Артем к сестре, лаская её кожу, нежно целуя мочку ушной раковины.
       Холодный зеркальный пол стал ложем для любовников... Фальшивые имена, постоянные разъезды, новые города, поиски. И каждый год всё начинать заново. Пятьдесят лет верной службы Ему. Сегодня - их ожидала награда.
       Свечи так и остались незажжёнными, но, чтобы видеть, тварям, выглядевшим как наипрекраснейшие из людей, свет не нужен.
       ... Ирина надевала атласное, кофейного цвета платье, которое подарил ей Артем.
       В зеркале, висевшем напротив кровати, отражалась её хрупкая фигура.
       Нательного крестика давно нет - того самого, серебряного, данного при крещении. Теперь её шею украшало золотое ожерелье с мелкими сапфирами, оттеняющими её голубые глаза... Всё началось с похода в магазин "Зарина", местный бутик дорогих украшений и дизайнерской вечерней моды.
       - Ты особенная, - сказал ей Артём, когда она надевала платье в примерочной. Ирина вздрогнула, а он нежно провёл указательным пальцем по её смуглой щеке.
       Его голос обволакивал её тело, словно шелковый кокон. Прикосновение жгло, покалывая тоненькими иголочками. Стоило её глазам встретиться с его холодными, точно осколки льда в зелёном стекле, глазами, и она пропадала, отключаясь, потерянная.
       Вскоре её страхи куда-то исчезли, стало по-настоящему спокойно и хорошо.
       А Татьяна уже снимала с неё крестик, зажимая его в руке.
       - Теперь она в твоей власти. Можешь приходить в её сны, - шепнула она Артёму последнее, что Ирина услышала, выходя из магазина с подарочными пакетами.
       Услышала и забыла, а подсознание протяжно выло: "Ну что ты делаешь, дура?! Одумайся, пропадёшь!" Ирина не слышала, одурманенная и пленённая злыми чарами. Для неё всё это лишь сон, ставший явью. Всё так и должно быть: обыденно и в порядке вещей.
       Ирина убрала все обереги, защищающие её. Подчиняясь шёпоту, приходившему каждую ночь, шёпоту, заставившему её нарушить жизненные принципы, убрала даже сушеный можжевельник, положенный под постель.
       Вороний глаз - подарок тётки Алёны, цыганки, у которой она двенадцать лет назад снимала жильё. Суеверие Ирины началось из-за неё. Учёба в другой стране превратилась в одиночное плаванье, заставив чувствовать себя домашним псом, которому, чтобы выжить, необходимо стать матёрым волком. И она выжила, благодаря наставлениям цыганки, и смогла выучиться, получить красный диплом и престижную работу, вопреки недругам и болтовне, что не получится, получила вопреки и всем бедам назло.
       С тех пор суеверия прочно вошли в её жизнь, став образом жизни и мыслей.
       Пол вечером мыть нельзя, а от сглаза и против плохих людей его необходимо протереть отваром полыни. Зеркала напротив кровати - запрет.
       Это табу, строжайшее, теперь нарушено, и даже полотенце с зеркала снято.
       Ирина жила точно во сне. Ночами пропадала, а на пляже появлялась лишь ранним утром, когда солнце ещё не взошло, потому что Артём и Татьяна сказали - для них много солнца вредно. Кожа чувствительная. И она верила.
       Чары, порча - как ни назови, окутали девушку, подчинив её волю, и она покорно, не отдавая себе в том отчета, шла по воле судьбы. Но, как говорят: судьба переменчива.
       ... Вечер наступил слишком быстро. В восемь пятнадцать солнце скрылось за горизонтом, растворившись в полуночно-синем небе.
       Резкий гудок - и Ирина ушла, захватив сумочку-клатч на цепочке... Девушка уверенно села в чёрный, тонированный "хаммер".
       ... Дом культуры построен ещё до войны. Здание слегка обновили, покрасили и отштукатурили, поставили пластиковые окна. Но внутри всё осталось, как прежде. Длинные коридоры и высокие потолки. Высокие лампы и тени, спрятанные возле узких окон и таящиеся за мебелью и у карнизов.
       В окна солнце не заглядывало: под ними тянулась аллея кипарисов и туи. Глубоко под зданием, принадлежавшим брату и сестре Ижевским, в полуразрушенных катакомбах пряталась секретная комната.
       ... В узком переулке "хаммер" развернулся к центральному входу. Двери машины раскрылись. Вышел Артём, в белом дорогом костюме, затем девушки в платьях. Татьяна в ярко-алом. Ирина - в кофейном, коротком и облегающем похудевшую фигурку.
       Артем, улыбаясь, отдал билеты кассирше, заставив её слегка покраснеть, словно молоденькую девицу. А Татьяна вела Ирину вперёд, держа за руку.
       Цокот тонких высоких шпилек утонул в зелёной ковровой дорожке, сменившей гладкую черно-белую плитку. В воздухе слегка пахло духами, оставленными тонким шлейфом женщинами, здесь присутствующими.
       В зелёных бархатных креслах наблюдать за происходящим на сцене очень удобно.
       Музыка, лёгкая, мелодичная, убаюкивала. Ирина сидела, полностью подчинённая ментальному контролю Артёма. Он приобнял ее, посылая импульсы через кожу. Камень на лодыжке Ирины пульсировал в такт мерному биению её сердца.
       Артём посмотрел на золотой ролекс, затем обменялся со сестрой всё понимающим взглядом, напоминая: скоро, когда в небе появится молодой лунный серп, а созвездие Большой Медведицы будет хорошо просматриваться под опредёленным углом, всё свершится. Настанет их время.
       Всё обыденно. Дворец культуры, классическая музыка, скрипки и нежно певучая виолончель. Ансамбль исполнял Ночную серенаду. Музыка словно жила в ночи, наполняя собой концертный зал. Артём видел слёзы на глазах Ирины - играли проникновенно. "Что ж, стоит потерпеть ещё чуть-чуть, немного боли - и наслаждение будет ярче".
       Он гладил Ирину, едва касаясь её плеч. Мурена на его лодыжке пульсировала. Только люди, способные видеть тонкие сферы, могли бы разглядеть: через поры его кожи сочится жёлтый яд - наркотик, превращающий людей в послушных рабов.
       "А всё-таки сложно было сломить её, слишком недоверчивая и дикая. Но... Стоило только заставить её принять маленький обработанный подарок - и всё, её сны захвачены. Теперь только подталкивая, заставлять верить мне и желать меня всё больше".
       Концерт давно закончился. Татьяна кивнула Артёму.
       Ирина умиротворённо спала.
       Мужчина взял Ирину на руки, словно ребёнка во взрослом, не по возрасту, платье.
       Незамеченными они покинули зал, спустились в туалет, а там, минуя раковины у стены, сняли плитку с трещиной. Зеркало скрылось в стене, открывая ход в секретную нишу. Узкие винтовые ступеньки. Напротив них - дверь, чёрная, как ночное небо перед бурей. Повернули гладкую ручку; щелкнул, открываясь, замок, и они вошли.
       ... На лицо капало что-то холодное, стекая по щеке. Разлепила налитые свинцом, непослушные веки. Темно. "Пить... Не могу больше". Ирина с трудом поднялась. Сжала волю в кулак, стиснула зубы, собралась: я выберусь, выберусь. Сознание плавало, как в тумане, но кое-что она вспомнила. Опасность, чьи-то лица, от Ижевских надо держаться подальше. Подсознание настойчиво тормошило её, но Ирина всё никак не могла вспомнить. Сомнения сковали душу, но она шла ощупью, выставив руки вперёд.
       Вскоре девушка ощутила под руками то, что можно назвать дырой в стене. Проем, идеально округлый, пульсировал ледяными призрачно белоснежными искрами.
       Резкий звук - глянула на потолок. Мгновение превратилось в вечность. Замерла при виде колючего взгляда Артёма, наблюдающего за ней с потолка.
       Мужчина перевернулся в воздухе, сполз по стене, точно паук.
       И опять Ирину пронзило жуткое чувство нереальности происходящего.
       Артём встал рядом, сжал ей щеки и посмотрел в глаза. Взгляд жёсткий. Куда делась его былая нежность? Волосы он завязал в "хвост". Затем стал снимать, как горный снег, белоснежную рубашку - плавно, играючи, соблазнительно, всё так же буравя взглядом, затем потянулся к ремню. Опять скрежет, но Ирина не могла отвести взгляда от него. Зачарованно наблюдала, как он раздевается, оставаясь полностью обнажённым.
       В призрачном свете тело Артёма, казавшееся ожившей мечтой, напоминало скульптуру... Лёгкий скрип по полу, едва ощутимый. Кто-то подошёл к нему сзади. Он не обернулся. Судя по нему, для него всё идёт как надо... Ирина поняла. Татьяна. Легкий аромат французских духов, тонкий и едва ощутимый, призрачным ветерком обвеял комнату. Артём безучастно спросил у сестры:
       - Ты готова, милая?
       - Готова, - громко сказала она. Ирина, дрожа, смотрела, как Татьяна снимает яркий, словно спелая вишня, короткий халат, обнажая великолепную фигуру.
       Артём и Татьяна окружили девушку, не давая двигаться, слишком быстрые, улыбающиеся. Улыбкой голодных пираний. Татьяна за спиной Ирины обнимала её за плечи, затем протянула над ними ладони, которые Артём обхватил. Всё. Поймана. От ужаса дрожали ноги, заплетался язык, но она всё-таки выговорила, после чего голос полностью отказал ей, словно его отключили:
       - Что вы делаете? Зачем я здесь?
       Они промолчали, улыбаясь всё так же хищно. Голод и нетерпение отразились в их холодных, блестящих глазах. Наклонили головы, стали целовать лицо, шею Ирины - медленно, обжигающе горячими, оплавляющими кожу губами. Целовали, а Ирина от боли извивалась угрём, но не могла вырваться. Силы снова покидали её.
       "Помогите кто-нибудь!" - кричала душа, а из горла не вырывалось ни звука.
       Она сопротивлялась, пыталась царапаться и оттолкнуть их, но не могла, всё было напрасно: тело больше её не слушалось.
       Падая в черноту, она увидела нечто ужасное: Татьяна замерцала, её татуировка горела жёлтым огнём и точно ползла под кожей. Артём замер на миг, ожидая, и вот - его мурена тоже зажглась ослепительно-ярким, чёрным свечением.
       Они отпустили Ирину, которая упала на пол.
       Дребезжание, звук приближения чего-то большого, громоздкого, гулкий топот словно слоновьих шагов, заставили Ирину зажать уши, она плакала, чувствуя себя одинокой и потерянной, чувствуя, что её конец близок.
       Артём и Татьяна встали бок о бок, переплели пальцы, поддерживая друг друга. Обнажённые и прекрасные... Воздух застыл. Гул, казалось, замер. Время остановилось, а Татьяна, чьё тело превратилось в нечто прозрачное и мягкое, прильнула к телу Артема, постепенно поглощённая им. Изменялся и Артём. Его голова увеличилась, распухая, чернея, а кожа и спинной хребет запульсировали, обрастая чешуёй и плавниками.
       Когда Ирина открыла глаза, из последних сил сопротивляясь смертельному обмороку, она увидела гигантскую мурену, из открытой пасти которой стекала слюна, зловонная и прозрачная. Не выдержав, девушка закричала, когда тварь приблизилась:
       - Нет!!! - и попыталась, отползти назад. Мурена настигла её через пару секунд. Хвост больно шлёпнул по ногам, и шипение, лишь отдалённо напоминавшее человеческий голос, показалось, сказал ей: "Ползи в дыру, а не то..."
       Девушка потеряла сознание.
       Мурена, помогая себе плавниками и длинным хвостом, подобралась, наклоняя голову ровно настолько, чтобы перекусить девушке трахею и утолить раздирающий двуликое тело непереносимый, мучительный голод. Насытиться кровью, ощущая во рту угасающий пульс, чтобы вытащить душу и отдать её Ему, ждущему в тоннеле.
       Резкий звук заставил мурену отпрянуть, заскрести плавниками, пятясь к дыре, в безопасность. Двуликое сознание твари почувствовало: в их логове чужак.
       Шаги, быстрые и едва ощутимые, резкий свет фонаря. Мурена завыла, уловив дымный запах ладана и можжевельника. Свет фонаря ослепил белесые глаза мурены. Жуткая пасть щёлкнула, пытаясь дотянуться до фонаря.
       Мужчина, в светлых вылинявших джинсах, взмахнул кадилом, добавляя дыма. Мурена опять завыла. Она уже решила скрыться в провале, как незнакомец вытащил нечто округлое - свет фонаря заиграл на резных золотистых гранях.
       - Нет!!! - жалобно завыло чудовище.
       - Да! - закричал мужчина, приближаясь к мурене и заставляя её посмотреться в золотистое венецианское зеркало.
       Чудовище хотело отвернуться, но мужчина опять взмахнул кадилом, заставляя вдоволь надышаться дымом. Заставил замереть и потерять ориентировку в пространстве.
       ... "Ну, мать твою, это надо видеть!" - подумал Леха Кудрявцев, когда мурена открыла глаза и посмотрела в зеркало. Её плоть чернела, глаза каменели, рассыпаясь в пыль, чудовище жалобно било хвостом, плавники заслизилось, а тело крошилось, как мрамор. Чудовище пыталось сбежать, и Лёха не стал его догонять, зная, что оно погибает.
       Подняв Ирину с пола, закутав её в свою кожаную куртку и бросив через плечо, он понёсся по зеркальному, гудящему, точно улей, полу, а зеркало пола и потолка медленно рассыпалось на части, осколками падая в трещины появившейся под ногами пропасти.
       Он бежал по коридору, затем по лестнице, ведущей к потайному ходу, - наружу, наверх, где Алексея ждал лучший друг, работавший в городском музее.
       Парень вышел через подвал к солнцу, осветившему его бледное, покрытое потом лицо. Чёрные густые волосы слиплись, под глазами виднелись круги.
       - Всё же вытащил её! - облегчённо сказал Никита, давний друг. - А я-то и не верил.
       - Спасибо тебе за помощь. Вот - забирай и можешь вернуться в музей, - сказал Леха, отдавая Никите старую, чудом уцелевшую карту и зеркало.
       - Пригодились? - только и спросил Никита, садясь во взятую напрокат "ауди".
       - Без зеркала я бы пропал, а карта в точности повторяла маршрут, ведущий в подвал. Там же я нашёл комнату, - честно ответил Алексей и посмотрел на часы.
       Никита только кивнул, подумав: "А россказни деда не были выдумкой. В здании культуры и вправду все эти годы происходила необъяснимая чертовщина. Говорят, там ночами слышались жуткие вопли". Лёгкий холодок прошёлся по коже, заставляя волоски приподняться по стойке смирно. Как хорошо, что дед не сжигал архивы, несмотря на приказы руководства. Как хорошо, что он был таким любителем старины, а не то страшно предположить, что могло бы случиться". Никита покачал головой: думать о том, с чем пришлось столкнуться Лехе, не хотелось.
       ... Было полпятого утра. Город спал, а Алексей быстро мчался по безлюдным улицам, направляясь в гостиницу "Абсолют". Он надеялся, что Ирина ничего не вспомнит и ему не придётся ничего объяснять. "Сможет ли эта хрупкая девушка выдержать всю правду?" Он всё же надеялся, что сможет.
       Высаживая Никиту возле музея, где тот работал сторожем, одновременно учась на заочном в вузе, Алексей попрощался, поблагодарил друга ещё раз. Гостиница ждала его. И, только когда Ирина уже благополучно лежала в его номере, он позвонил её матери и Кате, сказав, что всё в порядке.
       Днём лучшей наградой Кудрявцеву стала улыбка Ирины, тёплая и нежная, и слова:
       - Лешка, ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть.
       Он долго держал её в объятиях, нежно целуя родное лицо. Долго держал за руки, успокаивал, зная, что теперь всё будет хорошо. И пусть его будущая жена практически ничего не помнит. Оно и к лучшему. А к суевериям и приметам у него теперь совсем другое отношение.
       ... Катя и мать Ирины, Надежда, фактически спасли Ирину. Если бы не тот единственный звонок поздно ночью, когда он был в ночном клубе. Звонок, изменивший всё. И слова, что холодным льдом осели в желудке.
       - Лешка, с Ириной беда, приезжай, - сказала Надежда Петровна.
       И он почувствовал, что нужен, и бросил все, чтобы приехать сюда.
       Матери Ирины приснился дурной сон, она обратилась к соседке этажом ниже, к белой ведьме - Лидии. Женщина посмотрела фото Ирины и сказала всё, как есть, всё, что увидела. На вопрос, как спасти её, ответила:
       - Только любящее сердце, венецианское зеркало, храбрость и сила духа спасут её.
       ... Алексей сидел возле спящей Ирины, держа её за руку и боясь оставить одну.
       Распахнутое на третьем этаже окно приносило в комнату бодрящий ветерок близкого моря, а также пронзительный крик чаек, запах готовящейся еды, слабый запах пыли и цветов, росших под самими окнами - расцветших магнолий и сладких роз.
       Реальность умиротворяла, произошедшее казалось сном.
       Но он будет помнить. Он теперь всегда будет осторожен.
       - Всё будет хорошо, Ирина, - ласково сказал ей, целуя в щёку. - Я теперь всегда буду с тобой, котёнок.
       Алексей улыбнулся, посмотрев на исхудавшее любимое лицо. Ирина выглядела подростком. "И этой женщине, что я так давно люблю, уже тридцать. Пора ей самой становиться матерью, а не играть с другими детьми, как ребёнок, пора взрослеть. Вот только придёт в себя, сразу потащу под венец".
       На душе Алексея потеплело, а солнце, заглянувшее в комнату, осветило его лицо, словно давая своё благословение.

    19


    Буденкова Т.П. Замок Мура     "Рассказ" Мистика

       Замок МУра
      
      Каменистый полуостров соединялся с берегом только узким перешейком. Через эту, лишенную растительности полоску суши, перекатывались штормовые волны, но чаще на неё летели брызги, срываемые с поверхности моря бризом, извечно дующим с моря на сушу. И только в редкие дни безветрия и штиля на море, оставалась эта полоска земли сухой, и тогда превращалась в прокалённую солнцем дорогу. Эта была единственная нить соединяющая замок с небольшим городком, окраинные дома которого начинались сразу на берегу моря.
      Полуостров, круглый как блюдо, выходил из моря мелким галечником, обкатанным морским прибоем, а потому овальным и гладким. За галечником начинались каменные осыпи, будто какая-то неведома сила размолола скалу на огромной кофемолке и высыпала на этом месте, разровняв сверху ровную и гладкую площадку. Постепенно ветер наносил из дальних стран частицы песка, они забили расщелины между камнями и потом пролетавшие птицы оставили на них семена разных растений, но прижился на этом месте только колючий кустарник, который цвёл вначале апреля красными круглыми цветами. Будто капли крови покрывали ветви с острыми длинными шипами.
      Редкий человек забредал на этот полуостров, хотя строение, которое возвышалось в самом его центре, вполне могло быть маяком. Может это он и был, потому что иногда в верхней его части, как утверждали горожане, по ночам и в шторм появлялся свет. Будто неведомый смотритель зажигал мощную лампу. Особенно странным и пугающим это казалось потому, что никто из жителей не мог припомнить, чтобы хоть когда-нибудь там действительно был смотритель. И числилось это строение среди горожан не иначе как замок царя МУра. Говорили, что название это повелось от благородного семейства Мирофы, род которой издавна поселился на этих землях. И ходили слухи, будто хранится в её доме картина, нарисованная неизвестным художником в давние времена. На картине изображён кот, лакающий молоко из обломка древнего черепка. Ещё говорили, что это и есть тот самый Мур, который живёт в этом дворце и только к избранным выходит прямо из стены. Сама же Мирофа только улыбалась в ответ на такие разговоры, а хозяин местного винного погребка посмеивался: чего только люди не напридумывают, после доброй кружки молодого виноградного вина!
      Иногда всё же тот или иной путник, случайно забредший в городок, из любопытства приходил к зАмку и тогда по возвращении удивлял местных жителей своим отрешенным видом и странными словами, вдруг звучавшими, когда тот оставался в одиночестве. Из местных жителей всего несколько человек побывали там. Они утверждали, что замок навевает удивительные мысли и образы, оттого трудно понять, что явь, а что наваждение зАмка. Но, ни с кем из жителей ничего дурного не случилось, по прошествии нескольких дней человек становился прежним и лишь иногда, потом, вдруг вспоминались ему странные моменты будто бы его... и в тоже время не его жизни.
      А не так давно в поиске уединения приехал в этот городок художник, чтобы найти сюжет для той, единственной картины, которая сделает его бессмертным! Он поселился у одинокой пожилой женщины, жившей на самой окраине городка в крепком доме из старинного кирпича. Дети её выросли и разъехались по свету, а муж - ушёл в море и не вернулся. Она готовила художнику завтраки, обеды, стирала бельё, а иногда по вечерам, сидя на потемневшей от времени веранде, слушая шум моря, и наблюдая, как из его волн выпрыгивают, охотясь за косяками рыб, дельфины, рассказывала удивительные истории. И каждый раз утверждала, что всё рассказанное - чистая правда, потому что сочинять она не мастерица, а врать - грех!
      День уже завершился, окончен был и ужин. На горизонте море и небо слились воедино и только сквозь нависающие над верандой ветки старого ореха, в морской дали, среди белых бурунов волн на фоне синего неба и моря, вырисовывались контуры, как думал художник, маяка.
      -Там, верно, смотритель живет? Что-то он плохо следит за маяком. Редкую ночь виден свет.
      - А нет там никакого смотрителя. Никто из человеческого рода там не живёт, и как моя бабка говорила, никогда и не жил. А она тут родилась, выросла, тут и померла. Там на высоком морском берегу кладбище видел?
      -Был я там. Да не далеко продвинулся. С краю-то новые захоронения, а дальше - огромные каменные плиты мхом поросли и в землю ушли, так что можно ноги переломать!
      - Да... там и похоронен весь мой род, кроме мужа. Его могила - морская пучина, - она вздохнула, перекрестилась, прошептав короткую молитву, - а камни те старинные - так это могилы тех, кто сюда золотое руно приезжал искать.
      - А нашли смерть свою...
      - А вот не знаю. Нашли они то руно, нет ли? Может, что другое подороже сыскали, потому тут и остались. Среди них дед моего деда был. Его могильная плита тоже просела под своей тяжестью со временем, но нет моих сил, поправить её.
      - А что же дети?
      - Молодые ещё. Только на крыло встали. Думают летать будут вечно, всё успеют... оно может и так. - И она надолго задумалась.
      А художник, прищурившись, посмотрел на зАмок: показалось что ли? Будто лучики света разбежались от тёмных стен! Он прикрыл глаза ладонью от висевшего на стене фонаря, стараясь лучше рассмотреть неясные очертания, и вдруг увидел, что весь зАмок на фоне синего неба сделался светло-коричневым и будто даже слабо засветился. Длилось это наваждение какое-то мгновение. Феликс, так звали художника, так разволновался, что стал допытываться у хозяйки:
      - А не видели ли вы, уважаемая Мирофа (а именно так её звали), что-нибудь необычное сейчас на этом зАмке, или маяке, уж и не знаю?
      - Да что ж тут необычного? Может лунный свет, так высветил зАмок, а может луч далекого прожектора рыбацкого корабля... - и она отвернулась, спрятав от художника выражение своего лица.
      - Да нет же! Нет! Я видел...
      Но Мирофа только странно улыбалась:
      - Пора мне на покой. Завтра рано вставать. Вы, если хотите, наблюдайте. Необычайной красоты картины бывают, - и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
      Долго всматривался художник в далёкие очертания замка. Но небо потемнело, и даже звёзды спрятались за тучи, так что больше ничего ему увидеть не удалось. Спать он лёг с твёрдым намерением - сходить на этот полуостров и всё самому рассмотреть! Тем более и ходу тут всего ничего и дорога имеется. Да и ни с кем ничего дурного не случалось. А всякие слухи? Мало ли о чём болтают в маленьких городках? А тут такая достопримечательность! И окончательно убедив себя, что это заброшенный маяк, художник отправился спать.
      
      Он лежал, вслушиваясь в шум моря, и грезился ему в видениях странный зАмок. Так и не сомкнув глаз, на рассвете, ещё до того как поднялась Мирофа, художник завернул в полотенце пышную белую лепёшку, налил в бутылку молока, перекинул через плечо мольберт с заранее подготовленным холстом, и отправился к перешейку. Город ещё спал. Самого солнца не было над горизонтом, но белый туман над морем и над городом неровными слоями уже поднимался вверх, таял, постепенно исчезая. И старинный городок, и море возникали из тумана на глазах изумлённого этой красотой художника.
      Вот и перешеек. Море с обеих сторон узкой дороги набегало волной на мелкий галечник и с шипением и пеной откатывалось назад. Феликс шел не спеша, с удивлением всматриваясь в каменистую дорогу. А она имела такой вид, будто была утоптана стадами животных и толпами людей, а ведь в городке утверждали, что никто туда не ходит. Да и сам художник, сколько жил в доме Мирофы, а с его веранды хорошо видна и эта дорога, и зАмок, ни разу не видел никого, кто бы шёл по ней. Феликс вздохнул, покачал головой и оглянулся назад. Но за спиной не было видно того городка из которого он вышел! Там по дороге катили странные повозки, оттуда слышалась непонятная речь, и всё это будто его не касалось, будто никто его не замечал! Художник посмотрел вперёд - всё та же узкая каменистая дорога расширялась, превращаясь в круглый полуостров. Он положил на землю мольберт, котомку с едой и кинулся назад! Но сколько он не бежал, расстояние между ним и людьми оставалось прежним! Тогда он решил, что это мираж! Феликс оглянулся, чтобы посмотреть, как далеко отошел от оставленного мольберта, но... тот лежал у самых ног! Значит, он даже не сдвинулся с места? Он опять оглянулся, но теперь позади него поднимался всё тот же белёсый туман. Решив продолжать путь к зАмку, он вскинул мольберт на плечо и двинулся дальше. На подходе его окутала странная тишина. Этого не могло быть! Море било о прибрежные камни, вспенивая белые буруны! Художник осмотрелся. И вдруг почувствовал запах дёгтя, просмолённых досок... и услышал блеяние овец!
      "Мерещится! Всё это мне мерещится... чудится!" - убеждал он себя. Но чем ближе подходил к зАмку, тем явственнее ощущал вокруг себя суету портового городка. Пока, наконец, не оказался на причале, где на корабль грузили прекрасных тонкорунных овец!
      -Эй, Фанес! Пошли, промочим горло! - Феликс вздрогнул, втянул голову в плечи!
      - Да что с тобой? Как всегда грезишь своими картинами?
      Феликс оглянулся. Перед ним стоял молодой мужчина с красивой пышной чёрной копной волос, аккуратно стриженных до плеч. Кусок пурпурной ткани, с отверстиями для рук, верхние концы которой пряжкой скреплялись на плече, как нельзя лучше подходил к смуглой коже и чёрным, будто маслины, глазам. Поверх красовалось нечто вроде плаща, один край которого был закреплён на левом плече, остальная ткань закинута на спину.
      "Грек... в хитоне и гиматии" - Феликс стоял столбом и ничего с собой поделать не мог. Но вдруг другая, ещё более удивительная мысль пронзила его: "Я всё понимаю, что он говорит, и больше того, я знаю, куда он меня зовёт! И, чёрт возьми, мне очень хочется с ним пойти!"
      - Пошли, Амон - друг мой! - язык выговаривал слова сам собой, без каких-либо усилий со стороны Феликса. И он уже не удивлялся шуму и суете вокруг. Он радовался встрече с давним другом: - Килик* с разбавленным вином мне сейчас совсем не помешает!
      - Вазилис из окон своего замка увидел тебя входящим в город, и велел приготовить комнату, в которой есть всё: краски, кисти, прекрасные холсты! А ещё велено накрыть для тебя стол! Также к тебе приставлен в услужение мальчик. Пошли, пошли друг мой! Твои картины, оставленные в прошлые посещения, Вазилис развесил в скрытом от постороних глаз месте дворца. Он ждёт, чем ещё ты поразишь нас!
      Феликс предвкушал чудесное застолье, радовался встрече с другом или это уже был не Феликс, а Фанес? Но в этот момент жизнь его была прекрасна и удивительна!
      После щедрого застолья, помыв и надушив руки, они направились в другую комнату.
      - Вот, смотри, друг мой, тут развешаны твои картины, на которых странные, невиданные города, удивительные, волшебные штуки и чужестранцы... Вазилис часто заходит в эту комнату и подолгу смотрит на них. И рассчитывает, что и в этот свой приход, ты в знак благодарности также оставишь удивительную картину.
      Дни шли, Фанес жил во дворце Вазилиса и рисовал картину, которая снилась ему ночами. Это был небольшой городок на берегу моря. Дом, веранда, над ней старый орех и немолодая женщина, сидевшая со сложенными на коленях руками в удивительной, незнакомой одежде. Когда картина была закончена, Фанеса непреодолимо потянуло в сон, и он смежил веки.
      
      Феликс проснулся от того, что сильно затекла шея. Он открыл глаза, осмотрелся: старые посеревшие от времени стены, каменный пол и солнечный свет, проникающий откуда-то сверху. Он сидит у стены, рядом с ним котомка с лепёшкой и молоком... как долго он тут? "Молоко, наверное, прокисло", - подумалось ему. В голове бродили неясные воспоминания. "Наверное, мне приснился сон. Ведь я не спал всю ночь, вышел рано", - и тут он увидел кота, который выйдя прямо из стены, стал тереться о его ноги. Феликс покрутил головой, отгоняя остатки сна. Но кот темно-коричневый, с золотистым подшерстком, продолжал смотреть на него жёлто-зелёными глазами, с узкими чёрными щелками зрачков. Феликс посмотрел вокруг - во что бы налить молока? Увидел невдалеке от себя осколок старинного глиняного горшка, дотянулся до него, ототкнул бутылку с молоком:
      - Пробуй, больше мне тебя угостить нечем, - молоко оказалось свежим и прохладным.
      Кот пил молоко, а Феликс достал кисти, разложил мольберт и стал рисовать: кусок старинной стены, луч солнца, черепок и кота, который пил из него молоко. Но вот солнечный луч ушёл из проёма узкого окна и Феликс сложил свои кисти, решив, что допишет её потом, по памяти и подарит доброй Мирофе, которая теперь уже беспокоится, встав и не обнаружив его дома. А во сне чего только не присниться! С этими мыслями художник допил молоко, съёл лепёшку, перекинул через плечо ремень мольберта и отправился назад.
      В городок Феликс вернулся поздним вечером. Тёмно-синее море и такого же цвета небо разделял лишь огненный всполох уходящего за горизонт солнца.
       Мирофа сидела на веранде под старым орехом, сложив на коленях руки. Художник остановился. Он уже видел это! Видел? Во сне?
       - Проходи, ужин готов. Заждалась уже! Ты, наверное, проголодался и устал за целую неделю со столь малым запасом пищи?
       - Вы что-то путаете, уважаемая Мирофа. Я ушел утром, в обед вздремнул в старой башне немного, так что даже молоко прокиснуть не успело. И я разделил его с котом.
       Мирофа только вздохнула:
       - В те времена, когда был жив дед моего деда, тот самый, чей прах покоится под просевшей от времени могильной плитой, приходил в эти края странствующий художник. И были они близкими друзьями. В последний свой приход художник нарисовал две картины, да вторую закончить не успел - помер. И похоронен тот художник рядом с дедом моего деда. В память о моём предке и его друге, мы из рода в род всех странствующих художников принимаем.
      За разговором ужин прошел незаметно.
      - Давно это было, наверное, картины не сохранились? Так я почти закончил для вас новую.
      - Отчего же? - и встав из-за стола, Мирофа направилась в дальнюю комнату:
      - Это мужская половина нашего дома. А вот и картины.
      На одной был нарисован небольшой городок на берегу моря. Дом, веранда, над ней старый орех и немолодая женщина. Феликс оторопел, это была... Мирофа! Или очень похожая на неё прародительница? Но городок, городок... он был изображён именно таким, каким его теперь видел Феликс. А на соседней, явно неоконченной картине, тёмно-коричневый кот с золотистым подшерстком лакал молоко из осколка глиняного черепка! Феликс кинулся к мольберту, но там оказался нетронутый кистью холст!
       На следующее утро, только в окнах забрезжил белый свет, художник (уж очень ему не терпелось) и Мирофа отправились на старинное кладбище.
       Две тяжёлых гранитных плиты покрытые мхом, местами растрескавшиеся от времени и непогоды, располагались почти рядом. Но выбитые в камне имена ещё можно было прочитать:
      на одной был выбито - Амон, на другой - Фанес.
       В этот вечер художник долго сидел в дальнем углу местного винного погребка и о чем-то разговаривал сам с собой. Местные жители кивали головами: так и прежде бывало с теми, кто решался посетить зАмок. Хозяин погребка подливал художнику молодое виноградное вино, и просил посетителей не беспокоить гостя.
       А через неделю художник ушёл из городка, пообещав Мирофе непременно вернуться, как только позволит время.
      
      
      * блюдце с ручками на длинной ножке.

    20


    Василевский А. Список дел     "Рассказ" Проза

      - ...И тогда я принял решение застрелиться. Да, понимал, что это бегство и трусость. Я понимал, что бросаю родных, близких и друзей. Что возлагаю на них тяжкое бремя. Но мне было очень тяжело. Проблемы с бизнесом давили. Долг моей организации превысил 20 миллионов. Проверяющие службы прессовали чуть не каждую неделю. Один раз зашел человек, представившийся сотрудником службы надзора за пожарной безопасностью. И спросил, где у нас схема эвакуации. А наш офис - это один кабинет площадью 30 квадратных метров с прямым выходом на улицу и туалетом. Поставщики опаздывали с поставками. Покупатели разрывали контракты. В один из дней склад затопила организация с верхнего этажа, испортив товара на один миллион. Они обвинили управляющую компанию, и компенсировать отказались. Управляющая компания, как можно догадаться, возложила вину обратно, на арендатора. Я начал судиться, и погряз в тяжбах. Сын бросил учебу, и заявил, что решил стать рок-музыкантом. Я неоднократно находил у него наркотики. Дочь при участии жены скрывала, но я узнал, что она прошла через аборт.
      
      Каждый день требовал непростых решений. Я очень уставал. Я ночевал в офисе, не видел семью. Я спал по 3 часа. Редкий день и праздник, когда удавалось поспать 5 часов. Я приезжал домой только на выходные. Которые тоже были заняты семейными и домашними делами. Я весь день мотался, решая вопросы. Пробки стали моим третьим домом. Молодой наглый "гонщик" на белой тонированной "Ауди А2", пытаясь без поворотника, вырулить с обочины МКАДа, стукнул меня в крыло. Сотрудник ДПС при том, что моя невиновность очевидна, потребовал взятку, чтобы все написать, как надо. Как "надо"? Я приехал в страховую, а там столько автомобилей, что припарковаться ну просто негде. Я ездил туда еще дважды и с тем же результатом. И забил.
      
      Я пытался развивать параллельный бизнес, но терпел неудачу. Кроме того, выяснилось, что я болен. Не смертельно, но этим надо было заниматься. А я не мог все бросить, и начать лечение. То есть, я не мог лечиться, и болезнь прогрессировала.
      
      Я окунал голову под кран с холодной водой каждые полчаса, находясь в офисе ночью, чтобы взбодриться, и заставить себя дальше работать. Из отражения зеркала на меня глядело измученное, бледное лицо под седеющими раньше времени редкими волосами. С потухшими глазами и недельной небритостью.
      
      Дальше работать... Рассылать коммерческие предложения. Дергать поставщиков, покупателей. Проверять контракты. Контролировать денежные потоки, считать прибыли и убытки, искать инвесторов. Искать, где можно сэкономить. И добавлять дела в список дел с каждым новым входящим письмом.
      
      Я очень-очень устал. Я устал каждый день дергаться и принимать решения. Каждый новый день не уменьшал, а увеличивал список дел. Это бы продолжалось вечно. Я хотел, чтобы все закончилось. Моя душа пребывала в смятении. Я хотел ей мира. Я хотел увидеть список дел, состоящий, например, из пяти пунктов. Которые бы я, насвистывая, решал, и вычеркивал. Я хотел вечером обедать в семейном кругу, а не заказывать пиццу в офис. Я хотел вечером смотреть дома телевизор на диване, с газетой. И чтоб ко мне приходил сын, и просил помочь с уроками. Я хотел ходить с женой в кино, как обычные люди. Покупать газировку и начос. И хрустеть в зале. А потом в темноте идти к парковке, ёжась от холода, и обсуждать картину. В основном, критиковать.
      
      Я хотел, чтоб было всё просто. Но я многое на себя взвалил. И единственным выходом видел... собственно, полный выход из жизни.
      
      Да, я понимаю, что жизнь - это дар. И, пока живешь, есть возможности. И умереть всегда успеешь. И что есть смертельно больные люди. Или инвалиды. Которые бы многое отдали, чтобы прожить один мой день, здоровым и полноценным. Пусть и таким занятым.
      
      Я это понимал, но таков уж я. Это был для меня луч света в темном царстве. Я долго к этому шел. Кроме того, семья бы с моей смертью избавилась бы от моих долгов. А недвижимость и оба автомобиля - записаны на жену.
      
      Я сообщил домашним, что надо срочно уехать на месяц по работе на север. А друзьям запрограммировал отложенное sms-сообщение, где рассказал, что я на самом деле задумал. И просил помочь семье кто чем может. Извинялся.
      
      Я достал из сейфа свою 'Сайгу'. Уехал на такси в ближайший глухой лес. Постарался максимально в него углубиться, и забраться в самую чащу. Там приставил дуло к подбородку. Впервые понял, что я теперь свободен. Что больше не прибавится строчек в списке дел. Что все мои враги и кредиторы могу поцеловать меня в мой большой, белый зад. Я почти не боялся, почти смирился, и почти улыбался. Я старался не думать о семье. Я очень, вселенски, устал.
      
      Я спустил курок.
      
      ***
      
      Ассистент Петра, который меня собеседовал, скучно покивал головой и близоруко сощурился. Это был пожилой человек с брезгливым и уставшим выражением лица, совершенно белой копной неряшливых волос и в очках с толстой оправой. Рабочий его день еще не перевалил и за половину, а очередь только прибавлялась.
      
      - Все, что вы рассказали, - сущая мелочь по сравнению с настоящими людскими проблемами и страданиями, - пробубнил он, заполняя форму #12 и сильно надавливая на карандаш. - Тем не менее, даже они не достойны снисхождения. Самоубийство - тяжкий грех в любом мире и религии. В рай вы не попадете - это точно. А вашу дальнейшую судьбу в Чистилище решит Суд. Вот вам памятка о правилах пребывания у нас.
      
      Ассистент Петра протянул довольно увесистую книжицу.
      
      - О, она на русском, - улыбнулся я.
      
      - Она на языке образов. Здесь нет языков, уважаемый. Если у вас вопросов больше нет, освободите, пожалуйста, помещение. На выходе вам поставят печать здесь и здесь. Суд состоится через неделю. Сейчас вам надо сходить вот сюда, - он ткнул пальцем в место на карте Чистилища, - зарегистрироваться и получить учетную карточку. Они работают до 15.00, так что поторопитесь. Потом зайдите в Службу Общественных Защитников, наймите адвоката. Эта служба работает с такими, как вы, у которых за душой ничего нет. К ним надо записываться за два дня, так что рекомендую очередь занять еще ночью...
      
      - 'Неделя', 'ночь', '15.00' - это тоже временные понятия на уровне образов? - я был немного обескуражен ситуацией и приёмом, но продолжал машинально шутить.
      
      - Потом оформитесь на пребывание в здании Временного Пристанища для душ самоубийц, - не дал сбить себя с толку ассистент Петра, продолжив водить ногтем по карте. - В Службу Надзора за Потерянными сообщите не позднее четверга, кто ваш адвокат и где вы остановились. И не забудьте придти в Суд, иначе очень пожалеете. Вы можете оказаться даже в худшем положении, чем теперь. СЛЕДУЮЩИЙ!
      
      Я вышел из Миграционного Управления Чистилища, слегка обескураженный. Улыбка непонимания ситуации еще не сползла с моего, слегка попорченного дробью, лица.
      
      В первый момент после выстрела я нашел себя бредущем в туннеле в сторону светлого пятна. Так все и описывается в эзотерической литературе. Я приободрился. По пути к пятну, я слышал и ощущал впереди и сзади других... другие души, шаги, шепот. Когда я достиг овала света, это оказалось довольно крупное помещение, наполненное душами и очередями. У входа стоял автомат, который выдавал талончики на очередь. Я нажал на экране иконку 'самоубийца', получил талон с номером 'А-376568976'. Примостился на стульчике, и стал глядеть на экран со списком продвижения в очереди. По идее, это все было странно, учитывая, куда я попал. Но с другой стороны: а куда я попал? И как должно быть? Кроме того, мысли помимо моей воли пошли в том направлении, что все правильно. Здесь имело место какое-то ментальное воздействие.
      
      Помещение являлось 'оупенспейс' офисом. На возвышении, в застекленном кабинете мелькал хрестоматийный профиль Святого Петра. Густая седая борода, косматые брови. Он решал сложные вопросы и контролировал работу служащих. Время от времени души скандалили и требовали 'менеджера'. Их отправляли как раз к Петру. Всем остальным занимались его ассистенты.
      
      На второй день очередь дошла до меня. Без мобильного телефона, оказывается, коротать время очень скучно. Никто ни с кем не разговаривал, и желания такого не возникало. Души ПЕРЕВАРИВАЛИ новую ситуацию и обстановку. Тупо смотрели перед собой. Кто-то неуловимо улыбался. Лица других выражали страдания.
      
      И вот, теперь я стою снаружи Миграционного Управления Чистилища. Впереди меня ожидает новый Суд. А в призрачных моих руках зажат НОВЫЙ СПИСОК ДЕЛ.

    21


    Васильева Н. Снимите маску, леди R     "Рассказ" Мистика, Хоррор, Юмор

      
      
      
      
      
      Ее тонкая рука с длинными пальцами, обтянутыми черным шелком перчатки, тянется к лицу. Чуть дрожа, ощупывает кукольную гладкость. Легкое движение возле уха, и маска падает вниз. Под ней отвратительное лицо разлагающегося трупа с зеленоватыми ошметками гниющей плоти на черепе. Зубы, почти не прикрытые остатками губ. Рот растягивается с дружелюбную улыбку, больше напоминающую оскал. Оскал распахивается, наружу вываливается распухший синий язык. Язык вяло шевелится, явно пытаясь что-то произнести. В ответ я кричу, нет - я ору во весь голос и немедленно просыпаюсь.
      
      
       Я села на кровати, привычным движением натянула сорочку на колени. Юная леди не должна спать полуголой: 'Кодекс хорошего поведения' от моей матушки, пункт двадцать, параграф три. Меня трясло от холода и пережитого во сне ужаса. Я попыталась укутаться коротким тонким одеялом - пришлось сжаться в комочек. Нет, так больше продолжаться не может. Нужно со всем этим покончить раз и навсегда. Решено! Я снова выпрямилась и откинулась на плоскую жесткую подушку - юной леди не пристало нежиться на пуховиках. Когда начало рассветать, я заснула. Крепко. Без кошмаров и других сновидений.
      
      
       Все началось полтора месяца назад. Когда у Дома на холме появился новый хозяин. Точнее - хозяйка. После того, как там еще до моего рождения произошло что-то нехорошее, что именно - никто до сих пор не знает, по городку ходили весьма противоречивые слухи, красивое двухэтажное здание с красной крышей долго пустовало, и наконец нашелся кто-то, польстившийся на бросовую цену и не испугавшийся ни дурной славы дома, ни предстоящих расходов на ремонт.
       Этот кто-то оказался не слишком общительным. За покупками пару раз в неделю выходил старый глуховатый слуга. Он то ли не слышал, то ли делал вид, что не слышит вопросов любопытных кумушек. Но если обитатели Дома на холме решили, что для уединения это лучшая тактика, то они жестоко ошиблись. Позови они соседей на чашку чая раз-другой, кумушки пару недель помыли бы хозяевам косточки и нашли другой объект для обсуждения. А так... Улица возле Дома на холме стала самым популярным местом прогулок всех городских сплетниц. Ежедневно там дефилировала то одна, то другая. Посмотришь, а под белыми зонтиками медленно вышагивает целая компания умирающих от жгучего любопытства дам. Информации они насобирали немного, но зато какой! У клерка жилищного агентства они выпытали имя покупательницы - Гленда Рэст. У владельца универсального магазина - что именно покупает молчаливый Бруно. И, наконец, двум кумушкам посчастливилось мельком увидеть в окне саму хозяйку. Маска. Она носит маску! Это сообщение было камушком, брошенным в улей с злыми пчелами. Город зажужжал так, что даже я, приученная не слушать сплетни - настоящая леди не опускается до пустых пересудов - даже я не осталась равнодушной. Вместе с Молли - это моя лучшая подруга - я несколько раз специально прошла возле ужасного дома, приглядываясь к опущенным шторам - не шелохнутся ли? Но все напрасно. Никого мы так и не увидели.
      
      
       Встретиться с леди Глендой мне довелось при других обстоятельствах. Моя достопочтенная матушка каждое лето устраивает музыкальные вечера для избранного круга знакомых. И вот ей пришла в голову мысль пригласить таинственную хозяйку Дома на холмах.
       - Думаю, лучше не посылать приглашение по почте, а вручить его леди Рэст лично в руки, - решила матушка и поручила это дело мне.
       Я не суеверна - добрая христианка не должна допускать этого - но мне было не по себе, когда я поднялась на крыльцо и дернула за веревку старомодного звонка. Дверь открыл Бруно, облаченный в потертый рыжий сюртук, коричневые брюки и домашние шлепанцы.
       - Что вам угодно, мисс? - спросил он, закрывая телом дверной проем.
       Я громко, с учетом его явной или мнимой глухоты, ответила:
       - Письмо для леди Рэст.
       Он проворчал что-то невнятное, но отошел в сторону и пригласил меня в прихожую.
       Сказав: 'Минуточку, мисс', - он исчез за внутренней дверью.
       Действительно, не прошло и минуты, как ко мне вышла женщина. Она была одета в лиловое шелковое платье до пола. На голове маленькая черная шляпка, на руках черные же перчатки, а лицо - миссис Мэнфил не ошиблась - закрывала маска цвета слоновой кости. Дама приблизилась ко мне, села на венский стул и жестом руки предложила мне соседний. В маске с нечеткими очертаниями черт лица было три небольших отверстия на уровне глаз и рта.
       - Бруно сказал, что вы принесли письмо, - сказала хозяйка тихим глухим голосом.
       - Это приглашение от моей матушки - ее зовут миссис Киндли - на музыкальный вечер завтра в пять, - ответила я и протянула надушенный розовый конверт. - Будет совсем немного народу. Игра на фортепьяно и чай с домашней выпечкой.
       - Очень любезно с ее стороны. Я не смогу прийти, но передайте ей, пожалуйста, мою искреннюю благодарность, - леди Рэст положила конверт на круглый столик и поднялась, показывая, что визит окончен. Тут же появился Бруно и распахнул входную дверь. Когда я уже перешагнула порог, до меня донеслось:
       - Мы скоро увидимся, милая Элис.
       Я ускорила шаг, в животе неприятно попискивало, а когда я поняла, что не называла хозяйке своего имени, мне стало совсем скверно.
       С того самого дня и начал повторяться этот кошмар: я попадаю в знакомую прихожую, ко мне выходит леди Рэст: 'Добро пожаловать, милая Элис!' - и снимает маску...
      
      
       Итак, я наконец-то решилась. Так продолжаться не может, пришло время второго визита в Дом на холме. Я объясню леди Рэст все, дам честное слово, что никому ничего не расскажу - юные леди не клянутся, это дурной вкус - и попрошу показать мне лицо. Я готова увидеть самое страшное: врожденное уродство, жуткие шрамы от болезни, ожогов или ран. Что бы там ни было, оно не окажется хуже моего сна, моего навязчивого кошмара.
       Я уверенно позвонила, Бруно открыл и, не задав мне ни слова, пропустил в дом. Я уселась на тот же стул, что и прошлый раз, и глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы немного успокоиться. Дверь бесшумно отворилась, и появилась она. На этот раз - за исключением перчаток и маски - леди Рэст была одета точно так же, как я. Это показалось странно, взрослой даме пристал более элегантный стиль, простота - удел юных леди, но объяснимо - такие костюмы и туфли продавались в магазине мистера Фирста.
       - Вот мы и встретились снова, - прошелестело из-за маски. - Я была уверена, что вы вернетесь. Я ждала вас, Элис, ждала и дождалась.
       Я, немного запинаясь, объяснила цель своего прихода.
       - Ты уверена, что хочешь этого? - в голосе хозяйки впервые появился какой-то намек на эмоции. - Ты можешь горько пожалеть об этом, милая Элис.
       Я еще раз повторила, что мною движет не пустое любопытство, что я не могу больше выносить кошмар неизвестности, и попросила леди Рэст снять маску - снять всего один раз. Для меня.
       - Хорошо.
       Ее тонкая рука с длинными пальцами, затянутыми черной шелковой перчаткой, потянулась к лицу. Легкое движение возле уха, и маска упала вниз. Я ожидала чего угодно, но только не того, что увидела. Лицо, что скрывала маска, было почти ее полной копией - слабым намеком на человеческие черты. Мертвенно-бледная поверхность содрогнулась, зашевелилась и стала меняться прямо у меня на глазах. Я сидела, раскрыв рот и выпучив глаза до тех пор, пока ни увидела копию своего лица. Оно улыбнулось, лукаво подмигнуло мне, и, шепнув: Прощай, сестра! - леди Рэст выбежала из дома, послав мне с порога воздушный поцелуй. В тот же миг я ощутила на себе маску. Старый Бруно прошаркал вплотную ко мне и тихо сказал:
       - Пойдемте в столовую, хозяйка. Поздно. Уже пора пить чай.
      
      
      

    22


    Вдовин А.Н. Обратный отсчет     Оценка:8.54*7   "Рассказ" Мистика, Постмодернизм

    ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ

     
     Внутри будки сидел пожилой дежурный в ярко-оранжевой жилетке. Он оторвал взгляд от книги на столе, повернул к Антону лицо. Под носом топорщились седоватые усы, в глазах поблескивал доброжелательный огонек.
     - Здравствуйте! - проговорил Антон.
     Дежурный кивнул:
     - Здорово, коли не шутишь.
     Дружелюбный тон ободрил Антона.
     - Вы мне не разрешите на мост пройти?
     - Почему же нет? Поезда по нему сейчас не ходят. Это на новый мост вход запрещен, а на старый - пожалуйста.
     Антон совсем осмелел.
     - Только, знаете... я бы хотел там кое-что снять, - он показал на фотоаппарат.
     Усач хитровато прищурился.
     - А что конкретно, если не секрет?
     Антон принялся объяснять:
     - Понимаете, я готовлю материал для газеты, на тему гражданской войны... Вы, наверное, знаете: в восемнадцатом году здесь шли жаркие бои, и я слышал, что на этом мосту до сих пор видны следы от пуль...
     Дежурный оживился:
     - А, вот оно что! Да уж, чего-чего, а дырок тут хватает.
     У Антона даже сердце замерло.
     - А вы не могли бы мне показать, где они, в каких местах?
     Усач усмехнулся.
     - Да тут и показывать не надо. А впрочем, погоди-ка...
     Он положил между страниц карандаш, закрыл книгу и встал.
     Антон успел прочесть на обложке название: "Эйнштейн. Жизнь, смерть, бессмертие".
     Они вышли из будки, подошли к первому пролету моста. Перед Антоном открылся длинный коридор из ажурных стальных ферм. Он притягивал и манил - казалось: шагни туда, и разом перенесешься в прошлое...
     - Вон, видишь? - дежурный указал рукой вверх. - Как решето...
     Антон уже и сам заметил, что стальной лист верхней балки моста кое-где зияет маленькими светлыми точками.
     - Ого, неслабо! - вырвалось у него.
     Дежурный хмыкнул в усы.
     - А вон там, сбоку, глянь: чем не Большая Медведица?
     Антон посмотрел, куда было указано. И верно: в левом углу пулевые отверстия располагались так, что напоминали всем известный семизвездный ковш на ночном небе.
     - Ну, так я поснимаю? - Антон взялся за фотоаппарат.
     - Валяй, - благодушно разрешил дежурный. - Кстати, в самом скором времени этот мост собираются демонтировать - так что ты, можно сказать, вовремя успел.
     Антон уже щелкал затвором. Раз мост решили убирать - тем более нужно тщательно тут все запечатлеть. Для истории.
     - А можно мне наверх залезть, чтобы поближе снять?
     Дежурный с солидным видом разгладил усы.
     - Оно, конечно, по фермам кому попало лазать не положено... Но раз уж ты из газеты... Так и быть. Только смотри не шмякнись оттуда.
     Антон поблагодарил радушного дядьку и осторожно полез вверх по железным ступенькам, приклепанным к вертикальной стойке фермы. И вот "Большая Медведица" прямо перед глазами: среди чешуек облупившейся краски - семь круглых дырочек, каждая окаймлена неровным воротничком выбитого металла...
     ...Он не смог бы сказать, сколько времени провел на мосту. Пулевых отверстий было столько, что он сбился со счета, фотографируя их все подряд - то по одному, то целыми группами. Он знал, что все это - следы далекого 1918 года, когда отступавшие по железной дороге красногвардейцы заняли оборонительный рубеж за рекой, а с этой стороны к мосту подступили силы добровольческой белой армии Временного Сибирского правительства, рвавшиеся к главному городу губернии, что лежал в пятидесяти верстах к югу... А еще через полтора года мост опять содрогался от выстрелов и разрывов - здесь шел бой между отступавшими колчаковскими войсками и полками красных партизан...
     Антон позабыл обо всем на свете. Медленно продвигался он от одного пролета моста к другому, объятый загадочным, обволакивающим чувством, как будто впал в глубокий транс. Время для него остановилось, пространство сузилось. Не существовало ничего, кроме изрешеченных пулями стальных ферм и обрывочных картин прошлого, то и дело возникающих перед глазами.
     ...Очнулся он лишь после того, как за спиной остался последний, третий пролет. Антон обернулся. Мост глядел на него так же, как и вначале, - длинным туннелем, пролегающим сквозь пространство и время...
     Он сделал напоследок еще пару снимков, кинул прощальный взгляд на другую сторону моста - там виднелся уголок будки дежурного, - трепетно вздохнул и начал спускаться с насыпи.
     Вот берег, густо заросший тальником и кленами. Здесь держали оборону красные. Наверняка должны встретиться остатки окопов - не может быть, чтобы не сохранились. На противоположном берегу, со стороны села, проложена дорога, так что там никаких следов не осталось, но здесь...
     Антон долго лазал по кустам справа от моста. В конце концов поиски увенчались успехом: он наткнулся на цепочку неглубоких извилистых рытвин, тянувшихся сквозь густые заросли. Вот они, окопы! Почти засыпанные, кое-где вон даже деревья из них растут. А ведь их копали в полный рост...
     От избытка чувств Антон присел на бугорок - судя по всему, когда-то это был бруствер, - и погрузился в размышления.
     Изначально отсюда был хорошо виден противоположный берег, открытый для обстрела. Теперь впереди сплошь кусты и деревья - никакого обзора. Широкие кроны смыкаются над головой - вокруг сумрачно, даже жутковато немного. Дно окопа покрыто толстым слоем прошлогодней листвы. Кто знает, что тут хранит земля? Может, одни стреляные гильзы, а может, что и поинтереснее. Эх, лопату бы сюда, а еще лучше - металлоискатель!..
     А ведь где-нибудь здесь до сих пор лежат чьи-то кости...
     Антон знал, что в бою за мост полегло полторы сотни красногвардейцев. Их никто не хоронил - трупы просто побросали в реку и в ближайшие озера. С одной стороны, туда им и дорога, гадам большевистским, но с другой - все-таки люди... В душу закрался неприятный холодок. Нет, рыться здесь в земле - последнее дело. Пусть уж лучше мертвых никто не тревожит.
     ...Он долго еще исследовал окрестный берег, сделал множество фотографий, до мельчайших деталей прорисовал в воображении всю картину боя - и совершенно не заметил, как время перевалило за полдень. Нужно было спешить на электричку - до дома ехать целых полтора часа, а ведь надо еще материал для газеты закончить.
     
     ...Он лежал между рельсами, вжавшись в шпалы и боясь пошевелиться. С обеих сторон беспрерывно трещало, бахало, грохотало, над головой с визгом проносились свинцовые шершни, ударяли в железо, отскакивали в бешеной пляске... Когда он приоткрывал глаза, сквозь проем меж шпал видел только спокойно катящиеся воды реки. Странно это было до умопомрачения: внизу - тишина, безмятежность, а здесь, вверху - смертоносный разгул и хаос.
     И главное - он сам: распластался, точно распятый, посреди этого безумия - на самой середине моста, между двух огней. Сзади короткими очередями хлещет красногвардейский пулемет, спереди огрызается огнем бронепоезд. Въехать на мост наступающие не могут - рельсы там сняты, да и край первого пролета просел вниз: из-под него нарочно выбили опоры...
     Странно, но даже с зажмуренными глазами он словно бы видел все, что происходит вокруг, - и, более того, видел самого себя со стороны, как будто глядел откуда-то сверху. И жалкая фигурка, намертво приросшая к шпалам, вызывала необъяснимое чувство неприязни - она не должна здесь находиться, ее нужно убрать - сковырнуть, как засохшую соплю, сбить щелчком, как полудохлого таракана. И он тянул руку к этой фигурке, а пальцы судорожно впивались в шпалу, и дерево оставалось под ногтями, и от резкой боли глаза его распахивались, чтобы сквозь дрожащую пелену заново узреть безмятежные воды широкой реки...
     И так повторялось раз за разом, пока наконец сознание его, не в силах больше выдерживать этой бесконечной муки, не лопнуло кровавым пузырем и не погрузилось в плотную, непроницаемую мглу...
     А еще через мгновение он будто вынырнул из глубокого омута и, силясь отдышаться, затряс головой, заозирался по сторонам.
     
     Он сидел в собственной постели. В окно приветливо заглядывало утро.
     С шумным выдохом повалился обратно на подушку.
     Ну и ну, приснится же такое! Не надо было вчера до часу ночи над статьей сидеть. Переусердствовал. Уф-ф...
     Зато теперь осталось только перечитать пару раз написанный материал, подправить, где надо, - и можно нести в редакцию.
     Так что в целом Антон был собой очень доволен.
     Он встал и направился в ванную.
     И там, причесываясь перед зеркалом, вдруг нащупал у себя за левым ухом подозрительный маленький катышек, который словно присох к корням волос и никак не хотел убираться.
     Антон озадаченно почесал нос. Жаль, Ольга вернется только через два дня, а то бы глянула, что у него там такое. Придется самому как-то изловчаться.
     Он порылся в тумбочке и отыскал еще одно маленькое зеркальце. Приставив его к уху, повернул голову перед зеркалом над раковиной и скосил глаза.
     Сначала он не понял, что это за темный комочек у него в волосах, но потом разглядел плоское овальное тельце и шевелящиеся ножки по бокам.
     Клещ!
     Антона передернуло от отвращения.
     Ну вот, долазался по кустам! Зашибись! Что же теперь делать?
     Он ругнулся. Как ни крути, а придется шкандыбать в больницу. Эх, и почему он не застраховал себя от укусов этих тварей, когда была такая возможность! А теперь сколько придется выложить за вакцинацию?
     
     Выложить пришлось ни много ни мало - семь тысяч. Покорно приняв в ягодичную мышцу положенную дозу иммуноглобулина, Антон покинул прививочный кабинет и, чертыхаясь, побрел домой. Извлеченный клещ остался в лаборатории - завтра будут готовы результаты анализа, из которых станет ясно, опасен был покусившийся на Антона паразит или нет...
     Дома настроение немного улучшилось, и Антон взялся дорабатывать статью. Работы оказалось совсем немного: написанное ему нравилось - как видно, вчера он был в творческом ударе.
     Он внес в текст лишь пару-тройку незначительных исправлений, после чего скопировал файл на флэшку и отправился в редакцию.
     Антон прошел прямиком к заместителю главного редактора Виктору Степанычу - почетному журналисту с сорокалетним стажем, заядлому краеведу и историку-любителю.
     - Антоха! - Виктор Степаныч, как всегда, что-то писавший, оторвался от бумаг. - Проходи, дорогой! - Он протянул гостю руку. - С чем пожаловал?
     Чуть сгорбленный, с длинной шеей, обширной лысиной и в огромных роговых очках, он почему-то всегда напоминал Антону умудренную опытом черепаху из старого доброго мультфильма. Ту самую, что водила дружбу с юным львенком.
     - Вот, - сказал Антон, показывая флэшку. - Как обещал.
     Именно с подачи Виктора Степаныча Антон и занялся темой гражданской войны, которая быстро увлекла его с головой. За полгода он перечитал кучу литературы, прошерстил фонды музеев, немало часов провел в краевом архиве. И вот теперь с гордостью предъявил Виктору Степанычу плод своих исследований - объемную статью, которую тот планировал опубликовать в одном из местных периодических изданий.
     Пока секретарша Маша распечатывала для Виктора Степановича принесенный Антоном материал, молодой автор рассказал своему духовному наставнику про поездку по местам боевой славы.
     - Ишь ты, - одобрительно качнул головой Виктор Степаныч. - Я тоже бывал в тех местах - правда, давным-давно, еще при Союзе. Неужели там до сих пор что-то сохранилось? Ведь старый мост, насколько я слышал, разобрали.
     - К счастью, пока нет, - ответил Антон. - Но его действительно скоро будут демонтировать. Так что мне, можно сказать, повезло.
     Они еще долго и душевно беседовали. Под конец Виктор Степаныч пообещал сегодня же внимательно прочитать предоставленную Антоном статью и подготовить ее для публикации - первая часть должна выйти через две недели, двадцать седьмого мая, ровно через девяносто пять лет после начала описываемых событий.
     - Это очень хорошо, что ты, такой молодой, всерьез занимаешься этой темой, - сказал он напоследок. - Пусть люди помнят о тех кровавых, лихих годах. Забывать о своем прошлом непростительно.
     И Виктор Степаныч крепко пожал Антону руку.
     
     ...Он видел перед собой старинную чугунную пушку - наверное, еще петровских времен. Она была установлена на платформе перед паровозом, и два человека в потертых тужурках с красными повязками на рукавах торопливо засовывали в ствол всевозможный железный хлам - болты, гайки, обломки подков. "Это они заряд самодельной картечи готовят, - прозвучала где-то снаружи мысль. - Сейчас набьют туда тряпья, поднесут факел - и шарахнет!"
     А в следующее мгновение он почувствовал, как его хватают, словно какую-то ветошь, и тоже запихивают в глубокое темное жерло. "Э, погодите! - кричало сознание. - Сдурели, мать вашу? Я вам что, пыж, что ли?"
     Он бился, вырывался, но ему переломали руки и ноги, смяли, перекрутили - и толстым деревянным кляпом заколотили глубоко в нутро пушки. Он словно оказался на дне колодца: вокруг темно, только высоко над головой - светлый круг...
     И одновременно каким-то вторым, наружным зрением он видел, как паровоз, пыхтя парами, подкатывает платформу с пушкой к мосту. В руке красногвардейца зажат горящий факел...
     Оглушительный грохот - и уже нет темных стен: он стремительно летит через реку, а вокруг все кувыркается в бешеном хороводе - небо, солнце, вода, мост, берег... небо, солнце, вода, мост, берег...
     Берег!!!
     Он шмякнулся на песчаный бугор. В сознании колотило, словно туда врубался отбойный молоток. Приподнялся, ошалело повел взглядом по сторонам. И замер: на него в упор глядело дуло пулемета. За прорезью щитка - темное от пыли лицо бойца.
     Он не успел ничего сообразить: "максим" выплюнул быструю очередь - и сознание разбилось вдребезги, а осколки понесло обратно через реку и разметало по кустам...
     
     ...Очнулся он, как ему показалось, на дне окопа. С трудом поднялся, выглянул из-за бруствера - и взгляд остановился на смутно белеющем скомканном одеяле. А рядом - подушка... Несколько мгновений он пребывал в ступоре, пока наконец до него не дошло, что он стоит на коленях перед своей собственной кроватью. Судя по всему, слетел во сне на пол.
     "Это когда меня швыряло с одного берега на другой, - пронеслось в голове. - Да, неслабые спецэффекты! Голливуд отдыхает".
     За окном ярко светила луна, и по комнате разливался призрачный голубоватый свет. Антон снова забрался в постель и еще раз попытался припомнить все детали этого виртуозно замороченного сновидения.
     Ему было хорошо известно, что красные и в самом деле использовали при обороне моста старинные пушки, которые раскопали где-то в музее и установили на самодельные лафеты. Правда, никакого особого урона противнику эта "артиллерия" не причиняла, но бабахала она эффектно.
     Интересно, почему во сне он был на стороне красных, пусть даже в качестве орудийного пыжа? Ведь он больше симпатизирует белогвардейцам. Однако стоило ему попасть на их берег - как его тут же турнули обратно к большевикам. К чему бы это?
     Еще ему вспомнилось, что, перед тем, как его хладнокровно расстреляли из "максима", он успел заметить на заднем плане обшарпанное кирпичное здание. Это была водонасосная станция, которая качала воду из реки в водонапорную башню для заправки паровозов. Антон знал, что красные предусмотрительно вывели ее из строя, а белогвардейцы под прикрытием пулеметного огня провели туда двух рабочих, заставив их исправлять повреждения. Таким образом, во сне перед Антоном предстали совершенно реальные события, да еще и с поразительной детальностью и правдоподобностью (если не считать его собственного экстравагантного участия).
     Он повозил головой по подушке. Что ни говори, а здорово его на ошметки расфигачило! По всем прибрежным зарослям раскидало, словно заряд шрапнели! И как теперь прикажете обратно собираться да срастаться? Он ведь не терминатор модели Т-1000, у которого каждый отдельный кусочек жидкого металла обладал единым разумом...
     А впрочем... Сознание, разбитое на осколки, продолжало существовать - сейчас он это понял. Да, он одновременно присутствовал во множестве точек пространства, одновременно воспринимал окружающую действительность с самых разных углов! И при этом мог управлять каждой из крохотных частиц сознания и даже всеми сразу. Здесь вдоль берега тянулись окопы, и он видел их во всех ракурсах и в самых мельчайших подробностях. И ни один из красногвардейцев не мог укрыться от его всевидящего взора. Должно быть, так же видит всех нас Господь Бог...
     Нет, не так. Господу люди наверняка кажутся маленькими, как муравьи. А распыленное на крупицы сознание - это другое... Он словно сам смотрит на мир глазами множества муравьев: все ему кажется громадным, каждая людская фигура - величиной с бронтозавра.
     Он по сравнению с человеком - букашка, клоп.
     А лучше - клещ.
     Да, да! Клещ! И не один, а целое полчище клещей. Голодных, жаждущих свежей людской крови.
     Крови красных гадов.
     Вот они, жертвы - о, как их много, какие они огромные, одна соблазнительней другой! Какой аппетитный аромат они источают! Он их даже уже не видит - только чует, словно весь обратился в нюх. И ползет, ползет, перебирая лапками, на этот влекущий запах близкой плоти. Одному заползает под рукав, другому - за пазуху, третьему - за воротник... О, какое это блаженство - впиться сразу во множество человеческих тел и втягивать в себя живую, горячую кровь.
     Должно быть, так же блаженствует Дьявол, когда пожирает грешные людские души...
     
     Соленый вкус во рту... Щеке мокро, липко...
     Что еще за хреновина?!
     Он приподнял голову. Вокруг светло. Перед глазами маячит что-то красно-белое... Ох ты, да это же подушка, вся в крови!
     Он разом сел в кровати, стал ощупывать лицо.
     Похоже, во сне пошла носом кровь. Такого с ним еще не бывало.
     Матюкнувшись, Антон встал и с задранной головой поспешил в ванную.
     Склонился над раковиной - по белому фаянсу заструились красноватые разводы. Он стал смывать кровь, и тут перед глазами во всех подробностях всплыл только что снившийся сон.
     Его чуть в раковину не выворотило. Фу, гадость какая! Что за скрытые вампирские наклонности из подсознания лезут?
     А может, это на него так укус клеща действует? Если не физически, то морально. Хотя... надо бы в лабораторию за результатами сгонять: кто его знает, вдруг эта тварь все-таки заразная была, вот и мерещится теперь черт те что.
     Он вернулся в комнату. Взгляд упал на испачканную кровью постель. Так, это все надо в стирку. А то Ольга приедет - невесть что подумает...
     
     Результаты лабораторных анализов оказались вполне утешительными: в клеще ничего такого не обнаружили, никаких возбудителей опасных заболеваний. Это успокаивало. С другой стороны, получалось, что Антон зря выложил такие деньжищи за вакцинацию - глядишь, и так бы все обошлось. А глюки во сне, даже если они связаны с укусом, - это не так страшно, переживем. Тем более что столь необычных сновидений ему видеть еще не доводилось.
     Вернувшись домой, Антон залез в Интернет и нашел несколько сайтов с сонниками. Вообще-то он никогда раньше не страдал подобными глупостями, но сейчас просто не смог удержаться. Его интересовали, главным образом, два мотива: клещи и кровопитие. Результаты исследования его не обрадовали: сонники хором предсказывали ему неудачи, проблемы со здоровьем, происки врагов, присвоение чужого имущества... Он попробовал было трактовку сновидений по Фрейду, но здесь и вовсе обнаружились такие отклонения сексуального характера, что у него глаза на лоб полезли. В конце концов Антон плюнул и позакрывал все странички с дурацкими прогнозами и толкованиями.
     Ведь, если поразмыслить, что такого особо негативного ему приснилось? Да ничего. Ему ведь хотелось быть на стороне белых? Хотелось. Так оно и вышло: он был послан к красным в качестве диверсанта. Клещ для такой роли как раз великолепно подходит. Он перекусал всех красногвардейцев, заразил их энцефалитом, боррелиозом, энурезом и диареей. И теперь можно с чувством выполненного долга ожидать новых сновидений - чего там ему еще покажут?
     Хорошо бы увидеть дальнейшее развитие подлинных исторических событий. Конечно, все это и так ему прекрасно известно, но одно дело знать, а другое - увидеть воочию.
     И он принялся прокручивать в голове следующий день противостояния двух враждующих сил.
     ...В белогвардейском штабе поняли, что в лоб мост не взять. И вот тогда был предпринят обходной маневр: под прикрытием утреннего тумана две роты белых спустились вниз по реке до соседней деревни, где сумели переправиться на другой берег, после чего зашли большевикам в тыл. С наступлением ночи разгорелся новый, жестокий бой. Красные поняли, что попали в клещи, и им стоило больших трудов вырваться из окружения. Отступая разрозненными группами в ночной темноте, они лихорадочно отстреливались и нередко гибли от собственных пуль. Треть их осталась лежать среди болот. Потери белых были куда менее значительны. И теперь путь к городу был для них открыт...
     Из раздумий его вырвал телефонный звонок. "Я на солнышке лежу-у-у!.." - жизнерадостно пела Nokia.
     - Да, Виктор Степаныч?
     - Антоха, привет! Прочитал твой материал. Здорово написано. Молодец!
     Антон так и расплылся в улыбке.
     - Спасибо, Виктор Срепаныч, я старался.
     - Не сомневаюсь. Сегодня чуть попозже Маша отправит тебе отредактированный вариант - посмотришь.
     - Хорошо, непременно.
     - Да, и вот еще, - продолжал Виктор Степанович. - У тебя там одна фотография почему-то не открывается.
     - Какая?
     - Под которой подписано: "Следы от пуль". Ты вот что: пришли ее Маше отдельным файлом, хорошо?
     - Да, сейчас сделаю.
     - Ну, бывай!
     Антон залез в компьютер. Так, где тут папка со статьей? Ага, вот...
     Открыл документ, стал просматривать материал. Архивные фото, схемы боевых действий, иллюстрации...
     Фотографии моста с пулевыми отверстиями действительно не оказалось: вместо нее сиротливо белело пустое пространство с подписью внизу.
     Антон пожал плечами: что за глюк? Ну, да ладно, не беда. Вставим по новой.
     Он нашел папку, куда позавчера скопировал все фотки. Вот снимки окопов, прибрежных зарослей, так... Погодите, а где же мост?
     Снимков моста в этой папке не было. Несколько секунд Антон таращился в монитор, соображая, как это следует понимать, потом яростно потер лоб.
     - Что за черт!
     Внутри закопошилось нехорошее предчувствие. Антон схватился за фотоаппарат, но тот, конечно, был пуст: он сам удалил с него все снимки после того, как скопировал их в компьютер.
     Но ведь и в компе их тоже нет! Куда они могли деться? Разве что он перетащил их как-нибудь случайно в другую папку?
     Антон стал перетряхивать содержимое всех каталогов, подключил функцию "Поиск файлов"... Никакого результата!
     Неужели он каким-то образом умудрился стереть половину фоток? Но ведь в "корзине" ими тоже не пахнет. Если, конечно, он сам ее не очистил... Блин, вот засада! А может, они просто не скопировались с фотоаппарата? Вполне возможно. Эх, надо было сперва проверить все как следует, не торопиться с удалением. Что за дурацкая у него привычка!..
     Он обругал себя последними словами, хотя и понимал, что самобичевание тут не поможет.
     Что ж, раз такое дело, единственный выход - еще раз наведаться на мост и заново все отснять. Только вопрос: когда? Завтра Ольга приезжает, на выходных будет не до этого. А в понедельник ему должны новый проект подогнать - это точно на несколько дней работы... Ладно, там видно будет. Надо только Виктору Степанычу позвонить - объяснить ситуацию. В крайнем случае, можно и без этой фотки обойтись, иллюстративного материала в статье и так предостаточно.
     Но к мосту все равно надо съездить: ведь его скоро должны разобрать на металлолом. Хотя бы фотографии останутся для потомков. Иначе будет "непростительно", как любит говаривать Виктор Степаныч.
     
     ...Сгущается ночь. Над черными кронами деревьев простирается обметанное звездами небо. Напряженная, острая тишина. Впереди, за кустами, трепещет одинокий красноватый огонек - костер.
     Бойцы осторожно продвигаются к нему. У каждого наготове по бутылочной гранате. Красные впереди не дремлют: чуют неладное. Они уже выслали в тыл разведку - ее встретит вторая рота, перекрывшая железнодорожный путь.
     Сейчас главное - поближе подобраться к окопам. Медленно и тихо. Шаг за шагом.
     Медленно... Тихо...
     Хрусть! - ветка под ногами.
     Окрик из темноты:
     - Стой! Кто идет?
     - Кидай!
     Гранаты полетели в красных. Огненные вспышки рвут ночную тьму. Грохот, крики, выстрелы.
     - Вперед!
     Цепь срывается и несется на врага.
     Со стороны моста тоже стрельба: это главные силы, услышав сигнал, перешли в наступление. Теперь красным не удержаться! В панике вжимаются они в землю между двух огней.
     Между двух огней... Стоп! А ведь это уже было!
     Он вспомнил, как лежал на мосту, а с обеих сторон сыпался смертоносный свинцовый град.
     И вот теперь - опять! Он понял, что вся эта залегшая в окопах людская масса - и есть он сам. Ведь он одной с ними крови. С каким наслаждением недавно впивался он в их тела, жадно всасывая в себя горячую влагу жизни - и вот теперь он с мучительной остротой ощущает, что связан с ними неразрывными кровными узами. И его расщепленное на осколки сознание присутствует теперь в каждом из красногвардейцев. Он чувствует то же, что и все они.
     Страх. Злобу. Ярость. Отчаяние.
     Боль.
     Смерть.
     То и дело его пронизывает тягучее, невыносимое чувство вторгающейся пустоты, будто всякий раз из него высасывают душу. Он знает: это смерть. Тот тут, то там гибнет кто-то из красногвардейцев, и он чувствует это всем своим существом. И с каждым разом смерть отпускает все неохотнее - напротив, пустота в сознании разрастается, словно гангрена - медленно, но неотвратимо.
     Нет, терпеть больше невозможно! Нужно бороться, сопротивляться этой прожорливой бездне, иначе она поглотит полностью!
     Решимость вздыбилась в нем горячей волной, одновременно всколыхнув сердца тех, кто еще оставался жив в этом огненном кольце посреди непроницаемой тьмы.
     - В атаку!
     С отчаянными криками красные выскакивают из окопов и бросаются навстречу пулям и штыкам. Вновь раз за разом пробирает опустошающее дуновение смерти. Но теперь оно все слабее, его заглушают яростное торжество и жажда крови.
     Они прорвались сквозь вражеские цепи, ушли в ночь.
     Снова опустилась тишина. Красногвардейцы поминутно оглядываются, но позади кромешная тьма. Лишь изрешеченная пулями небесная чернь зияет россыпями ярких точек - и всего заметнее семь круглых пробоин, прошивших небосвод длинным ковшом. Но блеск их слишком слаб, чтобы осветить путь. Эх, шарахнуть бы в небо ядром! Да где ж его взять, пушки и той уж нет - у моста осталась...
     А впереди уже опять трещат выстрелы, и тьма озаряется зловещими вспышками. И снова подступает смерть - обволакивает, засасывает, пропитывает ноющим ознобом пустоты. Он пытается сопротивляться, истошно кричит сотнями глоток - но крик этот бессмысленно тонет в вязких объятиях небытия...
     
     Он судорожно ловил ртом воздух, словно только что выскочил из газовой камеры. Сердце долбило, как взбесившийся сабвуфер.
     А перед глазами медленно, точно из тумана, выплывали знакомые очертания спальни. Несколько мгновений он обалдело таращился по сторонам, а в ушах все еще гремели выстрелы...
     Наконец дышать стало легче, и он обессиленно откинулся на мокрую подушку. Фу ты, да сколько ж можно! Так недолго и коньки отбросить: сердчишко не выдержит - и адью...
     Сон с плавным переходом в вечное упокоение отнюдь не радовал узорными перспективами. Поэтому Антон порылся в аптечке и накапал себе корвалолу - так, на всякий случай.
     Черт, опять он был за красных! Да еще и так воспринимал гибель каждого, будто это его самого убивали. Бр-р-р!.. Что за дурацкие шутки выкидывает с ним подсознание? Если так и дальше будет продолжаться, он, чего доброго, проникнется большевистским духом. А еще раньше свихнется...
     
     В обед Антон пошел на автовокзал - встречать жену.
     Ольга приехала загоревшая, веселая: еще бы - две недели на море. Взахлеб делилась впечатлениями, долго рассказывала про Турцию, показывала фотографии: "А это мы в Соборе Святой Софии... А это возле Голубой мечети... А тут я на пароме... А это остров Мармара... А здесь добывают мрамор..."
     Приезд жены до того увлек Антона, что он практически позабыл о своих психоделических наваждениях. Они вместе сходили в магазин, накупили продуктов, и Антон принялся усердно помогать Ольге в воплощении ее кулинарных замыслов.
     Вечером был праздничный ужин, а потом они, изголодавшиеся друг по другу, до трех часов ночи не давали соседям спать...
     Когда Антон разлепил глаза, за окном уже вовсю сияло солнце, настойчиво пробиваясь сквозь зеленые шторы, заботливо задернутые на ночь женой. Антон улыбнулся: его переполняло чувство праздного умиротворения.
     Рядом сладко посапывала Ольга. Он погладил ее по плечу, и она довольно замурлыкала. Тогда он хотел было продолжить ласки, как вдруг в мозгу вспыхнуло: а ведь сегодня ночью ему не снилось никаких извращений на исторической почве! Да и вообще ничего не снилось - спал как убитый! Вот тебе раз! Неужели это супруга так благотворно на него подействовала? Излечила от аномального недуга!
     Он рассмеялся и усыпал сонное личико жены поцелуями.
     
     В понедельник, как он и ожидал, ему подкинули новый проект - восемьдесят страниц текста, который нужно было перевести до пятницы. Поэтому Антон всю неделю не вылезал из-за компьютера.
     Ночные фантасмагории его больше не посещали, и он полушутя признавался Ольге, что начинает по ним скучать.
     Он еще в воскресенье рассказал ей все. И про свою поездку, и про клеща, и про умопомрачительные выкрутасы, выносившие ему мозг три ночи подряд. Пожаловался, что по глупости лишился половины фотографий, и сказал, что собирается еще разок съездить на место боя. Ольга неожиданно выразила солидарность и предложила поехать вместе.
     
     ...Утром в субботу они сели в электричку, а через час с небольшим сошли на нужной станции. Перешли по путям, и Антон повел жену вдоль железнодорожной насыпи в сторону реки. По дороге весело болтали, пока не подошли к повороту. Антон глянул вперед - и остолбенел.
     Моста не было.
     Насыпь, вдоль которой они шли, обрывалась у самого берега, а дальше из воды торчали только каменные тумбы-"быки", еще совсем недавно гордо принимавшие на себя всю тяжесть величественных стальных конструкций. Теперь они выглядели жалко, точно обезглавленные шеи великанов после жестокой казни...
     - Разобрали все-таки... - дрогнувшим голосом выговорил Антон. - Не успели мы с тобой, Олька...
     Она погладила его по плечу.
     Чуть в стороне через реку тянулся новый мост, поблескивавший серебристыми боками ферм. Антон взял Ольгу за руку и зашагал туда.
     Они поднялись по лестнице на насыпь. Здесь стояла будка, почти такая же, как и та, в которую Антон заглядывал в прошлый раз. Он и сейчас сунулся внутрь, надеясь встретить здесь знакомого дежурного.
     - Чего надо? - на них неприветливо глянула полная женщина в рыжей жилетке. - Сюда посторонним нельзя! - Под нижней губой у нее прыгала волосатая бородавка.
     - Извините, - заговорил Антон. - Вы не подскажете: здесь такой пожилой мужчина работал, с усами, на Леонида Якубовича немножко похож...
     - Где это - "здесь"? - уперла руки в бока дежурная.
     - Ну, то есть, не здесь, а на старом мосту, в такой же будке...
     - Ничего я не знаю, - отрезала тетка. - Ты бы еще спросил, кто тут при Брежневе работал!
     - В смысле? - не понял Антон.
     - Так, некогда мне с вами лясы точить! - повысила голос дежурная, и бородавка запрыгала вдвое сильнее. - Сейчас поезд пойдет! - Она взяла со стола свернутый трубкой желтый флажок. - Живо марш отсюда!
     Она стала теснить непрошеных визитеров, и им пришлось спешно покинуть будку.
     - Черт, ну и мегера! - передернул плечами Антон, когда они спустились с насыпи.
     - Да уж, - усмехнулась Ольга и взяла его под руку.
     Сверху по мосту загромыхал товарный поезд...
     Они медленно шагали по дорожке вдоль реки. Антон с сожалением глянул на другой берег.
     - Теперь туда не попасть, - вздохнул он. - Хоть бы окопы еще раз посмотрели. А то получается, что зря съездили...
     Навстречу им шел высокий бородатый старик с веслами на плече.
     - Извините, пожалуйста, - обратился к нему Сергей, - вы, случайно, не видели, как этот мост разбирали? - он кивнул на сиротливо торчащие над водой тумбы.
     Дед остановился, неспешно опустил весла.
     - Видал, - кивнул он, с интересом оглядывая неожиданных встречных. - Я тут недалече живу, так они мне всю плешь проели, пока мост свой сносили. Кажный день: бум-бум, бум-бум, две недели кряду. А ить у меня голова не чугунная!
     - Постойте, - наморщил лоб Антон, - вы что-то путаете. Каких две недели? Я же в прошлую среду тут был - мост еще целый стоял.
     - Чего? - старик глянул на него так, словно Антон сморозил несусветную глупость. - Ты, паря, сам, часом, ничего не напутал? Мост этот еще прошлым летом разворотили да на баржах все куски и увезли!
     - То есть как - прошлым летом? - захлопал глазами Антон.
     - Да вот так. А не веришь - у кого угодно спроси, подтвердят!
     - Да говорю же вам: я тут на прошлой неделе был!
     - Тьфу ты, твою в корень! - рассердился дед. - Коли ты лучше других тут все знаешь, так чего ж тогда к людям пристаешь?
     Он вскинул весла на плечо, крякнул и, ничего больше не сказав, зашагал своей дорогой.
     - Ты что-нибудь понимаешь? - повернулся Антон к Ольге.
     - Не совсем, - призналась она. - Послушай, а ты точно тут был?
     - И ты туда же! - насупился Антон.
     - Да нет, я в том смысле, что, может, ты просто станции перепутал?
     - Слушай, у кого из нас крыша едет? - с раздражением вскинулся Антон. - Пойми: это то самое место, ТО САМОЕ! Только на прошлой неделе тут БЫЛ мост, а теперь его НЕТ!
     - Не кричи, пожалуйста, - поморщилась Ольга.
     - Прости, - Антон тронул жену за руку. - Не знаю, что на меня нашло... Тут и в самом деле впору свихнуться...
     Они молча брели обратно к станции. Ольга смотрела под ноги, Антон хмуро размышлял. Ему вдруг вспомнился разговор с Виктором Степанычем: "Ведь старый мост, насколько я слышал, разобрали..."
     Что же это такое, неужели все это ему пригрезилось? Но ведь в окопах на берегу он точно был - фотографии-то остались! Да и клеща он там подцепил самого настоящего. А как, спрашивается, он попал бы на другой берег, если моста уже не было? Это надо было опять на электричку садиться и ехать назад, на соседнюю станцию за рекой. Даже если допустить, что он так и сделал, это может означать только одно: когда он разыскал в кустах окопы, у него от радости так сорвало крышу, что он напрочь позабыл о разрушенном мосте, и в мозгах у него родилась новая реальность - появились воспоминания о том, чего не было. Занятно, конечно, только вот попахивает неутешительным диагнозом...
     Он помотал головой.
     - Ты чего? - посмотрела на него Ольга.
     - А, плевать на все! Будем считать, что ничего не было.
     - Тоже вариант...
     Они взошли на насыпь и зашагали через пути.
     
     Электричку ждать долго не пришлось: спустя полчаса они уже ехали обратно. Когда проезжали реку, Антон, нарочно севший на левую сторону возле окна, еще раз глянул туда, где торчали жалкие остатки того, что некогда было мостом. И вновь кольнуло не желавшее смиряться чувство протеста: как же так, ведь он взаправду излазил весь мост от начала до конца, не могло такое привидеться!..
     А за окном уже тянулся берег - где-то там, в зарослях, скрывались последние следы гремевшего здесь когда-то боя. Антон вздохнул. Не было бы с ним Ольги, он бы, наверное, слез на следующей станции и потопал бы обратно к реке - убедиться, что хотя бы окопы никуда не пропали.
     "И еще бы одного клеща выцепил", - поддел он сам себя.
     Ольга положила голову ему на плечо. Он погладил ее по руке.
     - Анекдоты, кроссворды, гороскопы... - раздался впереди бодрый, громкий голос: по вагону шагал пожилой дядька в куртке защитного цвета и с охапкой брошюрок в руках. - Справочник огородника, лунный календарь... Средства от клещей, комаров...
     В другое время Антон не обратил бы на торгаша внимания - такие субъекты по электричкам шастают часто, - но последнее фраза невольно заставила его поднять глаза.
     Пышные седоватые усы, добродушный взгляд... Где-то он уже видел этого дядьку...
     И тут его словно кипятком обожгло - он вскочил, как ужаленный, так что Ольга испуганно вздрогнула.
     А Антон заслонил торгашу проход, так и впившись в него взглядом.
     - Средства от клещей... - повторил усатый дядька немного растерянно; как видно, его сбило с толку поведение пассажира.
     Куртка у него на груди была расстегнута, и из-под нее выпирала футболка, с которой лукаво глядел, высунув язык, Альберт Эйнштейн.
     - Это вы? - наконец проговорил Антон. - Помните меня?
     Усач уставил на него непонимающие глаза.
     - Я к вам на прошлой неделе в будку заглядывал, - с жаром продолжал Антон. - Еще просил следы от пуль на мосту показать. Помните?
     Остальные пассажиры с любопытством наблюдали за этой сценой.
     Дядька кашлянул, глубокомысленно потеребил ус.
     - Не пойму, о чем ты, парень. Обознался, должно быть, - и он снова заулыбался.
     - Ну как же! - начал было возражать Антон. - Вы мне еще на Большую Медведицу указали... - Но, увидев, как все вокруг смотрят на него и посмеиваются, умолк. У него застучало в висках.
     А усач запустил руку в широченный карман, выудил оттуда зеленый баллончик и вручил Антону.
     - На вот, дарю. Может, пригодится.
     Антон машинально принял подарок. Ему показалось, что Эйнштейн плутовато подмигивает. А дядька весело хмыкнул в усы, бочком обошел вставшего столбом парня - и сутуловатая спина защитного цвета скрылась за дверью тамбура.
     Антон рухнул обратно на сиденье.
     - Антош, ты чего? - придвинулась к нему Ольга. - С тобой все в порядке?
     Он только шумно выдохнул.
     Взгляд упал на баллончик в руке. "АНТИКЛЕЩ" - издевательски сообщала надпись. А пониже красовалось изображение и самого фигуранта, жадно растопырившего все восемь лап. "Защита до 18 часов..."
     Ни с того ни с сего Антону подумалось, что и в далеком восемнадцатом году тут, наверное, было полно клещей. И они наверняка кусали без разбора и красных, и белых. Интересно, мерещилось ли тем что-нибудь, как ему? Перед глазами опять поплыли образы из недавних сновидений. Внутри знобяще заныло.
     Антон чертыхнулся и зашвырнул баллон под сиденье.
     Ольга недоуменно подняла на него глаза.
     - Ничего не было, - отрезал он.
     Она покачала головой и тихонько прильнула к его плечу.
     Колеса продолжали отстукивать обратный отсчет...
     
     4.09.13 г.

    23


    Ветнемилк К.Е. Странная вечерняя история (сокр.)     Оценка:6.00*3   "Рассказ" Мистика, Сказки

          СТРАННАЯ ВЕЧЕРНЯЯ ИСТОРИЯ
         (из цикла "Грустные сказки XXI века")
         Пенсионер Олег  Лукич  Пряников  вышел  из своей квартиры на лестничную
    клетку,  сунул в карман плаща скомканную авоську и зазвенел ключами, запирая
    дверь. В этот момент проскрежетал идущий снизу лифт, и на площадке появилась
    Анна Павловна - соседка, жившая в квартире напротив.
        - Доброго здоровьичка!  - поприветствовала она старика.  - Куда это вы,
    на ночь глядючи?
        - И вам не болеть,  - не менее дружелюбно ответствовал Олег Лукич.  - А
    собрался я в магазин. Сел, понимаете ли, ужинать, а хлеба-то и нету.
        - Тогда вам на проспект,  в супермаркет придется идти,  -  предупредила
    соседка.  -  Наш-то  магазин  с  самого обеда закрыт.  Приехали какие-то на
    зеленых  машинах  с  мигалками,  а  сами  в  белых  халатах  и  с   черными
    чемоданчиками.
        - Санэпидслужба,  - уверенным тоном  предположил  Олег  Лукич.  -  Крыс
    морят.  Сам  вчера видел на соседней помойке целый выводок.  Здоровые - как
    твои кошки.
        - Да у меня ж не кошки, а рыбки, - улыбнулась Анна Павловна.
        - Да помню,  помню.  Это я так,  для красного словца,  - смутился  Олег
    Лукич.  - Ну ладно,  пойду уже.  На проспект - так на проспект. Лишние пять
    минут на свежем воздухе никогда не помешают.
         Олега Лукич  спустился на улицу.  Его встретило теплое дыхание позднего
    августовского вечера.  В лиловом небе  вспыхнули  дрожащие  пятнышки  первых
    звездочек. Поодаль на скамеечке, уронив кудлатую голову на грудь и свесив до
    земли арбузные кулаки,  дремал и вонял смесью перегара и немытого тела  Вова
    Живоглот.  Вова  за  просто  так  не пропускал ни старых,  ни малых.  Тюрьма
    плакала по нему  горючими  слезами,  но,  видимо,  делала  это  недостаточно
    убедительно.
         Обогнув Вову и небольшое стадо автомобилей,  задремавших на асфальтовом
    пятачке,  Олег  Лукич  пересек  детскую  площадку и по тропинке сквозь кусты
    направился во двор соседней девятиэтажки.  Затем нырнул  в  темноту  арки  и
    вышел   на   проспект.   На   противоположной   стороне  улицы  фонтанировал
    разноцветными лучами аквариум супермаркета.
         В супермаркете в этот  поздний  час  было  немного  народу.  Долговязая
    мамаша  разглядывала  полки с детским питанием.  Здоровенный,  хорошо одетый
    мужик без разбору наваливал в корзинку разноцветные коробки и пакеты. Стайка
    подростков среднего школьного возраста подсчитывала,  на что хватит мелочи -
    на три банки "Балтики номер девять"  или  на  литровую  бутылку  "Отвертки".
    Большой  плоский  телеэкран,  подвешенный  над  кассами,  невнятно бормотал:
    "...Президент встретился  с  премьер-министром  ...в  Волгограде  у  прораба
    выросли   рога   и   копыта...   милиция  ищет  маньяка-трупоеда,  регулярно
    обворовывающего городские морги...  депутат Пузановский  прошел  кастинг  на
    участие  в  стрип-шоу..."
         Олег Лукич не любил супермаркеты.  Когда-то давно,  лет двадцать назад,
    он,  как  и  каждый нормальный советский человек,  мечтал гулять по стритам,
    уставленным пивными банками, пересекая авеню, заваленные жвачками и чипсами.
    Прошли годы,  промчались бури перемен, и мечта сбылась. Заблистали стеклом и
    хромом некогда  обшарпанные  стены  старых  "Универсамов"  и  "Гастрономов".
    Приветливо распахнулись двери в залы,  залитые белоснежным неоном. Выросли в
    этих залах монбланы из ярко-желтых сыров и китайские стены из  нежно-розовых
    колбас.
         Но все  это  великолепие оказалось фальшивым.  Мизерной пенсии рядового
    ветерана труда едва-едва хватало  на  оплату  коммунальных  услуг,  утреннюю
    "яишенку", обеденный "супец" и вечерний "кефирчик". Попытки же разнообразить
    рацион чем-нибудь одуряюще-ароматным или кислотно-желтым оставляли не только
    кровоточащие  раны  на месячном бюджете,  но и едкий привкус химии на зубах.
    Еда не будет разноцветной,  пока ее не  раскрасишь.
         Но ведь она,  эта яркая и ароматная еда,  лезла в глаза и вопила в уши:
    купи!  купи  меня!  Вот  и  теперь Олег Лукич не удержался.  Мысленно махнув
    рукой,  он положил в корзинку рядом с батоном полулитровую бутылку  зеленого
    "Спрайта".
         Оплатив покупки,  старик на  ходу  отвинтил  пластмассовую  крышечку  и
    отхлебнул немножко жидкости. Рот обожгло резкой "свежестью".
         - Как и следовало ожидать, - вздохнул Олег Лукич. - Тоже гадость.
         Когда он вышел из супермаркета, совсем стемнело. Вдоль проспекта тянуло
    холодком. Поеживаясь, старик быстро пересек пустынную улицу, преодолел кишку
    арки и,  сокращая путь,  направился мимо помойки.  Впереди что-то зашуршало.
    "Кошка,  наверное",  - подумал Олег Лукич,  замедляя шаг. Поднял взгляд... и
    обмер...
         В нескольких шагах прямо на пути Олега Лукича сидела огромная крыса.
         То есть, сначала Олег Лукич увидел темный и неподвижный ком вздыбленной
    шерсти  и  два круглых стеклянных глаза,  в которых тускло отражались желтые
    квадратики окон.  Потом этот ком приподнялся,  вырос на высоту человеческого
    роста,  в землю крепко вцепились кривые когти, лысый кожистый хвост хлестнул
    по  кустам,  раскрылась  треугольная  пасть  с  плоскими  лезвиями  зубов  и
    раздалось тихое, но отчетливое вибрирующее рычание.
         Сердце Олега Лукича дало перебой  и  с  грохотом  обрушилось  в  пятки:
    гигантская крыса! Чудовищной величины пасюк!
         - Ма-ма, - прошептал Олег Лукич и сделал шаг назад.
         Крыса не двинулась вслед за стариком,  но выросла еще больше и огромной
    темной глыбой нависла над ним.  Протянула тощую, омерзительно бледную лапу и
    двумя искривленными коготками ухватила за воротник.
         - Сейчас  бросится  и  разорвет,  -  отрешенно  подумал  Олег  Лукич  и
    неожиданно для самого себя вдруг швырнул авоську с продуктами прямо в усатую
    морду чудовища, в смрадную пасть. Обиженно пискнув, крыса отпрянула.
         - Ага! - возликовал Олег Лукич. - Боишься, тварь? Сейчас я тебе покажу!
         И, ухватив  покрепче  подвернувшийся  под  руку  длинный обломок доски,
    перешел  в   контрнаступление.   Получив   доской   по   щетинистой   морде,
    обескураженная  крыса взвыла,  отступила на несколько шагов,  но поле боя не
    покинула.  Отказываться  от  добычи  она  не  спешила.  Двинулась  по  дуге,
    намереваясь  зайти  с боку.  Олег Лукич,  пригнувшись и чуть выставив вперед
    левую ногу.  внимательно следил за маневрами противника. Несколько раз крыса
    делала  вид,  что атакует,  но Олег Лукич на провокации не поддавался,  ждал
    решающего броска.
         И он   последовал   -  стремительный  и  беспощадный...  Но  совершенно
    бесполезный,  потому что Олег Лукич,  развернувшись на одной ноге, увел свое
    тело в сторону и,  оказавшись за спиной распластавшейся глупой твари,  огрел
    ее  доской  по  щетинистому  загривку.  Потом,  крепко  наступив  на  бешено
    извивающийся голый хвост,  принялся изо всех сил гвоздить шипящую и визжащую
    крысу по спине,  по треугольным ушам,  по скребущим землю лапам.  А двор уже
    осветился ярко-голубыми всполохами, и что-то со всех сторон кричали люди...
         ...Олег Лукич  дернулся,  но ласковые руки удержали его.  Открыл глаза,
    все вокруг было  белоснежным  и  бледно-салатовым.  Попытался  сфокусировать
    взгляд на двух розовых пятнах.  Так,  соседка Анна Павловна... А кто второй?
    Да это же...
         - Здорово,  Борян! - прохрипел Олег Лукич. - Однако, сколько мы с тобой
    не виделись, лет пять?
         - Девятый   год  пошел,  -  пророкотал  заметно  постаревший  и  сильно
    похудевший школьный товарищ Олега Лукича, доктор Борис Борисыч Марусин. - Ты
    лежи,  лежи пока.  Я тебе успокоительного вколол.  Переломов нет,  несколько
    синяков и сбитые  костяшки  -  не  в  счет.  А  как  сердчишко-то?  Ведь  не
    молоденький уже - через кусты сигать а-ля Геральт из Ривии.
         - Сердце? - Олег Лукич прислушался к собственному самочувствию. - Вроде
    нормально, тикает. Где я? В больнице? Как сюда попал? Крысу-мутанта поймали?
         - Какую крысу?  - скорчил веселую гримасу Борис Борисыч.  - Ты  о  чем?
    Тебе все померещилось.
         - Но я же с кем-то воевал, - не унимался Олег Лукич. - Вот, и руку себе
    отбил - об кого?
         - Да об Вову Живоглота,  - вступила в  разговор  Анна  Павловна.  -  Он
    спьяну  совсем  охамел  и  решил  проверить содержимое чужих карманов.  Зато
    теперь стариков уважать будет. Когда пятнадцать суток отсидит.
         - Но я же видел собственными глазами,  - пробормотал Олег Лукич.  - Вот
    такенная крысища!
         - Это просто яркая галлюцинация,  - вздохнул Борис Борисыч. - Не у тебя
    первого,  не  у  тебя   последнего.   Ты   употреблял   сегодня   что-нибудь
    генно-модифицированное, с биодобавками или консервантами?
         - Да вроде все  как  всегда,  -  пожал  плечами  Олег  Лукич.  -  Хотя,
    подожди-ка...  Купил  в  супермаркете  бутылочку  "Спрайта"  и  пару глотков
    сделал. А что?
         - Вот!  -  Борис  Борисы  поднял вверх палец.  - Ортофосфорная кислота,
    химические ароматизаторы и красители.  Молодым-то  ничего,  а  со  стариками
    всякие  неприятные  чудеса  иногда  приключаются.  У одних пенсионеров крыша
    едет, у других в девяносто лет либидо пробуждается, иные на старофламандском
    наречии  разговаривать  начинают,  а кое у кого от шоколадок рога с копытами
    растут.
         - А-а!  - вскинулся Олег Лукич. - Значит, про того мужика из Волгограда
    - правда?
         - Скорее всего - да,  - вздохнул Борис Борисыч. - В Москве лучше знают.
    Мы, медики, им информацию регулярно отправляем.
         - Это сколько же уродов по стране? - ужаснулся Олег Лукич.
         - Далеко не на всех эта химия пагубно действует, - успокоил его доктор.
    -  К  тому  же,  через  некоторое время рога и копыта сами рассасываются,  а
    галлюцинации пропадают.  Вот ты,  например,  теперь уже вполне здоров. Денек
    еще полежишь в больнице, и - домой. Впредь будь осторожней. Сто раз подумай,
    прежде чем незнакомые продукты употреблять.
         - Значит,  я  здоров.  А  ты  почему такой худой?  - забеспокоился Олег
    Лукич. - Болеешь, небось?
         - Да нет,  все нормально,  - отмахнулся доктор Марусин. - Просто второй
    месяц на диете сижу.
         Эти свои слова Борис Борисыч вспомнил уже ночью, когда, приехав домой с
    работы, прошел в тесную полутемную кухоньку холостяцкой квартиры. Запалив на
    плите конфорки,  уселся на табуретку и с ненавистью взглянул на  белый  гроб
    холодильника.
         Есть хотелось неимоверно.  И не мудрено,  ведь доктор Марусин  принимал
    пищу через два дня на третий.  Будь такая возможность,  не ел бы вообще.  Но
    организм властно требовал свое.
         Тяжело вздохнув,   Борис   Борисыч   распахнул   дверцу   и  достал  из
    морозильника  порезанную  кружочками  человеческую  ногу  в   полиэтиленовом
    пакете,  а  с  нижней  полки холодильника - кассету из-под яиц,  заполненную
    человеческими глазами.
         - Пряников  сделал  всего один глоток "Спрайта",  и у него глюки прошли
    через час,  - пробормотал он.  - А я вот пятую неделю жду, когда же меня-то,
    наконец, после пакетика чипсов отпустит?
         И, обиженно сопя, принялся готовить себе "яичницу с беконом".
         Все ж натуральный продукт. Без химии.
    

    24


    Ви Г. Нарцисс     "Миниатюра" Мистика


      

    МИСТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ

    ГАРРИ ВИ

    НАРЦИСС

      
       Правдивые литературные критики долго не живут. Эту печальную истину Ксавье понял еще в студенческие годы и вовремя переключил свой врожденный художественный вкус на музыкальные рецензии. Вскоре, однако, выяснилось, что в созвездиях звуков экскурсоводы не требуются - широкая публика без труда выбирала лучшее, превращая популярное сегодня в классику будущего.
      
       Не удивительно, что в зрелые годы Ксавье оказался просвещенным специалистом по живописи, зарабатывая на кусочек хлеба тем, что в современном изобразительном искуcстве понимающих не сыщешь. А вот его нашли. Свежеиспеченный русский купец Базаринов полюбил Ксавье за утонченную душу и утолщенный вид сзади. Проявлялось его чувство и в бассейне, и в машине, и в картинных галереях, где российский толстосум нанял Ксавье покупать ему перспективные творения. Финансисты не спят оттого, что картины ранних импрессионистов за сто лет подорожали в миллион раз. Ничего себе, арифметика! Меценат, надумавший коллекционировать живопись, не ошибался. Ксавье или кто-то другой - честного человека для данных целей все равно не найдешь.

      
       Покупающий картины словно издатель в литературе. Все его ценят, в друзья зовут... Ксавье вел себя с рисующей шушерой достойно: снисходительно посещал застолья, принимал комплименты, подарки. Нарочито нес чушь. Окружающие втихаря называли его мужским цветком. Нет, не лопухом и не репейником. Как истинный Нарцисс, он обожал себя. Жизнь цвела и благоухала. Единственное, что беспокоило, - укоризненные глаза какой-то собаки, будившие по ночам. Что это?
      
       Как-то позвонили родственники, сообщив, что скончался его двоюродный дядюшка Франсуа. Покойный страдал частыми астматическими атаками и одна из них закончилась печально. Какой доброжелательный был человек! Гостеприимный. Владел собственной винодельней, навещавшие его наслаждались чудесным вкусом старинных коньяков. Ксавье сожалел об утрате, но занятость не позволяла поехать на похороны. Он милостиво согласился только вспомнив, что покойный обещал сделать его наследником своей коллекции картин.
      
       Дядя частенько был не прост. Бережно держа в руках Библию, поговаривал:
       -- "Не сотвори ближнему то, что не хочешь, чтобы сделали тебе."
       Ксавье не вслушивался в стариковский маразм, предпочитал паштет из гусиной печенки.
      
      
       После похорон выяснилось, что на память старый хитрец завещал дорогому двоюродному племяннику большой ящик старинных бутылок и одно лишь произведение портретной живописи. Эй, а где же вся коллекция? Зачем же было так много обещать?
      
      
       Дома Ксавье откупорил бутылочку, наслаждаясь, цедил по капельке. Он был изрядно пьян, когда стал рассматривать подаренную картину. Называлось произведение "Мадонна с ведром". Изображена была бесцветная баба, сидящая в куче мусора. Грязноватый ребенок лежал в луже.
       -- Кто же тебя положил в такую мокроту? - подумал критик.
       -- Франсуа и другие виноделы. За то, что я воду в вино превращал. Не нужны им такие конкуренты, -- не печалясь, с улыбкой объяснял мальчишка.
       Ничто не могло удивить Ксавье - он не сомневался, что спит. Разговаривал откровенно:
       -- И правильно. Терпкие напитки - для гурманов с деньгами, а не для быдла. Нечего разлитой социализм разводить. Что еще умеешь делать?
       -- Ясно вижу.
       Ксавье рассмеялся:
       -- С этим делом никаких заработков не ожидается. Взгляни сколько объявлений в газете. Предскажут и излечат, только плати. Шарлатанство - изощренное старофранцузское развлечение. Все министры из тех краев. Нужен ты им...
       Приподнявшись, мальчишка сказал:
       -- Жюст живет на улице Тюльпанов.
       Теплый коньяк нежной слезой разливался по жилкам искусcтвоведа. Жюст был другом далекого детства, но дороги разошлись, когда Ксавье сделал несколько мелких, незначительных подлостей. В глазах нарисованного ребенка сквозило убеждение. Ксавье прихватил бутылку, со скоростью сна нашел адрес и уже обнимал великодушного Жюста. Друзья пили, вспоминали, как лазили за малиной в соседский палисадник, как ловили золотых рыбок в старом заповедном пруду...
      
       Отдохнувший, умиротворенный Ксавье вернулся и снова наткнулся на проницательный взгляд малыша.
       -- Рози выращивает родендроновый сад, -- звонким шансоном пропел тот.
       Несмотря на игривый тон песенки, Ксавье почувствовал, что его перекосило. Рози - немой укор юношеской безалаберности - родила больного ребенка. Бесценная жизнь знатока искусства предназначалась для счастья, а не убогих эмоций и, проявив мужество, Ксавье украл ее деньги и исчез. Сколько лет прошло? Сильным людям не престало печалиться о прошлом и Ксавье все обстоятельно забыл. Но коньяк дядюшки Франсуа и убежденное настроение младенца действовали неотразимо. Живописно выглядевший критик шел зеленым садом и столкнулся с худенькой, неизмененной годами, Рози. Как она обрадовалась ему! Порхающей бабочкой танцевала вокруг деревьев.
       -- Смотри, -- щебетала приятная женщина, -- на мне то самое ожерелье, которое я купила себе на день рождения, потому что его выбрал ты!
       Она показала уютный, полный архитектурного очарования дом, в котором жила со своим мужем. И портрет счастливой пары. Внимательно разглядев лицо ее супруга, Ксавье безошибочно узнал русского богача Базаринова. Прощание было трогательным. По иронической усмешке на узкой складке губ бывшей возлюбленной спящий критик догадался, что именно ее стараниями он обрел бесценного спонсора.
      
       Вернувшись, впечатленный искусcтвовед нашел ребенка на картине в новой позе. Тот повернулся к нему спиной.
       -- Жюссак видел, -- услышал Ксавье недовольный голос мальчишки.
       Страшным треском дернул первый удар приближающейся грозы. И в тот же момент разъяренный протрезвевший Ксавье проснулся. Картина беспомощно валялась у его ног.
       Жюссак был черным королевским пуделем дядюшки Франсуа. Конечно, это его глаза приходили к нетрезвому критику по ночам. Он узрел, проклятый пес, что во время острого астматического приступа, случившегося у старика, именно Ксавье мягкой тряпочкой перекрыл ему рот и нос, избавив от страданий. А что еще было делать? Ждать долгие годы, когда ценные картины сгниют на чердаке?
      
       Ночная гроза неистово рыдала разноголосьем небесного оркестра, взывая к справедливости. За сегодняшний день Ксавье набрался доброты и великодушия, побелел душой. Он задумчиво разжег камин, дождался яркого, синевой поблескивающего, огня. Спиртовой тряпочкой бережно протер чудесный портрет. Резким движением бросил его в костер. Одна вспышка - и нет картины...
       -- "Лишние они в жизни, ясновидящие детишки. Да, и не бывает их..." --
      
       /
      
      
      
      
      
      
         
      
      
      
      
      

    25


    Виноградов П. Ангел в человеческой шкуре     Оценка:3.64*4   "Рассказ" Религия, Мистика

       0x08 graphic
       Тёмной осенней ночью он стоял, перегнувшись через перила моста, и глядел на воду. От редких фонарей она искрилась золотистыми рябинками, но под ними скрывалась глянцевая чернота.
       Как всегда, я возник рядом, когда его судьба была окончательно решена. Мой светлый брат - его хранитель, конечно, был в отчаянии, но сделать уже ничего не мог: моё присутствие означало, что ходатайство его не возымело действия.
       Мне всегда было жалко души самоубийц - ослеплённые победившей нечистью, разрываемые смертным страхом и куражом страсти, они производят впечатление безумцев. Да таковыми и являются. Впрочем, если хранящая Десница отведена от такой души, значит, она добровольно согласилась с врагами, то есть, практически умерла. Моя забота: дать свободу её злой воле.
       Для меня душа похожа на большое сияющее яйцо, внутри которого человек. Но суща она и внутри человека. Представить это трудновато, а объяснить сложно. Я ведь тоже не имею определённого места в пространстве - возникаю тут и там мгновенно, как только появляется надобность. Вернее, как только меня посылают. Ибо я всего лишь вестник. И весть моя тяжела.
       Конечно, это "яйцо" было гнилым. Твари облепили его со всех сторон. Они тоже мои братья, но я не хочу иметь с ними ничего общего. Главных здесь было трое. Как обычно, они приняли образы этого мира, чтобы ещё больше напугать бедную душу, которая тоже могла видеть их. Первым был огромный чёрный скорпион - неудовлетворённое вожделение, которое душа приняла за любовь. Теперь он жестоко язвил её ядовитым хвостом, и с каждым проникновением свет души тускнел. На самом "яйце" сидела пупырчатая жаба - скупость от нищеты. Она выстреливала длинным языком, выхватывая кусочки света, который бесследно исчезал в её утробе. Облезлый злой павлин - тщеславие, яростно бил клювом.
       Под этой тройной пыткой душа деформировалась и уже начала распадаться. А ведь были ещё и тысячи мелких - как черви, они кишели в тускнеющем свете, алчно насыщаясь им. Бесчисленные мерзкие поступки, о которых ум этого человека, наверное, уже и забыл. Но его душе они о себе забыть не давали. Акты онанизма, похожие на огромные чёрные сперматозоиды. Извивающиеся трупно-зелёные языки лжи. Гусеницеобразные пальцы мелких краж. Жёлтые струи трусости. Фекалии сквернословия.
       И мне нужно было слиться с этой душой. Представьте, каково это... Но я был должен.
       Его хранитель взглянул на меня. Это был страшный взгляд. Я грустно улыбнулся в ответ и вошёл в душу.
       Мне нужно было снять с мозга блок, запрещающий покушаться на свою жизнь - чисто механический предохранитель, но пока он действует, невозможно ни самоубийство, ни убийство. Мозг - тёмная тяжёлая субстанция. Он обычно не видит тонкие планы, зато бешено сопротивляется любому покушению на свои функции. Но когда душа пленена злом, импульсы её воли вновь и вновь хлещут по мозгу, требуя подчинения. И если человек оставлен Богом, бразды правления беру я - никто больше не может подарить человеку смерть.
       Я снял блок, и тело закинуло ногу за перила. Вторую. Охранник моста уже бежал к нему, но человек отпустил руки и с криком полетел. В последний момент я увидел, как исчезает его хранитель. Бедняга.
       Я оборвал серебристую нить, которой душа крепится к телу. Всё. Он умер от разрыва сердца, не долетев до воды.
       Я не хотел глядеть, как мерзкие твари уносят отделившуюся душу, да и почти никогда не вижу - у меня слишком много дел.
       А был я уже в другом месте, перед другим человеком. Умирающая от рака старушка. Простейшая и грустная работа, особенно в сравнении с только что сделанной. Старушка в коме. Собственно, мозг её уже умер, жизнь тела поддерживается приборами. Мерцающая душа терпеливо ждала, хранитель стоял рядом недвижно и печально. Твари, конечно, тоже здесь, но душу не мучили. Хотя у этой бедной девочки в жизни много чего было. Я с отвращением отвернулся от беса в образе окровавленного эмбриона - аборт. Ложь, прелюбодеяния... Не хочу, да мне и не надо разглядывать это - я не судья. Я низко поклонился её хранителю и прикоснулся к поддерживающему жизнь аппарату. Он на мгновение отключился и я оборвал нить.
       После смерти душа больше не выглядит, как яйцо. Она принимает образ человека, каким он был... нет, каким он должен был быть в своей славе - юным и прекрасным, и каким он не стал, израненный врагами.
       Ангел взял душу за руку и увёл на Суд. Твари последовали за ними - свидетельствовать в пользу своего хозяина.
       А у меня новое дело.
       Я почти никогда не остаюсь праздным, как и все мои многочисленные братья-соработники. Здесь слишком много смерти. Уже очень давно не был на родине, по сравнению с которой ваш мир, как булавочная головка рядом с планетой. Я уже почти принадлежу этому свету. Как и бесы. Ангелы и аггелы, мы живём рядом с вами, а вы не видите нас. И слава Создателю - если бы ваши телесные очи имели возможность видеть всё, что делается вокруг на тонком плане, вы бы непрерывно кричали от ужаса.
       Это говорю вам я, ангел смерти.
       Мне опять нужно было сливаться с душой. Обычно я появляюсь, когда причина смерти уже сработала. Человек лежит искорёженный под колёсами грузовика, или пьяница, напившись отравленного спирта, издаёт последние хрипы, или у тяжело больного не выдерживает сердце. Тогда я просто обрываю нить. Но в случаях убийства и самоубийства я должен слиться с душой и позволить телу принести смерть себе или другому. Потому что тогда причина смерти - злая людская воля, порок души.
       Это был убийца. Профессиональный, холоднокровный. Не столь плохо, нежели работать с маньяком-насильником. А я как-то работал: стоял и смотрел, как он терзает маленькую девочку, и чудовищный аггел в образе ихневмонида, насекомого-наездника, оседлавший совсем погасшую дряблую душу, буравил её длинным тонким органом, высасывая остатки света. Он был совместно порождён всеми бесами, которые овладевали этим человеком. Теперь их не было рядом - им было достаточно ихневмонида.
       С облегчением я понял, что время бедняжки пришло, освободил волю изверга и порвал нить, а потом смотрел, как её радостный ангел уносил сияющую душу ввысь. Она минует Суд.
       И, может быть, в виде утешения, мне было приказано подать смерть этому чудовищу. Я стоял в полутёмной камере, пока зачитывали приговор. Я освободил волю палача (и это было ему не в осуждение), грянул выстрел, и я сделал свою работу. Душа пылала адским, багрово-чёрным пламенем, ещё когда он был жив. Теперь же, когда тело умерло, она предстала не человеком, а таким же ихневмонидом, как демон, оплодотворивший её своим злом. Оба сразу провалилась в геенну.
       Душа нынешнего убийцы тоже была пленена аггелом, но другим. Он принял образ алого льва, одновременно совокупляющегося с душой и терзающего её гигантскими лапами. На неё налипли и другие бесы, но, по сравнению с главным, они казались рыбами-лоцманами рядом с акулой. Адский огонь уже разгорался в этой душе, она жаждала убийства, хотя ум уговаривал, что это всего лишь бизнес - ничего личного.
       Он стоял на коленях перед чердачным окном, выходившим на широкий шумный проспект - ждал, когда его предупредят по рации, что клиент вышел из дома, сел в машину и поехал по впадающему в проспект переулку. Я ждал того же. А его ангел ничего не ждал - стоял, отвернув лицо к стене. Он не хотел видеть то, что видел уже столько раз.
       В рации раздалось короткое слово и она тут же отключилась. Человек взялся за ухоженную, профессионально оснащённую винтовку и приладил её на заранее выбранное место. Его ангел слегка вздрогнул. Я вошёл в его душу, и её непристойная радость опалила меня тяжким жаром. Душа требовала у мозга дать команду на выстрел, но тот не мог преодолеть блок. Я мягко надавил на него и он уступил. Машина уже выехала к проспекту и остановилась на светофоре. И я, и киллер ясно видели пожилого шофёра и молодого черноусого чиновника рядом с ним.
       Выстрел прозвучал негромко, а я уже был рядом с молодым человеком, изумлённо глядящим на влетевшую в переднее стекло пулю. Я знал, что он подумал: "Откуда шмель?" Это было его последней мыслью. Пуля врезалась в лоб, и мозг с кровью заляпал заднее стекло. Я оборвал нить. Шофёр уже поехал на зелёный, но увидев, что случилось с хозяином, в панике свернул и врезался в фонарный столб.
       Я посмотрел, как растерянная душа, уже в образе яснолицего юноши, с великим изумлением смотрела на своё окровавленное тело. А ангела рядом не было - человек не принял при жизни крещения. Теперь поздно. Бесы роились вокруг, но особо страшных не было - так, обычные грешки. Ну, разве что вот эта алчная зубастая крыса - жадность. Такая есть при душе почти каждого чиновника. Будь у него хранитель, может, он и миновал бы благополучно Суд. А так... Поднявшийся из асфальта чёрный дым окутал душу, а когда он рассеялся, её не было.
       И тут я понял, что мне следует возвратиться в убийцу. Неужели он будет стрелять ещё?
       Нет, он уже разобрал винтовку, положил её в чемоданчик и быстро уходил по лестнице, ведущей во двор. Видимо, должен убить кого-то по дороге. Опять нет. Спокойно вышел на проспект, без любопытства скользнул взглядом по толпе вокруг машины, перешёл в положенном месте проезжую часть и спустился в метро. А я с ним.
       Подобное случается, например, когда мы надолго сливаемся с солдатом во время затяжного кровавого боя. Мы не рассуждаем над приказом - Воля, стоящая над нами, абсолютна. Мы знаем только, что ничего не делается просто так, и в отношении каждой души есть отдельная Мысль. И ещё мы знаем, что всё это во благо. Благо же для нас - служба Пославшему нас. Вы, безумные и дерзновенные люди, можете противиться Ему - вам дана свобода воли. Но ангелы её не имеют. Вернее, она вручается нам один раз, чтобы мы сделали выбор. Те, кто в начале мира выбрал противление, сейчас мучают ваши души, остальные - это мы.
       Человек поднялся из метро на дальней станции и сел в припаркованную неприметную машину. Ехал долго, остановился в квартале коттеджей и стал ждать. Я осторожно потянулся к его мозгу. Ого! Ещё заказ. В один день! Этот человек или слишком жаден, или безумно смел. Я поглядел на мелких бесов, копошившихся вокруг терзаемой львом души. Жадность там была, но вполне умеренная - убитый им чиновник имел гораздо большую.
       Ангел убийцы вновь стоял к нему спиной.
       Кружевные ворота одного из аккуратных особнячков раскрылись и на дорогу стала медленно въезжать роскошная красная машина. Человек, не торопясь, вытащил из кармана телефон и положил палец на кнопку.
       И тут я удивился.
       Если вы думаете, что ангелы удивляться не могут, вы ошибаетесь. Могут. Правда, не часто.
       В машине, которая выехала из особняка, никто не должен был умереть сегодня. Не спрашивайте, как я узнал - это моя работа. Мне не надо было снимать блок с мозга убийцы, не надо было в растерзанной машине обрывать серебряные нити. А вот киллеру пора было работать, но он не мог - блок держался намертво. Страшными глазами провожал он удаляющийся автомобиль, в котором мелькнула грива женских волос и смеющееся детское лицо. Так они и уехали.
       За ними поехал мой человек. Я уже называл его "мой"... Несколько раз он нагонял красный автомобиль на перекрёстках и пытался взорвать, но так и не смог надавить на кнопку. Я не обращал на него внимания - размышлял. Пугающе непонятным было то, что меня никто никуда не звал. Я почувствовал, что стал свободен.
       Свободен! Это волшебное для ангелов слово. Вы не понимаете его. Для вас свобода - подчинение вашим страстям, а то, что делает вас на самом деле свободными, возможность выбора между благим и худым, считается большинством из вас докучливой обязанностью. Но для нас это великий дар, который поставил вас выше нас - сотворённых, не рождённых, не имеющих постоянной свободы воли.
       Вы знаете, люди, что ангелы завидуют вам? Нет? Так знайте!
       Что до меня, я всегда жаждал окунуться в вашу такую интересную и разнообразную жизнь, испытать радости, которые люди не понимают - чувствовать ваши вещи, их тяжесть и основательность, вкус вашей пищи и запах вашего воздуха. Я бы, конечно, не выбрал худа - насмотрелся на последствия ваших грехов. Я бы не смог оставить Бога, которого люблю, как положено всякой твари. Но я бы жил сам и делал Его дела по доброй воле, как любимый сын, а не как любимый слуга.
       Я думал, что мне это недоступно, и что выбор за меня в незапамятные времена совершили мои старшие собратья. Ведь таких, как я создали, только когда в мир вошёл грех, а с ним смерть. Мы стали её вестниками.
       Но теперь я задавался вопросом: "Быть может, каждый ангел, как и каждый человек, должен делать свой выбор сам, только ангел - единожды?" И теперь этот момент настал для меня.
       Мой человек в полном расстройстве ехал в своё тайное жилище. В маленькой квартирке он включил телевизор, внимательно просмотрел сообщение о первом убийстве, потом сделал звонок. Когда трубку подняли, бросил туда: "Плюс один. Минус - форс", - и сразу отключился.
       Он налил себе дорогой алкогольный напиток и сел в кресло, мучительно раздумывая. А я думал о своём. Итак, я получил возможность осуществить свою мечту - стать человеком. Мог, конечно, и покинуть сейчас этого убийцу, может быть, меня пустят на родину, и, кто знает, не удостоюсь ли я там высшего чина. Но будь дело в этом, я бы и оказался на родине. А теперь я, похоже, остался один.
       Странное ощущение. Словно распадаешься в эфире.
       Хранитель поглядел на меня с изумлением - он тоже понял, что мне предоставлен выбор. И знал, какой. Я спросил его, и он радостно согласился с моим решением.
       И тогда я стал человеком.
       Но не сразу. Сначала мне нужно было освободить душу, которая должна стать моей. Лев не обращал на нас внимания - он привык к такому соседству, а наша беседа с хранителем была ему недоступна. Потому он рыкнул с величайшим изумлением, когда я бросил в него свою силу. Он пытался сопротивляться, но то была попытка с негодными средствами - я неизмеримо сильнее аггелов, равных мне по чину. Ведь в конце времён именно мы должны будем предать их смерти.
       Он издал неслышный человеческому уху визг и ушёл вниз извивающейся чёрной орифламмой. Мой человек упал в обморок. И хорошо - у меня ещё много дел.
       Я долго чистил его душу от прилипших тварей, и мне помогал его хранитель. Она стала гораздо светлее. Но многие бесы углубились в неё так, что их было не достать. Ничего, человек, в отличие от нас, обладает ещё одной - великой - возможностью очищения, и я ею обязательно воспользуюсь.
       Я обменялся с хранителем долгим взглядом, наши сущности на миг соприкоснулись, а потом я целиком соединился с душой, моё эфирное тело стало как бы связующим звеном между ней и человеческим сознанием. Я взял на себя все бразды правления.
       Тяжесть мира обрушилась на меня сразу. В глазах запестрели тысячи вещей и я должен был оценивать их суть и расположение. Незнакомые чувства облекали тело внутри и снаружи. Я ощущал, как в меня проникает воздух со всеми своими запахами, анализировать которые подробно я еще не успевал. Я ощущал влажность кожи и трение в тех местах, где она соприкасалась с одеждой. Я чувствовал кропотливую работу внутренних органов, а в ушах отдавался непрестанный "тук-тук". Я знал, что это сердце, и теперь мне предстоит всё время жить с этим стуком.
       Зато я не видел больше ни души убийцы, ни собрата-хранителя. Я знал, что они рядом и во мне, но органы моего зрения больше были не способны их созерцать. Я потянулся душой к ангелу. Своему, как с изумлением осознал. И он откликнулся ободряющим сверхчувственным прикосновением.
       Сознания киллера больше не было. Вернее, оно погрузилось в глубокий сон. Этим телом теперь владел я.
       Встал на ноги. Голова закружилась и я упал. Ощутил незнакомое острое чувство, словно в коленях взорвались два маленькие бомбы, и тут же волна от них захватила всё тело, заставляя его как будто вибрировать. Так вот ты какая, боль... Я много раз видел её действие на людей, и мне всегда было любопытно испытать это самому. Да, очень неприятно... Но для жизни в этом мире необходимо, я знаю.
       Но почему я упал? Сначала решил, что это реакция на силу тяжести, но потом вспомнил, что человек принимал алкоголь. Интересные ощущения. Надо будет их изучить подробнее.
       Впрочем, сила тяжести тоже чувствовалась. Я не мог понять, как вы передвигаетесь, будучи прилеплены нижней частью к поверхности планеты. То есть, теоретически прекрасно это знал, но практически осваивать ходьбу было довольно трудно. Наверное, со стороны я производил впечатление учащегося ходить младенца, да так оно и было.
       Однако я всё-таки не младенец и через пару часов готов был вести жизнь человека. Теперь следовало решить, как именно. Вы думаете, ангел ничего не понимает в земном существовании? Полноте! Я скитался среди вас тысячи тысяч лет по счёту вашего мира, я видел первых людей, все ваши царства. Я знаю, какова сегодня стоимость в долларах золотого вавилонского шекеля, за сколько можно было купить хорошего раба в Древнем Египте, и как работала полицейская система в империи Великого Хана. Так что сейчас мне было нетрудно выстроить порядок действий.
       Прежде всего, внешность. Моё ангельское сознание позволяло многое, что недоступно простым людям. Мимика напрямую зависит от состояния мозга. Я и сделал в мозгу кое-какие маленькие поправки и человек стал абсолютно не похож на себя. Я несколько раз сфотографировал новое лицо и вклеил карточку в один из частично заполненных бланков паспортов, которые тут имелись. У человека были навыки работы с документами, и мог пользоваться его памятью. Остальные бланки и вообще всё, что могло меня выдать, сжёг в ванне.
       Переодевшись в неброскую, но добротную одежду, я собрал все имеющиеся деньги. Их было не очень много, а счета киллера находились под контролем его хозяев и будут блокированы, как только станет известно о его побеге. Но как раз эту проблему решить было просто. Несколько лет назад я сливался с душой одного самоубийцы. Прежде чем оборвать нить, я заглянул в его мозг и получил кое-какую информацию. Мы никогда ничего не забываем, и теперь я ясно помнил номера счетов и коды ячеек в банках, где находились тайно вывезенные из страны богатства, принадлежащие потерявшей здесь власть политической группировке. Тот человек был посредником при операциях и решил отомстить предавшим его людям, унеся свои тайны из этого мира.
       Мало-помалу меня охватывало какое-то странное томление - в голове появился лёгкий туман, колени словно бы размягчились, нарастало непонятное раздражение. Я никак не мог понять, в чём дело, пока мои руки сами мне не объяснили - помимо воли потянулись к распечатанной пачке сигарет, щёлкнули зажигалкой, и, не успел я понять, что случилось, уже с великим удовольствием выпускал дым. В голове на секунду стало ещё более мутно, потом прояснилось и тут же все неприятные симптомы исчезли.
       Итак, я совершил первое грехопадение. Я, ангел. Грех был не в том, что я вдохнул дым табака, а в том, что поддался страсти. Я знал, что на сиянии моей души появился крохотный червячок.
       "Надо как можно скорее бросить эту привычку", - решил я.
       Мне было пора. Я оставил всё оружие - больше оно мне не понадобится - и вышел из дома. Свою машину я тоже оставил во дворе и, поймав квартала через два такси, поехал в аэропорт. В городе, разумеется, шли поиски убийцы важного чиновника, но шансов поймать меня у полиции не было. Через два часа мой самолёт оторвался от земли. И только тут я осознал, что проглядел очередное искушение: воспользовался фальшивыми документами. Солгал. На моей душе осел новый грех. Как же часто приходится человеку делать выбор! Люди, ваша жизнь подобна ходьбе по минному полю!
       Очень скоро я убедился, насколько это верно.
       Раствориться в мире мне было несложно. При помощи пластического хирурга я сделал себе новое лицо, свёл отпечатки пальцев, постоянно переезжал из страны в страну. Но ад следовал за мной. Только теперь я понял значение этой фразы. Искушения возникали ежеминутно, большую их часть я просто не замечал. А хранящая ангелов Десница была отведена от меня.
       Я давно уже забросил попытки бросить курить, обнаружив, насколько это трудно. Частенько я позволял себе и выпить лишнего - алкоголь приятно расслаблял моё человеческое сознание. Еще когда я делал первые шаги в качестве человека, обнаружил, как приятно смотреть на молодых женщин. Психологический и физиологический эффект от этого весьма меня занимал, пока я не осознал, что думаю о женщинах почти всё время. Память человека, сознание которого спало во мне, хранила моменты секса, и я прекрасно понимал, чего хочу. Один раз ночью, когда я был в полусне (сон - ещё один восхитительный дар, недоступный ангелам), моя плоть восстала так мучительно, что тело опять обошлось без моего приказа: я не успел ничего понять, как рука несколькими движениями вызвала облегчение. И только почувствовав на ней влагу, я понял, что в душе моей копошится новый жилец в образе огромного сперматозоида.
       Когда рукоблудие стало привычным грехом, я решил, что легче и менее постыдно будет соединение с женщиной. Её звали... Впрочем, какая теперь разница. Я могу вспомнить во всех подробностях, какая она была и что с нами происходило, но зачем? Когда я сейчас думаю о ней, моему сознанию являются лишь её большие удивлённые глаза - глаза девочки-подростка, только вступающей в жизнь. Хотя принадлежали они весьма опытной девице, где-то в ней всё-таки сохранялась эта девочка, и именно она привлекла мою ангельскую интуицию, когда я подошёл к ней прямо на улице и включил мужские навыки моего человека и собственное нездешнее обаяние. Она сдалась сразу.
       Я не расставался с ней довольно долго, но потом были и другие, много. Вы спросите, почему я не женился? Я хотел, но скоро сообразил, что этому есть великое препятствие. Брак для меня может быть только один и заключённый на небесах, всё остальное блуд. Вам это говорят, но я-то знаю точно. На земле такой брак возможен лишь через церковные таинства. Моя душа была крещена в младенчестве, но перед венчанием мне надо было пройти через исповедь. А где бы я нашёл, скажите, священника, который примет у меня исповедь и не погонит из храма как то ли святотатца, то ли бесноватого? Ведь я должен буду рассказать ему о себе ВСЁ.
       Это же делало для меня невозможным очистить душу через приобщение к Богу, дарованное людям Великой Жертвой. Я пытался советоваться со своим хранителем, но связь наша со временем становилась всё слабее. Теперь я почти не понимал его.
       Вот так я попался в обычную человеческую ловушку, в которую угодили ещё первые люди. Как мог я, безумец, думать, что моя ангельская сущность оградит меня от ненависти Князя мира сего?! Конечно, сказывался тяжёлый груз зла, который таскал с собой мой человек. Но это меня нисколько не оправдывало: теперь я отвечал за его душу и тело. И оказался плохим сторожем.
       Мне досталось хорошее тело здорового тренированного мужчины средних лет, с отличными рефлексами, очень сильное. А бессмертная сущность моего тела, созданного из эфирного огня, которое слилось с его душой, могла продлить его жизнь очень надолго, гораздо дольше, чем живут обычные люди. Рано или поздно, конечно, придёт час идти на Суд, но я был уверен, что к тому времени буду готов к нему. Вскоре, впрочем, перестал быть уверенным.
       Логика человеческой жизни постоянно толкала меня к худу. Я был богат, очень богат. Но ведь своё богатство я украл. Как же я не подумал об этом, когда планировал свой земной путь! Да, я много отдавал нуждающимся, да, я пытался заработать сам. Я был бизнесменом, художником, журналистом, писателем, открыв в своей ангельской сущности массу потенциальных талантов, реализовать которые можно было лишь в этом мире. Но и радость труда была отравлена. Бизнес слишком часто требовал нечестивых решений, а в творчестве, если я хотел продавать его плоды, приходилось постоянно наступать на свою совесть, угождая покупателям.
       Я узнал, что такое усталость и тяжесть тела, которое требовало расслабления и забвения. Мало-помалу алкоголь, лёгкие наркотики, ночные праздники стали для меня привычны. Я старался не думать об аггелах, которых всё больше и больше толпилось возле моей души. Но один случай переменил всё.
       Я был человеком уже много лет, сменил множество профессий, жилищ и имён. Однажды в одиночестве гулял по красивой набережной, пытаясь прорваться своим сознанием к хранителю, которого не ощущал уже давным-давно. И тут он словно бы появился передо мной, протестующее воздев руки. Видение было мимолётным и тут же из темноты, разбавленной тусклым светом фонарей, выступили три тёмные фигуры. Чувство опасности ударило меня. Я увидел, что в руке одного из людей сверкнуло лезвие и понеслось ко мне.
       Моё тело вновь сработало вне сознания. Я перехватил руку с ножом и с силой направил её к нападавшему. Он, кажется, поскользнулся и - с размаху упал на собственное лезвие. Я почувствовал, как сталь входит в податливую плоть, на мои руки пролилось тёплое, и в этот момент меня потрясло ещё оно видение: тёмный ангел, собрат мой, оборвал просверкнувшую серебристую нить. Мне показалось, что он поглядел на меня с укоризной.
       Но думать об этом не было времени: товарищи убитого напали с двух сторон и у них тоже были ножи. Я отпустил свои рефлексы и вскоре стоял, опустошённый и потрясённый, над тремя подёргивающимися телами. В душе ещё кипели упоение боя и - тёмная радость убийства. Я мог бы оставить их в живых, но убил. Я имел волю убить! Значит, мой собрат соединился с моей душой и трижды отпустил преступную волю. Значит, душу мою имеет сейчас некогда изгнанный мною алый лев. Значит, я проклят!
       Я бежал с этого места, из этого города, из этой страны, хаотично скитался по миру, пытаясь найти забвение. Но ад преследовал меня, и всё чаще я чувствовал в себе ликование уродующих душу бесов.
       Тогда я пошёл на исповедь к первому попавшемуся священнику. Мне уже было всё равно, что он про меня подумает - надо было спасаться. В тёмном пустом храме, на коленях, я говорил долго-долго, утратив ощущение времени, а он слушал. Потом накрыл епитрахилью и произнёс разрешительную молитву. Я решил, что он принял меня за сумасшедшего и просто хочет избавиться, но, благословляя меня, он произнёс одно слово: "Монастырь".
       И был прав.
       На другой день я принял Дары. Когда благодатный огонь соединился с моей душой и плотью человеческой и ангельской, я стал другим. Я понял, что Мысль действует и в отношении меня, что Бог ждёт от меня поступка.
       Я раздал свои богатства на благие дела и постригся в монахи в удалённом монастыре. Возможно, отец игумен и счёл меня нездоровым фантазёром. А может быть, нет. Но ножницы коснулись моей головы, и я получил другое имя.
       Первое время, казалось, вернулась моя ангельская жизнь, когда я мог не думать об искушениях. Я делал всё положенное монаху: выстаивал службы, молился в келье, трудился на монастырь. Но вскоре обнаружил, что даже за этими стенами необходимость делать человеческий выбор меня не оставляет. Я ловил себя на том, что мечтаю о запретной пище, алкоголе и табаке. Мне бывало скучно. Часто я впадал в гнев и тогда поднимал голову алый лев убийства. Особенно мучила неудовлетворённая похоть. Исповедь помогала на время. Когда же я поймал себя на том, что с вожделением гляжу на тело молодого послушника на клиросе, я впал в отчаяние.
       После долгой беседы с игуменом я отделил себя от братии и ушёл в лесной скит, где провёл долгие годы. Там моя ангельская сущность проявилась поистине, и я стал способен видеть духов. Но приходили ко мне лишь аггелы бездны, в самых разных видах, прельстительных и ужасных. Они глумились и искушали, звали к себе, кричали, что всё равно я уже воспротивился Богу и теперь сам аггел, сулили, что в бездне я получу высокий чин. Сначала я бился с ними, потом старался не замечать, непрерывно молился, и это продолжалось, пока один раз я не увидел рядом с собой своего хранителя. Он сказал, что мне дана защита. С тех пор бесы не мучили меня.
       Ко мне в скит стали приходить люди, которым я рассказывал о мире горнем и о том, чего они лишаются, поддаваясь врагам. Они просили исцелить их телесные хвори и иногда это у меня получалось. Несколько раз я говорил им что-то очень для них важное. Людей приходило всё больше, но однажды опять возник мой хранитель и передал мне весть: "Хватит". Тогда я принял великую схиму, получил новое имя и затворился в монастырской келье.
       Не могу сказать, что я полностью освободился от искушений - думаю, они будут до конца. Но жизнь моя, посвящённая только молитве, стала куда упорядоченнее. Не знаю, сколько лет провёл я в затворе, не видя лица людей и лишь изредка беседуя с хранителем. Последний раз он предупредил, что мой срок подходит.
       В мою келью внесли гроб и сейчас я лягу в него, чтобы провести в нём последние часы в этом мире.
       Я, ангел, попытавшийся быть человеком и уяснивший, почему вы, люди, выше нас, избавленных от искушений. Многие из вас гибнут в неравной борьбе, которую вы ведёте ежечасно. Но те, кто выживает - истинные высшие существа, которым собратья мои поклонятся на небесах.
       Не продавайте своего первородства!
       Я знаю, что сейчас придёт мой брат и соработник и, улыбнувшись мне, оборвёт нить. Хранитель возьмёт за руку изумлённую душу, а я возьму его, и мы вместе отправимся на Суд. У нас есть надежда.
      
      
       Эта рукопись обнаружена в келье почившего затворника-схимонаха N-ского монастыря. Старец прославился святой жизнью и многочисленными чудесами. Решением священноначалия рукопись была навечно отправлена в тайный архив.

    26


    Вольфрамовая Сотник     "Рассказ" Мистика

    Ваня сидел за кухонным столом и сверлил взглядом немытую чашку с остатками вчерашнего кофе. Курить не хотелось. Мутные мысли аспидски раздражали. Зачем он сейчас думал обо всей той кофейно-густой ерунде, что наговорила нетрезвая Катя, он не понимал. Катина бессвязная речь прокручивалась в памяти, и это вызывало большее раздражение, чем тяжелая голова и отвратный налёт спиртного во рту.
    - Дура! - крикнул Ваня чумазой чашке. - Катька - дура! Никого я не убивал. Он резко встал, его качнуло. Шаркая шлепанцами по линолеумному полу, Ваня подошел к окну, очертания которого расплывались в солнечных лучах.
    - Что день грядущий нам... - свет солнца ослепил, и Ванино лицо стало похоже на сдувшийся мяч.- Аий... К чертям собачьим этот бред!
    Скудные запасы холодильника улыбнулись чудом уцелевшей после вчерашнего минералкой.
    - Цитрамончика и спать, - воодушевил себя Ваня. - А Катька! - он поднял указательный палец и застрял на нем взглядом. - Катька пусть сдохнет! Зубы скрипнули от невозможности высказать Катьке всего, что о ней сейчас подумал. Нежно обняв бутылку с минералкой, Ваня побрел в комнату. Не сумев нарыть в ящичках цитрамон, решил, что и анальгин, как анальгетик, тоже вариант. Приняв горизонтальное положение на хлипком диванчике съемной квартиры, Ваня спрятал нос в подушку и провалился в сон.
    Во сне было жарко и душно. Понесло вдоль тёмных улиц мрачного города. Тяжелый сверток в руках обжигал ладони. От него хотелось избавиться.
    За спиной позвал знакомый голос:
    - Ванюша, сынок, гляди, вон мусорные баки! Снеси младенца туда.
    Ваня оглянулся:
    - Мама!? Что ты здесь делаешь?
    - Устала я, Ванечка. Жду, жду, а никто ко мне на кладбище не приходит. Да и ты у меня один маешься. Я с тобой побуду, сынок. Кто-то же должен тебе помогать. Ты на месте не стой. Увязнешь. Неси мальца в мусор, и пойдем со мной. Я тебе заказанное отдать должна.
    Ваня соображал туго. Во снах оно так, мыслью не разгонишься. Он посмотрел на сверток в своих руках, и ужаснулся:
    - Мама! - в горле застрял ком. - Я ребенка убил. Я не мог. Ты меня, как никто, знаешь.
    - Молчи, глупый, - голос матери стал чужим. - Ты не ребёночка убил, ты своим проблемам хвосты рубишь. - Пойдем!
    Мать схватила Ваню за рукав и потащила к мусорным бакам на противоположной стороне улицы. Кругом грязь вязкая. Под ногами хлюпало и к обуви клеилось. Смрад больно резал ноздри, губы пересохли.
    - Мам, не спеши, - взмолился Ваня. - Дышать трудно.
    - А ты не дыши, здесь дышать нечем, - отозвалась мать.
    Сжимая над контейнером с отходами бездыханное тельце младенца, Ваня подумал, но мысли зазвучали, как если бы слова произносились вслух:
    - Меня же найдут. Посадят меня, мама!
    - Никто тебя не посадит, - подмигнула мать, стоя на кривом табурете у соседнего бака. Она пыталась вытянуть оттуда, что-то очень тяжелое, судя по натужному голосу, - За убийства, которые снятся, никого никуда не сажают.
    Ваня разжал пальцы, и маленький трупик глухо ударился о дно жестяного бака.
    - Вот, Ванечка, держи.
    Мать пихнула ногой большой черный полиэтиленовый пакет.
    - Что это? - скривился Ваня.
    - Это Катька твоя, - безразлично ответила мать. - То, что от неё осталось. Ты же заказывал.
    "Сдохни, Катька! Сдохни", - кричал. Получи, родной, и не переживайся. Катька себя ясновидицей выдумала. Она всем другим только зазря бы мозг воротила. Зачем ей было говорить то, в чём сама ума не имеет. Бери мешок, неси на перекресток, на котором рассвет тебя встретит. Там и оставь. Он к другим дорогу сам найдет.
    - К каким другим, - ничего не понял Ваня.
    - Иди, сынок. Иди, - мать похлопала его по плечу, и пошла к полуразрушенному дому.
    Она быстро скрылась в темноте бездверного входа в подъезд. И мысли последовать за ней не явилось. Чернота, поглотившая фигуру матери, тихо зашелестела множеством голосов. Ваня отвернулся, чтоб уйти, но тут взгляд его за чужие глаза зацепился. У грязной кирпичной стены стояла лет десяти неопрятная девочка. Волосы слипшимися длинными прядями по плечам неровно ложились. Живыми, синими, как два сапфира, глазами сверкнула она на Ваню:
    - Ты, никого не слушай. Сотник ты, а не убийца.
    - А ты кто такая, - прохрипел Ваня, в горле песок пересыпался.
    - Тебе меня узнавать незачем. Я с тобой не пойду. А ты сотню свою не убережёшь, прощения уже не заслужишь.
    Так сказала девочка, руки крыльями чёрными расправила, ноги в лапы куриные обратились, тело перьями обросло, и грузно взлетела она. Выше и выше. В сумеречном небе меж рваных туч покружила птица с человечьей головой и исчезла.
    Ваня проснулся мгновенно, будто и не спал вовсе. Открыл глаза и уперся взглядом в потолок, разрисованный ночными тенями покачивающихся веток за окном. Мобильник, вынутый из под подушки, показывала два двенадцать ночи.
    - Вот хрень, весь день проспал, - громко выругался Ваня. - И надо же такой бредятине присниться!
    - Заткнись, - промямлил сонный голос Лекса с раскладушки в другом конце комнаты.
    Алексей, поступив в институт, стал Лексом, сокурсником Вани и другом его по совместительству. Вместе они снимали квартиру, делили бутерброды и то, что изредка, поддавшись вдохновению, готовила им Катя. Были и другие девчонки, но другие были еще реже.
    Ваня нащупал пустую бутылку минералки у кровати и швырнул её в Алексея:
    - Ты когда вернулся?
    - Отвянь, неугомонное, - всполошился Лекс. - Выспался, так дуй на кухню. И дверь за собой придави. Не вздумай телик врубать, встану - пришибу обоих.
    Пришибить Алексей мог запросто. Парнем он был деревенским, добротного телосложения.
    - Слушай, Лекс! - не очень уверенно начал Ваня. - Мне тут снова сон приснился. Пакостный такой. Странный очень.
    - Так! - приподнял с подушки Лекс косую сажень в плечах. - По разгадыванию снов у нас Катька мастерица. Дуй на кухню сейчас, а не то я тебя вынесу. Ваня прислушался к урчанию в животе и, решив, что неплохо было бы пошариться в холодильнике, побрел на кухню.
    Через минуту подтянулся Лекс:
    - Ну что ты тут тарахтишь. Знаешь ведь, сплю чутко.
    Ваня как-то грустно показал сковородку в руке:
    - Яичницу...
    - Жарь на двоих. Все равно, пока ты не угомонишься, я не засну. Ну, и рассказывай, что там снилось тебе. Ты во сне орал: "Сдохни, Катька! Сдохни!". Вы чё, снова поссорились?
    - Я во сне говорил? - забеспокоился Ваня.
    - Не говорил. Я сказал, что ты орал. Думал, рот тебе тапкой заткнуть или носком. Так и не решил.
    - А почему не разбудил?
    - Вот об этом я почему-то не подумал. Ладно, накорми меня, красна девица, а потом уже расспрашивай.
    - На тебя, комбайн хуторской, еще надо девицу выискать, чтоб прокормила, - ворчал Ваня, убивая яйца в сковородку. - А что еще я... орал во сне? Только про Катьку?
    - Про Катьку орал. Потом бурбулил чего-то. Не разобрал я. А чё снилось-то?
    - Мама снилась, - коротко отрезал Ваня.
    - Сколько лет как нет её?
    - Почти три года.
    - Покойники во снах не к добру. Если мать снилась, говоришь, то каким боком там Катька примешалась?
    Ваня разделил неудавшуюся яичницу на две равные части, поискал глазами и не нашел чистых тарелок. Лекс уловил его мысли, хватанул с подоконника кипку ва-банковской периодики, бережно пригладил на столе и скомандовал:
    - Ложь сюда, из сковороды поедим.
    - Клади, - поморщился Ваня.
    - Чего клади. Я газеты поклал, а ты ложь сковородень. Навели бардак, посуда не мыта. Вилки хоть чистые у нас имеются?
    - Про вилки не знаю, ложки точно есть. Они нам не пригодились.
    - Так, чего там у тебя про сон? - пытался прояснить ситуацию Лекс сквозь пережеванные яйца.
    - Не отвлекайся, - отмахнулся Ваня, почувствовав потерю потребности в исповеди.
    Яичница показалась безвкусной, Лекс отстраненным, а сам себе Ваня представился тормознутым до безобразия. Решив, что Лекс плевать хотел на его, на Ванины, переживания, доедал молча, игнорируя комментарии друга.
    - Твои-то в деревне как? - почувствовав спад в эмоциях Лекса, спросил Ваня.
    - У моих все путем. Бычка на мясо сдали, трех свиней купили. Еще телка подрастает, но ее бы...
    И понеслось про дела деревенские. Ваня тому порадовался и внутрь себя отключился. Управившись со своей половиной нецарского ужина, он ушел в комнату, быстро запрыгнул в джинсы и вернулся на кухню.
    - Хорошо, но мало, - облизывая ложку заныл Лекс. - Я из деревни мяса, овощей приволок. Но то же женской руки просит.
    - Катьку я послал далеко, вернется не скоро. Но ничего, я в тебя верю. Можешь даже посуду вымыть.
    Ваня похлопал себя по карманам, убедился, что мобильный, ключи, сигареты при нём, и быстро вылетел за дверь. Слушать напутствия Лекса желания не было.
    В четвёртом часу утра набережная была пуста. Желанное одиночество укачивало мутные мысли тишиной. Солнце всколыхнёт день ещё не скоро, и эта мысль добавляла приятности. Ваня ступил на мост. Фонари добросовестно светили в ночь и никому. Транспорта не было, поэтому никто не помешал ночному мыслителю топтать дорогу по самому её центру.
    Тихую возню городской ночи нарушил скрипучий голос из полумрака:
    - Сотник ночью на мосту! Верите ли вы в случайные встречи? Ване, ужас как, не хотелось сейчас говорить с кем ни попадя, поэтому на автомате отрезал:
    - Смотрите только вперёд, и встречи не произойдёт.
    Однако, слово "сотник" взболтало осадок последнего ночного кошмара. Издали человек показался стариком, но, чем ближе он подходил, тем моложе делалось его лицо, а шаги - твёрже и увереннее. Плечи расправлялись, морщины на лице стирались, седые волосы темнели. Ваня мысленно обругал своё больное воображение, остановился и в ступоре посмотрел на незнакомца:
    - Ты кто!?
    - Руки я вам не подам, а имя скажу, - помолодевший голос незнакомца ласкал бархатистостью. - Серебир. Чем же на имя моё отзовётся ваша память?
    Ваня прислушался к движениям своего мозга, но ничего не произошло:
    - Серебир - это тебя так зовут?
    - Мне удобнее, когда всем буквам в словах правильные места обозначены. Имя я своё называю, но меня никогда не зовут. Я сам знаю, когда и куда отправиться.
    Незнакомец распространял запах роз и это вызывало тусклое щекочущее раздражение.
    - Я вас, молодой человек, задерживать не стану, - безразлично произнёс мужчина без возраста. - Вашу вещицу вам верну, и всего-то.
    - Так ты из бюро находок, что ли? Правда, не помню, чтоб я что-то терял. И тем более не помню, чтоб одалживал тебе чего. Такого экстравагантного типка, - многозначительно хмыкнул Ваня, - я бы точно не забыл.
    - О, если вы о моём сюртуке, - Серебир самодовольно погладил себя по лацкану. - Рад, что спросили. Это Гальяно, коллекция тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.
    - Да ты ещё и старьёвщик! - хохотнул Ваня.
    Собеседник его расплылся самодовольной улыбкой, и неожиданно спросил:
    - А знаете, почему вы здесь?
    - Воздухом в одиночестве подышать захотел. Вот, почему, - огрызнулся Ваня.
    Ему очень хотелось отвернуться лицом к темноте за мостом.
    - Нет, я не об этом. Я о вашей жизни. Почему вы снова родились в этот мир? Вы же задумывались о смысле смыслов. Не так ли?
    - Никогда! - соврал Ваня.
    - Тем лучше. Тогда, если мы больше не встретимся, жалеть вы не станет. А мне вот немного жаль, что я согласился помочь вам в прошлый раз.
    - Ты меня с кем-то путаешь.
    - Исключено!
    - Почему ты назвал меня сотником?
    - Потому что вы, Иван, вовсе не тот, кем себя помните, - почти нараспев и с долей индифферентности отвечал Серебир. - Постараюсь сказать попроще, и чтоб вам понятнее. Ваша древняя душа ровесница вселенной. И когда пришло ваше время вернуться в бездну, вы просили Анагги о судьбе.
    - Кого я просил? - округлил глаза Ваня.
    - Анагги, - невозмутимо повторил Серебир. - Архитектор. Вы с ним ещё встретитесь. Он с нетерпением ожидает вас в лаборатории судеб.
    - И зачем мне нужна была... судьба?
    - В вас перестали нуждаться. Судьба - это способ трансформировать ничто в смысл.
    - А при чём тут сотник?
    - Вы управляете сотней чужих судеб. Вы прожили сотню своих жизней. Каждый раз вы убиваете сотню людей, чьи судьбы отданы в ваше распоряжение. Вы обвиняете их в том, что и сами... Впрочем, об этом вам ещё придётся вспомнить. В последний раз вы выпросили сто первую жизнь. И я вам в этом помог. Но, увы. Я жалею об этом. Ваша сто первая жизнь оказалась самой короткой и бессмысленной из всех предыдущих.
    - Псих инфернальный! - расхохотался Ваня. - Ты же не думаешь, что я пришёл на мост топиться.
    - Мне, знаете ли, всё равно. Изменить ситуацию вы, возможно, сумеете, если вспомните, зачем дали мне это. И, главное, почему я перестал в этом нуждаться.
    Мужчина бесцеремонно взял Ванину руку и что-то вложил в ладонь. В голове зашептал бархатный голос:
    - Вам не нужно было рождаться снова. Вы лишь бессмысленно рассыпали время.
    Незнакомец исчез, не оставив после себя даже лёгкого шевеления воздуха. Только едва уловимый аромат роз всё ещё щекотал ноздри.
    Всё это было странно, но почему-то не воспринималось необычно. Ваня смотрел на изящной работы массивный перстень из жёлтого металла с огромным зелёным прозрачным камнем, что оставил в его руке ночной гость.
    - Μηδένα προ του τέλους μακάριζε 1, - произнёс Иван. - Офигеть! Чё это я сейчас сказал?
    Странная вещица жгла ладонь. И познать бы кольцу с изумрудом мрак Донского дна, если бы не светлая мысль в Ванюшиной голове. И мысль эта не была открытием тайн вселенских, но вспоминанием об Арамчике Карапетяне из Ломбарда на Большой Садовой.
    Ломбард не единственное место, где душа не влияет на ценность, но только здесь вы узнаете истинную стоимость всего.
    Сосед по школьной парте не всегда другом становится, но жизнь в коммунальной квартире навсегда отмечает печатью душевности отношения жильцов, пусть и бывших.
    Разглядывая кольцо под разнокалиберными лупами, Арамчик пыжился и кряхтел.
    - Работа тонкая, - наконец выдал он, туманно-задумчиво глядя на Ваню. - Я бы даже сказал, мастер высшей категории потрудился. Только вот имени своего нигде не оставил, и потому зря старался. Понимаешь?
    - Нет, - честно признался Ваня.
    - Клейма нет, пробы нет. Понимаешь?
    - Ну, и? А камень?
    - А что камень? Камень без экспертизы - стекляшка.
    - Стекляшка, говоришь. Металл-то хоть золото?
    - Золото, Ованес, золото.
    - И работа, говоришь, мастерская.
    - Да, редкостная.
    - Тогда дураком редкостным был тот мастер, что в золото воткнул стекляшку.
    - Мало ли чего ювелиры могут или не могут себе позволить.
    Ваня почему-то начинал раздражаться.
    - Ванес, ты только не скандаль. Я же не музей. И не Сотбис. И я не спрашиваю, где ты кольцо взял.
    - Наследство. От мамы осталось, - молотком по словам соврал Ваня.
    - Ладно, поверил, - мягко прикрыл глаза Арам.
    - Вот ты мне скажи честно и искренне, - состроил доверчивую улыбку Ваня. - Камушек этот изумрудом оказаться может?
    - А мама тебе об этом ничего не говорила?
    - Ты семитскими намёками меня не путай. Я вопрос задал. Сколько такой стоить будет?
    - За такой величины змрюхт и жизнью заплатить - не дорого выйдет.
    - Сам-то ты сколько заплатил бы? Ну, или, должны же у тебя быть клиенты при деньгах.
    - Потому они, Ованес, и клиенты мои, что в карманах деньги носят, а не камни.
    Собеседник шутки не оценил и Арамчик перетёк в правильное русло:
    - Цвет камня хороший, зелёный насыщенный. Огранка идеальная, грани чистые и гладкие, но камень не сверкает...
    - Это плохо?
    - Это... скажем, хорошо. Прозрачность камня примечательная, но есть вкрапления.
    - Это плохо?
    - Я уже, Ваня, и не знаю, хорошо это или плохо.
    - Ты не уверен?
    - Ванес! У изумрудов такого размера и такого качества всегда есть имя. Этот камень тебя знаменитым на весь мир сделает. И мёртвым тоже. Лучше верни его хозяину.
    - Арамчик! Мне деньги нужны.
    - Вай-вай! Этой песне сто шестьдесят пять миллионов лет!
    Ваня взял кольцо, положил в ладонь и сжал в кулак на уровне глаз Арама со словами:
    - Телефон мой знаешь. Сегодня-завтра не позвонишь, своих процентов лишишься.
    Улыбнувшись Арамчику и мысленно пожелав ему смерти медленной и мучительной, Ваня вышел из ломбарда и пошёл к остановке у центрального рынка. Чувство разочарования раздражало. Что-то безвозвратно ушло. Ещё несколько часов назад всё было по-другому. Жизнь была обычным бегом бессмыслицы. Беспробудно пьющий отец, и родной дом, ставший после смерти матери чужим. Съёмная квартира с интерьером вечно свершающегося апокалипсиса. Лекс с лицом продуктов, которые ест. Изучение бесперспективной профессии, и подработки кем попало, но где платят. В этом тоннеле жизни света никогда не было, ибо как-то так вышло, что предки прорыли его по кругу. И ничего не хотелось менять. Но сегодня всё перевернулось. Будущее улыбнулось изумрудным глазом.
    Майский день убаюкивал тревоги солнечным светом и нежным ветерком. Захотелось думать о Кате. Но не о тех моментах, когда её строгое лицо напоминало Ване о его несовершенствах, когда становилось стыдно за себя, и злобно за своё бессилие. Вспоминать хотелось Катю спящей на своём плече. В свете луны и безмятежности ночи Ваня мнил себя Богом и покровителем той, которую любит.
    - Я люблю тебя, Катя! - прошептали губы.
    Теперь об этом можно было кричать и громче. Нужно только привыкнуть к мысли, что ослик, бегущий по кругу безнадёги, сломал ногу. Пришла пора для принца на белом коне, которого ждут все женщины на свете, и которым мечтает стать каждый мужчина.
    Жестяная банка прыснул салютом пивных брызг. В горячем полуденном воздухе появилась на несколько мгновений и пропала...
    - Хмельная радуга! - улыбнулся Ваня.
    "А если Арам не позвонит? Если камень и не изумруд вовсе?" - мысли испугано засуетились, тревога приглушила солнечный свет.
    Самое время восстать разуму и объяснить, что ничего не изменилось, ничего не произошло. Всего-то признать, что ослик, как и прежде, пойдёт по кругу. Ещё бы секундочку, но... Прокуренный голос за спиной провозгласил:
    - Сглаз и проклятье на тебе, красавец ты мой шёлковый.
    Оборачиваться желания не было.
    - Это я тебе, дорогой.
    Лёгкое прикосновение со спины взбесило Ваню:
    - Чё надо ваще!? Иди уже, куда шла. Без твоих скороговорок тошно.
    - То и вижу, красавец, что душа твоя чёрными снами опутана. Всё из рук валится. Смерть твои окна выбрала. Дашь полтинничек, всё скажу, судьбу заговорю, все дела твои улажу.
    - А чё так мало просишь? - тупо съязвил Ваня. - Мою судьбу заговорить - пятихаткой не отмахаешься.
    Молодая цыганка небрежно поправила блестящий платок на затылке, прищурила глазищи и принялась ломать бровями устрашающие гримасы. Ваня глотнул пива из банки и так на цыганку глянул, что той бы юбку в руки, да от греха подальше. Она же только губы в усмешке скривила, подбоченилась и на новый лад всё ту же песню:
    - Ты на меня глазками не зыркай, не родной ты мой. Я тебя на сто лет переживу.
    - И все сто лет будешь чужие судьбы заговаривать? - ухмыльнулся Ваня.
    - У каждого своя работа в этом мире.
    - Держи стольник, дырлыны 2, - протянул Ваня сторублёвку цыганке. - Купи себе пива и сигарет. Даю тебе выходной на сегодня.
    - Со ту пхэндян 3?! - цыганка набычилась и уже собралась такой хай закатить, но заглянув за Ванину спину, глаза округлила и резко передумала. - Да пошёл ты!
    Она схватила стольник, засунула скоренько под мятый передник и развернулась, чтоб уйти. И ушла бы. Но тут Ваня понял, что не ангел-хранитель за его спиной стоял. Седая толстая цыганка подбежала к той, что Ване мозг прочищала, схватила за грудки и стала её трясти нещадно.
    - Дырлыны ты и есть, - заскрипела зубами на молодую цыганку старуха. - Ты что, дура, совсем ослепла? Не видишь, с кем говоришь? Деньги ему верни, и чтоб я тебя до вечера по всему базару искать устала.
    - Что ты лезешь ко мне постоянно, - всхлипнула молодая. - Сто рублей дал, пойду детям молока куплю.
    У седой толстухи глаза огнём засверкали от бешенства. Она оттолкнула молодую цыганку от себя и схватилась за голову:
    - Ты что, вчера родилась? За сто рублей сотник себе день жизни выкупить может, а кто деньги берёт, год теряет. Хочешь, моих внуков сиротами оставить.
    - Да подавись ты, шувани 4, - сплюнула молодая цыганка седой под ноги, туда же швырнула сотку Ванину, подхватила длинную юбку и, вихляя задом, поплыла к рынку.
    Услышав слово сотник, Ваня зачарованно наблюдал за разборкой двух цыганок. Толстуха, кряхтя, подняла деньги и положила их Ване на ладонь:
    - Деньгами время не купишь, и душу свою растраченную не вернёшь.
    - Тырдёв! На уджа 5, - растерялся Ваня. - Что ты видишь, скажи? Ты можешь мне помочь?
    - Эх, чаворо 6, сам дьявол тебе не может помочь. Демона, что в тебе сидит, - цыганка ткнула рукой парня в грудь, - только ты сам задобрить можешь.
    - При чём тут демон, - растерянность сменилась раздражением.
    - Иди, золотой, иди. И сотню свою забери. Слишком коротка твоя дорога. У цыган нет слова, что тебя спасти или направить может. Девчонку свою возле себя удержишь, так и демона своего усыпишь. Старая цыганка отвернулась и пошла прочь.
    - Вот хренотень, - прошипел Ваня. - Цыганский-то я где выучил?
    - Катерина от тебя ребенка понесла, - крикнула цыганка, не обернувшись. - Бахтало дром 7!
    Её голос пробежал лёгким холодком по всему Ваниному телу. Он уперся взглядом в удаляющуюся спину толстухи, и неожиданно для себя, кривляясь и изменяя голос до скрипуче-противного, повторил слова:
    - У цыган нет слова, что тебя спасти или направить может!
    Забыть и не плюнуть на подобное.
    - У цыган нет слова... У цыган слов нет... А у меня есть что ли? - сам с собой вполголоса ругался Иван идя домой. Внезапно он остановился так резко, будто в стеклянную стену упёрся, - В цыганском нет слова Любовь! Не помню, откуда, но я это знаю. У Кати будет ребёнок. Наш ребёнок. Точно наш? А сны... Зачем все эти сны. Почему люди, на которых я злюсь, сначала умирают в моих снах, а потом наяву. Я во сне ребёнка убил!
    Мысли липкой слизью обволокли сознание. Пришлось вылить холодное пиво себе на голову. Такая попытка привести разум в порядок казалась очень логичной, но ожидаемого результата не дала. Ваня решил, что нужно срочно позвонить Кате. Он вцепился в эту идею, ибо только в ней сейчас ему виделся смысл.
    Она не ответила. Она провалилась в одну из недоступных зон, из которых бездумно вещают лишь автоответчики.
    - Ничего, - успокоил себя Ваня. - Главное, что я теперь точно знаю, как всё исправить.
    ***
    - Отвечайте, все ли здесь? - в ночной тишине жёсткий голос Вани прозвучал немилосердным приказом. Раскладушка коротко скрипнула под тяжестью подскочившего Лекса. Пребывая в тумане собственного сна, он испуганно выдавил:
    - Я здесь! А кого ещё надо?
    - Встаньте вкруг! Я хочу видеть ваши лица, - снова гаркнул Ваня. Лекс окончательно проснулся, резко встал и подошёл к соседу по комнате с нескромным намерением навалять за глупые шутки в ночи. Нахмурив брови, Лекс склонился над лицом Вани, но так и застыл в позе квазимодо. Безмятежное лицо и ровное дыхание спящего друга разом смутили все жестокие мысли.
    - Опять кошмары накрывают. Надо полыни в дом натаскать, - полушёпотом сокрушался Лекс, возвращаясь к своей подушке. - Квартира нечистая. Чертополоха бы. Но он в августе сил набирает.
    Если бы Ваня не спал, он бы сослал в дальние думы Алексея со всеми его хуторскими предосторожностями и средствами защиты от сил нечистых. Однако, нет никакого толка от всех "если", когда вероятное уже свершилось. А приобретённая мудрость бесполезна в мире, исключающем повторения.
    Вне пространства и времени парила круглая каменная плита, рваные края которой упирались в серую непроницаемую завесу. И снова Ваня в центре. В этом маленьком мире руин и серого пепла его всегда ждут те, кого он убивал мысленно, а потом в своих снах. Все они часть его самого. Отражения его собственной души. Трудно вспомнить, кем они были. Важно знать, чем они стали. Он пробует воссоздать прошлое. Призраки берутся за руки и, как всегда, начинают свой ход по кругу. Они поют или плачут. Они тоже хотят пробудить его память. Тот, кто забыл своё имя, не познает лика судьбы. Он вспомнил! Его зовут Ваня. Так звала его мать. Зачем она звала его так? Это не его имя. Но другого он не помнит. Сегодня снова кто-то умер. Ваня пересчитает всех и приведёт следующего. Сколько ещё частей души его должно умереть, чтобы восстало ушедшее? Больно не знать, больнее не помнить. Хоровод теней останавливается. Руины души погружаются в Абсолют тишины. В таком безмолвии даже боги сходят с ума. Но Ваня выдержит, так уже было десятки раз. Сейчас родится свет, который откроет дверь миров. И ещё одна тень станет частью незавершённого целого.
    Ваня знал, что свет явится, чтобы ранить, но навредить не сумеет. Серый пепел не позволит. И пока свет и пепел сражались, распахнулась дверь в мир живых. Призраки шептались. Каждый раз они надеялись, что очередной, наконец, станет последним.
    - Кем бы ты ни был, входи! - приказал Ваня.
    И тот, кем бы он ни был, вошёл. И занял своё место, но круг не замкнулся. Он улыбнулся и хотел что-то сказать. Не успел. Свет ушёл и чёрные глаза Арамчика стали пеплом.
    - И тебя я скоро забуду, - только себе сказал тот, кто и сегодня себя не нашёл.
    Ваня открыл глаза. Он ненавидел этот бесконечно повторяющийся сон. После него тяжелее всего возвращаться к реальности.
    - Хозяин, трубку возьми! - цинично объявил мобильник.
    "Катя!", - подумал Ваня.
    Но вместо ожидаемого услышал:
    - Ванес! Если хочешь стать бессовестно богатым человеком, берёшь свои крылья-мрылья и летишь ко мне на Садовую. Через два часа у меня будет тот, кого очень заинтересует то, что ты имеешь от мамы своей.
    - Хачапури! Ты жив! - не сумел сдержать эмоций Ваня.
    - И я тебя, Ванес, тоже очень люблю. Ты придёшь?
    - Я уже иду, Арамчик! Свет души моей!
    - Давай, душа, лети к свету, - хихикнул Арам и отключился.
    Нищему собраться - только джинсы натянуть. Через десять минут Ваня уже был на пути к светлому будущему. На ходу он набирал номер Кати. Она ответила сразу же:
    - Ванечка...
    - Роднулька моя! Ты где пропадала вчера весь день?
    - Я... к родственнице за город ездила.
    - А сейчас где?
    - Есть дела в центре минут на пять. Танюхе конспекты занести надо. Потом к тебе собиралась. Не прогонишь?
    - Не надо ко мне. Жди меня у нашего перехода на Садовой. Буду там минут через десять. Идёт?
    - На все сто! - радостно согласилась Катя.
    Ване совсем не хотелось идти в ломбард вместе с Катей. Но он ощущал бесконечную необходимость видеть её рядом с собой. Ему казалось, что чем ближе она будет, тем меньше бед произойдёт.
    Катя улыбалась. Поток транспорта не заканчивался. Казалось, светофоры забыли включиться зелёным.
    - Катюша, рули к подземному переходу.
    - Это долго, - кричал ее счастливый голос в телефоне. - Я к тебе хочу, обнять тебя.
    Ваня тоже хотел ее обнять, прижаться покрепче и никогда уже не отпускать.
    К остановке подъехала маршрутка, за ней под углом к краю дороги притормозила вторая. Катя быстро обошла их, прямо на нее, медленно ехал автобус. Девушка ловко отскочила назад. Водитель автобуса пригрозил ей кулаком и выругался в открытое боковое окно. Катя засмеялась так свободно и так громко, что живые вибрации этого смеха услышал Ваня на другой стороне улицы. Катя всё ещё прижимала мобильник к уху, поэтому смех её вливался в Ванины уши с двух сторон. Этот завораживающий стереоэффект заставил Ваню тоже смеяться.
    Катя подмигнула Ване, и рванула к нему через дорогу. Она не видела ничего, кроме его серых любимых глаза. Не увидела она, да и не могла видеть из-за автобуса, как быстро летела белая Ауди. Ваня тоже не видел автомобиля, он смотрел на Катю. Её зеленые глаза сейчас были его центром вселенной. Катя не успела добежать и до середины дороги, белоснежная Ауди на огромной скорости влетела в Катю. Водитель не успел, или не сообразил, притормозить. Девушку кинуло на лобовое стекло и подбросило в воздух. Её тело легко взлетело над крышей продолжившего движение авто, безжизненно раскинулись в стороны руки. На Ванином лице застыла улыбка, разум отказывался принимать то, что видели его остекленевшие от ужаса глаза. Тело Кати развернуло и шлепком распластало на дороге.
    - Бооооже моооооой! - истерично заверещал женский голос.
    - Твою мать! - подтвердил хриплый мужской. - Черепушка на хрен, и мозг на асфальт!
    Шумную улицу насквозь просверлил звук противного трения шин. Ваня не знал, как далеко отъехала и как долго тормозила машина, сбившая Катю. Мир вокруг становился прозрачным. Ни рук своих, ни ног Ваня не ощущал. Пальцы, ослабев, выронили кольцо с огромным зелёным камнем. И оно рассыпалось в зелёно-жёлтую пыль, не коснувшись земли. Тело Вани так и осталось стоять на коленях на краю дороги. Пустые глаза ничего не видели, а с губ застывшие мышцы так и не сумели стереть улыбку. Только душа, ошалевшая и потерянная, поплыла в глухом безмолвии туда, где желтенькое платье Кати тонуло в крови.
    ***
    Кархур - моё имя. Я демон двенадцатого круга вселенной. Моя древняя душа родилась вместе с бессмертием. Я стал одним из тех, кто пробудил равновесие. Тогда Бездна родила в мир Смерть. И много жизней смертных пришлось мне познать. Чтобы быть точным, сто и одну жизнь я провёл среди рождённых на смерть. Умирал и возрождался. Я так и не сумел раскрыть всех тайн своей души. Был ли у меня когда-нибудь выбор? Не помню. Надеюсь, память вернётся ко мне до восхода третьей луны, и я сделаю правильный, и может быть свой первый, выбор. Мне вынесли приговор, и я должен избрать себе смерть. Я могу позволить им кристаллизовать мою душу. И тогда ждёт меня бессрочное беспамятство в чёрном бархате центра вселенной среди лишённых судьбы. Когда Создатель решил, что Бездна и распад в ничто слишком жестокое наказание, он милосердно дал миру альтернативу - вечные муки. Смертным сложно осознать бесконечность, и потому, избирая вечность, питают наивностью надежды на прощение. Я не помню прощённых.
    Глубинные лабиринты лаборатории судеб. Если вы ничего не слышали о них, я завидую вам и грустно улыбаюсь. На самом дне ваших душ, несомненно, есть воспоминания о светло-голубых и белых коридорах верхних этажей хранилища судеб. Там бессмертные души смертных начинают и заканчивают свой путь, что зовётся жизнью. Вы, наверняка, хоть раз видели их в своих снах. Или нет? Если такие сны вам не снятся, то архитектор Анагги хорошо поработал над вашей судьбой. Когда я жил среди вас, мои сновидения предупреждали меня о тёмных лабиринтах, открывающихся только тем, кого ожидает забвение. Но разве хочется помнить о смерти, когда сияющее утро согрето ближайшей звездой, а за окном провозглашают жизнь голоса местных животных.
    Люди! Я ненавидел вас, а вы ненавидели меня и друг друга. Условности вашего существования, ставшие дороже жизни, кто навязал вам? Почему так случилось? Я ощущаю мутный осадок внутри себя, и он много старше ста жизней смертного. Кем же я был до того, как стал человеком? Как же мне вспомнить начало своего пути, если я не вижу смысла в его окончании? Из жизни в жизнь мне так и не удалось воспользоваться правом рождения. Я всегда ощущал это право своим, но так никогда и не вспомнил. Что же случилось до того, как я стал человеком?
    Кархур имя мне, и это всё, что мне осталось.
    ***
    Я раскрываю себя для казни. Время пришло. Прозрачность коснулась забвения, но память иссохла о главном. Я думаю, что слишком долго ждал, а теперь уже поздно.
    - Светлого восхода тебе, Анагги! - я пробую, но улыбнуться не получается.
    - Твоё время пришло, Кархур, - архитектор немногословен сегодня, да и незачем. - Ты сделал свой выбор?
    - У меня никогда не было выбора, - я не пытаюсь спорить, просто отвечаю.
    - Вечность или бездна? - зачем-то торопится Анагги, а может мне только так кажется.
    Я не хочу исчезать, и с удовольствием потянул бы время. Но не сейчас. Ожидание предопределённости лишает чувств и воли. Я не существую, меня не стало ещё до восхода луны. Безысходность в смирении.
    - У меня есть последнее желание, - пытаюсь я шутить.
    Никаких последних желаний после вынесения приговора не бывает. Но на планете, где я жил свою сто первую жизнь, существует традиция, исполнять волю обречённого на смерть. Это правило может быть использовано мной по праву последнего места рождения и смерти. Я помню закон, а архитектор - раб закона.
    - У вселенной больше нет для тебя жизней, - Анагги бесстрастен, он такой. - Ещё один шанс я тебе тоже дать не могу, ты выпросил его в прошлый раз.
    - Сто одна жизнь, но я так и не вспомнил. Ещё одна мне ни к чему, - у меня получилось изобразить улыбку. - Так могу ли я желать?
    - Закон позволяет тебе последнее желание, - безразличие в пустых глазах создающего судьбы. - Проси!
    - Мне не о чем просить. Я хочу отказаться.
    - Ты отверг свою собственную душу и её отражения. Что ещё у тебя осталось?
    - Я отказываюсь от Судьбы.
    - Это невозможно! - протестует Анагги.
    Наконец-то! Архитектор высвободил эмоции, а я получил нужную мне энергию. У меня получилось. Он не мог предвидеть. Бездна услышала, она уже знает.
    - Сотри моё имя Анагги, оно мне больше не нужно, - я улыбаюсь, теперь я могу.
    Как хорошо! Свободно! И больше не нужно дышать в долг. У Вселенной нет для меня дыхания. А мне нечем ей платить. Я - свободно парящая мысль. Я - случайная пыль в вашем сознании. Вас так много, ненавидящих мир и друг друга. Я стану вашей идеей. Я научу вас отвергать свою суть. Кидайте Судьбу к ногам Вселенной! Вы свободны выбирать! Мой путь среди людей начался с убийства себя. Сто раз я рождался потом, чтобы заслужить целостность души своей, но из жизни в жизнь, ведомый условностями миров, в которых жил, я отвергал одну за одной части своей сути. Я осудил убийство, не простив убийцу в себе. Я оттолкнул предателя, опровергнув прощение собственного предательства. Я губил и низвергал тех, кто был отражением меня самого. В ста жизнях сто раз я отказывал своей сути в праве на жизнь. В сто первой отверг обновление, рождённое в любви. Я убил свою новорожденную душу. Я свободен! Я - никто. Я и ваши души освобожу. Теперь я могу тихо входить в ваши сны, я всего лишь идея.
    ***
    - Вань, ты чё! Уйди от меня, Ваня! - Лекс вопил и махал руками, прогоняя странный сон. Пружинный визг и всхлипывания старенького диванчика, под тяжестью манипуляций Лекса, вернули реальность и заставили проснуться.
    - Куда ночь - туда и сон, - быстро заморгал Лекс. - Куда ночь - туда и сон. Как мамулечка в детстве учила.
    Он встал, схватил с тумбочки будильник, поднёс его к тускло освещённому уличным фонарём окну:
    - Двенадцать минут третьего! Фух, вот это да. Такой длинный сон! Я думал, уже светает. Бесовское наваждение какое-то.
    За окном ни души. Еле колышутся деревья. Лекс распахнул окно, и прислушался.
    - Шумит город. Живой, - отметил он с улыбкой. - А квартира эта точно проклята. Сдам сессию и подыщу другую.



    1 Μηδένα προ του τέλους μακάριζε (др.греч. фразеологизм) - Не возвышай никого, до смерти его.
    2 Дырлыны - (цыг.) - дура
    3 Со ту пхэндян? - (цыг.) - Что ты сказал?
    4 Шувани - (цыг.) - ведьма
    5 Тырдёв! На уджа - (цыг.) - Подожди! Не уходи
    6 чаворо - (цыг.) - парень
    7 Бахтало дром! - (цыг.) - Счастливой дороги!

    21.08.2013


    27


    Воронова К. Белоснежные статуи     "Рассказ" Мистика

      - Ты в курсе, что Адриан всё-таки открыл собственный бутик? - поинтересовалась Анна у Элли.
      Обе девушки сидели за круглым столиком уличного кафе, наслаждаясь свежим ветерком, благодаря которому слишком яркое и горячее солнце не так сильно тревожило. Белоснежный тент трепетал на солнце, словно крылья голубки, как и белая шляпа Элли, а также подол её длинного платья.
      Блондинка с серыми глазами отрицательно покачала головой, поднося чашечку с кофе ко рту.
      - Разве он не прислал тебе приглашение на презентацию? - искренне удивилась шатенка с большими карими глазами, отчего её глаза стали ещё больше.
      - Нет, - отозвалась Элли. Услышав звонок мобильного, наигрывавшего мелодию из "Твин Пикса", она подтянула к себе телефон, лежащий на круглом столике. - А теперь пригласил, - произнесла она через пару секунд, вглядываясь в экран.
      - Ты пойдёшь? - нерешительно поинтересовалась Анна. - Всё-таки Адриан твой бывший, и расстались вы на довольно прохладной ноте.
      - Почему бы и нет, - пожала плечами стройная девушка. - Он так давно об этом мечтал. И хотя я никогда не разделяла его фантазий, я постараюсь порадоваться за него. Всё-таки не хочется, чтобы пять лет нашей любви ушли в никуда. Мы не сможем остаться друзьями, это очевидно. Вообще не понимаю, как такое возможно. Разве что, если пара всегда была равнодушна друг к другу. Но я попытаюсь сохранить с ним хорошие отношения, - она взглянула на мобильный, проверяя время. - Открытие магазина "Прекрасные наряды для новой жизни" назначено на четыре часа. Нам уже пора собираться. Оплачиваем счёт и пошли, если ты со мной, конечно, - деловым тоном произнесла Элли.
      - Естественно. Я же тебе первая об этом и сообщила, - чуть обиженно заметила Анна. - Знаешь, не хотела тебе говорить, но ты становишься совершенно невменяемой, когда речь заходит о твоём бывшем парне.
      - Это так заметно? - смешалась Элли, опуская взгляд и поигрывая гамму на столе, словно касаясь клавиш рояля. Чёрные и белые воображаемые клавиши, будто история их отношений. Нет промежуточных цветов, нет ярких оттенков, только чёрное и белое. И красное.
      - Извини, - смутилась подруга. - Я не должна была напоминать тебе о нём лишний раз.
      - Ничего страшного, ты ни в чём не виновата. Виновных в этом "преступлении" только двое, - Элли протянула руку и немного покачала искусственный мак в маленькой вазочке цвета слоновой кости. - И ничего страшного ведь не произошло, а, значит, тему не стоит развивать. Иначе это будет лишь переливание из пустого в порожнее. Нас больше нет. Поэтому и нет смысла обсуждать наши отношения.
      
      Магазинчик располагался в старинной части города, в пятиэтажном, недавно отреставрированном здании. К нему вела высокая лесенка с крутыми ступенями. На нескольких ступеньках стояли молчаливой стражей манекены, напоминающие Элли белоснежные статуи. Манекены были одеты лучше, чем они обе. По крайней мере, девушка пришла именно к такому выводу.
      Манекены были высокими, внешне похожими на людей, по крайней мере, если говорить о телах. Головы сияли на солнце белоснежной гладкостью, париков не было. Пластик их лиц показался ей похожим на посмертные маски. Её заворожили их безмятежные, безглазые лица, уставившиеся внутрь себя, в некую воображаемую точку, в бесконечность.
      Оторвав взгляд от манекенов, Элли поднялась до входа и остановилась полюбоваться витриной. За прозрачными стёклами панорамных окон застыли манекены в разных костюмах. Между ними были поставлены высокие вазы странной формы, в которых сияли, словно яркие солнышки, искусственные алые маки.
      Элли старалась не смотреть на Адриана, но тот невольно притягивал взгляд, находясь в кольце журналистов и других важных персон, которых он пригласил на открытие магазина. Красивый молодой мужчина с тёмными волосами и тёмными глазами отлично смотрелся в сером деловом костюме. Платиновая булавка на тёмно-сером галстуке, изящные запонки - Элли чувствовала жар в груди, когда вспоминала его, обнажённого, небрежно ссыпающего на туалетный столик аксессуары своего одеяния.
      Вспышки освещали изящные и мужественные черты его лица и безукоризненную фигуру.
      "Настоящая статуя мужского благополучия", - подумала она.
      Он заметил её, но лишь скользнул по ней равнодушным взглядом. И это стало последней каплей. С трудом скрывая слёзы, блондинка отдалилась от подруги, чтобы не видеть её сочувствующего взгляда и скорбно поджатых губ. Она знала, что Анна хотела их помирить. Но она вдруг поняла, что нельзя построить белоснежный замок мечты на болоте.
      - Возьмите, - белокурая девушка в коротком синем платье и в синих босоножках протянула ей искусственный мак. - Не надо так грустить. От любимого всегда что-нибудь остаётся.
      И только когда Элли дотронулась до чужой руки, чтобы отодвинуть её - брать цветок ей не хотелось, тем более, она ненавидела искусственные растения - она осознала, что коснулась искусно сделанного манекена.
      Белокурые волосы оказались париком, лицо было умело накрашено, а изящная фигура казалась безупречной - если не заметить сочленения конечностей, как у куклы. Манекен держал в руке цветок, но, конечно, не мог говорить.
      "Я схожу с ума", - подумала Элли, потрясая головой.
      Она вышла на улицу, ощущая себя так, словно бы вышла из комнаты с закрытыми окнами и затхлым воздухом. Глоток свежего воздуха прояснил голову, ветерок погладил её плечи и приподнял подол платья. Девушка поправила шляпу, чтобы та не улетела, словно птица.
      Ей не хотелось смотреть на манекены даже сквозь толстое стекло, но она всё равно глянула. Любопытство оказалось сильнее страха. Ей почудилось, что манекены смотрят на неё с сочувствием. А некоторые из них поменяли позы.
      
      
      ***
      
      Как бороться со своим страхом? Нужно войти в логово льва и положить голову в раскрытую пасть. Поэтому Элли согласилась помочь Анне с уборкой в магазине Адриана после презентации и закрытия. Тот считал, что настоящие мужчины никогда не убирают, а доверять свой магазин посторонним людям не собирался.
      Ночная тьма окутывала город, словно бы тот спрятался под перевёрнутой чашкой. Лунный серп смотрелся долькой лимона.
      Анна включила небольшой светильник и улыбнулась ей. Элли почудилось, что они находятся в старинном особняке, а Анна держит в руках подсвечник с горящей свечой.
      Элли стало жутко, так как она представила, что теперь их ясно видно с улицы, через широкие, панорамные окна. Словно бы за ними наблюдал кто-то невидимый.
      Анна попросила её снять одежду с манекенов, но действовать очень осторожно и бережно, чтобы, не дай Бог, не помять или не оторвать какую-нибудь пуговицу или стразик от Сваровски.
      Раздевать манекенов было странно и неловко, будто бы они были просто заснувшими людьми. Отбросив дикие мысли, она споро принялась за работу.
      Под ногой хрустнул алый мак - она подумала, что ещё ведёт себя прилично. Другая бы точно уничтожила не только коллекцию, но и манекенов, а потом бы устроила самосожжение в магазине. И пожар бы полыхал ярче света прожекторов.
      Анна куда-то ушла, но свет остался. Манекены внезапно превратились в живых девушек, которые обступили её, глядя на неё полными сочувствия глазами.
      "Он тоже нас бросил", - зашептал голос одной из них прямо в её голове. Девушка-манекен лишь беззвучно шевелила губами.
      "Он тоже нас уничтожил", - произнесла вторая.
      Все они выглядели словно близнецы: красивые, светловолосые, с наполненными слезами глазами.
      
      Она вспомнила целое поле маков, в котором он впервые обнял и поцеловал её. На небе сияло солнце, немного приглушённо, осветив каждый уголок бесконечного неба. Несколько перистых облачков летели куда-то, и ей тогда казалось, что она летит далеко-далеко. И это ощущение наполнило удивительной лёгкостью и блаженство.
      Он целовал её долго и сладко, очерчивал контуры её тела сквозь одежду, прижимался всем телом, позволяя ощутить раскалённую кровь, бурлящую, словно горячий источник.
      Её белоснежное, словно крылья ангела, платье стало алым от маков, она вся стала белоснежной и идеальной, словно манекен или статуя из белого мрамора. Вся жизнь ушла из неё, когда он входил в неё - снова и снова.
      Её тело сотрясала дрожь - последние крохи жизни, уходящие стремительным потоком в пароксизме блаженства. Она раз за разом улетала в небеса, окуналась в брильянтовое сияние небес. Куда там стразам от Сваровски!
      
      
      ***
      
      Когда Анна вернулась из подсобки, то с удивлением увидела, что Элли окружила себя манекенами, словно бы пыталась воссоздать картинку из компьютерных игр в жанре ужасов.
      - Манекены! Ненавижу манекенов! - процитировала она свою любимую фразу и рассмеялась, чтобы скрыть страх. Девушка и вправду ненавидела и боялась манекенов.
      Элли повернулась к ней и мигнула, словно бы просыпаясь или приходя в себя от задумчивости.
      - Ты что-то сказала?
      - Я сказала, что ненавижу манекенов, - повторила Анна. - Выпьем чаю в подсобке или пойдём по домам?
      - Полагаю, идея пройтись по ночным улицам отдаёт ощущением опасности, - с этими словами Элли, недолго думая, уложила прямо на пол несколько манекенов, подстелила несколько деталей модной коллекции и, ничтоже сумняшеся, улеглась прямо на одежду.
      - Мне кажется, ты рехнулась! Если бы Адриан видел тебя сейчас...
      - Он больше не хочет меня видеть, - равнодушно ответила она, устраиваясь к ней спиной.
      - Прости меня, - моментально покаялась подруга.
      - А ты-то тут при чём? Разве что и ты изменяла мне с ним, - спина напряглась и словно бы пристально уставилась на покрасневшее лицо шатенки.
      - Только один раз, - наконец выдавила та.
      - Ты была не одна. Знаешь, сколько их было? - с оттенками горечи отозвалась Элли. Создавалось жуткое впечатление, что она говорит спиной. - На какой-то момент я подумала, что будет здорово, если я превращусь в один из этих манекенов, чтобы навсегда остаться с ним. Но потом решила, что он этого не стоит. Да и жизнь манекена - это не сахар.
      - Ну, да, вечно пугать несчастных игроков в страшные игры... и носить одежду, предназначенную для других, - произнесла Анна.
      
      
      Анна, подумав, устроилась неподалёку, но на голый пол, так как порча дорогой и модной одежды представлялась ей святотатством.
      Сквозь сон ей чудилось, что манекены расхаживают по помещению и, если Элли даже не попросит, а только подумает, удавят её во сне. За то, что она предала лучшую подругу и переспала с её парнем, хоть тот и предпочитал блондинок. Адриан тогда был пьян, а она отчаянно завидовала тому, что Элли живёт с ним уже пятый год, а у неё самой никого нет. Через два месяца пара рассталась, и в глубине души Анна чувствовала себя виноватой в этом, хотя после неё у красавчика было множество подружек.
      Впрочем, Адриан бросал всех. Но и это не служило оправданием.
      Но приказа не последовало. Манекены тихо вздыхали, украшали магазин искусственными маками и грезили о навсегда ушедшем прошлом.
      
      
      ***
      
      Адриан никак не мог заснуть. Он ворочался на кровати и вздыхал, ощущая духоту жаркого лета, несмотря на распахнутые окна. Ему казалось, что идея послать убирать магазин двух бывших девушек не слишком хорошая. А, если точнее, совершенно безумная.
      Он боялся, что девушки могут повредить что-то из его новой коллекции, и не факт, что это произойдёт случайно. В конце концов, они ведь должны его ненавидеть, разве нет?
      Кроме того, он испытывал сильное желание сделать их своими. Так, как он это делал с остальными. С многими красавицами, которые сначала казались такими неприступными, будто были вылеплены изо льда. А потом начинали таять, а затем липнуть, словно растаявшее мороженное.
      Несмотря на чувство раздражения, которое парень всегда испытывал после завершения "конфетно-букетного" периода отношений, ему не хотелось их отпускать. Ни одну из них.
      Но они всегда так сильно надоедали, начинали давить, требовать золотого кольца и замужества, а затем семью и детей. Словно бы не понимали - или не хотели осознавать - что для настоящего художника длительные отношения - это удавка на шее.
      Каждый раз, когда он задерживался в своём рабочем кабинете, размышляя над новыми моделями, создавая коллекции модной одежды, которые он собирался воссоздать в будущем, они начинали обрывать телефон, говорить капризными, тонкими голосами, будто обиженные девочки.
      Ни одна из них так и не смогла понять, что творчество для него являлось смыслом жизни, тем огнём, который горел в сердце и вдохновлял его ходить и дышать. Нет, они бы предпочли его мёртвым, с тусклыми, пустыми глазами, но крепко-накрепко привязанным к дому.
      Ни одна из девушек так и не смогла отпустить его добровольно. А скандалы и ссоры разрушали такое хрупкое вдохновение. И хрустальные мечты осыпались кровавыми осколками.
      Не выдержав, он вскочил с постели, поспешно оделся и направился к магазину.
      Свет настольной лампы, горевший в зале, позволял увидеть двух спящих на полу девушек. Манекены, его верные стражи, хранили одежду и аксессуары. Он мог на них положиться. В отличие от живых девушек.
      Адриан залюбовался Элли и Анной. Они казались такими красивыми в своей неподвижности, словно прекрасные принцессы во власти сна.
      Вечного сна.
      Если он только этого пожелает.
      Парень улыбнулся - и пожелал.
      Свет молнии неожиданно прорезал ранее совершенно чистое, безоблачное ночное небо. Яростно сверкнули острые грани лунного серпа. Белоснежный свет с кровавым оттенком озарил внутренние помещения магазина. И обе спящие девушки превратились в манекены.
      Адриан ощутил тепло в груди, то чувство завершённости, которое всегда накрывало его с головой, будто девятый вал, когда он завершал работу над очередной коллекцией.
      На этот раз он собрал коллекцию идеальных женщин: прекрасных, полезных и молчаливых.
      Тех, которые никогда не будут желать того, что выходит за пределы его возможностей. Тех, кто никогда не позвонит не вовремя, не попытаются манипулировать им, давить на него, выпрашивать подарки и требовать деньги.
      
      Сквозь сон Анну охватило предчувствие надвигающейся опасности. Она понимала, что должна спасти и себя, и подругу, которая простила её. Сквозь закрытые веки девушка увидела яркую вспышку, ослепившую её. Анна попыталась дёрнуться и вскочить, но тело стало словно каменным, неживым, чужим.
      Рядом последний раз дёрнулась Элли - и тоже застыла навеки с полуоткрытым ртом и закрытыми глазами.
      "Я не хочу вас отпускать", - услышала она такой знакомый шёпот в голове, и вновь вспомнила, как эти сильные руки ласкали её, прижав к стене в гардеробной, пока Элли выбирала себе платье и туфли. Огонь вновь разливался по венам, когда эти руки коснулись её нового пластикового тела, снимая с неё одежду.
      Анна попыталась закричать - но не смогла.

    28


    Галкина Д.М. Лисий Омут     Оценка:5.31*4   "Рассказ" Мистика

      Оранжево-розовое солнце усердно вылизывало душный вагон электрички. Пассажиры тревожно посапывали, прислушиваясь к мерным ударам колес, и выжидали угрожающее: "Ваши билетики, господа!". Я же стояла за грязными закатными дверями и смотрела на них, словно они были жителями параллельного измерения, надо отметить весьма унылого измерения, в котором попеременно сочеталась нескончаемая работа и долгие часы в пути на ту же самую работу.
      
      В нос ударял неприятный стальной запах, а от двери и вовсе тянуло мочой. Я помотала головой из стороны в сторону пытаясь настроиться на аромат своей орифлеймовской "оды любви" или хотя бы на запах покрышек "унивеги", на которую я опиралась уже полчаса. Мысль отправиться по загадочному приглашению неизвестно куда на велосипеде показалась мне даже немного романтичной, если закрыть глаза на тот идиотизм, что большую часть пути я преодолевала на общественном транспорте.
      
      Приглашение я получила по почте. В красивом конверте, украшенном витиеватыми золотыми и черными узорами. Хмыкнув, я заметила, что на нем не хватало разве что сургуча с гербовой печатью. Но к моему пущему разочарованию там красовались вполне обычные марки и ничего более. Внутри я обнаружила карту и довольно лаконичное сообщение: Приглашаем вас на ежегодный слет писателей жанра фэнтези. Ваш рассказ "Последний поцелуй под луной" удостоен приза зрительских симпатий. Начало 13 сентября в 20-00. Прилагаем карту со схемой проезда.
      
      Я неуверенно развернула второй лист, пытаясь унять бешеный стук сердца и медленно набухающее эго. Я прекрасно понимала, что мое графоманское творение уж никак не могло заслужить какой-либо стоящей награды. Да и на литературном сайте рассказ разнесли в пух и прах, предлагая перенести его в раздел кому до 16...Но все-таки...самолюбие потирало ручки, пока моему взору не предстала та самая карта...Первое что показалось мне неправдоподобным так это название станции "Лисий омут". Я метнулась на сайт туту.ру и безрезультатно пыталась отыскать ее по всему казанскому направлению. Если верить письму станция, располагалась между "Подлипками" и "Фруктовой", но ни на одном сайте я не смогла разыскать "Лисий омут" или хотя бы отзывы о прошедших мероприятиях Писателей жанра фэнтези.
      
      Я пролежала без сна полночи, думая о таинственном приглашении. Рациональная часть моего сознания убежала меня в том, что это довольно изобретательная шутка. Однако где-то в глубине души я хотела поверить в нечто странное и волнующее. Отправиться черт знает куда... В любом случае, даже если все это окажется розыгрышем, я наберусь ценных эмоций и изучу пейзажи по дороге в Рязань.
      
      -Станция фруктовая- объявил нежно-дребезжащий голос из динамиков,- следующая станция "Подлипки". Волна досады прокатилась по всему телу и ждавший своего грандиозного выхода ком подступил к горлу. Как бы я не готовила себя к такому исходу, разочарование все равно оказалось слишком сильным. В миг усталость сковала мои ноги, и руки нетерпеливо сжимавшие руль, бессильно опустились вдоль тела. Теперь мне нужно было думать как добираться назад. Выходить в "Подлипках" было бы глупо, учитывая с какой частотой проносятся мимо таких станций электрички, а ехать дальше уже как-то расхотелось. Поезд резко дернулся и начал сбавлять скорость. Я прижалась к стеклу и с трудом сдерживала себя чтобы не закричать от ужаса: вокруг было огромное озеро, которое подступало к рельсам. Мне казалось что еще мгновение и поезд ухнет под воду, но этого не произошло. Двери распахнулись, и моему взору открылась невероятная картина. Вокруг царила настоящая осень, которую можно увидеть разве что в иллюстрациях к детским сказкам. Огромное озеро было обрамлено золотыми березами и осинами, с которых медленно падали рыжие листья. Темно голубая гладь воды пугала глубиной. Я неуверенно высунула голову, боясь ступить на крохотный островок, служивший платформой, лишь для одного вагона. Поезд зашипел, и я быстро выпрыгнула. Велосипед упал рядом со мной в мягкую шуршащую траву. Двери захлопнулись, и электрика вильнула длинным хвостом, разрезая поверхность озера, и скрылась за золотистой рощей.
      
      Табличку "Лисий омут" я увидела не сразу. Красивый деревянный резной столбик и каллиграфические буквы, так естественно подходили этому волшебному месту. Я поднялась и огляделась: мой островок соединялся с другими такими же клочками земли деревянными мостиками и вел в сторону леса. Я потянула на себя велосипед и покатила его вперед. Едва я миновала странный архипелаг, как передо мной простерлась широкая лесная дорога, сплошь усеянная листвой. Я вскочила на велосипед и помчалась вперед. Листья летели следом за мной, путались в спицах, ложились на волосы. Я оглянулась назад на хоровод алого и оранжевого и мне показалось, что за мной остаются всполохи огня или огромной лисий хвост пламенно рыжий.
      
      Я едва не перелетела через невысокую черную ограду. Покрышки зашипели и тормоза недовольно визгнули. Передо мной возвышался уж если не замок, то очень внушительный дом. Издалека он чем-то напоминал местный дворец культуры. Белые стены, высокие пухлые колонны. К парадному входу с двух сторон вели две белоснежные лестницы словно вырезанные из бивней огромного слона.
      
      Я огляделась в поисках машин гостей, но мне не удалось найти ни одного транспортного средства. Меня это слегка испугало, но дворец словно прочитав мои мысли ожил, и из окон полилась музыка. Нежное сочетании клавишных, скрипки, что то манящее и в то же время игривое. От этой музыки я почувствовала легкий жар на своих щеках, словно она вдруг всколыхнула какое-то страстное запретное желание. Я стыдливо опустила глаза, боясь, что они слишком много могут поведать о моем внезапном душевном дисбалансе и прислонила велосипед к ограде. Я несколько раз мотнула стальной трос вокруг рамы и металлических прутьев и крутанула в замке маленький ключик. Ну так, на всякий случай.
      
      Чем ближе я подходила к кованным дверям тем громче становилась музыка и монотонные голоса гостей. Я распахнула их и едва не задохнулась от внезапного чувства удивления и ужаса, который пробежался от поясницы по каждому позвонку, вводя меня в оцепенение, он сжал горло и не дал закричать. Передо мной в точности до мелочей предстала сцена из моего рассказа. А я в нелепых грязных джинсах, со спутанными волосами, из которых торчали листья точь в точь была его главной героиней. Но что страшнее всего по моему сценарию это было путешествие в один конец: тут-то меня и сожрет лесной демон.
      
      ***
      
      Меня вели под руки две девушки. Третья закрыла массивные двери на огромный засов. Моя свита напоминала гостей костюмированного бала. Длинные черные расшитые золотом платья, с алыми шлейфами и жуткие лисьи маски, за которым не видно было глаз. Мне казалось, я не чувствую под собой земли и готова вот -вот рухнуть в обморок, но спутницы цепко держали меня. Мы миновали зал с танцующими парами, где все как по команде повернули лисьи морды на меня. Пусть я не видела их лиц, но я кожей ощущала звериные оскалы. Чувствовала хищное дыхание и глубинный рык.
      
      Лисицы завели меня просторную яркую комнату с зеркалами и принялись стаскивать мою одежду. Я не сопротивлялась, понимая, что убежать от сюда я не смогу: они перегрызут мне горло еще до того как я добегу до дверей. Меня толкнули в небольшую ванную и залили в нее арома масла, по комнате медленно распространился запах лесных ягод. Я пыталась разглядеть, куда бросили мои джинсы с ключом от велосипедного замка, но ничего не видела из за густого тумана. Лисицы ласкали меня, расчесывали спутанные волосы и заботливо выбирали из них листья. Через полчаса я окончательно потеряла контроль над своим телом и превратилась в беспомощную куклу. Меня насухо вытирали три пары рук. От стыда меня спасало лишь то, что зеркала были сплошь покрыты серебристыми струйками, осевшего пара. Когда же наконец окна распахнули и свежий воздух ворвался в мои легкие, я увидела себя. Бледная, мраморная кожа, щеки покрыты робким румянцем, огромные блестящие глаза с испуганно трепещущими ресницами, алые полураскрытые губы...Я невольно коснулась их кончиками пальцев, и мне вдруг показалось, что я трогаю облака. Я встряхнула головой отгоняя наваждение, и почувствовала как мои волнистые волосы нежно упали на обнаженную спину. Изумрудное атласное платье, с глубоким декольте выгодно подчеркивало мои формы, не раскрывая всех секретов, оно оставляло простор для фантазии. Корсет больно сдавливал мое тело, придавая груди аппетитную округлость...аппетитно, я поперхнулась, вспомнив, что ждет меня в самом разгаре балла, но лисицы были тут как тут, немыми стражами они окружили меня не давая и шанса на побег. Одна из них сделала шаг вперед водрузила на мою шею увесистые бусы кроваво красного цвета. Огромные мраморные шарики охватили горло уродливым несуразным кольцом-ошейником. Я попыталась сорвать нелепое украшение, но больно обрезала палец. Густая капля крови выступила на подушечке...лисицы в такт недовольно закачали головами. Через секунду рана исчезла словно ее и вовсе не было, оставив лишь неприятную фантомную резь.
      Лисицы нетерпеливо толкнули меня к двери и я оказалась посреди танцующих пар. Они угрожающие надвигались на меня со всех сторон, но в последнюю секунду уходили от столкновения в изысканном па. Я металась по залу в поисках спасения, но видела вокруг лишь безглазые лисьи морды. В последней отчаянной попытке я прорвалась сквозь вальсирующих и очутилась на маленьком балкончике. Прохладный лесной ветер прогнал дурман из моей головы, оставляя место лишь первобытному страху. Но даже его не хватило, чтобы спрыгнуть вниз, в темноту ночи и спрятаться в чаще леса. Я лишь вцепилась в перила и часто-часто дышала, глядя на нереальную луну подернутую мрачным перистым облачком. С каждым вдохом ненавистные бусы давили сильнее и мне начало чудиться, что они вспарывают мне горло. Но снять их я была не в силах...
      Внезапно музыка стихла и лисы как по команде рухнули на колени...Лесной демон явился...Он медленно шел по залу кланяясь гостям, его огненно рыжие волосы скрывали жуткие инфернальные глаза. Я знала их, я видела его во сне...я написала он нем рассказ, а теперь он ожил, ожил чтобы убить меня по настоящему. Я сильно прижалась с парапету, и почувствовала как высокие каблуки заскользили по гладким плитам. Он подхватил меня в последний миг, когда я почти перелетела через ограду. Его прикосновение обожгло мне спину и последнее, что я помнила это его белоснежные оскал в миллиметре от моих дрожащих губ и хищные желтые глаза...
      
      Я очнулась на мягкой кровати с балдахинном. С минуту я неуверенно моргала, привыкая в полночному полумраку. Лунный свет настойчиво пробивался сквозь невесомый занавес вокруг моего ложа. В панике я вскочила на ноги, но они проваливались в перине, и до края кровати я добралась лишь не коленях, запуталась в вуали, словно многолетней паутине. Когда я наконец выбралась из ловушки, в мне уже не осталось сил, и я беспомощно кинулась на закрытые двери. Демон сидел в углу, наблюдая за моими тщетными трепыханиями, мне же не хватило духу долго смотреть на него и закрыла лицо руками. Он подошел ближе. Его жаркое дыхание коснулось моих щек, а настойчивые руки ослабили удушающий корсет, который с треском упал на пол. Он наслаждался каждой секундой моего ужаса. Он провел тыльной стороной ладони по моему лицо, довольно оглядывая румянец на моих щеках. "Пожалуйста...!"- неуверенно прошептали предательские губы. О, они просили не о пощаде, они молили о поцелуи страшного искусителя. Я инстинктивно подалась вперед прямо в лапы зверю, но он лишь криво улыбнулся и коснулся проклятых бус на моей шее. Я ждала...чувствовала как его губы скользят по моей шее...ноги немели...руки вцепились в плечи зверя... "Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста". Он грубо вцепился в бусы, разрывая тонкую...на шее выступили капли крови. Алые мраморные шарики с грохотом рассыпались по комнате.
      Демон отстранился, словно внезапно потерял ко мне интерес, я сделала неуверенный шаг ему на встречу, но он лишь бросил мне в руки что-то маленькое и холодное...ключи!
      -Тебе пора,- бросил прекрасный, ненавистный демон.
      Я закусила губы и почувствовала как горлу поднимается ком. Прогоняет! Он прогоняет меня! Я толкнула дверь и помчалась по темным коридорам вытирая на бегу слезы досады. Во дворе я порвала платье, перелезая через ограду, и наступила босыми ногами на розовые шипы. Велосипед тоже был переплетен колючими сухими лозами,и пока я отчаянно рвала их руками отовсюду стал раздаваться гулкий вой. Он множился, эхом проносился по замку, заставляя меня работать быстрее. По руками сочилась кровь, а все никак не могла выпустить из ловушки свой единственный шанс на побег. Когда я почти отчаялась, ветки треснулись и я выкатила велосипед на дорогу. Пока я бежала педаль несколько раз больно ударила меня в щиколотку, но я пыталась не обращать внимание на такие мелочи, как изодранные руки и синяки на ногах. В моем холодеющем от ужаса сознании как ни странно место осталось только для разочарования. Я была не так хороша для демона, что он просто отпустил меня? Я с трудом пыталась выбросить из головы не нужные переживания и сосредоточится на дороге. Лес полностью преобразился. Не было больше огненно рыжих листьев, вокруг меня разрастались лишь мрачные черно фиолетовые тени. Луна едва протискивалась сквозь плотное переплетение ветвей, и двигалась я сквозь чащу почти наугад. Отдаленный вой за спиной подгонял меня ехать быстрее, а глаза едва успевали за сменой пейзажа. Впереди заискрилось озеро, и я не обращая на боль в каждой клеточки моего тела мчалась вперед. Неожиданно что то силой вытолкнуло меня из седла и я перелетев через руль оказалась почти у самой кромки воды. Велосипед рухнул рядом, и я услышала шипение пробитой камеры. Не заметила огромную корягу. Дальше только вплавь...Не знаю что пугало меня больше нырнуть в черную воду незнакомого озера или остаться на берегу в ожидании стаи демонических лисиц. Времени на раздумья у меня не оказалось. Хоровод красных глаз подступал со всех сторон. Демоны не торопясь вышагивали ко мне. Огненные хвосты походили на языки пламени, словно вся поляна была охвачены пожаром. Из полураскрытых пастей доносилось протяжное рычание. Я в ужасе пятилась в воде, в надежде, что они не последуют за мной, но одна из лисиц перегородила мне путь к отступлению , встав по грудь в воде в весьма угрожающей позе. Я закрыла глаза, и отчаянно вдыхала последние в своей жизни глотки воздуха. Как вдруг демоны замерли и расступились. В лунном свете показалась фигура окутанная мистическим ореолом. Девять лисьих хвостов развевались по ветру, а желтые глаза победно смотрела на загнанную дичь. Лисы не смели шелохнуться, словно выжидая команды повелителя. Он вытянул вперед руку и разжал ладонь. Несколько красных шаров скатилось и мягко упало в черную траву. Как по сигналу, демоны отвернулись от меня и, потеряв всякий интерес, побрели в чащу леса. С минуту Он изучал меня задумчивым взглядом, просчитывая что-то в уме, но после лишь слабо, и кажется немного виновато улыбнулся и побрел прочь в темную чащу. Едва рыжие хвосты исчезли из виду, как я без чувств рухнула на землю.
      
      На утро первое, что я сделала это кинулась к траве, пытаясь найти хоть одну бусину, но их там не оказалось. Велосипед же беспомощно лежал на боку с пробитым колесом. Я подняла его с земли отряхнула и покатила к блестящим полосам железной дороги. Странное должно быть я представляла зрелище: изодранная, грязная с оборванным подолом бального платья, да еще и тащила рядом велосипед. Станция "Лисий омут" тоже преобразилась. Волшебная притягательность этого место развеялась, словно ее и не было. Озеро походило на тухлое заросшее болото, мостики оказались хлипкими деревяшками, мистический лес, выглядел как обычная посадка. Что произошло прошлой ночью? Мне почему то было горько, больно и стыдно...Но...разве не так обычно бывает в первый раз?

    29


    Гарбакарай М. Путь из Стрелковой Пади     "Рассказ" Мистика

      Стрелковая Падь.
      Такое агрессивное название. Воинственное. И историческое.
      Перед глазами возникает падь в виде оврага и, соответственно, стрелкИ - в красных кафтанах (стрельцы, стало быть), но с ковбойскими револьверами в руках. Сидят эти стрелки в овраге и ждут, когда я приеду. А я и не доеду - мне выходить на 380 километре. По крайней мере, так мне сказал Петр Александрович, объясняя как доехать до военного городка.
      Не, я не военный. Мне просто надо пересидеть, ожидая "истечения срока привлечения к уголовной ответственности". Пересидеть, чтоб не сидеть, так сказать.
      Я в розыске; очень важно не получать повестки и телефонные звонки. Еще одно условие: в месте, где я буду пережидать, не должно быть отделов полиции.
      "Пережидать" и "пересидеть" это такие специальные слова, которые я использую, чтобы не травмировать свою ранимую психику (ну, иронию, я надеюсь, вы уловили). Я в бегах, в действительности.
      Страшно? Не пугайтесь, я совсем не страшный, когда трезвый. А трезвый я всегда - с момента, когда произошли определенные события - и до конца моих дней. Ну, я так надеюсь.
      Знаете, чем хороши междугородные автобусы? Для покупки билета не нужен паспорт. А если знаешь местные условия, то уехать, пересаживаясь с одного на другой можно очень далеко. Например, куда-нибудь в сибирскую тайгу. Туда, где рыже-белые степи прерываются черно-белым лесом. Белый цвет обязателен для этих мест. Ноябрь же.
      Выхожу.
      Черная дорога уносит автобус, а я ухожу по серой - примыкающей. Не похоже, что по ней часто ездят. Идти очень просто: там, где асфальт - снег сдут ветром, а там где ямы - красивые белые пятна. Очень удобно и гостеприимно. А что? Надо ко всему относится с оптимизмом. Дорога плохая, разбитая и "неезженая"? Ничего, могли ведь просто сказать - "выходишь на 380 км, идешь на северо-северо-запад 26 километров до лисьей норы, оттуда на северо-запад 12 километров до стоянки оленей, а там уж подбросят".
      Молчание. Тишина. В лесу тишина. Предполагаемые стрельцы-ковбои, если они сидят вон в том, например, сугробе, могут услышать только мои шаги и пыхтение.
      Начинается длинный подъем на гору.
      Кар-карр... Вороны? Где-то впереди вороны. Значит город рядом. Ну, городок...
      Полуразрушенное здание, появившееся справа от дороги, подтверждает догадку. Прямо посреди леса, хоть и около дороги, серо-желтые развалины без крыши и окон, тонкие деревья растут вплотную к стенам, не проявляя никакого уважения к человечьему творению... И дальше, уже рядами, стоят панельные пятиэтажки (полуразваленные стены не дают сосчитать количество этажей, но вроде пятиэтажки), точнее остовы от них; и эти ряды и слева и справа от моего пути. Десятки домов посреди леса, нет, бывших домов, сейчас это просто останки; такое ощущение, что весенний паводок размыл кладбище домов и бесстыдно выставил их кости на обозрение... для кого? Здесь никого нет, кроме меня и ворон.
      Вороны и я - бродяга, вот и все, что осталось от человеческого мира здесь. Куда же я пришел?
      Останавливаюсь, достаю сигарету, и вместе с чиркающим звуком зажигалки, улавливаю посторонний звук. Да, дальше по моему пути и чуть в стороне, кто-то возится, пытается завести мотоцикл. Матершинная скороговорка, на вполне человеческом языке.
      С облегчением бегу туда. За угол очередной развалюхи... Это какой-то дед в телогрейке. Да, он пытается завести мотоцикл, и да, ожидаемо, - мотоцикл с люлькой. Стоит спиной ко мне.
      - Здравствуйте, помощь нужна?
      Продолжает возиться у мотоцикла.
      -ЗДРАСЬТЕ!
      Медленно поворачивается.
      Седая борода, голубые глаза, весь скрюченный.
      - Тебе чего?
      - Помощь нужна?
      Показываю на мотоцикл.
      - Нет...
      Моему появлению дед не удивлен. Все, что его интересует - мотоцикл.
      - Я прибыл сюда для инвентаризации имущества. Где мне можно устроиться на время работы?
      Дед коротко оглядывается и машет рукой по направлению к серому зданию неподалеку. Похоже на Дом культуры или клуб. Высота - где-то три этажа; есть даже не разбитые окна. Там где стекол нет, оконные проемы забиты фанерой.
      Дверь, обитая дерматином. За ней фанерная. Местные знают, как обращаться с холодом.
      Холл, бывшая гардеробная, превращена в огромную кухню. Поскольку здесь нет ни одного целого окна, освещение исходит только от ламп дневного света. Интересно, откуда у них электричество? По пути сюда я не заметил линий электропередач. Здесь трое человек: старуха, тетка и пацан на инвалидной коляске. Кода я вхожу, реагирует только пацан - ловлю его любопытствующий взгляд. Тетка - полная, средних лет, наверное. "Наверное" потому, что она сидит, закрыв лицо руками. Старуха возится у электроплиты, стоящей около дальней стены кухни.
      - Здравствуйте.
      Тетка не реагирует, пацан:
      - Привет!
      Старуха подходит ко мне, вытирая руки полотенцем.
      - Я приехал для проведения инвентаризации имущества, мне надо где-то разместиться...
      - Ну разместись. Я - Любовь Александровна. Иди вон туда, там тебе место...
      Показывает рукой на дверь во внутренне помещения.
      Никаких других вопросов. Вполне возможно, что местные хозяева такие же хозяева, как я - инвентаризатор.
      Ну, ладно. Прохожу в указанную дверь. Ух, ты.
      Высоченная комната. Квадратная по периметру, в высоту она на все три этажа. Высоко - выше головы - находится гигантское окно, состоящее из стеклянных блоков. Улицу через него не видно - блоки пропускают свет, а все остальное искажают. На полу и на стенах - старая керамическая плитка. По низу стен - трубчатые батареи отопления. В углу комнаты находится черная металлическая дверь, ведущая, судя по всему, на улицу.
      Какая интересная комната. Для чего ее использовали раньше?
      Трогаю батареи - теплые. Совсем интересно. Централизованное отопление.
      Оставляю рюкзак здесь и возвращаюсь на кухню.
      - Вам чем-то помочь?
      Любовь Александровна, в отличие от старика с мотоциклом, мое формальное предложение помощи принимает.
      - Да, надо натаскать угля в котельную. Вовка, покажи человеку - где че.
      Это она к пацану на кресле обращается.
      Тот с энтузиазмом катится к выходу. Ну, пошли.
      Помогаю парню открыть дверь, вторую, вываливаемся на улицу. Старик все также возится с мотоциклом.
      Идем с пацаном (я иду - а он катится) вокруг здания. Вовка ловко управляется со своей повозкой, несмотря на рыхлый снег под колесами. На вид ему лет 15-16, ноги есть. Или иллюзия ног - темные брюки их закрывают.
      - А что вы собираетесь инвентаризировать?
      - Имущество. Тут же видишь, сколько всего, - рукой обвожу окружающие нас развалины.
      - А-а. Так это же развалины!?
      - Ну, для тебя развалины, а для министерства обороны - имущество. Ты сам-то местный, живешь здесь?
      - Не, мы позавчера приехали.
      - В гости?
      - Да нет. Мать все ищет лекарей для меня. Никак не может успокоиться, - показывает руками на ноги.
      "Мать" он произносит с заботой и брезгливостью одновременно. Понимаю его. Пацан в таком возрасте даже в инвалидном кресле с восторгом приветствует наступление взрослой жизни. Поэтому, да, "мать", я ценю твою заботу и не могу без нее обходится, и нет, "мать", не позорь меня перед другими людьми своим кудахтаньем и гиперопекой.
      - А что, здесь есть лекари?
      - Ну конечно! Любовь Александровна!
      - Колдунья-эктресенс, что ли?
      - Типа того.
      В какое интересное место я попал.
      - А у вас дети есть?
      Вова заходит на запретную территорию. Я могу с юмором и оптимизмом относиться к моему нынешнему положению только не оглядываясь назад - на мою прошлую жизнь. От нее меня сейчас отделяет стена, которую я сам возвел; не оглядываться назад, только вперед. Иначе - каюк.
      - Есть, сын.
      Я всем лицом показываю Вове, что не желаю продолжения разговора на эту тему. Он понял, хотя и разочарован, наверное.
      Обойдя здание, мы натыкаемся на большую заснеженную кучу угля.
      - Вон туда таскать надо, - Вова показывает на дверь в подвал.
      Ладно. Рядом с кучей два ведра и лопата. Нагружаюсь и тащу ведра в подвал. Здесь темно, две двери - вот котельная - темная комната, освещаемая сполохами огня из прорезей в дверце топки. Да, куча угля здесь просит добавки.
      На обратном пути любопытствую, что за второй дверью. Комната хорошо освещена... Матерь Божья, они здесь совсем не бедствуют. Новый японский генератор. Бочки с топливом. Понятно, откуда у них электричество.
      Если прикинуть, услуги Любовь Александровны пользуются популярностью. Это же сколько денег нужно, чтоб купить такое.
      В своей прошлой жизни я сталкивался с "проблемами ЖКХ" в таких городках и поселках. Местные власти стремятся не брать их на баланс, потому что живут в таких местах две-три семьи, а денежные расходы как на целый поселок. Так что приобрести такой генератор можно только на свои деньги.
      Приступаем к работе. Часа два я таскал уголь, стараясь сильно не испачкаться в пыли и крошке. Все это время Вова сидел на улице, улыбался и разглядывал окрестности.
      - Ну че, сколько?
      - Чего сколько?
      - Сколько насчитал ворон?
      - Да роты две, военные же вороны...
      - Ладно, пошли в дом, темнеет уже.
      И мы с ним пошли-покатились обратно.
      На кухне за столом сидит старик - ужинает, Любовь Александровна суетится около раковины (если отопление по трубам, то почему бы и водопровод с канализацией не сделать?), Вовина мама сидит на том же месте, что и раньше, плачет. Если не плачет, то так же закрывает лицо руками, а зачем это делать просто так, если не плакать?
      - Парень, у тебя деньги есть?, - спрашивает у меня, оглянувшись, Любовь Александровна.
      Странный вопрос. Я же лицо официальное. Как бы. Документов я никому не показывал (да их и нет), но все местные находятся здесь на тех же основаниях, что и я. То есть без оснований.
      - Ну да, а что? Кстати, меня зовут...
      - Неважно.
      Неловкая ситуация. Лучше бы они меня начали расспрашивать о том, зачем я приехал и что собираюсь делать. А так я просто торчу посреди кухни и не знаю, куда себя деть.
      - Иди спать. Я тебе там матрас бросила.
      Хоть бы покушать предложили. Есть-то не хочется, но хотя бы формально...
      Но кто их знает, экстрасенсов этих. Вдруг она прочитала мои мысли и знает обо мне все?
      Ухожу в свою комнату-пенал, и не раздеваясь заваливаюсь на хозяйский матрас. Ни помыться, ни поесть. Что за место?
      Петр Александрович, направляя меня сюда, говорил мне, что на местных внимания можно не обращать. Ну а как не обращать, если жить можно только у них? Хочешь - не хочешь, а общаться нужно. Ладно, с утра разберемся...
      ...
      - Эй, вставай!
      Разбудили меня раньше, чем наступило утро. Надо мной склонилась старуха. В руке свеча, в огромном пространстве комнаты - темнота.
      - Вставай, ты здесь разлегся, проехать мешаешь!
      Проехать? Старуха по ночам катает по дому на мотоцикле?
      Глаза, ослепленные при пробуждении свечой, привыкли к темноте. Нет, все проще. Лежа, я мешал проехать Вове на коляске. А куда?
      Вова сидит на инвалидном кресле в одних трусах. Ноги у него есть - тонкие палочки, не ноги. Толкает кресло его мать. Опять плачущая, причем. Старик здесь же. Он проходит прямо по моему матрасу - куда? - к той двери в углу комнаты... Зачем? Они собираются вывезти Вову на мороз? В этом суть лечения?
      Старик гремит ключами, открывает дверь. Вовина мать падает на пол и начинает рыдать вслух. Так что на улицу Вову вывозит старик.
      - И ты иди.., - это Любовь Александровна - мне.
      - Зачем?
      Молча смотрит на меня. Потом начинает рыться в карманах телогрейки. Достает несколько сотовых телефонов.
      - Здесь нет сотовой связи, - в прострации говорю я, наблюдая как она перебирает аппараты, пытаясь включить их. Большинство разряжены. Один удается включить.
      - Говори, - протягивает мне трубку.
      Это наверно экстрасенсорный трюк, сейчас меня на деньги разводить будут. Ну, посмотрим. Прикладываю телефон к уху.
      - Алло?
      Молчание.
      - Папа?, - шепот. Это шепот моего сына. Слава Богу, он жив. И не превратился в мясной овощ.
      Старуха вырывает у меня телефон. Это неважно. Слезы катятся по моим щекам. Стена в моем сознании отступает.
      Несколько дней назад мы с сыном возвращались в город от моей матери. Я был пьяным. В деревне Стрелковая Падь машину занесло на снежной прошлепине на дороге; мы врезалась в столб. С момента аварии и до этой минуты я не знал, жив сын или нет.
      - Иди.
      - Куда?
      Старуха молчит, раздраженно жуя губы.
      - Как зовут твоего сына?
      - Александр.
      - Как звали твоего отца?
      - Александр.
      - Как зовут тебя?
      - Петр...
      - Иди.
      - Зачем?
      Старуха опять роется в карманах. Теперь достает зеркало. Стаскивает с меня шапку.
      - Смотри, - сует зеркало мне и подносит свечу так, чтобы мне было видно.
      И что?
      В зеркале отражается мое лицо. Только у меня нет скальпа; все волосы содраны, лоб и темя - неопределенно-кровавое месиво.
      Стена рушится.
      Во время аварии меня выбросило из машины. Я пришел в себя, встал, увидел, что сына грузят в "скорую" и увозят... Вытер лицо снегом, нашел среди разбросанных вещей шапку и пошел. Дошел до города - до больницы и узнал, что Саня в реанимации. Я не мог находится в городе долго - законы жизни и смерти призывали меня в путь. И заканчивается мой путь здесь - на переправе для мертвецов, задержавшихся на этом свете. Или начинается.
      Да, пора мне идти.
      - Разденься до трусов. Нам твои вещи пригодятся.
      Раздеваюсь. Перешагиваю, через трясущуюся в истерике Вовина мать. И выхожу в черную дверь. Где меня встречают стрельцы в красных кафтанах. А в руках у них револьверы...

    30


    Гошкович П.С. То ли про баб, то ли про машины     "Новелла" Проза


       Что осталось в саниной памяти о том вечере? Сперва он помнил всё отчётливо, каждую деталь, да и рассказывать в первые дни об аварии пришлось раз тридцать, если не больше: коллеги, друзья, клиенты слушали очень внимательно, где надо сочувственно качали головами, вздыхали и охали, успокаивали, интересовались самочувствием. Полгода спустя те события словно подёрнулись белой дымкой. Уже не вызывая выброса адреналина в кровь, вместо связанного воспоминания мозг рисовал перед глазами набор картинок, словно это было чужое воспоминание, не его.
       Сначала тёмный мокрый асфальт, полосатый от света встречных легковушек, и мелькнувшая мысль "Надо фары протереть", затем - два круга света, приближающиеся с головокружительной скоростью. Прежде чем нажать педаль тормоза до упора, Саня на автомате перевёл ручку переключения скоростей в нейтральное положение, возможно зря, нужно было просто что есть силы давить на тормоз, да только тело всё проделало само. Машина лишь слегка замедлила движение и две секунды спустя Саня, моргая, отряхивал голову от осколков лобового стекла. Потом вроде бы подоспевшие таксисты, что пили кофе у киоска, спрашивали Саню и Веронику, как они себя чувствуют, не поранилась ли девочка - верина дочь. Вопили пассажирки маршрутки, оставшейся, как и санина "Приора", без передка. Курил в ожидании гаишников водитель маршрутки, в котором Саня потом узнал дядю Валеру, соседа по улице ("Поворачивал налево, и не заметил", - пояснил он на суде). Поездка к наркологу, оформление документов - это стёрлось из памяти без возврата. Осталась только грустная улыбка инспектора, журившего Саню за непристёгнутый ремень.
       "Приору" отбуксировали Сане во двор, на Ясную поляну, эдакую географическую задницу нашего города. Там, возле кустов малины она должна была дожидаться ремонта. Узнав сумму, необходимую на восстановление, Саня впал в уныние: машина была его кормильцем. Да и на Ясную Поляну без автомобиля попробуй доберись - две пересадки в полных маршрутках, а потом пятнадцать минут пешком по частному сектору.
       Пацаны из отдела, конечно, помогали, подвозили Веронику с Саней домой из офиса, а Макс по вторникам катал потерпевшего на своём Москвиче (совпадали районы). Но всё остальное время Саня был вынужден обрабатывать территорию пешком, и это не могло не отразиться на продажах. Павел Соломонович, супервайзер, смотрел холодно, иногда прохаживался по саниным плохим показателям на собраниях, часто интересовался, когда будет выплачена страховка.
       О страховке, пожалуй, надо сказать отдельно. Кто сталкивался с проблемой забора своих, я подчёркиваю, своих денег у страховой компании, тот в курсе. Тут, как говорится, всё было хуже некуда. Ясноглазые девушки-блондинки ("младший администратор" - неизменно было написано на бейджиках) сменялись с периодичностью в две недели. Посаженные за единственный стол в утлом кабинетике страховой компании, они одна за одной выполняли одинаковые действия, словно некий ритуал. Внимательно выслушивали суть претензии, долго клацали клавишами и пялились в монитор, давали невнятные ответы: "Денег нет", "Вы в очереди на перечисление", "Я тут новенькая и не владею ситуацией", "Вам надо созвониться с главным офисом" и самое частое - "Попробуйте зайти завтра".
       Даже грубость не помогала.
       В главный же офис можно было обращаться только по телефону, и стоит ли говорить, что результат был нулевой?
       Себя Саня успокаивал тем, что все остались живы и целы, всё могло быть куда хуже. О, эти слова друзья и коллеги слышали от него постоянно, а что ещё ему оставалось говорить?
       Пока же месяц шёл за месяцем, план продаж Саня не делал, зарплата, к этому самому плану привязанная, не радовала, но и побираться тоже не приходилось. Дело в том, что даже когда денег меньше, чем нужно, прожить и даже жить можно - нужно просто тщательнее контролировать, на что уходят деньги. Вероника-то работала и зарабатывала, как и раньше, да и Саня суетился, искал варианты. Два раза, ещё до начала лета, он предлагал пошабашить, я не отказывался. Разбирали дома, кирпичи продавали.
       В начале июня мы ещё успели съездить в Архангельск на концерт "Алисы", а потом начался волейбольный сезон, я надолго уехал из родного города, и потерял Саню из виду. Конечно же, мы созванивались, но каждый такой разговор был пустой болтовнёй "Как-дела-нормально". Встретились мы только в конце сентября.
       Всё это время моему другу приходилось туже некуда. Небывалая жара этого лета сказалась на всех дистрибуторских компаниях, реализующих кондитерку: ну кто станет покупать шоколадные конфеты, потёкшие, мягкие, словно горячий пластилин? Или те же пряники - их обычно берут к чаю, однако в знойный летний день чай - последний из напитков, приходящих на ум.
       Павел Соломоныч выезжал на территорию то к одному подчинённому, то к другому, дабы не провалить план по отделу, да только не помогало это. Продажи упали колоссально у всех пацанов, у Сани же - в первую очередь.
       Но это не всё. На озере Каменном у саниных родителей дача; за четыре проведённых за рулём года не было ни одного летнего выходного, который Саня провёл бы в городе - озеро и только озеро. Без машины, само собой, ни о каком Каменном не могло идти и разговора. Кто считает, что это - мелочь и она не может вогнать человека в депрессию, просто попробуйте лишить себя чего-нибудь позитивного, привычного, без чего жизнь кажется не такой яркой.
       В тревогах и боях со страховщиками, прошло это знойное лето.
       Итак, значит, встретились мы. А дело было в центре города в выходной. Ну, как водится, руки друг другу стиснули, по спинам похлопали. Саня закурил. Долго меня расспрашивал, как успехи. Да какие успехи? Парный волейбол - моя страсть ещё со школы. Сейчас преподаю пару дисциплин в Академии, но форму не теряю, и как только тепло становится - мы с напарником отправляемся в путь. По всей России ездим, где играем, где болеем, девчонки опять же... Не успел я к расспросам перейти, как он говорит:
       - Завтра я шашлычок запланировал, ну, дома у себя. Будут пацаны с работы с жёнами. У тебя ведь планов нет на завтра? - с нажимом так.
       - Есть, - говорю, но улыбаюсь, потому что на самом деле завтра свободен.
       - Приезжай, очень прошу, надо. Не, ну что это за дела - сколько мы не виделись, а ты - "планы есть". Даже знаешь что? Останешься у нас, ладно? Только салатик возьми с собой какой-нибудь, там все с чем-то приедут, а с меня мясо и выпивка.
       Договорились. Поболтали ещё немного, затем разбежались. Я, честно говоря, сразу подумал, что что-то нехорошее случилось, уж больно загадочным казался Саня, будто гложет его что изнутри, а выдавать пока не хочет. И в гости звал - словно о помощи просил.
       Назавтра к назначенному времени я был у саниных зелёных ворот. Вероника, которую я своим приходом явно оторвал от готовки, одарила меня кратким поцелуем в щёку, ловко принимая из рук в руки кастрюлю, и кивнула на огород:
       - Саша там.
       Вероника - младший бухгалтер и логист у них на фирме. Саня подсуетился, чтобы её взяли на работу; кому надо - проставился, главбухше пасть заткнул, она Веру брать не хотела, видать, свой кто-то на примете был (теперь вроде дружат).
       Это я их познакомил, хотя, в общем-то, настолько случайно и нелепо, что не поверил бы, что такое бывает. Мы с ней разговорились в поезде, случайные попутчики, не более, а потом оказались в одном автобусе. Саня меня тогда встречал, поулыбался ей, каких-то весёлых глупостей наговорил, а на прощанье взял номерок, ну и завертелось...
       Вера на четыре года младше нас. Светлые волосы, хрупкое телосложение, на голову ниже Сани. Ещё не расписаны, да и в планах вроде пока нет. Она тогда локтем о торпеду сильно ударилась, когда Саня в аварию попал.
       Машины на старом месте не было. Только несколько масляных лужиц да бампер в кустах малины говорили о том, что когда-то на этом месте был автомобиль. Саня обнаружился рядом, между малиной и огородом. Дрова в мангале никак не хотели заниматься, и он возился с бумагой и спичками.
       - Продал! - ответил Саня на мой незаданный вопрос. - Какой-то тип забрал. Денег много не отвалил, естественно, но, с другой стороны, там же от передка ничего живого не осталось, помнишь?
       - Конечно, и теперь я понимаю, по какому поводу мы сегодня собираемся, - ответил я, оживляя в памяти радиатор, согнутый, как лист картона, и капот, залезший на треснувшее от удара головой стекло. Да и движок... и крылья...
       - Он скорее всего машину оживлять будет, - говорил Саня, - Соберёт, отшлифует, и впарит какому-нибудь бедолаге. А то, что она поведённая уже... Короче, сразу этого можно и не заметить. Иди, поможешь мне с огнём.
       ...Вечер удался. Разместились за столом, выпили, поговорили, отдали должное шашлыку. Телек за моей спиной для фона включили на какой-то попсовый музыкальный канал. Ребята постоянно выходили из дома покурить, я их поддерживать не стал. Всех, кто собрался здесь сегодня, я хорошо знал - так получилось, что на саниной фирме я за своего. Выпито было немало, рассказывали смешные случаи, спорили, но разговор, слава богу, не перешёл на повышенные тона, хоть Макс у нас и любитель покричать. Далеко за полночь Саня вытащил лото, и ещё полчаса вся компания играла в эту настольную игру. Разъезжались не спеша, такси в эту глухомань добирались медленно. Последние визитёры уехали в полтретьего ночи. Я остался.
       - Давай помогу, - обратился я к Веронике, видя, что та начала убирать со стола.
       - Не надо, - остановил меня Саня, и повернулся к Вере, - Солнышко, ты иди спи, а мы тут ещё посидим, выпьем.
       Я поднял брови, выразительно глядя на друга. В течение вечера он не пропустил ни одного тоста, и, хотя на ногах стоял крепко, свою норму явно выбрал.
       Веронику, утомившуюся уже к середине застолья, дважды просить было не надо: пожелав нам не напиваться, она скрылась в недрах дома.
       Присели за стол, помолчали.
       - Русик, - обратился ко мне Саня вполголоса, - Давай выпьем. Мне надо, чтобы ты со мной выпил.
       Обычно много я не пью. Вот и сегодня поддержал компанию максимум три раза. Но у Сани в глазах я увидел такую грусть, что не смог отказать. Выпили, закусили.
       - Что-то случилось? - стараясь попасть в тон другу, спросил я.
       - Случилось. Вернее, случилась. Скажи, Рыжик не всплывала?
       Я замялся.
       - Иногда пишет мне на электронную почту. Я ей не отвечаю, - сказал я.
       - Что пишет? Спрашивает о чём?
       Я дёрнул плечом, поморщился. Ни о чём, дескать, пустое.
       - Знаешь, она ведь звонила мне после аварии, - Саня наполнил наши рюмки, а когда мы выпили, наполнил их снова.
       Рыжик... Что сказать по поводу этой женщины? Если кто-либо мог заставить мою совесть жалить меня (особенно в минуты, когда полагается испытывать душевное спокойствие), то это она. Именно перед Рыжиком я чувствовал себя виноватым до тошноты, до ненависти к самому себе.
       Мало того, что я способствовал знакомству Сани и Веры, мало того, что я стал молчаливым соучастником их связи, оставляя им ключи от своей квартиры, я ещё и стал свидетелем отвратительнейшей сцены, когда Саня объявил Рыжику, что бросает её. Слёзы, истерика, все дела... Короче, лучше бы меня там не было.
       С Алиной он жил года три, может, чуть меньше. Шатенкой я её не видел, нас представили друг другу, когда волосы Алины уже были выкрашены в тёмный цвет, но она так любила, чтобы её называли Рыжиком, старым школьным прозвищем... Короче, по имени ни я, ни даже Саня её почти не звали.
       - Звонила? - я подался вперёд. - Она знала?
       - Знала. Спросила, как моё здоровье. Спокойно ли сплю.
       От этих слов у меня пересохло в горле:
       - Так кто же ей..?
       - А не знаю. Возможно, никто.
       Я задумался. Да как же "никто"? Хотя...
       После разрыва Рыжик вернулась в свой город, за сто километров от Сани, вернулась отстраивать свою жизнь заново. Её родители с самого начала были против того, чтобы Рыжик бросала институт и переезжала к Сане. Но он сказал тогда твёрдо: или я, или общежитие. Ревновал сильно. И Рыжик оставила образование, и полетела на крыльях страсти к своему любимому и единственному мужчине. За всё время я ни разу не видел, чтобы она смотрела на него обиженно или сердито - только с обожанием. И ни разу до того тяжёлого разговора не упрекнула его, что вместо того, чтобы изучать психологию, она работает нянечкой в детском саду.
       Из нашего города Рыжик уезжала, обрывая все контакты, разрывая отношения с подругами и друзьями, со всем, что могло ей напомнить о трёх годах своей жизни, выброшенных в мусорную корзину.
       - Да нет, кто-то же должен был ей сказать... - я осёкся. - А когда именно она позвонила?
       Саня молча поднял стопку. Осушив свою, я почувствовал, что голова идёт кругом, но не столько от спиртного, сколько от того, что сейчас произнесёт Саня. И мои опасения подтвердились.
       - Сразу же. Вернее, когда я из наркологии ехал, с гаишниками. Я тогда даже тебе отзвониться не успел. Слышал бы ты её голос... Такое ощущение, что не просто знала, а... В общем, послал я её, трубку бросил. Думал, будет ещё звонить, но нет. Вот уже почти полгода с аварии, и - не звонит.
       - Ты... - я замялся, не зная, стоит ли развивать эту тему, а если стоит, то в подобных вещах я абсолютно не подкован, слышал, конечно, всякое, как и любой из нас, но абсолютно не в теме, - ты ничего не находил? Ну, там, в одежде, в подушках? Иголки или там земля в платочке?
       - Не находил. Хотя, когда в мае-месяце заболел простатитом, а потом ещё и геморрой вскочил, впервые в жизни... Я тоже подумал это. Перетрусил все подушки, одежду ощупал. Нету ничего. Во-об-ще. Попутно фотки её спалил.
       Я слушал во все уши. Уж кто-кто, а Саня во всякое колдовство не верил никогда в жизни. Когда по малолетству при нём заходили подобные разговоры, зубоскалил и высмеивал тех, кто всерьёз обсуждал эти сплетни. С религией у Сани тоже как-то... никак. Креститься-то, может, и умеет, но молитвы сто процентов не знает.
       - Верка тоже думает, что что-то такое происходит. И тоже думает на Рыжика. Но она не всё знает. Ещё недавно я был уверен, что Рыжик... как сказать... ну, делает что-то. Потому что продаж не было совсем, подавленность какая-то, да и у Льва на складе чуть беда не случилась.
       Лев - наш общий друг - директор крохотной фирмочки по перепродаже кровельных материалов, металлочерепицы и водостоков. Грузчиков нет, вот и приглашает иногда друзей разгрузить машину листового металла, даёт денег. За полдня работы вымотаешься, как чёрт, но расчёт наличкой и сразу.
       - Мы сняли три листа восьмиметровых, - продолжал Саня, - Я взялся с торца, пацаны должны были по двое с боков взять. С машины подавали, я внизу принимал. И, прикинь, листы соскальзывают, и - на меня. Не успел бы нырнуть под них - разрезало бы напополам. А так только кожу с рук свёз, ну и не заплатили ничего нам за тот раз. Лев ещё и в минусах остался - там верхний лист покорёжило.
       Саня открыл форточку, закурил, продолжил:
       - Представляешь, я к бабке пошёл. У самого денег нету, а я ей понёс. Нет, говорит, на тебе никакой порчи, а Алина твоя тебя уже забыла. Я - к другой. То же говорит. Говорит, не страдай фигнёй, занимайся делами, жизнь сама наладится. А ещё говорит, иди в церкву. Может, я бы и ещё куда пошёл, но вышел на меня этот тип, что машины скупает. Не знаю, кто его на меня навёл, он сам меня нашёл, отговорил восстанавливать. Я теперь, когда страховки дождусь, сделаю с неё первый взнос за новую машину. В кредит возьму. И три дня назад продал я свою карету. Увезли её на эвакуаторе, не знаю, куда, и знать не хочу. Веришь - когда этого металлолома во дворе не стало, я аж вздохнул свободно. Да и с деньгами сейчас поинтересней. Так что всё налаживается. Выпьем?
       - Выпьем, - проговорил я, переваривая услышанное.
       Помолчали. Потом Саня сказал:
       - Давай только к этому разговору больше не возвращаться, хорошо? Я тебе рассказал всякое, ты послушал, и всё. Мне стало легче, и за это спасибо. Не было никакого разговора. Идёт? - дождавшись моего кивка, потянулся, - Ну а теперь - спать. Вечер выдался долгим, мероприятие затянулось, а завтра будет новый день.
       Мой друг снова превращался в весельчака и балагура, улыбался мне, словно предлагая счесть всё вышесказанное милой шуткой. Однако его желанию не суждено было осуществиться. Поднимаясь из-за стола, я не выдержал и спросил:
       - А бампер зачем оставил? На память?
       Саня разом посуровел:
       - Какой бампер? Нет. Машину вместе с бампером увезли.
       - У тебя в малине бампер лежит. С "Приоры". Что я, твой бампер не узнаю?
       Саня смотрел на меня довольно долго и совсем не дружелюбно. Потом потянулся за сигаретами:
       - А ну, пойдём, покажешь, где ты, как тебе кажется, - пауза, - видел бампер.
       Подсвечивая мобильниками, мы обогнули дом. Я раздвинул стебли малиновых кустов, кивнул головой:
       - Вот.
       Сначала Саня докурил сигарету, глядя на находку в тусклом свете телефона. И только затем поднял бампер, осмотрел.
       - Мы утром убирали во дворе, - сипло произнёс он, - Этого здесь не было, клянусь. Я сам подмёл все дорожки, и уж что-что, но это я бы заметил.
       Я посветил Сане в лицо.
       - Ты не врёшь? - спросил я, уже зная правду. Шок на лице моего друга детства был неподдельным.
       - Нет, - совсем тихо.
       - А пятен днём тоже не было?
       - Каких?
       - Наверно, с коробки накапало. Где-то здесь...
       Ещё несколько минут ушло на разглядывание чёрных пятен трансмиссионного масла. В свете мобильных фонариков чёрная поверхность лужиц ярко блестела на серых бетонных плитах.
       На мои вопросы Саня отвечал односложно, обсуждать находки явно не хотел. Видимо, придя к некоему решению, решительно отверг мои попытки построить хоть какие-нибудь гипотезы.
       - Всё! Спать, спать и ещё раз спать! Обсудим всё завтра.
       К дому шли молча, так же молча убрали со стола, потом я наощупь двинулся в зал, где для меня был разложен диван. Саня остался на кухне покурить. Как ни странно, уснул я сразу.
       Но и наутро разговора не получилось. Саня "вспомнил", что бампер действительно отлетел, когда автомобиль грузили на эвакуатор три дня назад. И, да, коробка тоже была повреждена, и масло могло вытечь, всё так. Посоветовав не забивать голову чертовщиной, Саня быстро и аккуратно выпроводил меня.
       Не могу сказать, что я не пытался снова завести разговор на эту тему. Да вот только Саня все эти попытки пресекал на корню. Да и видеться мы стали реже. Чем ближе Новый Год, тем больше у кондитеров работы, да и я без дела не сидел. Жизнь закрутилась -завертелась, нашлись другие, гораздо более важные, проблемы, требующие моего обдумывания, и этот случай... не забылся, нет, а отошёл на задний план.
       Где-то через месяц после того вечера я позвонил Веронике, уж не помню по какому поводу, и именно она порадовала меня счастливой новостью - страховщики зашевелились! Нет, не сами, конечно же. Саня устал выслушивать пустые обещания, и обратился к юристу. Этот человек решил проблему, не покидая своего кабинета. Всего два телефонных звонка с разрывом в несколько часов - и Сане сообщили, что подошла его очередь на перечисление. Рассказ обо всём этом Вера закончила словами:
       - Прикинь, скоро новую машину брать будем, а Саша до сих пор от старой запчасти находит!
       Я похолодел. Стараясь говорить спокойно, словно о чём-то незначительном, спросил:
       - А где он их находит?
       - Да в малине, где она всё лето простояла...
       ...И снова Саня ушёл от разговора. Стараясь гнать мысли о чертовщине, я убеждал себя, что тогда произошло колоссальное недоразумение: мы оба выпили, Саня - почти набрался, я - намного меньше, но мне и этого достаточно. Скорее всего, так и было - бампер отвалился сам по себе, да и болтики-гровера могли пооставаться вокруг, отвалиться, закатиться и ржаветь себе потихоньку. И веря, и не веря этим доводам, но склоняясь к рациональным ответам, я заставил себя просто не думать о живых машинах-монстрах а-ля Стивен Кинг, ибо от таких размышлений - один шаг до вдумчивых бесед с психиатром.
       А потом стало не до того - все остальные горести и радости оказались забыты, ведь новенький красный "Фиат Добло" поселился у Сани во дворе, под навесом возле малиновых кустов! Кредит, этот бич нашего времени, был, само собой, жутко невыгодным, около шестидесяти процентов от стоимости автомобиля составляла переплата за пять лет, но когда железный конь - твой кормилец, а кредит - меньшее из зол, выбирать особо не приходится. Пытались мы, честно, убедить Саню остановиться на более дешёвом варианте, но не преуспели.
       Эту машину на семейном совете было решено освятить.
       В церковь Саня взял меня. Как водится, заплатили батюшке денег, он велел открыть всё, что открывается, в том числе и бардачок, окропил авто святой водой, почитал молитвы. Заодно Саня купил крохотную иконку-триптих и огромный, с ладонь величиной, толстый деревянный крест на шнурке. Прежде, чем трогаться в обратный путь, Саня повесил этот крест на зеркало заднего вида, затянув шнурок посильнее, чтобы реликвия не раскачивалась.
       Тронулись. По первому снежку ехали не спеша, болтали ни о чём. На Саню было приятно смотреть: мечтательная улыбка по-настоящему счастливого человека сделала его лицо другим, одухотворённым, что ли. Это выражение я не наблюдал у своего друга около полугода, и как же приятно было видеть его сейчас!
       - Ну чо, навалить? - Саня кивком указал на магнитофон.
       - Давай "Трассу Е-95", - оживился я.
       - Включай.
       Потянувшись к бардачку за диском, я бросил взгляд на крест. Именно в этот момент он безо всякой причины треснул по диагонали, в самом широком месте. Раздался звук, словно ломали толстую сухую ветку. Нижняя половина креста упала моему другу под ноги. С отвисшей челюстью я посмотрел на Саню. Он смотрел на меня.
       А за окном лёгкий снежок укрывал ветви деревьев, да ветер гнал по проезжей части позёмку. Зиму в этом году обещали суровую.

    31


    Градов И. Кладбищенский смотритель     "Рассказ" Фантастика

    
    		
    		
    		

    32


    Грошев-Дворкин Е.Н. Исландская Сага     "Рассказ" Проза, Приключения, Мистика

      
      
       День, такой мучительный, клонился к вечеру.
      Я сидел в глубоком кресле у открытой двери балкона и предавался ничегонеделанью. Это было самое правильное для меня после всех тех внутренних переживаний, которые так драматично ворвались в мою жизнь с самого утра.
       Проснувшись утром, я ощутил тревогу, причин для которой, вроде бы, не должно быть. Но ещё из далёкой юности это чувство мне было знакомо. Оно было предшественником события в жизни, которого хотелось бы избежать и которое наваливалось как Рок, как действо. Противостоять этому действу было не возможно.
       Уже потом, когда всё становилось по своим местам, и жизнь вписывалась в обычные, для меня, рамки, я, оглядываясь назад, пробовал понять - почему такое происходит. Ответа я не находил и поэтому всегда чувствовал себя обречённым на испытания уготовленные Всевышним.
       Но день такой паскудный заканчивался. И надежда на то, что вместе с утопающим в Финском заливе солнцем уйдут и мои тревоги, вселялась в меня. Тревоги, с которыми мне уже не к кому было пойти. Если только позвонить Татьяне?
      
       Татьяна, эта женщина, которая очаровала меня своей загадочностью, оказалась обыкновенной фанаткой литературного мастерства. Она не могла дня прожить без общения с себе подобными. Ей нужны были встречи, беспричинные споры за "круглым столом", общение с бомондом к которому я был равнодушен. В литературной деятельности меня больше устраивало затворничество.
       Но иногда это затворничество пресыщало меня. Хотелось развеется, перекинуться с кем-то парой слов, пройтись по улице с новым для меня человеком. Вот поэтому я и позвонил ей в полдень, когда одиночество и внутренняя тревога уже совсем сжало душу клещами. Я безоговорочно согласился пойти с ней на семинар в университет. Но ничего хорошего от семинара не ожидал. И мои "ни чего хорошего" оправдались. На семинаре она встретила Удонтия Мишию, который сразу предъявил на неё права. Мне ничего не оставалось делать, как уйти в свою, ни кому не принадлежащую, жизнь.
      
       Вечер всё больше и больше вползал в город. Солнце прощалось со мной своими последними лучами. Я готов был уже расслабиться, как вдруг... Звонок в дверь вывел меня из забытья. Вздрогнув подошёл к двери: - 'Кто бы это мог быть'. Я никого не ждал.
       Не утруждая себя подглядыванием в "глазок" щёлкнул задвижкой. На пороге стояла Татьяна. Сделав вид, что нисколько не удивился, распахнул дверь и приглашающе махнул рукой: - Заходи.
       - Можешь не переобуваться, - сказал я ей, лишь только она ступила в коридор. - Чай? Кофе? Коньяк? Виски?... А может ты голодна? Могу предложить бекон с яичницей.
       - Ничего не надо. Я по делу. Куда можно пройти?
       - Проходи в комнату. Не на кухню же тебя тащить.
       Удивительно тихой походкой, наполненной грациозностью королевы, Татьяна прошла и уже без приглашения расположилась в моём кресле.
       - А у тебя тут славненько. Но как-то одиноко и прохладно. Сразу чувствуется мужское жилище.
       - Какое у тебя ко мне дело? И чем я могу тебе помочь?
       - Не дерзи. Я конечно и думать не могла, что ты такой ревнивый, но даю тебе честное слово - с Мишией у меня ни чего не было и быть не может. Это мужчина далеко не для моих потребностей.
       - А ты подбираешь мужиков по потребностям?
       - Не только я, а все женщины делают так. Если женщина способна обойтись без мужчины, то она и не заморачивается. Привести в дом мужика, это всё равно, что привести в дом коня. Работать он, может быть, и будет, но вони от него... Не приведи Господь. И потом его надо всё время кормить. А перенести такое может не всякая женщина желающая оставаться женщиной всю жизнь.
       - С этим всё ясно. Теперь ближе к телу.
       - У тебя яхта на ходу? Не хотел бы ты прогуляться "по морям, по волнам"? - Лето в самом разгаре. Штормов на Балтике не предвидится. Рванём в Исландию?
       - И что мы там будем делать?
       - Меня пригласили посетить этот удивительный край с познавательными целями. Хорхе Луис дон Каэтан пригласил. Ты не пошёл на семинар, но это приглашение и тебя касается.
       - И Удонтия Мишия тоже?
       - Ах, оставь. Давай больше не возвращаться к этому человеку. Не вынуждай меня говорить банальности, что он, на море, и мизинца твоего не стоит. Так что ты скажешь на моё предложение?
       Прогуляться с такой очаровательной женщиной на яхте было бы заманчиво. Уж я бы вывернул её наизнанку и познал всю сущность её загадочности. Но нужно ли это мне. Женщина, потерявшая ореол загадочности, превращается в обыкновенную бабу. А именно бабское в женщинах и противно. Мне же так не хотелось расставаться с Татьяной. Разгадать её и потерять? Но видно это судьба. Значит не зря Рок сегодняшнего дня пришёл ко мне. Надо ехать.
      
       По моим подсчётам, нашего плавания осталось совсем немного. Справа, в туманной дымке, маячили огни норвежского порта. Ещё поднимемся чуть мористей и можно будет уходить на Запад. А там Гольфстрим и правильно выверенный галс домчат нас до островов Исландии.
       - Где вы договорились встретиться со своим доном? - спросил я у Татьяны, которая все эти дни перечитывала какие-то рукописи на непонятном для меня языке.
       - Он живёт в пригороде Рейкьявика. Доберёмся до стольного града, и я ему позвоню. Он нас встретит.
       - Сам, или посыльного пришлёт? Ему же "в обед сто лет" исполнится, - сказал я с подначкой.
       - Ой-ой, какие мы из себя молодые. Ты в свой-то паспорт загляни. По тебе уже давно кладбищенский сторож тоскует.
       - Этот сторож меня устанет ждать. Мы ещё повоюем. Ты не смотри, что у меня грудь впалая, зато спина колесом.
       - Вот именно, что колесом. Ты которые сутки от штурвала оторваться не можешь. Тебя же перекорёжило всего над компАсом. Прибавь лучше ходу, капитан. А то мне уже надоело за борт писать. Да и помыться не мешает. Я, кажется, уже провоняла солёными ветрами и водорослями.
       - По моим штурманским прикидкам, нам пути осталось не более суток. Минут через сорок берём круто West и считай, что мы на месте. До острова останется совсем немного - часов двадцать ходу. Потерпи, немного осталось.
       - Твои бы слова да Одину в уши. Ладно, рули давай...
      
       Шквал налетел неожиданно.
       Ветер сник, паруса обвисли и, прежде чем я успел что-то сообразить, ураганный ветер поддал яхте в зад. Кто-то толканул её рывком и тут же, громоподобным выстрелом, разорвало грот, оставив на реях рваные ошмётки. Яхта, влекомая одним стакселем, неслась, как полоумная, зарываясь в попутные волны.
       - Танька, быстро на штурвал, - крикнул я в кокпит.
       Та, ещё ни чего не понимая, таращилась на меня сквозь свои лягушачьи очки.
       - Быстро! - кому говорю. Сейчас стаксель сорвёт - тогда хана.
       Татьяна поднялась с диванчика, стараясь за что-нибудь ухватиться, и сделала шаг, ещё шаг... Яхту подкинуло на очередной волне, Татьяна взлетела, как космонавт, между палубой и переборкой и рухнула на четвереньки. Оставалось только надеяться на её Одина и на прочность последнего у нас паруса. Отпустить штурвал было нельзя. Яхту бы мгновенно развернуло бортом - а это смерть.
       Я с ужасом глядел на стаксель,мысленно молясь всем богам на свете. И тут кто-то ухватился за мою ногу. Это была Татьяна. Она каким-то образом сумела ползком добраться до меня и силилась подняться. Обхватил её за грудь, помог встать ей на ноги, положив тонкие ручонки на штурвал.
       - Держи так и не давай яхте развернуться. Сейчас от тебя всё зависит, - прокричал я ей в ухо.
       Выбросившись на крышу кокпита, ухватившись за такелаж, по пластунски стал пробираться к парусу. Необходимо было "взять рифы" и уменьшить его площадь. Стаксель звенел и готов был в любую минуту разлететься на куски.
       В тот момент, когда я, ухватившись за мачту, поднялся на колени, раздался оглушительный выстрел и паруса не стало. Я шлёпнулся на задницу, не в силах поверить в случившееся. Ещё через мгновение сознание вернулось ко мне и первое, что оно подсказало, что ветер стих. А море, безбрежно окружавшее нас, было спокойно как удовлетворённая женщина.
      
       - Дешёвка твой Один, - сказал я Татьяне вернувшись на место. - Это надо же такую подлянку с нами сыграть.
       - И что теперь делать? - Татьяна смотрела на меня, не осознавая всей трагичности нашего положения.
       - Что делать, что делать?... Не знаю что делать. Если верить твоим викингам, то надо жертву Одину принести. А у меня кроме тебя никого нет. Есть пара блоков сигарет, но, думаю, его это не устроит.
       Я хоть и шутил, но положение было патовое. Что-то действительно надо было предпринимать.
       - Ты юбку, которой передо мной хвасталась, взяла с собой7
       - Взяла. А что?
       - Доставай. Будем парус из неё мастрячить.
       - А получится?
       - Не задавай вопросов. Что-то, но делать надо. Доставай.
      
       Только на трети сутки на горизонте замаячила кромка берега.
       Ещё через полдня мы, лавируя между рифами, вошли в тихую бухточку с песчаным бережком и отвесными скалами по периметру.
       Выбрались на берег, зацепили яхту за прибрежный валун. Огляделись.
       - И это куда же твой Один нас затащил? Что дальше-то будем делать? Есть предложения?
       - Если честно, то у меня предложений нет, - ответила Татьяна. - А у тебя?
       - Ты мечтала пописать на бережке. Вот и пописай. А я пойду, гляну вокруг.
       - Не оставляй меня одну. Я с тобой хочу.
       - А как же исполнение твоего желания?
       - Расхотела. Хочу только чтобы ты был рядом.
       - Ну, от меня проку мало. Я и сам ещё не знаю что предпринять.
       - А мы сейчас пойдём, прогуляемся, и ты что-нибудь придумаешь.
       - А если твой Удонтий опять заявится?
       - Не смей мне о нём напоминать. Здесь, на острове, о нём слышать не хочу. Мне кроме тебя никого не надо.
       - Кроме меня? Это пока ты до своего дома не добралась? Ладно, пошли.
      
       Пещера в юго-восточном уступе скального отрога была, как будто, сделана по заказу. Аккуратно очерченное чёрное пятно выделялось на сверкающем солнцем кварце гранитного массива. Подойдя ближе, мы увидели на песке явные следы человеческих ног и лап какого-то крупного животного. Невольный страх перед неизвестностью навалился на меня, и я замедлил шаг. Заметив мою нерешительность, Татьяна хмыкнула про себя и подошла к входу. Из пещеры раздалось утробное ворчание и показалось тело огромной, чуть ли не с телёнка, собаки. Она стояла на входе, и хвост её дружелюбно качался из стороны в сторону.
       - Ирландский борзой волкодав, - определил я породу по внешнему виду. - Лет десяти. Не молодой уже. Зря брехать не будет.
       Татьяна сделала несколько шагов ему на встречу и тут из пещеры, в солнечном свете возникла фигура женщины. Женщины молодой, приятной наружности, в длинном кимоно, что ли, из грубой, самотканой материи. Вверху у кимоно, там, где должен быть воротник, материя была собрана вокруг шеи и заколота грубой железной пряжкой явно кузнечного производства. Волосы цвета вороньего крыла были распущены и ниспадали до самого пояса. Что-то в этой женщине было из былинного. Я таких ранее не встречал.
       Мимика лица женщины была трагично неподвижна. Но голос, необычайно низкий и певучий, явно о чём-то спрашивал.
       К моему удивлению Татьяна, старательно выговаривая слова, ей ответила. Женщина без напряжения, без лишних движений встала на колени и села на пятки ног. Жестом пригласила Татьяну сделать тоже самое. И они начали разговаривать.
       О чём? Я, как не вслушивался, понять не мог. Это был какой-то набор гортанных звуков, плавного речитатива.
       Через некоторое время Татьяна поднялась и подошла ко мне.
       - У неё несчастье. Муж помирает. Просит помочь. Она воспринимает нас за посланников Одина и умоляет не оставить её одну со своей бедой.
       - Чем же я могу ей помочь? Я ведь не доХтур. Я если только палец могу перевязать, если будет чем.
       - Сбегай в яхту, там аптечка у тебя имеется. Тащи сюда. Выбирать не из чего. Может нам повезёт, и мы спасём горемычного.
      
       Прибежав с аптечкой в руках, остановился у входа в пещеру не отваживаясь войти в внутрь. В пещере чуть теплился костерок, а рядом с ним кто-то лежал накрытый шкурами неизвестных животных.
       Татьяна подошла ко мне, взяла из моих рук аптечку и, жестом головы, пригласила за собой.
       - Они с мужем пошли на охоту и повстречали медведя. Он так неожиданно вывалился из зарослей малинника, что Старкарт, так звать её мужа, не успел среагировать. Если бы не эта псина, то всё могло бы закончится печальней. Давай помоги мне его раздеть. Будем посмотреть, что с ним медведь сотворил.
       Вдвоём мы осторожно развязали завязки на меховом жилете пострадавшего, расстегнули массивную золотую пуговицу у него на шее и заголили грудь. Страшная рваная рана предстала перед нами. У меня похолодело внизу живота и перед глазами поплыли круги.
       Татьяна осторожно промокнула послеобеденной салфеткой выступившую кровь из раны и глянула на меня.
       - Дворкин, не скисай. Мне без тебя не управится. Нюхни нашатыря если уж совсем кисло. Подай перекись водорода. Вон тот пузырёк с жёлтой этикеткой.
       Чисто механически я подчинился её словам, стараясь не показать вида, что мне тошно.
       Обработав рану шипящим раствором, Татьяна посмотрела в лицо охотника и спросила:
       - Может ему спиртяшки налить? Как ты думаешь? Они спирт потребляют?
       - Лучше не надо. У него ни один мускул на лице не дрогнул, когда ты ему рану прижигала. Вытерпит и так.
       - Ну, так, значит так. Давай пенициллиновую мазь. Вон, в коробочке металлической.
       Нежные пальцы Татьяны мелькали по краям ужасной раны, покрывая её тонким слоем мази. Мужчина с изуродованными мышцами груди лежал закрыв глаза, но я уловил на его губах чуть заметную улыбку.
       - Ах, ты гад! Балдеешь от рук моей женщины. Ты бы лучше балдел от молитв своей Йорун, которая взывает чёрт те знаешь к кому. Как села лицом к солнцу, так и сидит уже столько времени.
       Закончив с перевязкой, Татьяна посмотрела на меня и произнесла ей не свойственное:
       - Теперь всё в руках божиих.
       - Ты бы померила ему температуру. По-моему у него жар.
       - Похоже. А у тебя жаропонижающее есть?
       - Вот, пожалуйста. Дай ему сразу две таблетки.
      
       Закончив с первой медицинской помощью, Татьяна подсела к своей новой подружке и что-то сказала на её языке. Та ответила.
       Повернувшись ко мне, и взглянув на меня ехидно, спросила:
       - Дворкин, а ты рыбу ловить умеешь? Йорун говорит, что здесь в ручье рыба водится, только вот ловить не чем. Придумай что ни будь. А то кушать очень хотца.
       'Ну, девки! Не могут, чтобы не выдать мужику поручения. Я ещё от медицинских страстей-мордастей не отошёл, а им уже жрать подавай. Вот язвы'.
       - Что, рыбки захотелось? А тебе юбки своей жалко не будет? Ведь новая совсем.
       - Но кушать-то хотца. Иди. И без золотой рыбки не возвращайся.
      
       Ловить рыбу при помощи мешков я научился ещё в юности. А Танькина юбка - чем не мешок. Только что с карманАми. Через час я притаранил в пещеру пару десятков отборных, крупных лососей.
       - Только чистить я их не буду. Мне это занятие ещё дома надоело, когда жену приходилось ублажать.
       Йорун поднялась, достала откуда-то из складок своего кимоно сияющий клинок, сделала надрез на хвостах рыбин и одним взмахом руки содрала с каждой из них шкуру вместе с чешуёй. Затем насадила тушки на ивовые прутья и разложила их на камнях над костерком, как у нас в шашлычной. В пещере вкусно потянуло жареным мясом. Настолько вкусно, что наш больной и тот открыл глаза и улыбнулся во все свои тридцать два зуба.
       Запив проглоченное жаркое Coca-Cola, мы предложили попробовать его своей новой знакомой. Та в нерешительности взяла бутылку, поднесла её к губам и с ужасом в глазах сделала глоток. Поперхнулась пузырьками газировки, закашлялась и... уже смелее сделала глоток, потом ещё... И тут же вскочив, бросилась к мужу, предлагая тому попить.
      
       Ближе к ночи, которая ни как не хотела вступить в свои права, женщины, как давнишние знакомые ушли по своим делам, оставив меня сторожить костёр, больного сотоварища и самому находится под присмотром здоровенного ирландского волкодава.
       Вернулись женщины, когда у меня вовсю слипались глаза от усталости, от всего пережитого за последнее время и от тишины, и покоя наполнявшего наше новое жилище. Женщины принесли хворосту и высушенного солнцем топляка. Его должно было хватить на всю ночь.
       Видя моё заморенное состояние, Татьяна улыбнулась и снисходительно разрешила мне пойти спать. Я лежал, подставив спину теплу костра, и плавный воркующий говор двух женщин, говорящих о чём-то своём, убаюкивал меня. Постепенно глаза мои непроизвольно сомкнулись и я уснул.
      
       Проснулся я от яростных трелей мобильника включённого в режиме автодозвона. Темнота квартиры окружала меня, но свечение дисплея указывало на местонахождение телефона. Ничего не понимая, я взял его с прикроватной тумбочки и включил кнопку ответа.
       - Ты что так долго не брал трубку? Опять дрыхнешь? И когда ты только за ум возьмёшься? - раздался откуда-то голос жены. - Ты только погляди на себя: ты либо спишь, либо у компьютера сиднем сидишь. Ты когда последний раз на улице был? Не помнишь?...
       Я отставил телефон в строну и огляделся. На измятой кровати, тут и там валялись разбросанные мною, перед тем как уснуть, листы распечатанного рассказа Татьяны Алексеевны МУДРОЙ "Сага о Йорун Ночное Солнце". Я любил читать лёжа в постели.
      
      

    33


    Дедкова А.А. Человек без человека     "Рассказ" Мистика


    Человек без человека

      
       Всего золота мира мало
       Чтобы купить тебе счастье,
       Всех замков и банков не хватит
       Чтобы вместить твои страсти.
       Невозмутимый странник,
       Неустрашенный адом,
       Ты - Человек без имени,
       Мне страшно с тобою рядом.
      
       Даня пребывал в астрале. Метро - не самое лучшее место, где можно выглянуть в мир. Особенно если еще ехать и ехать.
       Станция... следующая... Осторожно, двери закрываются... Уважаемые пассажиры...
       Даня медленно открыл глаза. Странно, почему рядом с ним никто не хочет садиться? А если и сядут - то на следующей же станции, если не раньше, перейдут в другую часть вагона. Вроде не так уж и громко включил музыку. А, пофиг!...
      
      Ты проснулся сегодня рано
       И вышел на большую дорогу,
       И тотчас все ракетные части
       Объявили боевую тревогу.
       И если случится комета
       Ты ее остановишь взглядом.
       Ты - Человек без имени,
       Я счастлив с тобою рядом.
      
     Наутилус Даня открыл для себя сравнительно недавно. Прослушать успел только пару альбомов (хотя скачал, естественно, все). Но даже того, что он уже слушал, хватило, чтобы понять - всё, с этим он никогда не расстанется. Просыпался он или засыпал - в голове играла музыка.
      
       Возьми меня, возьми
       На край земли.
       От крысиных бегов,
       От мышиной возни.
       И если есть этот край
       Мы с него прыгнем вниз.
       Пока мы будем лететь,
       Мы будем лететь,
       Мы забудем эту жизнь.
      
     Нельзя сказать, чтоб Даня настолько скептически относился к жизни и людям, чтобы считать всё и вся "мышиной вознёй" и "крысиными бегами". Но "прыгнуть вниз", увидеть что-то другое, по-настоящему другое, а не другую сторону той же ржавой монеты (и даже не ребро), он был очень даже не против.
     Сейчас Даня ехал на встречу с друзьями-знакомыми. Как у любого современного человека, у него было несколько компаний - по учёбе, двору, музыке и всяческим интересам от собирания марок до реконструкции. Эта была под кодовым названием "крейзи". Конечно, реальных психов среди них не было. Но это были люди с редкой, можно сказать запредельно развитой фантазией. Неограниченные перспективы открывались при каждой сходке. Правда, прохожие врядли поймут.
      
       Всех женщин мира не хватит
       Чтобы принять твои ласки,
       Всем стрелам и пулям армий
       Ты подставишь себя без опаски,
       Непокоренный пленник,
       Не замечающий стражи,
       Ты - Человек без имени,
       Нагой человек без поклажи.
      
       Возьми меня, возьми....
      
     Даня мысленно подпевал. Действительно, если в этом мире есть другие или, как сейчас модно, Иные люди (или не люди - кто их знает), то это - эта компания. Последнее время часто слышишь, видишь или читаешь: "Я псих! Аааа! Бойтесь меня!.." или "Я сошел с ума. Весело... Глюки, привет...". Часто это говорится не в шутку, а серьезно. Но Даня не думал, что эти люди действительно говорят правду. "Такое чувство, что психопатство стало модным," - восклицал он.
     Сам себя Даня, естественно, нормальным человеком не считал. Он давно понял, что не всё так просто. И недавно - что не всё так сложно.
     "И вообще, абсолютно нормальных людей нет! Вымерли... Да и потом: сейчас такое время - захочешь стать нормальным - сойдешь с ума, - размышлял он. - Но в основном всё не так запущенно, - тут надо было вставить смайлы. - Я своего рода феномен. Да, феномен. Пусть даже внешне я и выгляжу как простой человек. Если не приглядываться. А если рассмотреть поближе...."
     Пора на выход. Переход, лесенка... Хотя уже давно не видишь в ней ничего волшебного. Следующая станция.
     "Вот и всё. Приехал. А до сходки еще час," - воздохнул Даня. "Ладно, пойду погуляю". Случайный выбор вновь пал на Наутилуса.
      
       Я боюсь младенцев, я боюсь мертвецов,
       Я ощупываю пальцами свое лицо,
       И внутри у меня холодеет от жути -
       Неужели я такой же, как все эти люди?
      
     Эскалатор медленно полз. Толпа. Реклама. Поручни. Сумки.
     "Ну люди как люди. Не виноваты они в этом. Да и нет ничего плохого," - думал Даня.
      
       Люди, которые живут надо мной.
       Люди, которые живут подо мной.
       Люди, которые храпят за стеной.
       Люди, которые живут под землей.
      
     Вот и выход. Фух... свежий воздух. А вон и вечные ярмарки.
      
       Я отдал бы не мало за пару крыльев,
       Я отдал бы не мало за третий глаз,
       За руку на которой четырнадцать пальцев,
       Мне нужен для дыхания другой газ.
      
     "Чтож, - гулял Даня. - Собственно говоря, крылья в нашем мире ни к чему. А вот просто летать - без крыльев - это было бы хорошо. Хотя, конечно, романтики нет. Так что можно и крылья. И третий глаз - чтоб будущее видеть. Ха!...
     Кошельки... Сумки... Значки... Вечное Эмо... Или нет? Да нет, скорей всего да. Новое - хорошо забытое старое. Скоро им всем это надоест. А лет через двадцать по второму, или, скорее, сорок второму кругу. Ха, значок "Емо" перечеркнутый. Жаль, я их не ношу.
     Зонты... Перчатки... Мелюзга под ногами... Велосипеды и ролики в прокат... Скука..."...
      
       У них соленые слезы и резкий смех,
       Им никогда и ничего не хватает на всех.
       Они любят свои лица в свежих газетах,
       Но на следующий день газеты тонут в клозетах.
      
       Люди, которые рожают детей.
       Люди, которые страдают от боли.
       Люди, которые стреляют в людей,
       Но при этом не могут есть пищу без соли.
      
     "Люди... сколько ж вас тут? Не пройти...."
      
       Они отдали б не мало за пару крыльев,
       Они отдали б не мало за третий глаз,
       За руку на которой четырнадцать пальцев,
       Им нужен для дыхания другой газ.
      
     Внезапно нахлынувшая толпа эмо-кидов оттеснила Даню к магазину. Громко играла музыка. "Вроде электроника, - подумал Даня. Несколько месяцев назад он впал в средней глубины депрессию и слушал всё подряд, чтоб из нее выйти.
     "Хмм... -задумчиво взглянул Даня на вывеску. "Третий груз". - Улыбнуло. В тему, - усмехнулся парень. "
     Внутри было прохладно. Легкий ветерок... хотя ни вентилятора, ни кондиционера не видно. Темновато... Странно, снаружи солнце, а штор на окнах нет. Или есть?...
     Даня принялся изучать прилавки. "Чай зеленый, черный, синий, розовый. Для одного сеанса достаточно 69 грамм". Рядом - чашки разных размеров. Каждая - под свой сорт чая.
     "Свечка нефритовая, обыкновенная. Свечка эледийская, истинный свет; свечка ченва, истинная тьма (цены спрашивать у продавца)".
     "Истинная Тьма. Весело," - подумал Даня.
     - Чем могу помочь?
     Даня аж подскочил. Только что никого не было!
     - Да я так, просто, смотрю, - ответил он продавцу.
     - Ну зачем же так просто, если можно что-то купить! А я вижу: можно, и, главное, нужно, не так ли?
     - Нет... Я пойду, - не любил Даня назойливых консультантов.
     - Никуда ты не пойдешь!
     Даня остановился. "Это интересно," - подумал он.
     - У меня есть то, что тебе нужно, то, что ты всю жизнь искал, то, о чём ты мечтаешь!
     "Это еще интересней!" - улыбнулся Даня. - Что же, посмотрим, что там."
     Тем временем продавец-консультант достал из-под стола небольшую коробку.
     - Ну и что это? - спросил Даня.
     - Это? Да это ничего, это так! Вот, возьми.
     Он снял крышку. Внутри лежал прозрачный шар. Даня, помедлив, взял его в руки.
     - И что это?
     - Сейчас... Подержи чуть-чуть и мы узнаем, что тебе нужно.
     Даня посмотрел на шар и чуть не выронил его - прежде бесцветный, сейчас в нем бушевал океан красок. "Хаос. Вот оно истинное," - подумал он.
     - Сейчас оно успокоится. Надо только немного подождать.
     Даня стоял и вглядывался в Хаос. "Вот это настоящая Красота. Всё и сразу. И в то же время ничто и нигде. Наверное, стоит... ого-го!"
     - Это не для продажи. Это для определения клиента, - угадал его мысли кассир.
     - Ага, ясно, - не нашёл ничего лучше чтоб ответить Даня.
     Минут пять два человека, не отрываясь, глядели внутрь шара. Легкий, морской воздух приносил запах свежей, молодой зимы. Амулеты на потолке покачивались. Странное существо в аквариуме, не отрываясь, следило за мальчиком. Наконец, мерцание кончилось, превратившись в переливающуюся фиолетовым, синем и оранжевым призму.
     - Так... понятно, - пробормотал продавец. - Вот Вам наш ассортимент! Всё, что угодно, самые сокровенные желания! Вот очки - одев их ты будешь обладать Истинным зрением, то есть будешь видеть где правда, а где ложь, а так же - сквозь предметы и всякое такое (обычные черные очки в пол-лица). Это - очищенная вода, если нальёшь её в особый сосуд - вот он, кстати, - можешь видеть будущее. Или, соответственно, прошлое - что пожелаешь (синеватая жидкость в прозрачной стеклянной бутылке). А вот, например, эликсиры - мудрости, вечной жизни, удачи, силы, здоровья - выбирай на свой вкус! Ну, свечки ты уже видел.... Или, скажем...
     - Постойте! Постойте... - еле-еле удалось Дане прервать поток слов. - У меня нет столько денег. Я...
     - Каких денег! Не надо никаких денег!
     - Э... То есть как? - опешил мальчик.
     - Ну тут особые товары и особые деньги, - зловеще улыбнулся продавец.
     - Ну я тогда пошёл, - повернулся Даня к выходу. По коже бежали мурашки.
     - Стой! Эх, молодежь! Насмотрелась американских фильмов, думает - все вокруг дьяволы, всем душу подавай!
     - А что? - тупо спросил Даня.
     - В зависимости от выбора, - начал терпеливо и нудно, как выученный учебник, пояснять консультант. - Вот, например, ты выбираешь бессмертие.
     - Не выбираю. Нафик оно мне?
     - Ну не придирайся! К примеру. Вот у тебя есть бессмертие. А зачем тебе тогда смерть? Незачем, верно. Вот ты ее нам и продаешь.
     - То есть как это - продаю смерть? - уточнил Даня. В конце концов, есть на свете религиозные фанатики - может, заставят ритуалы проходить.
     - Просто! Выберешь - покажу.
     - Не надо мне этого. - Даня который раз направился к выходу. - Разве это не одно и то же, что и душу?
     - ХА!!! Ха, - засмеялся кассир. - По-твоему, смерть и душа - это одно и то же?
     - А почему бы и нет? Природа-то одна.
     - Но субъекты разные, - раздался голос.
     Даня обернулся. Это был мужчина ультрамариновой внешности, немного полноватый, с темным блеском в глазах.
     - Слышь, Дрю, - повернулся он к кассиру, продавцу и консультанту в одном лице. - Хватит парня дурить. Давай настоящее доставай.
     - Сейчас! - сразу засуетился Дрю. Раздвинул шторы за прилавком. И - !
     - Да, это Они, - сказал незнакомец.
     Крылья! Настоящие крылья! Живые. Дотронься - и они станут частью тебя - и ты полетишь! То, о чём мечтает каждый человек, вне зависимости от возраста, социального положения и количества проблем в личной жизни.
     - Они твои, - улыбнулся Дрю.
     Даня с восхищением рассматривал Крылья. Белоснежно-белые, чуть больше, чем его рост, мягкие и легкие, но прочные. Свобода. Счастье.
     - Нет, - сказал он.
     - Что? - нахмурился толстый. - Что ты хочешь эти сказать?
     - Мне не нужны крылья. Да, Свобода - это хорошо, но что я буду делать с ними в реальной жизни? Они же будут мешать.... Да и потом - это...
     - Постой, ты ведь еще не слушал цену! Может, - перебил его Андрей. - Всего ничего - пара чувств! Любые, на твой выбор - и они твои.
     - Нет, не надо.
     Даню била дрожь. Дрю был готов взорваться. Незнакомый мужчина задумчиво рассматривал колыхающиеся амулеты.
     - Что же, это твой выбор. Но я знаю - у тебя есть вопрос - который ты постоянно себе задаешь. А у меня есть ответ. Точнее, то, что тебе поможет его найти.
     Даня недоверчиво взглянул на этого странного мужчину в черных брюках.
     - Разве ты не хочешь узнать, почему мир так устроен? Разве ты не хочешь увидеть всё таким, каким оно действительно является? Разве ты не хочешь понять - почему это так? Почему ты живёшь именно так, а не иначе? Почему ты поступаешь именно так, а не по-другому? Почему мир такой? Почему Ты Такой? Кто Ты?
     Замолкла даже тишина. Только неслышно шелестел ветер. Даня.... Нет, сейчас он уже не мог думать... просто... забыл как это делается... просто...
     - Как?
     - Идём.
     Они спустились в подвал. Абсолютная темнота. Дрю зажег свечи. Комната оказалась очень мала. Посреди неё...
     - Да, это Зеркало. В Нём ты увидишь свою Сущность. Но хочу предупредить: когда ты её увидишь, когда ты себя почувствуешь себя ею.... После этого будет сложно опять стать тем, кто ты есть сейчас.
     - Всё равно, - как в тумане ответил Даня. - Я хочу знать.
     - Чудненько. Насчет цены - тут все просто - когда ты себя увидишь - в тебе будет Страх. А затем, когда ты себя осознаешь, его уже не будет. Мы заберем его.
     - Ладно, - зеркало манило. Всё, что сейчас желалось - сдернуть покров.
     - Тогда - по рукам!
     Вспыхнули и погасли свечи. Ледяной холод и пронизывающий ветер. Удаляющиеся шаги: "На всякий случай подготовлю еще один аквариум" - "Можно". И Тишина.
     Даня и Зеркало. "Надо ли? - Да, решено. - А что, если это ловушка? - Это смешно... вообще всё, что здесь происходит - выдумка, ничего не будет. Не бойся. - Бояться? Я должен бояться? Холодно.... - Прекрати. Ты же этого хочешь. - Да, хочу. - Так сделай это! - А что, если.... - Сделай!... "
     Даня сдернул покрывало. Блестящая зеркальная поверхность. Светящаяся, как луна.
     Даня пригляделся... Кто же это? Ничего не видно. Почему зеркало ничего не отражает? Он дотронулся до гладкой поверхности и тут же отдернул руку - стекло было раскалено. В тот же миг по голубой поверхности понеслись тени. "Наконец-то, - подумал мальчик. - Изображение." Казалось, стекло раскачивается на ветру. Даня с замиранием сердца всматривался в зеркало. Прошло несколько бесконечных минут.
     Подувший вдруг резкий ветер заставил Даню поёжиться. Взглянув на зеркало - он увидел. Да, это, похоже, был Он. Но... кто это? Или Что?
     В зеркале отражался его силуэт. Серо-синяя, слабо оформленная масса. И - Пустота.
     Меньше мига Даня смотрел на своё отражение. А затем...
     ... Свежий воздух... Фухх... Улица... Люди... как хорошо....
     Мальчик сидел на скамейке и смотрел в никуда. Десять минут назад он без звука выбежал из этого адского подвала, а, затем, без остановки - вперед, не оглядываясь.
     Пустота. Ничто. Серое ничто. Даня поднял глаза и посмотрел на уходящий автобус. "Да, - сказал он себе. - Я это понял. Но я не успел это почувствовать. Это меня спасло. Можешь не переживать..."
     В жаркий летний день ему было холоднее, чем зимой. Холод был повсюду, так как он был внутри. Он был внутри, так как внутри ничего не было. Он был никем. Даже не Никем, а просто никем. Нет, не хаосом... Нет....
     "Хватит, - сказал он себе через некоторое время. - Надо жить дальше - Но зачем? Нет смысла. - Но ведь и раньше его не было. - Но теперь... - Теперь ты просто это увидел. И все...".
     - И всё, - повторил Даня вслух.
     Достал плеер. Случайный выбор. Нет, никакого больше Наутилуса. И в метро. И дальше - под склон, до горизонта и за пустоту, в пустоте и вечности!...
      
       Мимо окон чужих
       Сам не свой,
       Ветер в шею,
       По льду иду домой.
       Поскользнусь, упаду,
       Под деревьями оставлю
       Свой злой смех.
       Все давно хотели,
       Чтобы я ушёл от всех.
       Вот и прилетела
       С красным пером стрела,
       Ткнула в грудь,
       Не промазала....
      
       ___
       В тексте использованы отрывки песен "Человек без имени" и "Люди" группы Наутилус,"7 часов утра" группы Пилот.

    34


    Дих Р. Дом-морок     "Рассказ" Хоррор

      Печалью прорастает вечер - закатное солнце собирает вокруг себя сумерки и бросает окрест, они расползаются и увеличиваются всё больше, шире... Ты мне всегда говорила, что любишь темноту, и скоро мы без фонаря или свечи действительно ничего тут не увидим.
      
      Домик принадлежит тебе, кто-то из твоих деревенских родственников умер, бабка, что ли, и ты теперь наследница. Эту новость ты вчера мне сообщила так радостно - и я подумал: всё равно безработный, почему бы не махнуть в эту деревню на пару недель, собраться с мыслями, стряхнуть пыль города с души - а ты так обрадовалась, что я решил помочь тебе обжить неожиданно свалившееся на тебя... сокровище.
      
      Полупустой автобус домчал нас до точки назначения, когда уже закат разукрашивал тёмно-синее небо красными отчаянными мазками. Приехали на ночь глядя - ну да у нас почти всё не как у людей, думаю я, пока, вполголоса ругаясь, пытаюсь справиться с замком. Откуда-то взявшаяся бродячая собака виляет хвостом, негромко скуля, будто радуясь тому, что мы появились.
      
      Мы входим в дом, холодный, пахнущий сыростью, неживой какой-то. Электричества пока тут нет, объясняешь ты - давно уже отключили.
      Щёлкаю своей 'зиппо' - на столе только подсвечник из копыта козы со свечой в нём - и ты берёшь у меня зажигалку... Женщины издревле возжигали огонь в домах - но в домах, заполненных миром и уютом, а не в одиноких лачугах, подобной той, где сегодня прячутся двое одиноких людей - беглецы от мира и друг от друга.
      
      Ценная вещь этот подсвечник, старинная, видимо - думаю я, торопливо помогая тебе раздеться - мы с тобой с момента нашего знакомства лишь блудом спасаемся от холода и страха, и от прочих жизненных невзгод. Расположившись на допотопной софе, на которой уже расстелен мой плащ, кидаемся в пламя похоти, пытаясь уйти от себя, от этого дома, что, мерещится мне, с наступлением ночи начинает выпускать во тьму сонмы неведомых нам сущностей... мы, изнемогшие от торопливого секса, который нам отнюдь не помог, ощущаем чуждое присутствие каждой порой кожи, я шёпотом спрашиваю: 'Слышишь?.' - 'Да' - отвечаешь ты, 'Боишься?' - 'Не-ет - доносится из сумрака - мне так интересно...'.
      
      Свеча в подсвечнике вдруг вспыхивает - на стенах появляется хоровод безобразных теней...
      'Ведьма, ведьмино отродье' - так я шепчу и, в порыве совершенно безотчётной ненависти обхватываю обеими руками твою шею, которую ещё четверть часа назад исступлённо целовал, жадно спускаясь ниже, чтобы покрыть поцелуями твою грудь - и принимаюсь душить тебя.
      
      Свечка в странном подсвечнике торопливо трещит, словно сам подсвечник хихикает скрипучим костяным смехом. Неровное пламя бросает на стену новую тень, кого-то толстого и безобразного, а с потолка начинает сыпаться штукатурка...
      Ты хрипишь и вдруг издаёшь скулящие звуки - я с удивлением обнаруживаю, что душу не тебя, а ту приблудившуюся к одинокому дому собаку, единственное живое существо, которое нас встретило у входа. старый дом принимается трястись: скрипят стропила, слышно, как стекло на веранде хрустнуло и зазвенело, разбиваясь об пол...
      
      Размыкаю руки - и всё затихает. Кое-как одеваюсь в полумраке, и тут кто-то словно поворачивает мою голову вниз - в тусклом полусвете блестит кольцо крышки погреба. Я поднимаю крышку, зову с собой на всякий случай тебя, - и кидаюсь вниз, по ступеням, которые не вижу, подворачивая попутно ногу.
      Крышка сама собой захлопывается, слышен звук, точно на неё двигают нечто тяжёлое, вроде сундука -прислушавшись, я слышу над собою твой голос, что-то нестройно поющий по-французски, кажется:
      'C'est la danse des canards
      Qui en sortant de la mare
      Se secouent le bas des reins
      Et font coin-coin
      Fait's comm' les petits canards
      Et pour que tout l' monde se marre...'
      
      Тру виски - словно какое-то мутное облако окутало часть мозга... Неожиданно для себя кричу вверх: 'Ты что там - самогон нашла?'.
      
      Я принимаюсь шарить по стенкам погреба - объёмистый, прежние хозяева, видимо, были трудолюбивыми людьми, не поленились выкопать такое... Неожиданно нащупываю выключатель, щелчок - и прямо передо мной загорается маленькая лампочка. Странно, ведь ты уверяла меня, что тут нет никакого электричества, что его отключили, ещё когда умерла эта твоя бабушка или кто она там тебе была, - но вот эта лампочка... Продвигаюсь вперёд, хромая и охая - впечатление, что погреб длиною в несколько домов, равных тому, под которым он вырыт.
      
      Вблизи видна пара бочонков, сдвигаю с одного крышку, и в нос бьёт смрад сгнивших фруктов - похоже на абрикосы. Со злостью толкаю бочонок - он валится на бок, слипшаяся заплесневелая масса ползёт по полу, её вид напоминает мне огромную раковую опухоль, что я видел в анатомическом театре, заспиртованную и отвратительную.
      
      Вой доносится снова - я слышу цоканье собачьих когтей по бетонированному полу погреба... Задушенная мною дворовая собака, - оказывается, я повредил ей шею, и голова болтается на боку - радостно кидается ко мне, волоча заднюю ногу - почему я не удивляюсь?. Собачьи глаза озорно блестят в полумраке - машинально провожу ладонью по её морде и стряхиваю с пальцев слюну.
      
      Животное отстраняется от меня, пытается понюхать гнилую абрикосовую массу, которая вдруг оживает и обволакивает собаку, словно коконом...
      
      Собравшись с силой, бью кулаком снизу вверх в тяжёлую крышку надо мною - та вдруг легко подаётся.
      В комнате за время моего отсутствия произошли некоторые изменения: вся немногочисленная мебель сдвинута в угол, на полу стоит подсвечник из ноги козы, причём кто-то заменил в нём свечу с обычной парафиновой на какую-то странную восковую. Я присаживаюсь на корточки, охая от боли в подвёрнутой ноге, и вижу, что в воске самодельной свечи отчётливо видны мёртвые мухи - она наполовину состоит из мух...
      
      Ты подвешена за руки к потолку, плоть с твоих ног, с икр, уже кем-то объедена. Ты, странно... ты лишь беззвучно разеваешь рот, потому что не можешь кричать... из твоего рта мне под ноги начинают сыпаться зубы, следом шлёпается язык. Я страшусь поднять голову, чтобы увидеть, что же с тобою происходит - но моё любопытство вознаграждается помимо моей воли - твоя кожа с мокрым хлопком падает у моих ног.
      Всё же поднимаю глаза - навстречу моему взгляду с потолка, взявшись из ниоткуда, спускается ещё одна петля - для меня, я так понимаю. Кто-то толкает в спину, прямо к этой петле... я трясу головой, прогоняя морок, и отчётливо слышу как толкавший отступает - слышен сзади грохот шагов, как будто он обут в сапоги, что грохочут, словно копыта.
      
      Не оглядываясь, распахиваю дверь, ведущую на веранду, - но вместо дверного проёма передо мною огромная собачья пасть, источающая зловоние. Шарахаюсь назад, щёку задевает свисающая с потолка петля - и я на миг ойкаю, потому что она оставляет влажный след на щеке. Вытираю и обнюхиваю ладонь - пахнет кровью и абрикосами. Дверь сама собой закрывается и вновь распахивается... ничего сверхъестественного, открытая дверь и свет луны, пробивающийся в окна веранды.
      
      На крыльце меня передёргивает: все деревья во дворе увешаны собачьими трупами, покачивающимися от лёгкого ночного ветра. Обернувшись, вижу в глубине дома, как твоя петля лопается, и ты шлёпаешься на пол, пытаешься подняться на полусъеденных ногах...
      
      * * *
      
      ...Я просыпаюсь от того, что ты играешь со мной - я с охотой, ещё полусонный, отвечаю на твои ласки... какой у нас тут запах, нам нужно помыться сегодня же! Ты оказываешься сверху. В комнате, я вижу сквозь полуприкрытые веки, становится темнее, потому что твоё тело в позе 'всадницы' на мне словно закрывает лучи весеннего солнца, бьющие в окно.
      Всё кончается быстро.
      
      'Ну и ерунда же мне снилась - бормочу, прикрыв глаза. - Дом твой действительно...' Вместо ответа мохнатая когтистая лапа гладит меня по щеке, царапая, и я, ойкая от боли и морщась от запаха псины, окончательно просыпаюсь - чтобы увидеть голову той самой несчастной собаки, которую я вчера задушил, на твоих плечах.

    35


    Днепровский А.А. Конечная     "Рассказ" Мистика

      Никита уже начал подумывать, что, пожалуй, пора поворачивать назад. Пока еще не успел заехать в такие дебри, из которых совсем не сможет выбраться.
      С раннего утра он колесил по тайге, сверяясь поочередно то с картой, то со схемой, нарисованной маркером на листке бумаги формата А4. Навигатор уже с самого начала пути приятным женским голосом принялся советовать полную ахинею. Никита отключил звук, чтобы не отвлекал, и на монитор почти не смотрел - все равно картинка, которую он показывал, не имела ничего общего с окружающей действительностью.
      Грунтовые лесные дороги больше походили на тропы - они невообразимо петляли, раздваивались, перекрещивались и сходились воедино. При этом ни одна из них ни к карте, ни к рисунку-схеме толком не подходила.
      Деревня Медведевка, кстати, на этой новой карте не значилась вовсе. Считалось, что такой населенный пункт просто перестал существовать. На самом деле деревушка еще не исчезла окончательно - по крайней мере, один житель в ней еще оставался. Самое обидное, что деревня скрывалась в таежной глуши где-то совсем рядом, но никаких признаков близости жилья все не попадалось.
      Солнце уже задевало боком верхушки сосен, когда впереди на узкой дороге вдруг показалась фигура человека. Одинокий пешеход в дремучей тайге, размеренно и неспешно шагал по своим делам. Услышав шум мотора, он оглянулся и, увидав джип, шагнул из колеи в сторону, уступая дорогу.
      На обочине стоял щуплый молодой паренек, по виду явно городской, в деревне молодежь так не одевается. На ногах - стоптанные кеды, сильно потертые и довольно грязные китайские джинсы. "Пацифик" на груди поношенной ветровки, от руки нарисован белой краской. Рюкзачок-"бэк" за спиной тоже украшал знак мира. Длинные, но жидкие волосы, стянутые в "хвост", мылись либо очень давно, либо вообще никогда.
      Больше всего пешеход походил на студента-неформала. Судя по очкам на носу еще и отличника.
      Никита остановился рядом с парнем и перегнулся через пассажирское сиденье к окну:
      -Братишка, ты Медведевку знаешь?
      Парень кивнул.
       -Это далеко?
      -Километров пять-семь.
      -По этой дороге?
      Никита уже начал раздражаться, из-за того, что ответы из очкарика приходилось вытягивать. Болтуном тот явно не был.
      -Да, - паренек снова ответил односложно, но потом все-таки добавил, - Только километра через три будет развилка - там направо.
      -Вот спасибо, выручил! А то я весь день по тайге круги наматываю. Ты сам-то туда шагаешь?
      -Почти... - очкарик неопределенно махнул рукой.
      - Так садись, подброшу!
      -Спасибо большое, но я лучше прогуляюсь. Счастливого вам пути.
      Паренек давая понять, что твердо намерен идти пешком, повернулся и зашагал по заросшей подорожником обочине.
      Никита пожал плечами и тронулся вперед. "Надо же! Вежливый какой!" - почему-то с неприязнью подумал он - "Типичный "ботаник".
      Этот очкарик вполне мог быть "зеленым" - отправился в одиночку спасать тайгу для человечества. А может он нео-хиппи, решил на недельку-другую слиться с матерью природой, чтобы лучше ощутить, что он - дитя цветов. Благо в лесных прогалинах Никита несколько раз видел заросли конопли выше человеческого роста. Для размышлений и медитаций самое оно.
      В любом случае в голове у парня явно хватало тараканов.
      Через несколько минут дорога разделилась надвое, и Никита принял вправо. Вскоре он без всяких предисловий выехал из леса прямо на деревенскую улицу.
      Дома на улице располагались только с левой стороны от дороги, и все они были давно заброшены. Дворы сплошь заросли бурьяном, крыши провалились, в оконных проемах не сохранилось не то, что стекол - даже рам. Деревня казалась мертвой.
      Никита медленно ехал вдоль развалин и уже успел подумать, что, похоже, зря сюда приперся, когда где-то в конце улицы вдруг залаяла собака.
      Самой последней в ряду домов-призраков стояла малюсенькая бревенчатая избушка вполне обжитого вида.
      
      Старик напоминал огромную черепаху - сухая и какая-то пятнистая кожа туго обтягивала костистый лысый череп, зато на шее свисала многочисленными складками. Сходство усиливала меховая жилетка, сшитая из кусочков овчины, при разговоре дед то вжимал в нее голову, как в панцирь, то наоборот вытягивал шею во всю длину. Что именно он говорит, Никита не мог разобрать - слышалось только какое-то монотонное шипение. Да он и не пытался расслышать старика - ему было плохо.
      Плохо от невыносимой духоты в крохотном помещении - старик, сволочь, накочегарил печку на всю катушку. В придачу накурено было так, что дым от дедова табака-самосада висел в воздухе сизо-серыми пластами. Еще тошнотворно воняло какой-то ядовитой мазью от ревматизма. А от банки с самогоном несло сивухой.
      От самогона было хуже всего - тягучий как глицерин, вонючий картофельный самогон, они пили уже два дня и Никита чувствовал, что больше не может выпить ни капли этой отравы.
      Обидно - таких трудов стоило выбить на работе неделю отпуска, отыскать в глухомани на самом севере области эту крохотную деревушку, чтобы потом здесь тупо бухать. Да еще такую гадость!
      Собственно, в самой заброшенной деревне, Никита ничего делать и не собирался. Но вокруг Медведевки до бесконечности простиралась первозданная тайга. Один приятель - такой же страстный охотник, просто стопудово гарантировал, что здесь, на маленьких таежных озерах водятся утки, жирные как поросята. Уток на каждом озере столько, что под ними воды не видно, а когда стая взлетает, то заслоняет все небо - промахнуться просто нереально. И главное - в деревне живет старичок, который знает окрестную тайгу, лучше, чем Никита свой бумажник, поэтому может вывести на такое заветное озеро, быстрее, чем в зоопарке по стрелкам-указателям.
      С открытием сезона Никита, побросал все дела в городе и рванул в тайгу, разыскивать этот охотничий рай. Когда, наконец, до него добрался, оказалось, что от проводника - сибирского следопыта толку никакого - его скрутил приступ ревматизма. Якобы это предвещало затяжную непогоду.
      Хотя синоптики обещали "тепло и солнечно" до конца недели, дождь действительно пошел через пару часов после приезда Никиты и не прекращался уже два дня.
      Никита хотел поначалу пойти на охоту в одиночку и попросил старика подсказать дорогу до ближайшего озера.
      -Ну, а чего! Сходи один. - Следопыт улыбнулся доброй, какой-то блаженной улыбкой, показав во всей красе розовые и голые как у младенца десны, - Только там болотА кругом. Утопнешь.
      Утопнуть в болотАх в неполные тридцать лет Никите совсем не улыбалось. К тому же старик пообещал улучшение погоды к концу недели. Так что еще оставалась надежда, успеть хоть на день-другой выйти пострелять на заповедные озера. Если там пусть вполовину такая охота, как ему обещали, то о ней можно будет потом всю жизнь вспоминать. За это не жалко подождать несколько дней.
      Пока же Никита от безделья два дня подряд пьянствовал на пару с несостоявшимся проводником. Сначала выпили привезенную из города водку, потом перешли на дедовы запасы.
      От выпитого и от жары Никите стало не то чтобы нехорошо, а просто дурно - тесная кухонька рубленой избушки раскачивалась и вращалась, а старик-черепаха казался попеременно то до смешного маленьким, то пугающе огромным. Никита почувствовал, что если не выйдет на свежий воздух, то его стошнит прямо за столом.
      Он хотел встать, но старик обеими руками вцепился в его камуфляжную футболку и что-то неразборчиво шипел, шевеля мокрыми губами и бессмысленно вытаращив красные слезящиеся глаза.
      -Да отцепись ты, клещ энцефалитный!
      Никита схватил деда за руки и оттолкнул от себя, да, видимо, вгорячах не рассчитал. Дедуся навернулся с табурета, взмахнув в воздухе подшитыми пимами, и закатился под стол. Разбираться, не повредился ли он, не было времени - тошнота подкатила уже к самому горлу. В сенях Никита едва успел сунуть ноги в "берцы" и выскочил во двор - под дождь.
      Несколько секунд казалось, что все-таки стошнит, но постоял немного, подставив лицо льющейся с ночного неба холодной воде и, тошнота понемногу отступила. Рядом, занимая пол двора, мок под дождем верный конь - "крузак". Никита положил голову, горячим лбом, на капот своей машины и от холодного металла стало еще легче.
      В этот момент и грохнули два выстрела, один за другим. Лобовое стекло джипа прямо над головой Никиты покрылось паутиной трещин, расходящихся от двух огромных дырок. Никита ошалело оглянулся - на крыльце, нечленораздельно матерясь, перезаряжал ижевскую "вертикалку" старик- черепаха. Делал он это на удивление ловко, притом, что еле держался на ногах. На плече у старика висел полный пояс-патронташ. Никита успел плашмя упасть на землю, когда раздались следующие выстрелы. На месте, где только что стоял Никита в капоте "Лэнд Крузера" появились две приличные дыры.
      Никита по жидкой грязи на брюхе быстро заполз за машину, и уже оттуда крикнул:
      -Что ж ты делаешь, сволочь! Почти новая машина!
      В ответ - очередные два выстрела. Судя по звуку, теперь уже в правом боку "Тойоты" прибавилось два лишних отверстия. Никита осторожно выглянул - стрелок, качаясь, спускался с крыльца, придерживаясь за стену дома. Когда он спустится во двор и сделает два-три шага, джип уже не будет прикрытием. Не дожидаясь этого, Никита полез на забор позади машины, тяжело перевалился через него и рухнул мешком вниз, когда снова пару раз бабахнуло, и от досок забора полетели щепки.
      Не поднимаясь, Никита на четвереньках рванул к ближайшим зарослям. Только когда, обдираясь, пролез под какой-то нереально колючий куст, оглянулся. В свете, падающем из маленького окошка избы, силуэт стрика был черной тенью. Старый кретин стоял в калитке, привалившись боком к столбику и, вгонял в стволы очередные два патрона. Зарядив ружье, дед навскидку лупанул два раза. Стрелял, казалось наугад, но именно в ту сторону, где прятался Никита - засек видать направление. На голову Никите посыпались листья и сучья, он понял, что надо линять дальше.
      Как мог быстро, он пополз по мокрым опавшим листьям, вглубь обступавшего деревеньку леса. Позади него продолжало бабахать с короткими промежутками, иногда сверху падали срезанные выстрелами ветки. Через некоторое время Никита снова встал на четвереньки, так получалось двигаться гораздо быстрее, чем на пузе. Когда в темноте наткнулся на толстенный ствол поваленной сосны, то заполз за него и затих.
      Отдышавшись, он вспомнил про телефон и торопливо достал его из кармана. Никита, наверное, вызвал бы разом и полицию, и братков из одной криминальной группировки, с которыми он был немного знаком. Вот только сигнала не было совсем - ни одного деления. Матюгнувшись шепотом, Никита со психу зашвырнул далеко в чащу бесполезный телефон и тут же снова тоскливо выругался - это была навороченная модель, смартфон со всеми мыслимыми функциями. Даже если он не разбился, искать его в зарослях в полной темноте бессмысленно. Никита заскрипел зубами от ярости и твердо решил, что, вернувшись в город, обязательно поменяет оператора.
      Потом вдруг понял, что стало тихо. Выстрелы прекратились, только шелестел моросящий дождь - скорее всего, у деда закончились патроны. Хотя старый следопыт мог и затаиться в засаде. В любом случае Никита решил обратно не лезть, чтоб не нарваться на пулю спятившего охотника. Лучше обойти деревню лесом, переночевать в каком-нибудь более, или менее сохранившемся доме, а уж поутру разбираться с психопатом.
      Никита, матерясь и падая через каждые пару шагов, продирался сквозь лес, угрюмо прикидывая - во что превратилась его машина. Спьяну он никак не мог сообразить - распространяется ли его страховка на обстрел машины из ружья, со стороны третьих лиц. В голове крутилась почему-то такая бюрократическая формулировка: "Обстрел машины из ружья, со стороны третьих лиц". Если уж честно, то "крузак" был не таким уж и новым. Зато выглядел он очень даже бодро - модель-"сотка", музыка, диски и прочий "фарш", практически идеальное состояние. Но самое главное - еще почти два года предстояло выплачивать кредит за эту машину. Хотя самой машины у Никиты, похоже, уже не было.
      За этими невеселыми мыслями он не сразу заметил, что деревня как-то долго не показывается. Никита остановился, напряг, как мог хмельные мозги, пытаясь сориентироваться, и вдруг заметил огонек совсем в другой стороне от той, куда он шел. По идее во всей округе светиться ночью могло только окошко в избе старика-охотника.
      Это был отчетливый свет, и Никита уверенно двинул на него. Еще подумал "Чуть не заблудился, блин". К самой избе Никита близко подходить не собирался. Просто ориентировался на огонек, чтобы добраться до деревни.
      Свет постепенно становился ярче и, где-то через полчаса, Никита вышел из леса к фонарю.
      Это была не деревня. Прямо в лесу стояла обычная трамвайная остановка совдеповских времен - ржавый железный навес, пара поломанных скамеек, да фонарь. К фонарю прикручена белая табличка с буквой "Т" и номером маршрута, который, правда, уже невозможно было прочесть. И мокрые рельсы, уходящие куда-то в темноту.
      Никита ошалело уставился на вполне заурядный пейзаж. Все как будто нормально, только вот одно никак не увязывалось в голове - откуда трамваи в глухой тайге. Впрочем, кроме Никиты, это, кажется, никого не удивляло - на остановке толпилась куча народу - как в час пик на какой-нибудь городской рабочей окраине. Некоторые люди стояли под навесом, некоторые снаружи - под зонтами и без. Вдруг Никита заметил с краю толпы очкарика, который показал ему дорогу до деревни. Какой-никакой, а знакомый.
      Стараясь не очень сильно не раскачиваться, Никита подошел к нему:
      -О, з-здорово! А что тут...тут у вас - трамваи ходят?
      Паренек, молча, кивнул.
      -А к-куда ходят?
      Очкарик видимо понял, что Никита просто так не отстанет, и нехотя ответил:
      -По разному...кому куда.
      -И часто они...это.. х-ходят?
      Паренек в ответ только пожал плечами.
      -Блин! - этот молчун уже начинал потихоньку бесить, - Ну, а ты-то - д-давно ждешь?
      -Два дня.
      -О-го-го себе, - Никита присвистнул - и че, с-сколько осталось ждать? Еще пару дней?
      -Да нет. Теперь уже скоро должен подойти.
      Ясно давая понять, что больше болтать не намерен, пацан отвернулся и даже отступил на пару шагов.
      Никита толком ничего не понял, кроме того, что скоро должен подойти трамвай. "Наверное, тут рудник какой-нибудь рядом, или лесопилка, а трамвай в поселок рабочих возит. Может даже в райцентр" - подумал Никита. Скорее всего, в советские времена ветку кинули - тогда навалом было сумасшедших и совершенно нерентабельных идей. Никита решил дождаться трамвая и ехать в поселок - там наверняка есть пункт полиции или хоть на крайняк участковый. Документы и деньги, завернутые в целлофан, лежали в застегнутом на молнию боковом кармане камуфляжных "охотничьих" штанов, так что с представителями власти вполне можно было договариваться. Написать заяву и пусть полицейские разбираются с этим Ворошиловским стрелком. Никита с тоской подумал, что все имущество маразматика, вряд ли покроет расходы на ремонт машины.
      Стоя неподвижно под осенним дождем в штанах и одной футболке, Никита быстро начал замерзать, не смотря даже на то, что был здорово пьян. Хотелось спросить кого-нибудь, когда же, наконец, придет трамвай, но не решался. Несмотря на приличную толпу на остановке, почти никто не разговаривал. Изредка те, кто держался парами, тихо перешептывались, но таких было мало. В основном каждый стоял особняком, сам по себе. И вообще народ, если честно, мало походил на рабочую смену, все были какие-то очень разные - и по возрасту и по виду. Одни - в драных джинсах, другие - в дорогих костюмах и даже с галстуками.
      Всех объединяло только напряжение. Как-то уж слишком сосредоточенно все эти люди ожидали трамвай.
      Наконец за деревьями блеснул свет и из-за поворота со скрежетом выкатился красный, явно очень старый вагон и остановился на остановке. Без суеты и давки в полной тишине пассажиры тихо и даже как-то осторожно вошли в этот вагон, и расселись по местам. Трамвай подошел совершенно пустым, поэтому "сидячих" мест хватило всем. Никита тоже плюхнулся на свободное дерматиновое сиденье у окна. Внутри оказалось неожиданно тепло, от мокрой одежды пассажиров даже стал подниматься легкий парок.
      Трамвай звякнул и, со скрипом, тронулся. Никита покрутил головой - место кондуктора оказалось пустым, какая-нибудь тетка с сумкой на пузе по салону не ходила и деньги с пассажиров не собирала.
      -С-скажите пожалуйста! - обратился Никита к женщине средних лет на соседнем сиденье, - С-сколько здесь проезд стоит.
      Дама явно осуждающе посмотрела на пьяную физиономию Никиты и нехотя ответила:
      -Для всех по-разному.
      После чего демонстративно отвернулась и уставилась в окно.
      "Подумаешь! Цаца какая!" - подумал Никита, он слегка обиделся, - "Ну, выпивши немного, но вежливо же спросил. Можно было и нормально ответить!"
      Он просто хотел по-честному оплатить проезд. На самом деле он переживал, чтобы его не высадили за неуплату где-нибудь на полпути, в дремучем лесу. Но никто из пассажиров не рылся по карманам и не звенел мелочью, готовясь купить билетик. Возможно, тут принято расплачиваться при выходе. Никита успокоился и решил, что заплатит, когда потребуют...ну, в крайнем случае, уплатит штраф, если его поймают как "зайца".
      Трамвай, постепенно набрав скорость, покачивался на ходу, монотонно поскрипывал и постукивал колесами на стыках, так что минут через пять Никита спокойно уснул, решив, что в поселке будет конечная и там его по любому растолкают и высадят.
      Разбудил Никиту шелестящий голос из динамика:
      -Остановка "Цветущая долина".
      Никита спросонья глянул в окно.
      Солнце ярко сияло в вышине, как бывает только в начале лета. Вдоль трамвайного пути раскинулся цветущий яблоневый сад. В глубине сада виднелся нарядный кирпичный домик с палисадником, резными белыми ставнями, похожими на кружево, и лавочкой у калитки. К дому вела дорожка, отсыпанная мелкой речной галькой. Когда открылись двери, в салон трамвая ворвался одуряющий аромат яблоневого цвета. Воздух, казалось, осязаемо вибрировал от гудения множества пчел.
      На остановке сошла пожилая пара. Трамвай тронулся, а седые мужчина и женщина пошли по дорожке к дому. Высохшие и хрупкие, они шагали по гальке, взявшись за руки, как маленькие дети и поддерживая друг друга.
      "Привидится же такое! Этот старый хрыч, наверное, демидролу в самогон накидал, или на мухоморах его настаивал" - подумал Никита и снова уснул.
      -"Метеостанция", - прошелестел динамик.
      За окном серебряное небо отражалось в белом снегу. Снежные барханы бесконечно тянулись вдаль, как белые волны застывшего моря. Поземка призрачной дымкой вилась между этими волнами. Линии горизонта не было, потому, что где-то неуловимо далеко снег и небо сливались воедино. Под окном трамвая из снега выглядывало полузанесенное здание, вокруг которого там и сям торчали из сугробов какие-то ящики на подставках и антенны. На длинном шесте развевался странный полосатый флаг, похожий на оторванный рукав большой тельняшки. Через открытую дверь на Никиту дохнула звенящим холодом полярная стужа.
      Здесь тоже сошла пара, только теперь молодая. Паренек с жиденькой бородкой, и гитарой за спиной, а за его рукав держалась невысокая курносая девушка. Оба были тепло одеты - оленьи унты и оленьего же меха куртки с накинутыми на голову капюшонами. Лица этой пары были до комичности серьезными.
      Утопая в снегу парень и девушка стали торопливо пробираться к заснеженному зданию, их дыхание поднималось в морозном воздухе клубами пара.
      Никита ошалело оглядел пассажиров - никто не удивлялся, знакомый очкарик о чем-то сосредоточенно думал и от этого казался гораздо старше. "Ну, точно, у меня глюки - решил Никита - До сих пор от дедова самогона не отпускает!" - и опять задремал.
      На следующих остановках он уже толком не просыпался - только приоткрывал один глаз, и, увидев очередную галлюцинацию, закрывал снова. Потому, что за окном было что-то совершенно не реальное.
      То это было океанское побережье, пахнущее водорослями, с криками чаек, с пальмами над прибоем и бунгало на белом песчаном пляже. Там сошла ослепительно красивая женщина одетая только в бикини, да вокруг ее бедер было повязано прозрачное шелковое порео. Помогая сойти по ступеням, ей подал руку мускулистый мулат в шортах и гавайской рубахе.
      То шумела голосами городская площадь, до краев заполненная народом - над головами кое-где виднелись плакаты-фотографии с подписями "Наш кандидат", а ветер трепал флажки и воздушные шарики. Солидный мужчина в строгом костюме, не спеша, сошел по ступенькам из трамвая, и толпа встретила его оглушительными овациями.
      Трамвай останавливался в самых невероятных местах и на остановках выходили люди, одетые в такую же неожиданную, но всегда подходящую случаю одежду. Хотя в лесу, вместе с Никитой, никто в таких нарядах в салон не входил.
      На каждой остановке кто-то выходил, но с начала пути, ни разу никто не вошел в трамвай.
      Какое-то время Никита спал настолько крепко, что вообще ничего не чувствовал и не слышал.
      Проснулся он оттого, что во сне больно ударился о стекло головой. Еще не открыв глаза, понял, что трамвай едет очень быстро - тело Никиты швыряло из стороны в сторону, и стук колес слился в практически непрерывный гул. "И куда так гонит? - недовольно подумал Никита - вечно этот общественный транспорт сначала ждешь два дня, а потом они летят как угорелые - график нагоняют".
      Чувствовал он себя просто отвратительно - голова раскалывалась, во всем теле была какая-то слабость, и сильно ломило суставы. "Не хватало еще простудиться. Съездил, блин, на охоту"! Никита с трудом разлепил веки. Трамвай был пуст. Только у средней двери, держась за поручень, стоял толстый лысый дядька в смокинге и очках в золотой оправе. В этот момент трамвай стал потихоньку снижать скорость.
      -Остановка "Нобелевская" - донеслось из динамика.
      Двери трамвая распахнулись прямо в конференц-зал. Ряды мягких кресел заполняли в основном мужчины, одетые в смокинги и в подавляющем большенстве - солидного возраста. Местами среди их черных пиджаков, седых шевелюр и лысин можно было увидеть вечерние платья и нарядные прически дам.
      Никита ошарашено смотрел то в зал, то на дядьку в трамвае. Тот был сильно взволнован, лицо его просто светилось торжеством, на миг он оглянулся, встретился с Никитой глазами и с осуждением покачал головой. А потом торопливо вышел из салона в зал. Двери трамвая мгновенно захлопнулись, и он рванул с места как гоночный автомобиль.
      Скорость движения теперь была такая, что трамвай почти не качало, он ровно летел вперед под негромкий свист.
      Никита думал о мужике, который только что вышел на остановке и мучительно старался вспомнить - где он видел эти глаза за стеклами очков. Почему-то ему казалось очень важным это вспомнить.
      Очкарик!
      Ну конечно, это же тот самый пацан, которого он, Никита позавчера подвозил до деревни! Только, как будто, лет на сорок-пятьдесят старше.
      Это открытие, странные воспоминания о галлюцинациях в пути и кое-какие догадки сложились вместе как пазлы, и от получившейся картинки Никите стало страшно. Он начал кое-что понимать. Растерянно глянул в окно и сначала увидел за стеклом только черноту. А потом заметил отражение на этом стекле.
      Из зеркала трамвайного окна на него испуганно смотрел тощий сгорбленный старик. В одежде совсем ничего не изменилось - старик сидел в камуфляжной "охотничьей" футболке. Той самой, которую Никита заказал в интернет-магазине, вместе с костюмом "сухой камыш" и в которую он и был одет, когда зашел в салон этого проклятого трамвая.
      В этот момент вагон резко остановился, тут же открылись двери, за ними была черная пустота.
      В абсолютной тишине механический голос из динамика над дверями отчетливо объявил:
      -Конечная!
      Никита судорожно вцепился в кресло и истерично завизжал:
      -Я здесь не выйду! Я проехал свою остановку! Я не знал!
      -Конечная! - равнодушно повторил динамик.
      -Ну, я же не знал! - Никита заплакал - Я в первый раз!
      -Здесь все в первый раз, - монотонно возразил динамик. - Конечная! - в третий раз объявил он.
      Дверь кабины открылась и в вагон вошла вагоновожатая. Синий форменный плащ с полосками из серебристого светоотражающего материала был слишком велик и от того висел складками. Опущенный капюшон полностью скрывал лицо. Никита был уверен, что под этим плащом скрывается что-то страшное. Нелепая фигура в балахоне вызывала панический, до дрожи, ужас.
      -Освободите, пожалуйста, салон - вежливо, но твердо попросил динамик. Вагоновожатая сделала шаг к Никите, и он понял, что совсем не хочет, чтобы она к нему хотя бы прикоснулась.
      -Не надо! Я сам! - закричал Никита, с огромным трудом поднялся с сиденья и на слабых, подгибающихся ногах двинулся к двери.
      Он понял, что сопротивляться бесполезно.
      Это такой трамвай, который не ходит по кольцевой. Когда садишься в него в первый раз, то он же и последний. Так что, если прозевал свою остановку - потом ты ее больше никогда не увидишь. И чем дальше ты едешь, тем дороже тебе обходится проезд. А потом - конечная остановка и поздно жалеть, что не знал куда едешь и так и не решил в пути, где тебе выходить. На конечной, хочешь, или не хочешь, придется выйти.
      -Отче наш! Иже еси на небесех... дальше Никита слов не помнил, поэтому закончил, -Помилуй мя грешного! Аминь!
      Он спустился вниз по трем ступеням и шагнул из трамвая в бездонную пустоту.

    36


    Добрушин Е.Г. Наваждение     Оценка:5.35*4   "Рассказ" Мистика

      
       - Тормози! Тормози, черт тебя подери!
       Танк замер, как вкопанный.
       - Ты че, совсем дурной стал, Йорам? Кругом поля! Тебе уже здесь засады мерещатся? - водитель был зол, но команду выполнил сразу.
       - Заткнись, Мойша! Вызываю бригаду саперов! - последнюю фразу Йорам сказал уже в рацию.
       - Чего там у вас стряслось? - отозвался командир саперов.
       - Дорога заминирована.
       - Что, новые разведданные?
       - Самые, что ни на есть, новые.
       - Сейчас будем.
       Йорам достал из кармана пачку "ноблеса" и чиркнул кремнием зажигалки. Огня не было. Он снова чиркнул. Тот же результат. Со злости, он шваркнул зажигалку о броню. И проснулся. "Вот так всегда", - с досадой подумал он и потянулся за протезами. Надо было идти в туалет.
       Протезов нигде не было.
       "Наверное, мать опять куда-то их убрала. Ну, сколько можно ей говорить, чтоб не трогала мои вещи!"
       От неловкого движения руки, одеяло соскользнуло на пол, и он увидел... собственные ноги! Нормальные, здоровые, целые и невредимые, крепкие ноги молодого парня!
       От неожиданности, он сел на постели. Спустил ноги на пол. Вскочил. Здоров! Здоров и невредим!
       - Ура-аа!
       Йорам заскакал по комнате, запрыгал на одной ноге, на двух, сделал несколько приседаний.
       Но - как? Еще вчера он, ложась спать, отстегнул протезы, положил их под кровать...
       Еще вчера он был безногим инвалидом, а сегодня...
       Он пошел в туалет. От радости, он никак не мог успокоиться и пописать.
       Наконец, справившись с этой проблемой, он слил воду и направился в ванную.
       Под душем за занавеской мылась женщина.
       - Извини, мама! - Йорам тут же вышел и закрыл за собой дверь.
       "Странно, - думал он, - обычно она закрывает дверь на защелку, когда купается".
       Ему некогда было ждать. Он распечатал новую упаковку с зубной щеткой и пастой, почистил зубы на кухне и поставил кипятиться воду в чайнике.
       - С каких это пор ты стал называть меня мамой? - в дверях кухни стояла Рина и вытирала мокрые волосы полотенцем.
       - Рина?! - удивился парень. - Что ты здесь делаешь?
       - Мы же вчера поженились! Ты что, забыл?
       - Поженились? Так ты - моя жена?!
       - Да. Ты не рад?
       - Я? Да я счастлив просто!
       Йорам решил, что он сошел с ума. Не бывает столько чудес в один день!
       - Ты и в правду счастлив?
       - Абсолютно!
       - Тогда поцелуй меня!
       - Я?
       - Ну, да! Ты же мой муж. Или нет?
       - Муж. Наверное...
       - Так будешь целовать или нет? - девушка уже начала обижаться.
       Он подошел к ней и обнял. Судя по всему, под тонким шелковым халатом, на ней ничего не было. Их губы встретились. Первый раз в жизни он целовался с девушкой. Да еще с какой! В Рину он был влюблен с первого класса...
       После того взрыва, он остался без ног. Да, армия дала ему большую пенсию, кучу всяких льгот, но разве все это могло заменить пару самых обычных, но здоровых и крепких ног? Разве мог он "повесить" себя, инвалида, "на шею" этой девушке? Он даже подойти к ней боялся. Ее выдали замуж за какого-то Ицика из Пардес-Каца. Как он его ненавидел! Говорят, тот "закосил" от армии - прикинулся шизофреником. Козел!
       - Между прочим, - сказала Рина, когда он, наконец, оторвался от ее губ, - брачной ночи у нас с тобой еще не было.
       - Что же мы делали ночью? - удивился Йорам.
       - Как что? - в свою очередь удивилась девушка. - То же, что и все молодожены - деньги считали.
       - И сколько у нас денег?
       - Если учесть, что на свадьбу ушло десять тысяч, то, за вычетом этой суммы, осталось около трех.
       - Не густо.
       - Знаешь, кто дал больше всех?
       - Кто?
       - Твой Мойша.
       - Какой Мойша?
       - Мойша Кацман.
       - Кацман?! Он же погиб!
       - Как погиб? Когда?
       - Тогда! Когда я ноги потерял!
       - Чего-о?
       - Тогда вся команда наша погибла. Я один остался в живых. Только ноги оторвало. Вот до сих пор! - он провел ребром ладони по колену.
       - Прикалываешься? Ну-ну.
       - Ничего я не прикалываюсь. Это все сон! Я знаю! Сон это! И когда я проснусь, снова буду без ног!
       От резкой пощечины он чуть не отлетел в сторону.
       - Не смей так шутить! - Рина разозлилась.
       Он потер щеку. Щека вся горела от удара. Нет. Похоже, это был не сон.
       - Ты чего меня бьешь? - оторопел он.
       - Потому что, такими вещами не шутят.
       - Я не шучу.
       - Дурак!
       Она повернулась и ушла в комнату.
       Йорам сел на табуретку и закрыл голову руками. Неужели он сошел с ума?
       Надо позвонить Мойше. Он по памяти набрал номер друга.
       - Да, - услышал он в трубке до боли знакомый голос.
       - Мойша?
       - Йорам?
       - Ты жив?!
       - Вроде... А что?
       - А Борис?
       - Что "Борис"?
       - Он тоже жив?
       - Слушай, друган, что с тобой? Ты что, после первой брачной ночи совсем окосел?
       - Так, - Йорам стал тереть лоб. Он еще никак не мог свыкнуться с новой реальностью. - Слушай, Мойша, можно я к тебе сейчас подойду?
       - Подходи. А Рина не обидится?
       - Не знаю. Она, похоже, уже обиделась.
       - Что, у тебя не встал?
       - Ты как был озабоченным, так озабоченным и остался.
       - Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. Гы-гы!
       - А где Борис?
       - Где, где! В Караганде! В Хайфу уехал два часа тому назад. Домой к себе. Переночевал у меня, и уехал.
       - А Шмулик?
       - И он с ним уехал.
       - Он тоже жив?!
       - Иди к черту!
       Мойша повесил трубку.
       Йорам подошел к окну. Знакомый пейзаж новостроек все больше придавал уверенности в том, что это явь.
       - Милый... - он почувствовал на своем плече женскую ладонь. - Пойдем...
       Рина повела его в спальню.
       - Еще ни один мужчина не видел меня обнаженной, - сказала она.
       - Да? Ты девственница?
       - Удивительно, правда? Сейчас замуж девушками выходят только религиозные.
       - Знаешь, у меня тоже еще никого не было...
       Она сделала легкое движение, и тонкий белый шелк упал к ее ногам.
       Девушка была божественно красива!..
       Не выдержав переполнявших его чувств, Йорам упал перед ней на колени и прижался губами к ее нежному телу...
       - Как я тебя люблю! Милая моя...
       А потом было то, что он запомнит на всю свою жизнь...
       - Как мы назовем нашего первенца? - спросила молодая женщина, когда они, удовлетворенные и опустошенные, лежали, обнявшись, в мокрой от любовного пота постели.
       - Моше, - ответил Йорам, не думая.
       - Почему?
       - В честь моего лучшего друга. Которого, я уже один раз потерял, и сегодня приобрел вновь.
       - Ты что, с ним ссорился?
       - Никогда!
       - Ах, да! Слушай, а что это за заморочки у тебя, по поводу инвалидности, что все твои друзья погибли?
       - Не знаю. Похоже, мне все это приснилось.
       - Ну. Дай Бог!
       - А если родится девочка, мы назовем ее Рахелью, в честь моей прабабки.
       - Это той, что в тридцатых годах приехала сюда из Польши?
       - Из Белоруссии.
       - У меня по материнской линии дед тоже из Белоруссии. А бабушка из Марокко.
       - Марокканка и поляк - самый популярный брак.
      Звонок в дверь отвлек их от разговора.
       - Пойду, открою, - сказал Йорам, и стал одеваться.
       - Хорошо. А я посплю еще, пожалуй, - Рина взбила подушку и повернулась на другой бок.
       Это был Мойша.
       - Привет, братан! - сказал он, заходя в квартиру.
       Йорам чуть не бросился ему в объятья. Полгода назад он был на его похоронах, а теперь вновь видел его живым и здоровым.
       - Чего это у тебя глаза на мокром месте? - спросил Мойша.
       - Да так, - пожал плечом Йорам, - аллергия, наверно.
       - Слушай, - сказал гость, усаживаясь на диван в салоне, - а что ты там нес по поводу меня, Бориса, Шмулика?
       - Что я нес?
       - Ну, что мы, мол, того, гикнулись?
       - Да ладно. Ерунда какая-то приснилась...
       - Кончай врать! Колись, давай! Что случилось?
       - Ладно. Я все расскажу. Но ты решишь, что я спятил.
       - Ничего я не решу. Это психиатры будут решать. Гы-гы!
       - Тогда ничего не буду рассказывать...
       - Ну, извини! Я же пошутил! Никто тебя сумасшедшим не считает.
       - Знаешь, Мойша, я сам не верю своему счастью.
       - Это ты о Рине?
       - Да. И не только это.
       - А что еще?
       - Понимаешь... я... Еще вчера я был без ног!
       - Как это "без ног"?
       - Вот так. Полгода назад мы в Ливане подорвались на мине. Прямо посреди поля, на проселочной дороге. Разведка не знала, что дорога заминирована. В том районе боевые действия не велись. Оказалось, просочилась информация, и арабы узнали о нашем марш-броске. Ну, и заминировали дорогу. Наш танк был первым. Все погибли, кроме меня. Я остался без ног. Рина потом вышла замуж за какого-то урода из Пардес-Каца. А я жил один с родителями. Получал армейскую пенсию и пописывал статейки в местную газетку...
       - Ни хрена себе!
       - Мне уже ничего не светило, понимаешь? Я был - все - на обочине жизни. До конца дней!
       - Так вот откуда ты знал об этих минах!
       - Что знал?
       - Тебя даже "Шабак" допрашивал с "Моссадом" - откуда ты узнал, что дорога заминирована. Ты остановил колонну за десять метров до мин. Наши тебя до сих пор "ясновидцем" называют. За глаза, конечно.
       - Чудеса!
       Приятели замолчали. Мойша достал "мальборо" и закурил. - Знаешь, Йорам, говорят, есть параллельный мир. И что иногда эти миры пересекаются...
       Щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге стояли родители Йорама.
       - Привет, молодежен! - сказал отец.
       - Здравствуй, папа.
       - Здравствуйте, малыши, - для мамы они все еще оставались детьми. - Сейчас будем обедать. Где Рина?
       - Спит.
       - Ну и ладно. Не будем ее будить...
      
       - Тормози! Тормози, черт тебя подери!
      Танк замер, как вкопанный.
       - Ты че, совсем дурной стал, Йорам? Кругом поля! Тебе уже здесь засады мерещатся? - водитель был зол, но команду выполнил сразу.
       - Заткнись, Мойша! Вызываю бригаду саперов! - последнюю фразу Йорам сказал уже в рацию.
       - Чего там у вас стряслось? - отозвался командир саперов.
       - Дорога заминирована.
       - Что, новые разведданные?
       - Самые, что ни на есть, новые.
       - Сейчас будем.
      Йорам достал из кармана пачку "ноблеса" и чиркнул кремнием зажигалки. Огня не было. Он снова чиркнул. Тот же результат.
       "Только бы не проснуться, - думал он. - Вдруг, опять окажусь без ног? Вдруг, я опять вернусь в тот мир? Только бы не проснуться..."
       19.06.05
      

    37


    Донджон Эффект плацебо     "Рассказ" Мистика

      
    Но едва свершится
    Открытье - всё на атомы крушится.
    Всё - из частиц, а целого не стало...
    Д. Донн
      
      
    Небольшая комната. На полу серая плитка, стены и потолок выкрашены в белый больничный цвет. Комната почти пуста: лишь у стены низкая кровать и напротив, на другой стене, тонкая панель телевизора. На кровати лежит седой мужчина с закрытыми глазами. Рядом сидит худенькая девочка с бледным личиком, обрамленным светло-рыжими кудряшками.
    - Спи, Томас, - тихо шепчет девочка и гладит мужчину по лицу маленькой ладошкой. - Спи, всё будет хорошо.
    Томас пытается проснуться, чтобы увидеть девочку. Он очень хочет ее увидеть. Но не может. Томас чувствует - если он не проснется, то так и не сумеет поговорить с девочкой. И тогда случится ужасное. От осознания этого ему становится так страшно и печально, что сквозь сомкнутые веки начинают сочиться слезы. А девочка продолжает еле слышно шептать...
      
    В четверг Нефед снова материализовал увесистый шмат мяса. За месяц успешных опытов он отъелся и округлился, как Винни-Пух. По условиям эксперимента подопытный получал в полное распоряжение то, что ему удавалось воплотить в материальную форму силой воображения. Поэтому Нефед мог есть сколько угодно, устраивая в палате настоящую обжираловку. Ученые не препятствовали, а лишь наблюдали. Хотя и с омерзением - ведь Нефед "заказывал" человеческое мясо. Такой уж вкус имел "Винни-Пух" - серийный маньяк-людоед, приговоренный к смертной казни за убийство шестнадцати человек. Среди всех участников эксперимента Нефед был, пожалуй, самым отвратительным типом. Впрочем, если другие чем и отличались от него в лучшую сторону, так только меньшим количеством убийств.
    Проектом под кодовым названием "Закажи желание" руководил профессор Крил Эйдингер, один из ведущих сотрудников научного центра министерства обороны. Эйдингера, посвятившего много лет изучению паранормальных способностей человеческого мозга, давно привлекала идея о передаче на расстояние различных видов энергии. Работая над проблемой, он разработал проект, содержанием которого являлось манипулирование сознанием с целью материализации физических тел. Военные с интересом отнеслись к проекту и открыли финансирование.
    Первоначально, из-за высокого уровня риска, опыты проводились на обезьянах. Подопытное животное заводили в специальную камеру и, привязав ремнями к креслу, ставили перед ним на столик очищенный банан. Голодная обезьяна целый день пускала слюни, а импульсы ее мозга направлялись в КЭЧ (конструктор элементарных частиц), где находился исходный материал для "строительства" банана. По задумке профессора сознание обезьяны, стимулируемое особыми препаратами и электрическими разрядами, направленными на определенный участок коры головного мозга, должно было рано или поздно материализовать желаемый объект.
    Но расчеты долго не оправдывались, почти год - до того времени, пока в лабораторию не попал шимпанзе по кличке "Бекет". Используя импульсы его мозга, ученым удалось материализовать кусок мякоти банана. Увы, довести опыт до конца не удалось - у Бекета случилось кровоизлияние в мозг, и обезьяна умерла.
    Хотя теория подтвердилась, последующие опыты двинулись по старой колее: материализации не происходило, зато обезьяны дохли с удручающей регулярностью. После очередного неудачного эксперимента Крил Эйдингер пришел с докладом к заместителю директора центра Шмуту. Шмут, отставной генерал, курировал секретные спецпроекты, отвечая за безопасность и организационное обеспечение. Выслушав профессора, Шмут сказал:
    - Ладно, мартышек мы вам подкинем. Только объясните мне следующее. Этот ваш шимпанзе таки выродил кусок банана. Получается, меры стимулирования мозга сработали. Я верно понимаю?
    Эйдингер неопределенно мотнул головой.
    - Тогда почему фокус не проходит с другими обезьянами?
    - Именно об этом я и хотел с вами переговорить. Вот здесь - докладная записка.
    Профессор достал из папки несколько листков бумаги и положил на стол перед Шмутом. Генерал недовольно поморщился.
    - Опять ваша ученая абракадабра? А если вкратце и без умственных завихрений?
    - Если вкратце, то суть в следующем. - Эйдингер с трудом скрыл усмешку. Куратора он недолюбливал и в глубине души презирал за солдафонские замашки. - Для получения положительного эффекта требуется очень сильное желание, сконцентрированное на объекте. И здесь мы сталкиваемся со следующей дилеммой. Мы можем усилить воздействие на мозг подопытного, но существует предельно допустимый объем стимуляции, верхний порог, который способен вынести мозг. В случае с Бекетом мы проскочили по краешку лезвия. Мозг шимпанзе, в сочетании со стимуляцией, сумел выдать импульс, которого хватило для начала процесса материализации. Но собственных ресурсов мозга оказалось недостаточно, стимуляция превысила пороговое значение, и обезьяна погибла.
    Шмут аккуратно, указательным пальцем, пригладил щепотку усов под носом. Хмыкнул.
    - Кажется, я уловил суть. Нужна не просто обезьяна, а обезьяна, которая сама по себе, без дополнительного внешнего воздействия, способна сильно чего-то захотеть. Тогда объем стимуляции не приведет к превышению критического порога.
    - Правильно. Но проблема не только в этом. Как я заметил, желание должно быть не только очень сильным, но и сконцентрированным. Иначе оно, образно говоря, размазывается, и эффект значительно снижается.
    - Так добейтесь нужной концентрации.
    - Для этого подопытный должен испытывать осознанное желание. А осознанное, значит, разумное. У обезьян же с разумом, как вы понимаете, не густо. В общем...
    Профессор выразительно поджал губы. Шмут снова пригладил усы, поглядывая на ученого, но пауза затягивалась.
    - Намекаете на то, что нужны люди?
    - Да. И обязательно добровольцы. Иначе необходимого эффекта не добиться. Но вот где их найти? Опыты - смертельно опасные, почти самоубийство. Среди обезьян смертность выше семидесяти процентов. Разумеется, если в опытах примут участие люди, мы ограничим риск. Но...
    Эйдингер бросил на Шмута короткий взгляд и замолчал. "Эвон как, - с раздражением подумал генерал. - Как о высоких материях рассуждать, так я для тебя тупой солдафон. Как нобелевские премии получать - так эти сраные ученые-гуманисты в первых рядах. А как грязной работой заниматься - тут опять мы нужны, честные служаки... Ладно, черт с тобой! В конце концов, мне за это и платят".
    - Самоубийство, говорите? Да чего уж там? Сказали бы прямо - убийство. - Шмут не удержался от удовольствия уколоть профессора. - Но ради науки чего только не сделаешь? Не правда ли, мистер Эйдингер?
    Тот вздернул подбородок и негромко бросил:
    - Вы правы - ради науки можно пойти на всё.
    - Вот как? - Шмут задумчиво посмотрел на свою левую, искалеченную ладонь, на которой отсутствовало два пальца. - Будет вам обижаться. Мы оба работаем на одну цель, просто - задачи разные. Честно говоря, многое в ваших экспериментах остается для меня непостижимым. Не могу представить, как с помощью мысли можно создавать что-то... что-то реальное. Для меня это даже не фантастика, а мистика.
    Профессор поморщился.
    - Уверяю вас, мистика тут ни при чем. Всё покоится на строгой научной основе. Если, разумеется, понимать суть вещей. В каком-то смысле, человеческое воображение материальнее мира, который нас окружает. Всё, что мы видим, чувствуем, осязаем - так или иначе плод восприятия нашего сознания, всё проходит через него. - Он покосился на генерала - не мечу ли я бисер перед свиньями? Но Шмут слушал сосредоточено, сведя к переносице брови, и Эйдингер решил продолжить: - Был такой русский поэт - Маяковский. Он как-то написал, что гвоздь в моем сапоге реальнее всех фантазий Гете. Но он заблуждался. Мощь человеческого сознания такова, что может превратить мысль в огромный ржавый гвоздь, который доставит вам реальную мучительную боль; и наоборот - может сделать так, что вы не почувствуете боли от реального гвоздя, заколачиваемого вам в ладонь. Иными словами, сознание обладает огромной энергией - надо лишь научиться ею управлять... Не знаю, сумел ли я объяснить...
    - По поводу гвоздя мне, как раз, очень понятно, - сухо заметил Шмут, глядя на искалеченную ладонь. - Когда-то, лет тридцать назад, я угодил в плен, скажем так, к не очень милосердным людям... Однако это всё лирика. На чем мы там с вами остановились? Нужны добровольцы? Что же, найдем для вас... подопытных кроликов. Экспериментируйте во славу науки.
    "А он не так прост, как пытается казаться, - подумал профессор. - Нельзя его недооценивать - может подложить свинью".
      
    Добровольцев и впрямь нашли - среди преступников, приговоренных к смертной казни. Им, не вдаваясь в подробности, предложили простую схему сделки. Вы участвуете в эксперименте, объясняли вербовщики, - никакой боли, даже дискомфорта, но есть определенный риск смертельного исхода. Зато обеспечивается хорошее питание, удобное проживание в палатах на одного человека, круглосуточный доступ к телевизору и, главное, - отсрочка казни на весь период исследований. Более того, если у кого-то опыт закончится успехом, тому гарантируется замена казни на пожизненное заключение с возможностью помилования.
    Как и предполагал Шмут, желающие появились сразу. Ведь все равно умирать, а тут, какой-никакой, шанс; да еще пожить можно напоследок в человеческих условиях. Требуемую группу в количестве двадцати человек набрали быстро. И начались эксперименты.
    Полгода минули безрезультатно. За это время шестеро заключенных погибли. Заказчики нервничали и требовали конкретных подтверждений теории Эйдингера, а не бумажных отчетов. И тогда у Лоренса, ближайшего помощника профессора, возникла любопытная идея. А что если, предложил он, сообщить подопытным о том, что через месяц смертный приговор будет приведен в исполнение? И отсрочку получат лишь те, у кого наметятся положительные подвижки в эксперименте?
    Эйдингер, поколебавшись, согласился. Жестоко, конечно, но чем черт не шутит? Угроза действительно могла стимулировать заключенных к более активному выражению желаний. И вскоре после предъявления своеобразного ультиматума идея Лоренса сработала. Одному из участников эксперимента, кровавому убийце Нефеду, удалось материализовать кусок сырого мяса. Человеческого.
    А вышло так. Когда Эйдингер сообщил Нефеду о новых условиях, тот, посопев, спросил:
    - Это что же получается? Если я не смогу, то меня через месяц того, грохнут?
    - Получается, что так.
    - Тогда это... Пусть мне приносят для опытов человеческое мясо.
    - Чего?! - Профессор на мгновение потерял дар речи. Потом, морщась от брезгливости, процедил: - Вам же кладут говядину. Какая вам разница?
    - Большая, - угрюмо отозвался маньяк. - Человечинка совсем иначе пахнет. Я это чувствую.
    Эйдингер передал просьбу Нефеда генералу. Тот долго почесывал усы, затем, хмыкнув, сказал:
    - А чего? Если просит - дадим. На что не пойдешь ради науки?
    - Но... - попытался возразить Эйдингер. - Это, в конце концов, неэтично. Да и где мы возьмем... это самое?
    - Нашли проблему. В городе ежедневно гибнет несколько десятков человек. Отрезать от свеженького трупа кусочек мясца... Так вы согласны?
    Шмут смотрел с усмешкой, провоцируя Эйдингера на спор. Но тот, сдержавшись, молча кивнул. И правда, какая может быть этика, когда речь идет об успехе великого научного эксперимента?
    Нефед получил требуемое и через две недели материализовал кусок человеческого мяса. Через трое суток маньяк снова "отличился". А потом еще раз...
    Когда Эйдингер наблюдал, через тонированное стекло, как Нефед, урча от удовольствия, вгрызается в кусок сырого мяса, его охватывали смешанные чувства. Да, разумеется, людоед мерзок, и его желания отвратительны. Но технология работает! Технология, созданная им, Крилом Эйдингером, выдающимся ученым. Да что там выдающимся - гениальным.
    Нет, он не чувствовал себя Богом, такие напыщенные определения не для него. Профессор был агностиком и не верил в религиозную чушь. Вот творец, демиург - другое дело. Души нет, но есть разум, и его ресурсы безграничны. Надо только научиться ими управлять. Все эти нефеды не более чем рабочий материал и инструмент для сотворения нового мира. А пока - пуст жрет свое, честно заработанное, мясо. Лишь бы не подавился раньше времени...
    - Есть такая вещь, как доминирующее желание, - пояснил профессор Шмуту. - Получается, что у Нефеда самым сильным, поистине предсмертным желанием, оказалась потребность полакомиться человеческим мясом. И он добился своего. Сверхсильная мотивировка как раз и характерна для психопатических личностей. Всё по науке.
    - Отлично, профессор! Ваш маньяк "разродился" как нельзя кстати. - Шмут потер руки и, топорща усы, раздвинул губы в слабой улыбке. - Скоро прибудет комиссия из министерства. Теперь, благодаря Нефеду, нам увеличат финансирование. А вот остальных заключенных - подгоните. Скажите им, что до смертной казни осталась всего неделя. Пусть напрягутся. Было бы здорово к приезду комиссии получить новые результаты.
    Разговор с генералом состоялся в четверг вечером. В пятницу прошли очередные эксперименты - безрезультатно. А рано утром в субботу домой Эйдингеру позвонил взволнованный Лоренс:
    - Профессор, умер Томас.
    Эйдингер вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Голос не выдал ни капли волнения:
    - Томас? Это который, из четвертой палаты?
    - Нет, из пятой.
    - Ах, да, теперь вспомнил. А отчего умер?
    - Вроде бы остановилось сердце.
    - Ну что же, - зевнув, протянул профессор. - Хорошо, что не во время эксперимента - спишем на слабое здоровье. Вы где сейчас?
    - Я в лаборатории, на дежурстве. Надо бы, по регламенту, доложить Шмуту.
    Эйдингер выдержал паузу, собираясь с мыслями. Взглянул на настенные часы - половина восьмого. Даже в субботу выспаться не удается.
    - Так что делать, профессор?
    - Подождите с докладами. Я сейчас подъеду.
    ...Пока мобиль, управляемый компьютером, самостоятельно преодолевал путь до научного центра, профессор вспоминал, уютно расположившись на широком сидении.
    Мать Крила умерла от рака, когда ему еще не исполнилось трех лет. Примерно через год отец женился во второй раз, и вскоре родился брат. Крил его никогда не любил - из банальной ревности. После рождения брата всё внимание родителей переместилось на него. Даже отец уделял Крилу значительно меньше времени. А чего уж говорить о мачехе?
    Открыто неприязни к брату Крил не выказывал. Еще в раннем детстве понял - ни к чему хорошему не приведет. Лучше подлаживаться под настроение отца и изображать теплые чувства к родственнику - тогда и самому кусочек ласки перепадет.
    А брат, в атмосфере обожания и вседозволенности, рос избалованным разгильдяем. По натуре он был добрым парнем, но ленивым и безответственным, - в отличие от Крила, который все время пытался доказать отцу, что является лучшим и больше заслуживает любви. Или, хотя бы, столько же.
    После университета, закончив его с отличием, Крил продолжил учебу в аспирантуре. Тогда он и познакомился с Эльзой, студенткой-первокурсницей. Курносая смешливая блондинка с темно-голубыми глазами очень нравилась Крилу. Да и он, судя по всему, произвел на девушку хорошее впечатление. Вскоре Крил представил Эльзу семье, состоялась помолвка. А через несколько недель он узнал от "доброжелателей", что "целомудренная" Эльза закрутила тайный роман с братом. Крил едва не сошел с ума от бешенства. В первые часы он был готов убить негодяя. Эльза - черт с ней! Пелена влюбленности спала с глаз сразу: что с них, тупых и похотливых блондинок, возьмешь? Но этот мерзавец...
    Потом опомнился. Садиться в тюрьму из-за морального урода? Нет, дальше портить себе жизнь он не позволит. Самое обидное заключалось в том, что Крил не сомневался - если о поведении брата станет известно родителям, они все равно, невзирая ни на что, поддержат именно его. И Крил затаился, решив подождать, как сложатся обстоятельства...
      
    Эйдингер сел за стол в своем кабинете и, наклонив голову, посмотрел на Лоренса.
    - Кто обнаружил труп?
    - Дежурная медсестра во время утреннего обхода.
    - Заметили чего-нибудь странное?
    - Да нет. Вот, здесь запись с камеры наблюдения.
    Лоренс протянул флешку.
    - Хорошо, сейчас гляну.
      
    ...Эльза продолжала втайне встречаться с братом, однако не делала попыток разорвать помолвку с Крилом. И тот догадывался, по какой причине. Зная легкомысленность брата, Крил понимал - его чувство к Эльзе долго не продержится. И вряд ли он захочет жениться на ней - вот Эльза и страхуется.
    Между тем, приближался день свадьбы, и полагалось устроить крутой мальчишник. Крил, с приятелями и братом, поехал в загородный стрип-клуб. Настроение было препаршивым. Крил ненавидел за доставленное унижение брата и Эльзу, но выхода из сложившейся ситуации не представлял, во многом по собственной вине загнав себя в тупик. Разорвать помолвку без веской причины Крил не мог - такого "неблагородного" поведения не понял и не простил бы отец. Кроме того, Крила страшила реакция отца Эльзы, Жоржа Рекуса, - очень влиятельного чиновника, министра науки и образования. Ведь Крил мечтал о громкой карьере ученого - чтобы доказать всем, чего он стоит. Рекус уже пообещал будущему зятю теплое местечко в крупном научно-исследовательском центре, и если бы Крил огласил истинную причину разрыва помолвки, скандал имел бы плохие последствия для него самого. Не говоря уже о том, что вся история больно била по мужскому самолюбию. Вот Крил и маялся, скрывая под веселой улыбкой злость и разочарование.
    Зато братец на мальчишнике веселился во всю прыть, как ни бывало. В отличие от старшего брата он рано начал пить и даже баловался легкими наркотиками. Но ему всё сходило с рук - родители закрывали глаза на похождения и проделки любимого "шалуна". В ту ночь "шалун" быстро напился и стал засыпать прямо за столом. Крил решил воспользоваться обстоятельством, чтобы раньше вернуться домой - продолжать гулянку ему совсем не хотелось. Распрощавшись с приятелями, он увел брата из клуба, посадил в машину на переднее сиденье, а сам сел за руль.
    Вел автомобиль осторожно - на улице шел сильный дождь. На въезде в город заметил бредущего по обочине пьяного старика: его аж мотало из стороны в сторону. Крил проехал немного вперед и внезапно для себя затормозил у обочины. Покосился на брата, похрапывавшего рядом на сиденье. В голове зашевелилась неясная мысль. Крил думал и ждал. А если это судьба? И судьба дала знак.
    Старик, мотыляясь, добрел до машины и поковылял дальше. Крил огляделся по сторонам: около трех часов ночи шоссе выглядело девственно пустынным. Он тронулся с места, прибавил газу и уже на полной скорости врезался в старика. Затем остановил машину, перетащил спящего брата на переднее сиденье...
      
    Эйдингер просмотрел запись несколько раз. Молча. Помощник сидел с другой стороны стола, клюя носом. Наконец, профессор оторвал голову от монитора:
    - Вы сами видели запись?
    - Нет, не успел. Что-то не так?
    Лоренс сделал попытку приподняться со стула, но Эйдингер махнул рукой.
    - Не беспокойтесь. Ступайте к себе в ординаторскую, Лоренс, отдохните. Вы ведь всю ночь не спали.
    - Но...
    - Я же сказал - отдыхайте. Переговорим позже. Мне надо кое-что обдумать.
      
    ...На следствии Крил объяснил, что поссорился с братом около клуба. Ссора возникла из-за того, что брат хотел вести автомобиль сам. Поняв, что пьяного упрямца не переубедить, Крил, якобы, оставил того в машине, а сам доехал до дома на попутке. Брат же на допросе ничего внятного рассказать не мог. Когда полицейские прибыли на место происшествия, он спал в машине, облокотившись на руль. В крови экспертиза обнаружила не только большую дозу алкоголя, но и наркотики. Сомнений у следствия не оставалось, и обвиняемый получил шесть лет тюрьмы.
    Свадьба прошла в запланированные сроки, несмотря на историю с братом. Вскоре Эльза родила девочку, которую назвали Марией. Внешне семья выглядела образцовой. Но Крил ничего не простил. И продолжал мучиться ревностью и подозрениями.
    После освобождения брата Крил нанял частного детектива. И подозрения отчасти оправдались - брат пару раз встретился с Эльзой. Правда, без секса, хотя, как следовало из аудиозаписи, Эльза пыталась затащить в постель бывшего любовника. Брат, к огромному удивлению Крила, устоял перед прелестями блондинки. В разговоре Эльза сообщила брату, что Мария - его дочь. Тот отреагировал на известие сдержано. Однако позже, как доложил Крилу детектив, брат приходил, несколько раз, к дому, где жила семья Крила. Прячась за деревьями, брат издали наблюдал за Марией, когда она гуляла во дворе.
    Затем девочка заболела. Неплохо разбираясь в медицине, Крил понял, что заболевание опасное и требует принятия срочных мер. Но сознательно устранился, допустив осложнение болезни. А потом стало поздно - Мария умерла от бактериального менингита. Нельзя сказать, что Крил совсем не испытывал жалости к девочке. Но еще сильней было чувство удовлетворения от той боли, что причинила смерть ребенка брату и Эльзе. А его боль... что же, она пройдет. После того как Крила цинично обманули и предали самые близкие люди, он перестал верить в чувства. Что чувства? Они преходящи и изменчивы. Другое дело - наука. Она объективна и всегда воздает по заслугам тем, кто способен осилить тяжкий путь познания. Он, Крил Эйдингер, имеет все необходимое, чтобы стать великим ученым: ум, знания, несгибаемую волю. Нужно лишь совершить открытие, которое вознесет его над толпой примитивных бездарей. Вознесет, как гения, постигшего суть вещей, как Демиурга. Вот ради чего стоит жить. Все остальное, мешающее двигаться к цели, в топку! - пусть превращается в золу и пепел.
    Брат после смерти Марии жестоко и надолго запил. А однажды, очнувшись наутро после очередной пьянки, обнаружил в квартире двух собутыльников, зарезанных кухонным ножом. В итоге брата признали виновным и приговорили к пожизненному заключению...
      
    Эйдингер приблизился к окну. По тусклому, покрытому серовато-белесыми пятнами, стеклу, стекали грязные струйки воды. Душно, форточку бы открыть, да куда там. На улице кислотный дождь третьей степени опасности. В такую погоду детей запрещено выпускать на улицу, а взрослые передвигаются в специальных костюмах и респираторах. Или в спецтранспорте. И это - жизнь? А всего лет тридцать назад спокойно гуляли по парку... Куда всё катится? Или он просто постарел?
      
    ...Крил надолго, на двадцать с лишним лет, потерял брата из виду. И вдруг он узнал Томаса среди смертников-добровольцев, отобранных Шмутом. Вернее, они оба узнали друг друга, но не подали вида.
    Была ли встреча случайностью? Подумав, Крил решил, что это иезуитский ход со стороны Шмута - обнаружил Томаса Эйдингера в списке приговоренных к смерти и включил в число участников эксперимента. А как брат попал в смертники? Согласно сопроводительным материалам, Томаса приговорили к казни после того, как он убил сокамерника. На самом ли деле брат убил или его снова, как и в двух предыдущих случаях, подставили, Крил наверняка не знал. И ладно. Не так уж и важно.
    Когда Крил понял, что среди подопытных, волею судьбы и Шмута, очутился Томас, он принял решение не вводить брату стимулирующего препарата, как остальным участникам эксперимента. Препарат заменили плацебо, безобидным раствором глюкозы. Это допускалось и по критериям эксперимента, но в данном случае профессор руководствовался отнюдь не научными соображениями. Желал ли он снизить риск для брата, продлив тому жизнь на время исследований? Нет. Такие сентиментальные соображения "демиурга" не посещали. Истинная причина крылась в другом - Крил не хотел давать Томасу даже малейшего шанса на успех. Вдруг и вправду чего-нибудь материализует и заслужит помилования? Подобной развязки Крил допустить не мог.
    Поэтому всё время, пока продолжались исследования, стимулирования мозга Томаса не проводилось. Пытаясь исполнить желание, тот манипулировал лишь энергетикой сознания без дополнительной подпитки. Из этого вытекало, что Томас не мог ничего материализовать. По определению не мог - не располагал возможностями. Откуда же в палате появилась девочка? Вернее, не просто девочка, а Мария.
    Что же случилось? Мистика какая-то, чертовщина. Но, ни в мистику, ни, тем более, в чертовщину, профессор не верил.
    В четверг вечером, после последнего разговора со Шмутом, Крил зашел в палату к Томасу. Тот сидел на кровати, держа на коленях раскрытую Библию. И Крил внезапно разозлился - так, что свело скулы. Тоже мне, святоша!
    - Должен тебя предупредить,Томас, - условия изменились. Если в пятницу не будет результата, в субботу приговор приведут в исполнение.
    Решение резко сократить срок возникло спонтанно и являлось блефом - ведь вопросы отсрочки казни находились исключительно в компетенции Шмута. Но Крилу, охваченному приступом животной ненависти, захотелось испугать брата, увидеть в его глазах страх.
    Увы, тот даже не поднял головы. Лишь спросил - тихо и обреченно:
    - Значит, завтра последний день?
    - Возможно, - с нажимом подтвердил профессор. - Но у тебя есть шанс, если добьешься результата.
    - ...Для чего?
    - Как для чего? Чтобы продлить жизнь.
    - Я не об этом. Для чего ты проводишь свои эксперименты?
    Профессор в недоумении пожал плечами: дурацкий вопрос. Для чего нужна наука? Для прогресса человечества.
    - Не хочешь отвечать?
    - Какая тебе разница? Я - ученый, и для меня наука - это всё! - Крила бесило спокойствие брата. - А ты...
    - А я - паршивый ублюдок, - после тяжелой паузы выдавил Томас. - Не повезло тебе с братом, прости... Ты мне поможешь?
    - Что?.. Ты о чем?
    - Вы вводите препараты... ну, чтобы усилить эффект. Ты можешь распорядиться, чтобы мне увеличили дозу? Скажем, в два раза?
    - Решил пойти ва-банк? Понимаю, жить всем хочется.
    - Сколько мне осталось жить - не так важно... Так ты мне поможешь?
    "Жизнь тебе не важна? Врешь, братец, - подумал Крил. - Но на меня не рассчитывай. Что заслужил, то и получай".
    Вслух ответил:
    - Увеличение дозы стимуляторов - большой риск. Но у тебя и на самом деле выбор небогатый. Ладно, если сам просишь - тебе удвоят дозу.
    - Спасибо, - со странной интонацией произнес Томас. И добавил, глядя в Библию: - Все мы предстанем на суд Христов...
    И тут профессор, уже собиравшийся выйти из палаты, неожиданно для себя спросил:
    - Слушай, всё хотел узнать... Почему ты выбрал объектом материализации плюшевого зайца? Это сложный объект. Взял бы чего попроще - ну, морковку, к примеру.
    Томас внимательно посмотрел на брата и отозвался серьезно, не реагируя на иронию Крила:
    - Зайца? - Подошел к тумбочке и достал оттуда старую мятую фотографию. - Вот...
    Крил непроизвольно поёжился. На фотографии улыбалась Мария с плюшевым зайчонком в руках. "Откуда она у тебя?" - чуть не сорвалось с губ. Но профессор сдержал эмоции. Понятно, что фотографию девочки Томасу когда-то передала Эльза. И бог с ней. Зачем ворошить прошлое?
    ...В пятницу Томасу, как и обычно, ввели вместо препарата плацебо. Хотя и двойную дозу - пусть знает, что Крил держит слово. И надеется. Дурачок... Эксперимент, чего и следовало ожидать, завершился ничем.
    И вот, если верить видеозаписи, поздно ночью в палате Томаса появилась Мария. А потом Томас умер - во сне. Всё это выходило за рамки здравого смысла, не говоря уже о научных критериях.
    Профессор вернулся к столу и включил запись в замедленной прокрутке. Вот девочка, проведя ладошкой по лицу мертвого Томаса, встает с кровати, оборачивается и, глядя прямо в камеру, идет к двери. Приближается к ней и будто растворяется в воздухе. А в руке - плюшевый зайчонок. Сомнений не оставалось - это Мария. Или всё-таки не она, а очень похожая на нее девочка? Почему-то он сразу решил, что это - Мария. Аж в сердце кольнуло...
    Эйдингер снова просмотрел конец записи. Странно, неужели девочка улыбается? Или ему мерещится? Кому она может улыбаться? И зачем?
    Чер-тов-щи-на! Надо успокоиться и собраться с мыслями. Девочка есть на записи. Значит, это реальный живой человек. Но как посторонний человек, да еще ребенок, мог проникнуть в палату Томаса? Ведь там кодовые замки похлеще, чем в тюрьме для смертников. Даже если представить, что Томасу каким-то чудом удалось материализовать Марию (хотя такое, несомненно, полнейшая чушь), она должна была появиться в специальной камере во время эксперимента. Однако девочка очутилась в изолированной палате Томаса глубокой ночью, уже под утро... Нет, это бред. Ведь ни медсестра, ни Лоренс никого не видели. Правда, Лоренс не просматривал запись, следовательно...
    Несколько минут профессор неподвижно сидел за столом. Затем встал и направился в пятую палату. Там было пусто - тело Томаса уже вынесли. Эйдингер обошел небольшое помещение по периметру, осмотрел встроенный шкаф, туалетную комнату... Никого не обнаружив, даже опустился на корточки и заглянул под кровать. Пусто. А чего ты ожидал? - здесь разве что котенок пролезет.
    Поднялся с пола, огляделся по сторонам. Сколько лет он не брал отпуск? От такой работы и свихнуться можно. А запись? Неужели все-таки дело не в биохимических стимуляторах и технологических прибамбасах, а в самом человеке? Неужели Томас смог лишь силой своего воображения... Нет, это бредятина! И точка!
    Не мог Томас подобное сотворить - кишка тонка. Большинством людей движет зависть, жадность и злоба. И чем злее, низменнее желание, чем ближе оно к патологии, тем больше шансов его осуществить. Мерзкий недоносок Нефед - тому подтверждение. Человечество существует, словно плесень, озабоченная лишь размножением и самосохранением. И он, Крил, способствует этому...
    Впрочем, на судьбу человечества ему давно плевать. Сначала он хотел добиться успеха, чтобы доказать, как глубоко ошибались те, кто его недооценивал - отец, одноклассники, приклеившие Крилу прозвище "синий чулок", глупая курица Эльза... Затем, после смерти отца, это желание отошло на второй план, оставив одну всепоглощающую страсть - совершить гениальное открытие. Иначе... Деньги его никогда особо не интересовали. Слава? Что слава? Зачем она нужна, если вокруг сплошь завистники и кретины, вроде Шмута, и ни одного близкого человека, кто бы мог понять, оценить, искренне восхититься...
    Прекрати! Что за сентиментальные мысли лезут в голову? Томас умер, а всё остальное ерунда, мистическая дребедень. Появление Марии исключено. Человека воскресить нельзя, как и материализовать силой собственной мысли. Человек, это не банан и даже не кусок мяса. Это слишком сложно! Разве что со временем, когда удастся полностью понять структуру человеческого тела и разъять его на элементарные частицы. Поэтому... Поэтому надо недельку отдохнуть, а потом заняться загадкой со свежими силами. Здесь должно быть рациональное объяснение. Научное объяснение, черт возьми! И он его обязательно найдет.
    Эйдингер уже приблизился к двери палаты и взялся за ручку, когда сзади раздался тонкий голосок:
    - Папа! Ты искал меня, папа?
    Сердце резко подскочило вверх и застряло где-то в горле, перехватывая дыхание...
    Безжизненное тело профессора обнаружил Лоренс и немедленно сообщил Шмуту. Тот примчался в лабораторию через двадцать минут и с порога пролаял:
    - Что тут у вас происходит?! Просто мор какой-то. Чем сегодня занимался профессор?
    - Да вроде ничем особенным. - Растерянный Лоренс пожал плечами. - Приехал после моего звонка, просмотрел у себя в кабинете запись наблюдения из палаты Томаса и...
    - Долго он находился в кабинете?
    - Наверное, около часа. Видите ли, он отправил меня в ординаторскую, я...
    - Где эта запись? - оборвал Шмут. - С вами позже разберемся.
    В кабинете Эйдингера генерал открыл файл и минут десять гонял запись туда-сюда по экрану монитора. Потом, раздраженно хмыкнув, пробурчал:
    - И чего он тут высматривал битый час? Пустая палата, не считая трупа Томаса. - С подозрением взглянул на Лоренса: - Вы, часом, ничего от меня не скрываете?
    Лоренс, побледнев, вытянулся в струнку и отрицательно замотал головой...
      
    Нефед ненадолго пережил профессора Крила Эйдингера. Подавился очередным куском материализованного мяса и задохнулся. Как раз перед приездом комиссии из министерства...
    После похорон мужа Эльза Эйдингер решила разобрать бумаги в домашнем кабинете Крила. В нижнем ящике стола, на самом дне, она обнаружила в гибкой пластиковой папке пожелтевший от времени листок. Держа обеими руками, поднесла к лицу, начала читать: "Заключение экспертной комиссии по установлению отцовства". Так, интересно, вот где он его хранил... Эльза застыла у стола, застигнутая врасплох нахлынувшими воспоминаниями.
    ...Через пару месяцев после того как Томас вышел из тюрьмы, Эльзе неожиданно позвонил отец и сказал, что надо срочно переговорить. Они встретились в парке, и Жорж Рекус сразу взял быка за рога:
    - Эльза, мне сообщили, что твой муж подал заявление в экспертную комиссию на установление отцовства. Получается, Крил сомневается в том, что Маша - его дочь. Что за ерунда?
    Понимая, что запахло жаренным, Эльза призналась, что до свадьбы изменяла Крилу с его братом Томасом. Рекус нахмурился:
    - Да, ты поступила... не очень хорошо. Честно говоря, на месте Крила я бы выгнал тебя из дома. Но сейчас дело не в этом. Ты уверена, что Маша - дочь Томаса?
    - Да. Она очень похожа на него. Даже некоторые жесты одинаковые. И по срокам - Маша родилась спустя восемь месяцев после свадьбы.
    - Хочешь сказать, спустя восемь месяцев после того, как ты впервые переспала с Крилом?
    Эльза кивнула, потупив взгляд.
    - Жесты и срок - не доказательства, - пробурчал Рекус. - Ребенок может родиться и раньше срока.
    - Я так и объяснила тогда Крилу. Но Маша не походила на недоношенного ребенка. Разве что вес был немного ниже нормы - потому Крил и не заподозрил ничего. И еще...
    - Ну? - Рекус сверлил дочь глазами. - Чего еще? Уж рассказывай до конца.
    - Ты сам знаешь. У нас так и не получается родить мальчика, хотя я не предохраняюсь.
    - Думаешь, что Крил - бесплоден?
    Эльза снова кивнула.
    - Значит, дочь все-таки не его, - с горечью констатировал Рекус. - Это плохо. Я не хочу, чтобы ваш перспективный брак распался из-за уголовника, с которым ты по дурости когда-то переспала. К тому же, я собираюсь баллотироваться в Сенат. Лишний скандал вокруг моей дочери мне совершенно ни к чему! Заставить экспертов дать ложное заключение не в моих силах. Но есть вариант. Только ты должна мне помочь - нужна проба крови Томаса.
    - Зачем?
    - Затем, что у меня есть свой человек в лаборатории. Он подменит пробу Крила на пробу Томаса. Экспертиза покажет совпадение ДНК в обеих пробах, и Крил успокоится.
    ...Так тогда все и произошло, как спланировал отец. Но... для чего Крил хранил данные экспертизы, если они подтверждали его отцовство? Эльза почувствовала, как холодеют руки. Снова поднесла к глазам лист бумаги с текстом экспертного заключения. Буквы прыгали и расплывались: "...образцы ДНК пробы "А" не совпадают с образцами ДНК группы "Б", принадлежащими Крилу Отто Эйдингеру... Приведенные выше данные дают основания утверждать, что Крил Отто Эйдингер не может являться отцом..."
    О, Боже! Настоящим отцом Маши был Крил, а подмена проб крови всё испортила. Вот почему Крил так относился к ней, к Томасу, к Маше... Неужели во всём виновата она, Эльза? Да, она тогда неожиданно увлеклась Томасом: он казался таким милым и забавным. Кто не терял голову в восемнадцать лет? Возможно, она даже его любила. Но...
    Почти седая женщина с серым, иссохшим лицом, стояла на кухне над раковиной и держала в тонких, слегка подрагивающих, пальцах, горящий листок бумаги. Держала, пока он не сгорел весь. Держала даже тогда, когда огонь хищно облизывал пальцы. Она совсем не чувствовала боли...
      
    - Ты искал меня, папа?
    За мгновение до смерти Крил Эйдингер успел обернуться на голос, но никого не увидел. Его звала пустота...
      

    38


    Дошан Н.В. Обманувшие Смерть     Оценка:9.00*3   "Рассказ" Мистика

      Дядюшка Моро много лет назад обманул Смерть. Это было еще в те времена, когда Смерть разгуливала по земле, забирая понравившихся ей - то старуха с косой, а то и молодуха в белом платье. Дядюшка Моро клялся, что уж ему-то являлась костлявая баба в черном балахоне. Врал он или нет - непонятно. Он был таким старым, что и сам не помнил. То ли он у неё в карты выиграл, то ли в ловушку поймал, то ли на грушу загнал - каждое поколение слышало от Обманувшего Смерть новую историю. Доподлинно известно только, что смерть являлась ему еще однажды - когда он, уже пресыщенный жизнью, слабый и немощный, призывал её. То была молодая девчонка в красном кружевном платье, она стояла в ручье с удочкой - и её-то видели в тот день многие. И как ни умолял её старик Моро, как ни упрашивал - она только смеялась в ответ. Многих в тот день она забрала, и еще много ушло следом - в деревню пришла холера. Но старик Моро даже не заболел. Похоронив добрую половину деревни, он удалился в лес. Однако и там он не закончил свою жизнь. Его обходили стороной дикие звери, охотничьи пули пролетали мимо. Тогда Моро перестал есть и пить. Но и это ему не помогло. Он исхудал, высох, покрылся безобразными струпьями - и продолжал жить. Так и существовал он в мучениях, и жители деревни обходили стороной тот участок леса, где он нашел себе пристанище, и пугали его именем непослушных детей.
      Однажды ночью в деревне появился странный человек. Была зима, снежная, суровая. Люди видели, как он шел по льду реки, как поднимался на крутой берег, утопая в сугробах, оступаясь. Это был крупный, сильный мужчина, но в такую ночь ему пришлось нелегко. Да и одежда его оставляла желать лучшего. На ногах еще можно было узнать старые солдатские сапоги, по зимнему времени обмотанные какими-то тряпками. На плечи накинут плешивый овечий тулуп, скрывающий обрывки мундира.
      В ту ночь Жанна Моро (она была давним потомком старика Моро и считала своим долгом носить старику еду в лес) решила закончить свою жизнь. В отличие от её предка, трудностей возникнуть было не должно. Она насыпала в доброе вино щедрую порцию крысиного яда и теперь с интересом разглядывала кружку. Жанна была некрасивой одинокой женщиной. Родители её умерли рано, оставив ей в наследство процветающий постоялый двор. С таким приданым она быстро нашла мужа. Но муж был равнодушен к своей толстой жене с бесцветными глазами. В ту ночь он ночевал у какой-нибудь смазливой подружки, а Жанна даже не хотела плакать. В полутемном зале было пусто - добрые селяне разошлись по своим домам, к женам, детям, родителям, братьям, сестрам. Только у Жанны не было никого, даже собаки. И вот рука её довольно уверено взяла кружку, но тут дверь распахнулась с грохотом, и метель втолкнула в комнату человека. Жанна бросилась к вошедшему, и они вместе с трудом закрыли дверь. Путник, по виду бывший солдат, был замерзший и измученный. Хозяйка скорее усадила его у огня, налила горячего вина и сунула в руки миску с похлебкой и ломоть ржаного хлеба. И похлебка, и хлеб дожидались её мужа, но он уже, наверное, не придет.
      - Что же ты, хозяйка, сначала не спросишь, есть ли мне чем платить? - хрипло спросил мужчина и закашлялся.
      Жанна пожала круглыми плечами.
      - Неужели я в такую метель человека на улице оставлю? Не бойся, и накормлю, и спать уложу.
      - Некогда мне, добрая женщина, - вздохнул ночной гость. - Меня заждались.
      - Что же, ночью пойдешь? - удивилась Жанна. - Тебя же снегом занесет, погибнешь! Подожди хоть до утра. Я тебе пока одежку какую подберу, уж больно ты поизносился.
      Путник поднял на Жанну удивительные голубые глаза. Он вообще был очень красив, этот странный человек. Жанна таких красивых никогда не встречала. Худое лицо его покрывала щетина, но он не выглядел неряшливо, только мужественно.
      - А если я разбойник или убийца, госпожа? - спросил он. - А ты так смело меня в дом пустила.
      - А чего мне боятся? - широко улыбнулась женщина. - У меня муж наверху спит.
      - Муж твой у матери задержался, - сообщил ей путник. - Метели испугался.
      Жанна сразу ему поверила, тяжело села на лавку рядом, опустила голову.
      - Значит, не у полюбовницы? - тихо спросила она.
      Мужчина пожал плечами, потянулся, поднялся. Жанна заметила, что у него не было даже никакой котомки, и молча положила в мешок совсем свежий пирог с олениной.
      - Побереги себя, госпожа, - на прощанье сказал путник. - И ребеночка побереги. А вино вылей.
      - Какого ребеночка? - испуганно спросила Жанна.
      - Ты уже три недели, как будущая мать, - сказал путник и вышел.
      Жанна растерянно смотрела, как он легко прыгает по снегу. Метель уже улеглась, на небе плыла яркая круглая луна, освещая застывшие сугробы. Вдруг, очнувшись, она вспомнила про мешок с пирогом и про старую шубу отца, которая была велика её мужу. Она бросилась было в дом, потом выбежала во двор, но мужчины уже не было, и даже следов не было.
      Если бы Жанна могла видеть его, она бы не расстраивалась так. Мужчина шел вроде бы тяжело, то и дело проваливаясь в снег, но все же достаточно быстро. Одежда на нем менялась - сапоги были новые, на меху, и сам он был в теплой одежде и богатом меховом плаще с капюшоном. Он шел к рощице старика Моро.
      - Дядюшка Моро! - громко позвал он.
      - Кто тут? - через некоторое время откликнулся старик. - Что надо?
      - Я хочу помочь тебе! - сказал мужчина. - Прости, что так долго шел...
      - Помочь мне? - скрипуче рассмеялся старик. - Ты что, смерть?
      - Нет, - ответил мужчина. - Но я могу тебя к ней отправить. Если дашь мне свою жизнь.
      - А почто она тебе, моя жизнь?
      - Я отдам её тому, кому она нужнее, - терпеливо ответил путник. - Нерожденному ребенку, больной матери, солдату, за которого молится невеста...
      - И я умру?
      - Вне всякого сомнения, - серьезно ответил путник.
      - Только не гляди на меня, - жалобно попросил старик. - Что мне надо делать?
      - Просто дай мне коснуться тебя.
      - Только ты смотри, сынок, отдай мою жизнь кому-нибудь доброму, хорошему. Врачу там, или матери, у которой много детишек.
      Из дупла большого дерева высунулась скрюченная рука, иссохшая, желтая, с кривыми когтями, как куриная лапа, из которой хозяйки варят студень. Путник бережно взял эту ручку в свои ладони, и она сразу же рассыпалась пеплом.
      Мужчина тяжело вздохнул, стряхнул пепел с рук и зашагал дальше. Одежда его снова менялась. Теперь он уже был в меховой ушанке, завязанной под подбородком, легких финских сапогах и финском же лыжном костюме, которому не страшны любые морозы.
      Вокруг него снова клубила метель. Он шел в сторону деревни, по своим же следам, но вышел в сияющий огнями город. В отличие от деревни, в городе даже ночью и в снегопад кипела жизнь. Проносились с безумной скоростью дорогие автомобили, гудела снегоуборочная техника, сияли огнями ночные клубы. На углах хихикали пьяные или обкурившиеся подростки в куртках нараспашку и призывно кивали головой девицы в коротких юбках и сетчатых чулках.
      Мужчина снова тяжело вздохнул, огляделся и быстрым шагом направился в сторону здания с огромной вывеской "Отель". Он зашел в залитый светом вестибюль, поднялся на лифте на 12 этаж (его не заметил никто из персонала) и постучал в единственную на этаже дверь. Дверь распахнулась, словно его ждали. За дверью оказалась высокая рыжеволосая женщина в кружевном пеньюаре.
      - Вы кто? - пьяным голосом спросила она. - А где Марк?
      Она заглянула за спину мужчины, но Марка там не обнаружила.
      - Кто вы такой? Что вам надо? - взвизгнула она. - Где Марк?
      - Боюсь, Марк сейчас веселится с Памелой, - безразлично сказал мужчина, проходя в номер.
      - Эй, ты куда? - завопила женщина. - Я сейчас охрану позову!
      - Помолчи, женщина, я не спал три дня, - спокойно сказал путник, усевшись на её кровать и снимая сапоги.
      - Охрана!
      - Помолчи, я сказал, - устало махнул рукой мужчина.
      Рыжеволосая дива разевала рот как рыба, но больше ничего сказать не смогла. Мужчина уснул, даже не сняв штаны и свитер.
      Утром высокая рыжеволосая женщина молча налила ему кофе и села за столик сама.
       - Не стоит столько пить, - мирно посоветовал мужчина, прихлебывая обжигающий напиток и косясь на круасаны. - И наркотики не надо.
      - А Марк и правда был с Памелой? - поинтересовалась женщина и, дождавшись кивка, выдохнула, - Вот козел!
      Она подвинула мужчине корзинку с выпечкой.
      - Что ты хочешь? - спросил мужчина. - Я имею в виду, больше всего в жизни?
      - Ребенка, - быстро сказала женщина. - Я хочу ребенка.
      - А в чем проблема?
      - Я... сделала аборт в 16 лет. Я не могу иметь детей.
      - Возьми из приюта, - посоветовал мужчина.
      - Да ты! Да что ты знаешь обо мне? - возмутилась рыжеволосая.
      - Ты убила своё дитя, - ответил мужчина. - Я не могу вернуть к жизни то, что умерло. Никто не может.
      - Ты знаешь, кто я? - внимательно посмотрела на него женщина. - Я известная актриса, я звезда! Мои фильмы...
      Мужчина махнул рукой.
      - Все это неважно. Важно то, что у тебя нет ребенка. Так почему ты не хочешь взять в приюте?
      - Я хочу родную кровь, - упрямо вскинула подбородок женщина.
      - Родную кровь? - мужчина замер, взгляд его на миг стал отсутствующим. - У твоей двоюродной племянницы мужа сбила машина. У неё четверо детей, и она не знает, как их прокормить. Достаточно родная кровь?
      Мужчина с сожалением отодвинул корзинку с выпечкой, встал и принялся натягивать куртку.
      - Постой! - окликнула его актриса. - Кто ты - ангел?
      - Я - обманывающий Смерть.
      - Значит, им грозит смерть? Ну, моей какой-то там племяннице и её детям?
      - Возможно. А может, и нет. А вот ты, узнав об измене Марка, должна была умереть от передозировки. Сегодня.
      Известная актриса, светская дива и просто красивая женщина, закусив губу, смотрела, как он уходит. Она успела заметить, что меховая шапка его вдруг превратилась в черный шелковый цилиндр, а лыжный костюм скрылся под старинным плащом с меховой опушкой.

    39


    Драгомир Д. Поступь     "Рассказ" Мистика


       Удушающий смрад заставил мужчину открыть глаза. Воняло гарью, нечистотами, гнилью, уксусом и бог весть, чем ещё. Тусклый свет пробивался сквозь заколоченные ставни. Он лежал в куче тряпок и мусора, сверху угрожающе нависали почерневшие балки. Он поднялся с кашлем и огляделся. Пустой крестьянский дом: выломанные доски, потеки на стенах, каменная печь, обломки мебели перемешались с утварью. Дальний угол скрывает мрак, неясные силуэты на полу, напоминающие очередную гору мусора. Тела? Лучше не знать.
       Что это за место, как он здесь оказался? В ответ на зов памяти приходил лишь черный дым костров, от которого кружилась голова. Он даже не помнил своего имени. Хотя погодите, что-то всплыло в сознании. Как же его зовут... эсте... Эстер? Кажется так.
       Внезапный приступ боли резанул грудь, поставил на колени. Отголосок недавней, но прошедшей болезни. Вспомнил. Болезнь пожирала его, он умирал, но выжил, пройдя сквозь неимоверные муки.
       Эстер направился к висящей на одной петле двери. Изможденное тело нехотя двигалось, ноги подгибались, желудок бунтовал, требуя пищи.
       Картина, открывшаяся под пасмурным небом, не вселяла надежды. Покрытые копотью деревянные дома, прочно заколоченные ставни, словно жители спасались бегством. Вдоль дорог еще недавно текли отбросы, но теперь бурая земля высохла и потрескалась. Тут и там в небо поднимались струйки дыма. Полнейшая тишина и запустение угнетали.
       Что здесь произошло? Может какой-то феодал решил отвоевать кусок земли у соседа?
       В паху чесалось, но никаких ран и отметин. Невольно Эстер осмотрел себя и ужаснулся. Бледная кожа обтягивает тощие руки, суставы торчат, ввалившаяся грудь - почти скелет. Полотняные штаны покрывают ноги, больше никакой одежды. Он поежился, осознав свою наготу. Действительно холодно, ведь осень уже вступила в свои права. Это он помнил, как и родную речь, культуру поведения и жизни. Знал потребности тела и возможности их удовлетворения.
       Дул легкий бриз, донося свежий запах моря. Похоже, невдалеке порт или пристань.
       Большая черная крыса промчалась под ногами, заставив отпрыгнуть в испуге. Мерзкая тварь вызвала одновременно и ужас, и восхищение. Чем-то она притягивала, будто маятник в руках иллюзиониста. Эстер быстро прогнал противные мысли.
       Человек решил идти вглубь материка, но сначала нужно раздобыть пищу и одежду. В одном из домов нашлась подходящая рубаха и балахон. Еще в одном немного еды. Вареная репа, сырые лук и чеснок обжигали внутренности, но кинуть что-то в желудок было приятно.
       На центральной площади бросало последние вспышки огромное кострище. Валялось несколько трупов, походивших на мумии. Прилегающую церквушку тоже заколотили. Эстер свернул на одну из улиц. Тела больше не попадались, зато повсюду сновали крысы, вели себя словно новые хозяева города. Вскоре кроме их писка не осталось звуков, только далекий шорох крыльев. Жутко воняло, он кашлял и кривился каждый раз от боли под ребрами.
       У городских ворот Эстер не испытал ничего кроме омерзения и тошноты. На окраине раскинулся огромный могильник: сотни тел бросили в огромную яму, едва присыпанную землей. Черные язвы гнили на мертвецах, на искривленных, изувеченных лицах застыл первозданный ужас. Стаи воронья тучей кружили над кладбищем, стервятники сражались за самые лакомые кусочки - глаза или язык.
       Что за бойня здесь произошла, способен ли человек на такие зверства? Неужели все-таки война? Нет, кое-что похуже. Кара, не знающая ни пощады, ни чести, ни милости. Он вспомнил. Вот уже второй год в Европе свирепствует ужасная эпидемия - "великая чума". Она распространяется с юга, как лесной пожар, захватывая весь материк, пожирая целые поселения. Ни священники, ни лекари не в силах совладать с напастью. Не иначе, кара Божья за все прегрешения человеческие.
       Город, где начался его путь, тоже не миновал злого рока. Всех жителей постигла смерть, оставив лишь его в живых, возможно, для каких-то своих целей. Вот откуда боль в груди - чума почти одолела его. Хорошо хоть теперь он вряд ли заболеет, обретя иммунитет.
       Человек брел по разбитой дороге, апатия и страх терзали его своими когтями. Куда теперь податься? Наверное, его родные и друзья погибли, он потерял все. Возможно, там, в доме, лежала его любимая и дети. Спасибо небесам за то, что скрывают прошлое в пучинах беспамятства. Вряд ли он бы выдержал те ужасы, что ворвались в его жизнь вместе с чумой.
       Как бы там ни было, Эстер чувствовал, как что-то толкало его вперед, манило за собой. Он должен продолжать свой только начавшийся путь, несмотря на прошлые лишения. Идти до самого Ла-Манша, а потом пересечь и его. Быть может, на островах Англии он найдет землю обетованную.
       Эстер с трудом переставлял ноги, но силы постепенно возвращались. Поля и леса он оставлял позади, пересекал ручейки и реки. На дорогах попадались брошенные обозы с овощами и солониной, так что голод больше не докучал. Крестьяне спешили развезти урожай, но в этот раз старуха с косой опередила их, собрав свой. Урожай людских душ. В одной из таких телег он заночевал, наслаждаясь свежим воздухом. Хотя волчий вой долго не давал покоя.
       Наутро полегчало, с новыми силами Эстер продолжил ходьбу. Ветер гулял по убранным полям, раздувая одежду холодными касаниями, человек сильнее кутался в балахон. Серое небо оставалось хмурым, но так даже лучше - мертвецы в кюветах меньше попадаются на глаза. Эстер чувствовал вину за их смерть, хотя, само собой, не имел к ней никакого отношения.
       День подходил к концу, мужчина задумался о ночлеге. Впереди показался город, стройные дома словно утопали в долине. Окна горели огнями, даже на расстоянии различался шум и гам, значит, город обитаем. Сердце забилось быстрее, он поспешил к желанному свету.
       У городских ворот не караулила стража, никто не встретил одинокого путника. Однако из глубин улиц доносились звуки веселья, будто отмечали праздник. Неужели он ошибался, и дела не так плохи? Может, черная смерть - плод его воображения, утопающего в лихорадке, когда он метался в бреду на пороге жизни?
       Относительно чистые улицы освещали фонари, ставни не закрывали глазницы домов. Город дышал жизнью, приветливо вёл по чистым мостовым. В воздухе растекался запах жаркого, желудок путника требовательно заурчал.
       На повороте Эстер нос к носу столкнулся с шествующей процессией, опасливо юркнул в темный переулок. Кажется, его не заметили.
       После серой и унылой дороги, покрытого гарью городка пестрые наряды хохочущей колонны чуть не сбили его с ног сочностью красок. Люди красовались в роскошных убранствах разношерстного кроя, формы и цвета. Пышные рукава платьев, изящные кружева ласкали взор. Корсеты придавали женским фигурам силуэты песочных часов, так любимые мужчинами. Ожерелья, кольца, браслеты блистали златом и серебром. Кавалеры не отставали: атласный блеск безукоризненно пошитых камзолов и бридж, сверкающие носки туфель и золото украшений. Лицо каждого участника скрывала полумаска, глаза игриво сверкали из-за деревянных и тканевых укрытий, покрытых росписью и бахромой.
       Эстер, затаив дыхание, наблюдал восхитительное действо из темного угла. Эти люди выглядят счастливыми, никакое горе не омрачает их лица. Как возможно, что в одном городе царит смерть, а в другом бьет ключом жизнь?
       Следом за колонной спешили обычные горожане в воскресных туалетах. Женщины смеялись и веселились наряду с мужчинами, заигрывали и флиртовали. Многие не выпускали из рук кубки с выпивкой.
       Процессия почти иссякла, когда один из участников заметил Эстера. Дородный мужчина с располагающим лицом обратился к нему:
       - Святой отец, а что вы там делаете? Выходите и присоединяйтесь, сегодня можно. Все можно!
       Эстер замер, не зная, как реагировать. Пока его нос разбирал запах перегара, мысли лихорадочно метались: почему святой отец, почему все веселятся, а не скорбят? И, если подумать, он так и не слышал своего голоса, весь путь прошел в молчании. Только Эстер хотел открыть рот, и услышать собственный голос, горожанин решил за него, вытащив на ярко освещенную улицу.
       - Святой отец, вы, наверное, нездешний, только пришли? Это ничего, здесь все как родные. Сейчас посидим, погуляем, я угощаю. Сегодня всех угощают!
       Толстяк рассмеялся, обнял скитальца за шею и потащил следом за всеми. Голова Эстера раскачивалась в стороны и он, наконец, понял, что на нем одето. Впопыхах он облачился в рясу монаха, поэтому его и приняли за клирика.
       Они быстро догнали вереницу модников и модниц, теперь голоса доносились отовсюду.
       - Сегодня самый лучший день и самый лучший праздник. Веселиться надо так, словно завтра конец света! А знаешь почему? Потому что потом будет поздно.
       Через несколько кварталов они вышли на площадь и Эстер не поверил глазам своим. Всю мостовую уставили нескончаемые столы, от разнообразия блюд захватывало дух. Из бочек, расставленных пирамидами, реками текло вино. Между разгоряченными гуляками сновали кухарки с подносами и кувшинами.
       У фонтана играл оркестр, вокруг танцевали мужчины в театральных костюмах. Один изображал Папу, другой римского легионера, третий Робина Гуда. К ним присоединялись горожане. В заводной толпе не встречались хмурые лица: стар и млад, благородный муж и скромный крестьянин веселились как в последний раз.
       Гарольд, так звали толстяка, усадил Эстера рядом и принялся уплетать за обе щеки.
       - Не стесняйся, налетай. Такому столу даже сам король позавидует, - пробормотал он сквозь набитый рот.
       Оторопь удивления прошла, и путник понял, насколько проголодался. От яств разбегались глаза, но голод не позволил долго думать - рука схватила первый попавшийся каравай. Запеченный лосось, вымоченный в вине поросенок, хрустящие ребрышки, ягодный пунш - он пробовал многое, восстанавливая жизненные силы, которые отняла лихорадка. Кожа порозовела, глаза загорелись озорным блеском. Прошлые лишения казались страшным сном, наваждением. Пища и эль делали свое дело: Эстер расслабился, позволив потоку общей радости подхватить и нести себя. Он смеялся, болтал, пел в хоре. Кстати, голос его оказался на удивление приятным и зычным.
       Они с Гарольдом выпили достаточно и перешли к задушевному разговору, когда без проблем открывают самые потаенные секреты. Языки заплетались, каждое слово сопровождалось хохотом, уместным и нет. Мысли туманились, черное казалось белым, зло - добром, а чума и смерть - сущей мелочью.
       - И проспал я под пеплом невесть сколько...
       - Так ты единственный выжил?! Вот это да! - удивился Гарольд. - Видать, под Богом ходишь.
       - Иду по улице, а кругом все мертвые лежат, - смеялся Эстер. - Почернели, воняют, думал, сам помру. А далеко-то костлявая прошлась?
       - Поговаривают, уже и в Англии, и в Ирландии видали ее. Люди мрут, как комары, и ничего не помогает. Один чудак из благородных, не поверишь, против чумы пил, знаешь что? Никогда не догадаешься. Брал рубин, самый настоящий, растирал и выпивал вместе с вином! У него даже перстень специальный был - откроет крышечку, сыпнет в чашку и давай хлебать. Через неделю покрылся бубонами и помер.
       - Мор пришел не просто так, обычные средства бессильны... Вот почему я выжил, а остальные нет? На все воля Божья, а нам остается только судьбу принять.
       - Правильно, святой отец. Но приспешники дьявола мешают его замыслам. Скажу по секрету, виноваты евреи, зачем мы их вообще возле себя держим, в толк не возьму, и колдуны. Отравляют наши колодцы. Мне знакомый рассказывал, он сам видел. От грязной воды мы и мрем. Может, они все за одно - ведьмы, евреи и чернокнижники.
       - Может и так, но что-то не верится, что люди способны на такое, - пробормотал Эстер. - И вы ничего не делаете? Гуляете, пьете, а невинные погибают?
       - А что поделать, преподобный? Все равно умрем, а там уж пусть Бог воздает каждому по заслугам. Ты не сердись, на вот, выпей. Мое любимое...
       Гарольд сделал солидный глоток, Эстер вторил ему. Да, хорошее вино. Быть священником не так уж плохо, знать бы только, чем он занимается.
       Праздник не утихал, друзья пустились в пляс. Толпа галдела, музыканты старались изо всех сил. Стук каблуков по мостовой, пьяные голоса, лай дворняг под ногами - все смешалось в невообразимую какофонию, от которой шла кругом голова. Сейчас все стали хорошими знакомыми, каждый встречал прохожего улыбкой и теплым словом, предлагал выпить и закусить, а то и что-нибудь похлеще.
       Веселились до самого рассвета, пока толпа не начала редеть. Усталые, но довольные горожане брели домой, набираться сил к завтрашнему вечеру. Многие валились тут же: столы, фонтаны, подворотни вокруг площади приютили немало сонь. Двое знакомцев не составили исключения, брели из последних сил, но так и рухнули у какого-то трактира. Последнее, что запомнил Эстер - странно почерневшая рука друга, которой тот обнимал священника...
       Человек проснулся и уставился в свинцовое небо. Голова болела сильно, но терпимо. Чья-то рука заменяла подушку. Ах да, это же Гарольд, они так и завалились парой.
       - Вставай, старый пропойца. Негоже святому отцу похмеляться одному, ты должен помочь...
       Слова застряли в горле, их сменил вопль, остатки хмеля испарились в тот же миг. Ужас увиденного проявился во всей ясности бледного дня. Его друг покрылся черными сочащимися кровью бубонами - верными признаками чумы. Остекленевшие глаза смотрели в пустоту.
       - Нет, не надо снова...
       Эстер попятился, ноги понесли его в сторону площади. Он бежал, спотыкался, падал, вновь поднимался. Разум отказывался верить в увиденное. Погасшие фонари более не дарили теплый, обнадеживающий свет, тишина сменила смех и оркестр.
       Добравшись до площади, он попятился, точно от удара. Ноги ослабели, некая струна оборвалась в груди, он медленно осел на землю. Из глаз потекли слезы.
       Людей, вчера беззаботно гулявших, постиг мор. Мертвецы распластались среди объедков, с раскинутыми в стороны конечностями, словно они падали, не покидая танца. На фоне ярких одежд пепельно-серые тела выглядели еще более жутко. Вода фонтана обагрилась, превратив его в родник крови. Некоторые погибли во время соития, в безумной попытке обмануть смерть. Пожиратели падали уже хлопали крыльями в небе, красные глазки плотоядно светились. Карканье сводило Эстера с ума, в нем слышался клокочущий смех дьявола.
       Не разбирая дороги, мужчина бросился прочь из чумного города. Он пытался сохранить надежду в сердце, хотел верить, что спасение возможно. Однако другая его сторона убегала, закрывалась от действительности, желала спрятаться и переждать, чтобы не видеть больше мук, смертей.
       Эстер бежал, а когда выбился из сил, брел, спотыкаясь, по пустынному тракту. Пока тьма не опустилась на землю. В каком-то лесу он упал на обочину и забылся сном. Потоки от слез застыли на щеках.
       Робкое утреннее солнце помогло прийти в себя. Зов, гонящий на север, вернулся с новой силой, ноги повели вперед.
       Кошмары прошлых дней врывались в мысли. Задорный танцор снимает маску, а под ней провалы глазниц, наполненных гноем... Эстер тряхнул головой, прогоняя наваждение. Разве они сами не этого хотели? Беззаботно веселились, предавались чревоугодию и пьянству, забыв о своей духовной сущности, сложили руки в ожидании смерти.
       Уже второй город опустел на его глазах. Почему он, что за проклятие? За что Господь карает его, ведь он даже не помнит, прошлое сокрыто в тумане. Какой смысл карать за грехи, которые и не вспомнить? Так не извлечь урок, не покаяться.
       Шорох в кустах заставил его замереть. Волк, медведь, разбойник?
       - Святой отец? - робкий девичий голос развеял опасения.
       Девочка-подросток смотрела на него испуганно, с мольбой в глазах. Платье и лицо в грязи, руки сжимают куклу.
       - Святой отец, молю вас, помогите.
       Он уже не удивлялся тому, что его принимают за другого. Хотел было отказаться, сказать, что она ошиблась, но ладонь сама собой сложилась в крестное знамение, рот помимо воли произнес:
       - От чумы, голода, войны, избавь нас, Господи.
       - Я знала, что не ошиблась в вас, - обрадовалась девочка. - Идемте скорее, тут недалеко.
       Она схватила подол балахона и направилась в лес, Эстеру пришлось не отставать. Вскоре из зарослей показался монастырь. Навстречу выходили люди - склоняли головы, крестились, приветствовали священника. Горе уровняло крестьян, торговцев, воинов.
       - Как хорошо, что Господь послал Вас в эти ужасные времена, - заговорила женщина в платке. - Не согласитесь ли прочитать несколько молитв. Конечно, сначала можете омыться и отдохнуть. И продуктов у нас в достатке.
       - Конечно, дочь моя.
       Вообще, он был молод, но недавняя болезнь сильно состарила тело, пережитые ужасы вплелись сединой в волосы. Его действительно можно было принять за старика.
       Эстера привели в келью, принесли таз с водой и застелили постель. Он привел себя в порядок, немного отдохнул, а затем отправился на обед.
       В просторной столовой собрались все беженцы, около тридцати человек. Эстера усадили во главе стола. Не столь изысканная пища, как недавно, но еда добротная, питательная и приготовленная с любовью.
       Все взоры обратились к нему. Эстер поднялся, окружающие последовали его примеру, и начал читать молитву:
       - Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день...
       Люди сложили ладони и прикрыли глаза. Сейчас они вспоминали то доброе, что успели познать в жизни, и искали в себе новую веру. Только девочка не опустила головы, восхищенно взирала на проповедника. Эстер смутился. Вновь вспыхнуло чувство вины. Он понимал, что беды свалились на землю не по его прихоти, но какая-то часть настойчиво убеждала в обратном. Будто каждый мертвец дело его собственных рук.
       - Аминь, - раздались голоса, когда он закончил.
       После трапезы многие выявили желание побеседовать со священником. Одного за другим Эстер выслушивал страждущих в исповедальне. Он нес им спокойствие, избавление и искупление грехов. Сейчас он превратился в истинного человека веры, избранника, имеющего власть исцелять и радовать. В эти мрачные времена, когда сатана и смерть ходят по земле, строя козни, он стал светочем Святого Духа и укрепил веру.
       Последней пришла та самая женщина в платке. Ее звали Магда. Именно она сплотила этих людей, протянула руку помощи, когда прежний мир рухнул. Эстер неподдельно восхитился таким мужеством и разделил с ней бремя ответственности.
       Вечером, окончив ужин, люди разбрелись по кельям. Мамы вели детей, мужчины уходили группами или поодиночке. Говорили только шепотом, никто не создавал шума. Тихо и кротко прощались с преподобным и так же уходили и готовились к ночлегу. Полнейшая противоположность городу, где жители утратили не только праведный страх перед Господом, но и забыли естественную человеческую мораль.
       Эстер растянулся на топчане и удивлялся превратностям судьбы. Всего несколько дней назад он боролся за жизнь в грязной куче мусора, а теперь у него есть кров и преданные слушатели. Он удивительно легко справлялся с обязанностями священника, словно когда-то примерял эту роль. Одно омрачало - прошлое все так же ускользает от разума.
       Эстер вздохнул. Может, его место здесь, среди страждущих? Он еще обдумает эту мысль, а сейчас пора отдаться в цепкие руки сна.
       Эстер проснулся от крика, сердце забилось в тревоге. Он быстро поднялся и вышел в коридор. Пусто. Двери келий распахнуты настежь, внутри никого, вещи разбросаны в беспорядке, словно что-то заставило постояльцев панически бежать. В столовой и во дворе тоже никого не оказалось. Оставалось единственное место - молельня.
       Ворвавшись в здание, Эстер споткнулся и упал на что-то мягкое. "Как хорошо, что здесь поставили мешки с мукой", - пронеслось в голове. Но когда глаза привыкли к темноте, он осознал ужас своего заблуждения. Нечеловеческий вопль пронесся среди сводов, многократно отразившись от стен. Он распластался на собственных прихожанах, которых уже принял Бог в небесных чертогах. Их участь не оставляла сомнений - черные пятна на теле, искаженные гримасой лихорадки лица. Великая чума прошлась и здесь незримой поступью.
       Почуяв конец, люди собрались в молельне, чтобы быть ближе к Господу, но многие падали, не добравшись до цели. Среди лавок скрючились мертвецы, окоченевшими руками они тянулись к лику Христа.
       Прерывистый стон раздался у распятия Иисуса, священник бросился туда. На ступенях лежала Магда, тяжелое дыхание прерывалось хрипом. У ее ног покоилась девочка с куклой. Эстер приподнял женщину, его душило бессилие, наворачивались слезы. Она безумно вращала глазами, билась в судорогах. Наконец взгляд остановился на человеке, глаза расширились в потрясении.
       - Сестра, сестра, это я - Эстер. Ты узнаешь меня? Теперь все будет хорошо.
       - Нет, прочь! - закричала она и попыталась вырваться. - Это ты... ты...
       Что она хотела сказать, осталось тайной. Магда отошла в мир иной.
       Эстера обуяло горе, он рыдал в бессилии. Он даже не в силах похоронить их - слабое тело не выдержит такого испытания. Пусть же обитель Господа станет для них могилой.
       Не в силах выносить пребывания в монастыре, он вернулся на старую дорогу. Теперь Эстер не питал надежд - наверняка он проклят дьяволом, который заставляет его смотреть на чужие муки. Это хуже смерти. Нет больше сил сражаться с роком. Лучше пусть в лесу его растерзают волки или доконает голод, чем жить с огромным камнем вины в душе.
       Время утратило значимость, смешавшись в мутно-серый поток перед глазами. Он сбивал ноги в кровь, в поисках смерти, но в то же время искал и спасение. Если обречен нести свой крест, пусть будет так. Все равно он лишь игрушка в руках Бога.
       Человек волочил ноги, погрузившись в мрачные думы. Перед глазами метались кошмарные картины грозного марша поветрия по землям Европы. Он даже не заметил, как вошел в город, не услышал людской суеты. Люди удивленно смотрели на Эстера, когда тот задевал кого-то из прохожих, не подняв головы. Шагал дальше, что-то бормоча.
       Огромная черная крыса перебежала дорогу, путник вскрикнул и отпрыгнул, как в первый день скитаний. Наконец он увидел мир перед собой. Над узкой городской улицей нависали дома, в лавках торговцев суетились покупатели, в харчевню заходили посетители. В центре улицы настоящий священник напоминал о страшном бедствии, нависшем над родом людским.
       Запах города, в котором выделяются нехарактерные ароматы уксуса и костра. Значит, с чумой сражаются и здесь, но стараются не замечать, жить прежней жизнью.
       Впервые за долгое время выглянуло солнце. Эстер сбросил капюшон и подставил лучам осунувшееся лицо. То ли оживленная улица стала причиной, то ли это произошло само собой, но он понял, что находится в нужном месте. Невидимая сила, то самое предназначение, зов привели его туда, где он должен быть. Эстер успокоился, и следом вспомнил свое настоящее имя.
       - Песте, - прошептали губы.
       Он засмеялся, и этот смех напоминал карканье.
       - Песте, Песте! Что за странное имя? Но меня так зовут, я вспомнил. Как же хорошо!
       Он шел к людской толпе, протянув руки, словно хотел заключить в объятия целый мир. Улыбка играла на бледных устах. Горожане испуганно взирали на пришельца, даже проповедник умолк. Подгадав момент, маленький воришка умыкнул рыбину прямо из-под носа лавочника, но тот даже не шелохнулся - его лицо исказил суеверный страх. Крики прокатились по толпе, женщины падали без чувств.
       Нарекший себя Песте, брел к ним с блаженной усмешкой. Он не замечал, как изменяется его облик, каким пугающим становится. Лицевые кости удлинялись, натягивая кожу, глаза глубоко впали, оставляя темные провалы, остатки волос вылезли, кожа осыпалась лохмотьями.
       - Peste! Peste! - пронеслись отчаянные возгласы.
       - Да, меня так зовут.
       - Peste! Чума! Смерть!
       Толпа обратилась в бегство. Купцы бросали товар, дети плакали, женщины визжали и поминали геенну огненную. Тех, кому не повезло отстать, ожидала страшная участь. Оказавшись рядом с Песте, люди падали замертво, высыхая и корчась в приступах кашля. Их глотки источали гной и слизь, кровь текла из глаз и ушей. Но Песте не замечал этого, искренне расстраиваясь, что его хотят оставить одного.
       - Погодите, куда вы? Ко мне лишь вернулась память. Не бойтесь.
       Он схватил за руку нерасторопного мужичка.
       - От кого вы бежите, я не понимаю? Разве нам грозит опасность?
       Под костлявой дланью рука несчастного покрылась бубонами, они лопались, сочась кровью, и причиняли невыносимую боль.
       - Чума... чума... Ты - чума! - завизжал мужчина. - Ты - черная смерть и принес кару на всех нас.
       - Да нет же, вы ошибаетесь.
       Но Песте не услышал ответа - горожанин превратился в иссохшую мумию, черную, как древесный уголь. Песте утратил к нему всякий интерес и поспешил за остальными. Благо идти становилось все легче: его размеры увеличились, теперь он достигал двенадцати футов в высоту, шаг стал размашистей. Кожа и мышцы осыпались, внутренности развеялись черным пеплом. Монашеский балахон едва прикрывал скелет. Костлявые ноги цокали по мостовой, длинный вороний череп смотрел на мир пустыми глазницами, голос более напоминал карканье. Клюв водил в стороны, в поисках живых.
       А люди продолжали бежать от чумы в телесном обличье, вестника наказания Господнего.

    40


    Дубинина М.А. Маяк     Оценка:5.00*3   "Рассказ" Мистика

      Погода не менялась третьи сутки, и суровый штормовой ветер сотрясал старый маяк до основания. Крохотный островок в стороне от главных морских путей давно не нуждался в маяке, и место смотрителя долго пустовало, пока в самый разгар зимних бурь на Айлин-Мор не высадился новый смотритель, молодой еще мужчина по имени Альберт Нортон. Мистер Нортон не имел ничего против тишины и уединенности своего назначения, и все же маяк был так тих и так пуст, что невольно рождал в душе тревогу, необъяснимую с точки здравого смысла.
      Когда-то жизнь на острове кипела, здесь селились люди, промышляли торговлей. И был маяк, и в нем жил смотритель, да только давно это было, и вспомнить о том уже некому - каменистый остров опустел, а смотритель с помощниками пропал. Может, уволился, а, может, и сбежал искать лучшей доли. Мистеру Нортону было решительно все равно, в жуткие истории он не верил и развлечений для себя не искал, и все было бы чудесно, если бы вдруг не переменилась погода.
      Море бушевало третий день. Небо словно решило,наконец, уничтожить остров, что уродливым наростом выпирал над бесконечной гладью воды, стереть его раз и навсегда, чтобы даже памяти о нем не осталось. Новый смотритель скучал и, не находя себе лучшего развлечения, чем книги, отыскал в самом дальнем и пыльном углу потрепанную ветхую тетрадь. Обложка выцвела, и букв было не разобрать, однако склеенные пожелтевшие листы еще хранили вполне разборчивый текст. Все могло бы сложиться иначе, если бы он вдруг решил покинуть остров или вообще бы никогда здесь не появлялся, но судьба распорядилась по-своему.
      Итак, одним ветреным холодным вечером мистер Нортон открыл первую страницу.
      
      "Год 1837 Anno Domini*, февраль, 14-е.
      Меня зовут Дуглас Маккензи, капитан торгового судна "Святая Тереза". Три дня тому назад мы потерпели крушение в незнакомых водах, сбившись с курса. Страшная буря возникла внезапно и была столь свирепа, что лишь милостью Божьей части команды удалось вплавь добраться до острова. Бортовой журнал канул в бездну вместе с кораблем и ценным грузом, что мы перевозили в трюме, и я вынужден начать новый, дабы все, происходящее с нами на сей забытой Богом и людьми земле, не истерлось из памяти. Остров, на который нас выбросило милостью волн, необитаем, но на самом крутом и неприступном склоне его высился маяк, однако ночью ни единого проблеска света не было в полосе ливня. Я вижу в том добрый знак, мы поднялись к маяку и развели огонь на вышке как сигнал проплывающим судам, что нам требуется помощь".
      
      Мистер Нортон отставил стакан с подогретым вином в сторону, всецело обратившись к интересной находке. Под шум дождя и завывания штормового ветра перед ним разворачивалась драма, случившаяся много лет назад, прямо здесь, на Айлин-Мор, где уже тогда не было своего смотрителя.Буквы плясали в неровном свете масляной лампы, складываясь в историю, канувшую в Лету.
      
      "19-е февраля. На острове творятся странные вещи. Мы поддерживаем огонь, но ни одно из проходящих мимо судов его не заметило. Пропал Томас, наш рулевой, никто не видел и не слышал, чтобы он покидал маяк, мы обыскали остров вдоль и поперек, но не обнаружили его следов.
      Шторм все не стихает. Я велел ребятам держаться вместе, но наутро обнаружилась пропажа матроса Салливана. Если бедолага вышел наружу, беспощадные волны смыли его в море, и мы никогда его боле не увидим. Люди напуганы и подавлены. Они слышат то, чего не может быть, вспоминают древние суеверия. Тогда я посоветовал им усерднее молиться.
      Я не должен им верить, однако я тоже слышал это. Звуки в ночи, похожие и одновременно не похожие на людские голоса. Шепот, проникающий даже сквозь рев взбешенного океана. Чем скорее мы выберемся с острова, тем лучше. Мой долг - вернуть своих людей к их семьям целыми и невредимыми. Мне страшно, и я не стыжусь этого страха, потому что Господь посылает мне испытание, которое я преодолею или умру".
      
      Ветер свистел за каменными стенами. Гул бешено вздымающихся волн точно желал проникнуть внутрь. Мистер Нортон поёжился от внезапного холода и потянулся к стакану. Тот оказался пуст и затянут тонкой паутинкой. Ветер завывал, и смотрителю почудился в этом протяжном вое голос. Голос шептал, голос звал и просил, плакал и смеялся. А потом вдруг стих.
      Дрожащими руками Нортон закутался в линялый клетчатый плед, перевернул следующую страницу и попытался найти спокойствие в неровных строках вахтенного журнала.
      
      "21-е февраля, кажется. Я путаю даты, словно прошли не дни, а месяцы или даже годы. Еда и вода подходят к концу, как и наши силы. Двое матросов пропали вчера. Мы молимся за их души, но кто станет молиться за наши? Голоса все громче, все ближе. Я различаю слова, это крик о помощи. Они в такой же западне, что и мы. Господи, только бы закончилась буря или мы сойдем с ума!
      Нас осталось всего трое, но разум наш гаснет на глазах. Нельзя разделяться, в одиночку мы все погибнем. Те, что пропали, зовут в ночи. Их души навечно прикованы к проклятому маяку, до Страшного Суда..."
      
      Нортон откинулся на спинку стула, опасно затрещавшую под его весом, и вытер пот со лба. Стало душно и страшно, до дрожи, до мурашек на спине. Дневник давно покоившегося в могиле капитана манил, и шепот привидений, разливающийся в сгустившемся воздухе, умолял продолжать.
      Шум стихии незаметно отдалялся.
      
      "Господь покарал нас, грешников, и не будет спасения, лишь нескончаемое скитание под грохот волн и крики чаек. Отчаянные мольбы погибших товарищей преследуют меня и днем и ночью, я верю, они здесь, рядом, и не отпустят меня живым никогда.
      Я последний из выживших, капитан Дуглас Маккензи, и это моя последняя запись. Я привел свою команду прямиком в объятия смерти - нет, того, что гораздо страшнее смерти. К вечному проклятию. Сегодня они придут за мной, и я с честью приму свою судьбу. Пусть сей дневник послужит предупреждением всем отчаявшимся и заплутавшим, что по воле злого рока попали в плен острова. Бегите! Спасайте ваши души и да поможет вам Господь и ангелы его. Аминь".
      
      Нортон захлопнул тетрадь, подняв облако недельной пыли. Оглядевшись, смотритель с изумлением отметил, как изменилась обстановка за одну только ночь. Паутина колыхалась на сквозняке, и крысы бегали по углам, ничуть не скрываясь. Лампа, на дне которой осталось совсем немного масла, вспыхнула напоследок и погасла, оставив его в темноте. Нортон трясущимися пальцами с трудом зажег свечу и окаменел - за спиной его стояли незнакомые люди и смотрели на него. Бледные, в странной одежде, пришельцы были настолько неподвижны и зыбки, что казалось, будто они и не дышат вовсе. Взгляд смотрителя перебегал от одного каменного лица на другое и не узнавал.
      - Кто вы? - спросил он, - Что вы такое?
      Люди молчали и смотрели на него пустыми остекленевшими глазами мертвецов.
      Маяк вдруг наполнился топотом ног, кто-то взбирался по лестнице и звал Нортона по имени. "Я здесь!" - крикнул он, но остался не услышанным. Береговая охрана, взволнованная длительным отсутствием нового смотрителя, выломала дверь, однако не нашла никого. Маяк был пуст. Нортон кричал до хрипоты и махал руками, тени за его спиной обретали плотность и цвет, но люди с большой земли не видели этого. Они не видели ничего и никого в темной пыльной комнате, пустующей уже давно. Скорбно сняв фуражки, они опустили головы и перекрестились:
      - Еще одна заблудшая душа, упокой ее Господь, пусть ей будет легко, где бы она ни оказалась. Да, зря он приехал, зря...
      Нортон слушал их и не верил. Призраки окружили его, протягивая руки и шепча неразборчивые слова.
      "Ты наш", - шептали они,- Нет выхода".
       И тут новый смотритель маяка Айлин-Мор понял, что никогда больше не сможет покинуть своего поста...
      
      
      * от рождества Христова (лат.)
      

    41


    Елина Е. Места, которые выбирают нас     Оценка:4.43*6   "Рассказ" Мистика

    Места, которые выбирают нас

    - Поверните налево, - приятным мужским голосом посоветовал мне навигатор. Я же отпустила педаль газа, нажала на тормоз и остановилась. И не поленилась выйти из машины, хотя и так видела - дорога закончилась. Практически совсем. Справа и слева тянулись бескрайние поля, засеянные подсолнечником. Я уже довольно давно ехала среди такого пейзажа, и дорога была совершенно обычной двухполоской. Но вот именно здесь она неожиданно закончилась. Поля продолжались, а вместо асфальта вперед уходила грунтовая колея. Я снова с сомнением посмотрела на навигатор. Судя по нему, до цели мне оставалось каких-то пять километров. Это если повернуть. В поворот, которого нет.
    Вьющаяся впереди грунтовка энтузиазма не вызывала. Не уверена, что мой любимый "Ниссан-Микра" одолеет ее. Вытащив мобильник, раздраженно выругалась - связи нет! Мельком посмотрела на часы - Боже! Уже семь вечера! Я-то надеялась к этому времени добраться до гостиницы, устроиться, принять душ, спуститься в бар и отдохнуть. Познакомиться с каким-нибудь красавчиком, провести с ним пару приятных часов, а утром не вспомнить его имени. Я девушка свободная, с успешной карьерой и мне некогда заводить серьезные отношения.
    Проведя весь день за рулем, хочется расслабиться. Почему я выбрала машину? Можно было бы, конечно, путешествовать на поезде, но от ближайшей станции все равно пришлось бы ехать на автобусе около полутора часов. А я ненавижу общественный транспорт! Да и не по статусу мне это. Разве можно представить благополучного адвоката - красивую молодую женщину в деловом костюме и на шпильках - в автобусе? Нет, это - фантастика! Взять такси - тоже вариант. Но, как сказал мне коллега, передавая дело, один таксист из десяти повезет в этот городишко. И сдерет за поездку стоимость билета на самолет до Турции и обратно. Я могу себе позволить такие траты - но зачем?
    Ответа на вопрос - чем вызвано такое положение дел, я от коллеги добиться так и не смогла. Но теперь, при взгляде на грунтовую дорогу и несуществующий поворот на навигаторе, у меня, пожалуй, появились предположения.
    Другая дорога в этот город, конечно, была. Я проехала развилку километров семьдесят назад. Тот путь был длиннее в два раза, приходилось проезжать через ряд населенных пунктов, в которых, судя по отзывам в интернете, были ужасные дороги, и можно было застрять в пробке. Народ советовал выбирать трассу, по которой я и ехала. И хоть бы один написал - мол в конце придется одолеть участок грунтовки. Что ж. Я решительно вернулась в машину и осторожно тронулась вперед. Назад мне не повернуть - лампочка бензобака начала мигать километров через десять после развилки. Как-нибудь уж доеду до города - там и заправлюсь.
    Наверное, пешком я бы дошла быстрее. Дорога была далеко не идеальной, приходилось ехать медленно и предельно осторожно. Навигатор повторял, что я сбилась с маршрута и мне нужно вернуться. Но цель моей поездки приближалась. Однако и через пять километров вокруг было все то же поле. Я вспомнила все известные мне матерные слова, приласкала коллегу, так не вовремя сломавшего ногу и подсунувшего мне свою работу. Городишке тоже досталось много лестных эпитетов, как и советчикам в интернете.
    Вокруг начинало темнеть. И когда впереди показался свет, я уже была готова рыдать от страха неизвестности, бессилия что-либо изменить и злости на себя и весь мир.
    Однако это оказался вовсе не въезд в город, как показывал навигатор. Дорога упиралась в ворота, освещенные фонарями. На фоне темнеющего неба виднелись очертания куполов. Куда это меня занесло? Проехав еще несколько метров и немного не доезжая до ворот, машина чихнула и заглохла. Бензин кончился. Совсем. Что ж, другого выхода нет - надо идти и просить помощи.
    Я вышла из машины, подошла к воротам и позвонила в висящий на них колокольчик. На ум пришли так любимые мной фильмы про графа Дракулу. И когда калитка в воротах отворилась, являя фигуру в чем-то темном - я вздрогнула и чуть не закричала от ужаса.
    - Я могу вам чем-то помочь? - поинтересовался приятный женский голос. - Извините, что напугала.
    Собеседница скинула капюшон и повыше подняла фонарь. Я изумленно смотрела на это древнее чудо - старинный масляный фонарь. Такими еще пользуются?
    - Я могу вам чем-то помочь? - повторила свой вопрос незнакомка. Я перевела взгляд и увидела миловидную женщину лет тридцати, одетую в темный плащ с капюшоном. Да уж, вовсе и не граф Дракула.
    - Простите, я заблудилась. Мне нужен город N-ск, а навигатор привел меня сюда.
    - Вы пропустили поворот, - отозвалась незнакомка. - Уже стемнело, может, переночуете в обители, а утром мы найдем вам провожатого?
    - А что это за место? - выбора у меня не было: мобильник все еще находился вне сети, бензин закончился.
    - Свято-Никольская обитель. Не слышали?
    - Нет, - я пожала плечами. От веры я далека. Да и в этих краях впервые. - Спасибо.
    Женщина распахнула калитку, пропуская меня во двор, а после задвинула засов.
    Я огляделась: мощеная дорожка вилась по ровно подстриженному газону. Аккуратные клумбы радовали глаз разноцветьем роз, лилий, фрезий и других цветов. Фонари вдоль дорожки словно сошли со средневековых картинок - чугунные, литые, не похожие на электрические. Незнакомка поймала мой взгляд и улыбнулась.
    - Мы рядом с городом, но электричество до нас так и не дотянули, как и водопровод, и газ. Так что здесь у нас все по-простому, по-старинке.
    Мечту о душе придется отложить до завтра. Надеюсь, в гостинице-то водопровод будет.
    Мы вошли в большие резные двери и оказались в довольно просторном светлом холле. Стены, расписанные библейскими историями, освещались множеством свечей. Посередине стоял длинный дубовый стол, а рядом лавки. Ну точно как в книжках с картинками. К нам подошли еще несколько женщин, одетые в одинаковые темные платья.
    - Это..., - моя провожатая обернулась, предлагая самой назвать свое имя.
    - Елена, - представилась я.
    - Она заблудилась, и я предложила ей переночевать у нас, - продолжила незнакомка. - А это - сестра Анастасия и сестра Елизавета. А я - сестра Евдокия. Сейчас мы вас накормим и проводим в келью.
    В келью? Вот уж не думала, что когда-нибудь попаду в келью. Я присела за стол, сестры засуетились, и вот уже на столе появились отварная картошка, посыпанная свежим укропом и чесночком, малосольные огурчики, ароматный хлеб. Желудок радостно заурчал, едва запахло едой.
    - Не стесняйтесь. Чем богаты, - сестра Евдокия понятливо улыбнулась. - Это все свое, у нас тут подсобное хозяйство: сами сеем, сами выращиваем. И скотину держим - кур, коров и прочих.
    Я достала из сумки влажные салфетки и протерла руки. Водопровода-то нет. На вкус картошка оказалась даже вкуснее, чем на запах. Или это сказалось, что я весь день почти ничего не ела? Когда моя тарелка опустела, на столе появился яблочный пирог.
    - Чай, молоко, кисель? - спросила меня сестра Евдокия.
    Я выбрала молоко и с удовольствием выпила две кружки, заедая большим куском пирога. "Поели, теперь можно и поспать", - так, кажется, говаривала жаба в "Дюймовочке".
    - Пойдемте, я провожу, - это одна из сестер, сложно сказать которая. В этих одинаковых платьях, с одинаковыми прическами, они казались близняшками.
    Мне вручили свечу и проводили в узкую комнату с маленьким окошком. Кровать, стул, столик - вот и вся обстановка. Следом одна из сестер принесла кувшин с водой и небольшой тазик. И выдала мне ночную вазу. Горшок то есть.
    - Это все наши удобства,- робко произнесла сестра.
    - Спокойной ночи, - пожелала мне Евдокия, - встретимся утром.
    Хм. Мне показалось, что это: "Встретимся утром", - прозвучало неуверенно. Моя адвокатская практика научила меня вслушиваться в интонации людей и смотреть за мимикой, подмечать даже незначительные оттенки. Сестра Евдокия не была уверена в нашей встрече. Интересно, она боится, что я ночью куда-то сбегу, или планирует сбежать сама? Я не стала забивать себе этим голову. Завтра меня здесь уже не будет, я вернусь в мир и забуду об обители и ее сестрах. Раздевшись и задув свечу, легла в кровать и почти сразу уснула.
    Не знаю, что меня разбудило. Я открыла глаза и увидела у кровати бледную полупрозрачную фигуру, подсвеченную лунным светом. Сон мигом улетучился, сердце бешено заколотилось, в горле зародился крик.
    - Не кричи, - сказал женский голос, не дав мне открыть рот. - Мы просто поговорим.
    - Вввыыы кккто? - не заикаться не получилось.
    - Хозяйка обители, - отозвалась гостья. - Понравилось тебе у нас?
    Я кивнула и натянула повыше одеяло, словно это могло меня защитить.
    - Ты можешь остаться с нами. Станешь одной из сестер. Я вижу - там, за стеной, тебя никто не ждет. Мы станем твоей семьей. Мы будем любить тебя, заботиться, ты будешь с нами счастлива, - уговаривала она мягким голосом.
    Меня вдруг затопила горечь - действительно, кто там меня ждет? Семьи нет: мать отказалась от меня еще в роддоме, об отце или каких-либо других родственниках мне ничего неизвестно. Любимого мужчины, да и вообще хоть какого-то, тоже нет. Бывают ничего не значащие связи на пару ночей.
    Коллеги... Если я пропаду - никто не станет горевать. Скорее, даже вздохнут с облегчением, если я исчезну. Да, на работе меня ценят, но шепчутся за спиной. Думают, что детдомовская девочка стала успешным адвокатом за "красивые глазки". А я всего добилась сама! Своим трудом!
    Вдруг накатила усталость. Так захотелось все бросить, поверить, остаться...
    Гостья присела на кровать, наклонилась и ласково погладила по голове. Душу затопили тепло и нежность. Стало спокойно. Дома, я - дома!
    Хозяйка даже стала более осязаемой - и я увидела ее лицо. Обычное, довольно симпатичное. А в глазах понимание и доброта.
    И я почти уже согласилась, когда вдруг вспомнила - здесь нет ни душа, ни туалета, ни мобильной связи, не говоря уже об интернете. И вообще, обитель живет подсобным хозяйством! Я задумалась - сестра Евдокия говорила, что город недалеко, значит, можно будет добиться у городских властей улучшения условий. Непонятно, почему сестры до сих пор этого не сделали.
    А хозяйка, словно читая мои мысли, покачала головой.
    - Мы не поддерживаем связи с миром за стеной. Мы - семья, и нам никто больше не нужен.
    Я задумалась. Провести оставшееся отведенное мне время в изоляции от мира?
    - Ты получишь вечную молодость, - снова "прочитав" меня, пообещала хозяйка. - Здесь никто не стареет и не умирает.
    Вечность без удобств и интернета? И без мужчин? По телу прокатилась теплая волна - я вспомнила того парня, с которым провела пару страстных часов несколько дней назад. Эти мысли словно очистили разум - ну и пусть семьи у меня нет, а коллеги не любят. Мое место там. Пусть не вечно, но мой мир за стеной.
    - Нет, спасибо, - я решительно покачала головой.
    А гостья разозлилась.
    - Мне твое согласие не очень-то и нужно, - зло заявила она. - Ты останешься с нами и забудешь о прошлой жизни. К нам попадают только такие заблудшие одинокие души, как ты, которых никто не ждет. Ты исчезнешь из мира, словно и не было тебя. Никто и не заметит.
    Это "никто" больно царапнуло сердце. Неужели правда - я исчезну, а вспомнить обо мне некому... Стоп! Как это некому? А Ольга? Мы дружим с пеленок. Она хоть и переехала в другой город, но дня не проходит, чтобы мы не созвонились. У нас всегда найдется о чем поговорить. Она всегда мне поможет, как и я ей. Я обещала быть крестной для ее ребенка.
    Лицо Хозяйки снова стало расплываться. Перед глазами пронеслись воспоминания наших проделок, недавняя свадьба подруги. А еще вдруг всплыло мужское лицо с насмешливой улыбкой. Я так усердно старалась забыть своего случайного попутчика и потому очень удивилась, что неожиданно вспомнила о нем.
    - Ты обманула нас! - горько сказала посетительница. - Любовь стоит за твоим плечом, просто ты ее не видишь. Мы не можем принять тебя.
    Она снова наклонилась и поцеловала меня в лоб. Я моргнула, и с удивлением увидела, что в келье никого нет. Еще некоторое время я лежала, прислушиваясь к тишине, ожидая повторного визита ночной гостьи. Вскоре меня сморил сон.

    Тук-тук-тук. Что-то застучало по стеклу, и я проснулась, намереваясь подбежать к окну кельи и посмотреть, что это меня разбудило. Перед моим удивленным взором оказалось лобовое стекло машины. А звук слышался откуда-то сбоку. Пришлось повернуть голову. Взгляд уперся в боковое окно. Машинально опустив которое, я увидела полицейского.
    - Девушка, здесь нельзя парковаться, - строго сказал он. - Предъявите ваши документы.
    Я потянулась к своей сумке, лежащей на соседнем сидении, отмечая, что за окном уже рассвело, а вокруг вовсе не подсолнуховое поле, а вполне обыкновенный пригород. Достав документы, я вышла из машины, протянула их полицейскому и огляделась. Прямо передо мной стояла табличка: "N-ск", а в столб, на котором она висела, практически упиралась правая передняя фара моей машины. Чуть дальше впереди, метров через сто виднелась заправка.
    - А где обитель? - вырвалось у меня после осмотра окружающей местности.
    - Какая обитель? - переспросил полицейский, поднимая голову.
    - Ну эта, Свято-Никольская.
    - Так она уже лет сто не действует. А развалины где-то там, - мужчина махнул куда-то в сторону и вернул мне документы. - На первый раз прощаю. Проезжайте и больше не нарушайте.
    Все еще не веря в происходящее, я вернулась в машину, повернула ключ зажигания, ожидая, что двигатель не заведется. Бензин-то у меня кончился. К моему удивлению, двигатель равномерно заурчал, а стрелка уровня топлива хоть и была в красной зоне, но все же не стояла на нуле. До заправки точно хватит.
    Я плавно тронулась и, повернув, подкатила к колонке. Заправившись, отъехала на обочину и, оставив там машину, пошла в призаправочное кафе выпить кофе.
    "К нам попадают только заблудшие одинокие души", - так, кажется, сказала Хозяйка обители. Я не чувствовала себя одинокой, что же привело в обитель меня?
    И как ответ вспомнились другие слова ночной гостьи: "Любовь стоит за твоим плечом, просто ты ее не видишь", и тот, из-за кого она их сказала.
    Вот, значит, как. Получается, я и мой случайный попутчик еще встретимся. И не просто встретимся для мимолетной интрижки. Наши судьбы, похоже, связаны. Еще бы знать как...
    Тут мой взгляд упал на сегодняшнюю газету. Вот он, голубчик, красуется на первой полосе. Мельком прочитав статью, я узнала, что он будет принимать участие в одной из акций нашей компании.
    "Вот и свидимся", - довольная предвкушающая улыбка появилась на моих губах. Я допила кофе и пошла к машине. Меня еще ждут дела, а потом...
    А потом берегись, красавчик, у меня на тебя большие планы!

    42


    Ефимова М. Миханик     Оценка:4.16*6   "Рассказ" Мистика


       - Серёжка, - говорю я, - давай лучше в индейцев. В планшет играть - это не круто. Планшеты сейчас у любого дебила есть.
       - Да ладно! - недоверчиво ухмыляется Серёжка, а потом приоткрывает рот. - Правда!.. Нашим всем уже купили! Даже Никите-дурачку!.. А как это - в индейцев? Как в "Покахонтасе"? Там же девчонка!
       - Типа того, только без девчонок. Давай, ты будешь белым завоевателем, а я вождём индейского племени. Ты меня свяжешь и потащишь на верёвке в свой лагерь, а я буду выпутываться...
       Я заглядываю за Серёжкино плечо. Миханик задумчиво смотрит вдаль сквозь меня и сквозь Серёжку.
       - Ты куда зыришь? - спрашивает Серый и ёжится. Все ёжатся, когда миханик задевает взором. Звучит по-умному, но у миханика не взгляд, а именно взор.
       - Я не зырю, я высматриваю, не скачет ли на мустангах подмога из моего племени.
       - А-а-а! - включается друган. - Ничего не выйдет, краснорожий! Никто не спешит тебя спасать!
       Он ловко срезает почерневшую от грязи и сырости бельевую верёвку. Вход на чердак заколотили, когда я ещё в садик ходил. Верёвка никому не нужна - не будет же баба Вера или тёть Валя лазать по дереву, как мы с Серёжкой. Затем опутывает руки, заведя их за спину, затем, начиная с ног, обматывает все тело. Конец шнура свисает с левого плеча. Серёжка легонько дёргает за верёвку:
       - Шевелись, грязная скотина!
       Глаза у миханика вспыхивают, пронзая Серого рубиновыми столбами света. Мне даже чудится, что миханик облизывается. Да только он не умеет облизываться. Тонкие губы миханика всегда плотно сжаты.
       Тебе, Серёжка, не повезло - у тебя имя обычное. Простое мужское имя, не как у меня. Но тебе повезло, что я твой верный браза, а ты мой верный браза. Родичи у моего другана тоже простые. Дядь Коля бывает, что выпивает, но никогда Серого не наказывает. Они вместе на рыбалку ездят. И тёть Маша, их мать, с ними ездит. Не то, что мои - ботаники. Не в смысле учёные, которые цветочки там всякие изучают, а в смысле ботаны. Они вместо речки лучше в архивы свои исторические побегут новые диоптрии зарабатывать. Они там и присмотрели мне имечко. Закачаешься, имечко! Ни у одного парня в мире такого нет - Людимил!
       Я когда был мелким, плакал и обижался на пацанов, которые меня Люсенькой дразнили. А потом перестал обращать внимание, даже загордился. А ещё я понял, что миханик из-за моего имени промахивается.
       Я делаю несколько шагов. Мне трудно идти, потому что ноги оплетены и приходится семенить. Я прислоняюсь к трубе и презрительно сплёвываю:
       - Ты можешь меня убить, но на мое место придут другие! Всех не перебьёте!
       - Перебьём, - уверенно отвечает Серёжка. Он прав. Он это знает, потому что все знают, что белые победили индейцев. А когда Сережка чувствует, что прав, начинает прямо светиться.
       Вот сейчас у него светится печень и гипофиз. Блин, печень тут причём?
       Я знаю, что такое гипофиз, и где он находится. Это такая крохотная фигня в середине башки. Он у многих светится вместе с гипоталамусом. И только у меня не светится никогда. Я себя в зеркале сколько ни разглядывал, ну, ни разу не засветилось. Я и книжку смешную перед зеркалом читал, и кино страшное смотрел. Не получается. Миханика в зеркале вижу, а у себя - ничего.
       Вообще-то, миханик не всегда появляется. Если говорить честно, то совсем редко. Раз в месяц или реже. Я увидал его в первый раз - ужас, как испугался! Потом привык. Мне самому даже стало интересно тогда, чего я так перетрусил? Я уж на всякое нагляделся: на крабиков, змей, огненную руку, челюсть из колючей проволоки, перетяжки, синие узлы. Миханик на фоне этого барахла - просто красавчик. А страшно... Лицо бледное, то грустное, то напряжённое, но ясно видное. Остальное всё, как в тумане. И за спиной у него что-то колышется.
       Я никому не говорю про миханика, гипофиз и синие узлы. Нафиг мне это надо? Сдадут в психушку, и буду там в клетке сидеть, капканы в почках у санитаров разглядывать... Не, я уж лучше промолчу...
       Иногда, конечно, обидно. Вот маза у меня. По врачам бегает, таблетки тоннами лопает, пошевелиться боится - сердце бережёт. Во время каждого приступа какой-то гадостью вонючей упивается. А я-то вижу - крабик у неё на сердце. Давит клешнями, ёрзает, удобнее устраивается. Я его втихомолку попытался отодрать, но маза завопила и стрелами, стрелами давай бабахать. Вызвала неотложку, так вдобавок жирная врачиха гвоздей в меня насыпала. Врачиха всё поняла, хоть виду не подала. Ни один врач не хочет лечить по-правильному, а только хочет чуть заморозить, чтобы больно не было, а потом долго-долго мучить на пару с крабиком или капканом. Я где-то через месяц прямо спросил мазу - хочешь вылечу тебя? Только надо будет потерпеть. Маза поцеловала меня, рассмеялась, сказала - лечи. А сама, чуть я тронул крабика, огрела меня драконьим хвостом. Вот и всё лечение.
       Я уже потом понял, когда в пятый класс перешёл, никто почти и не хочет лечиться. Все хотят, чтобы их жалели и чтобы над ними кудахтали, какие они бедненькие. Ну, и маза моя так же. Ну, я и плюнул. Не хочет, не надо.
       Ладно, с болячками. Я как-то привык, что вокруг никого чисто-золотистого нет. Все красным или фиолетовым где-нибудь подсвечиваются. Вон браза нашпигован малиновыми чипами. Это я так назвал - чипы. Я не знаю, как их надо называть. Я думаю, у них вообще нет названия, раз их никто не видит. Просто они похожи на кусочки материнской платы, которые я отковыривал в детском саду. В смысле, когда в садик ходил. У меня дядь Вова - компьютерщик, он мне давал на растерзание старые части от компьютеров. У дядь Вовы внутри этих чипов - больше, чем у Сережки. Из-за них дядь Вова чешется и мазями мажется. Серёжку мать тоже мажет от диатеза. Серый ужасно гордится, что у него аллергия в солидном возрасте - как никак, двенадцать лет, а щёки корками покрываются, как у трёхлетнего сопляка. Я Серёжкины чипы выковыриваю по-тихому на привалах, то есть когда мы валяемся на чердаке и мечтаем о девчонках, а они обратно возвращаются. Чипы, не девчонки. Не знаю, как с ними бороться...
       Есть, правда, средство, но мне слегка ссыкотно его использовать. Зато оно стопудово надёжное. Оно при помощи миханика. Поэтому его страшно применять. Миханик не каждый день появляется, да вдобавок пойди, попробуй притащить человека туда, где может объявиться миханик! А если промахнёшься?..
       - Если ты откроешь мне, где золото, я оставлю тебе жизнь, собака! - нагло заявляет браза.
       - Какое ещё золото?
       - Золотое золото! Или бывает другое золото, придурок?
       - Нам, вольным сынам прерий, ни к чему презренный металл!
       Серёжка смотрит на меня с уважением. Сам он никогда не скажет так ловко. Миханик жадно окатывает бразу своими прозрачно-кровавыми фарами. Серёжка нервничает и до крови царапает пятернёй диатезное пятно на левом плече. Я чуть заметно, выверенным жестом, вскидываю указательный палец, а затем тыкаю в направлении пятна. Не совсем в него, а словно вскользь. И шепчу -- болячка. Миханик мгновенно перехватывает моё движение. Он лупит рубиновым светом по малиновому чипу на Серёжкиной болячке. Лучи из глаз миханика проносятся над Серёжкиным плечом в миллиметре от кожи. Этого достаточно, чтобы чип вспыхнул и растворился в воздухе.
       - Чё-то сёдня весь день чесалось, - говорит браза не по теме, - а тут бац, и прошло.
       Ясен пень. От лучей миханика что хочешь загнётся. Я один раз видел, как здоровенный амбал свалился, будто убитый выстрелом, когда миханик зыркнул ему в затылок. А тут чип-фитюлька...
       Сказать честно - того амбала я укокошил. Но он сам виноват. Не дал бы мне щелбана, был бы жив сейчас. Таскал бы свои гирьки в спортзале. Меня фаза попросил бритвы купить, "Жиллет". Фаза только ими бреется, мягкие, говорит. Я пошёл в хозяйственный магазин, встал в очередь. Зазевался, разглядывая картинки на прикольных кружках, а передо мной - опа! - этот сундук нарисовался. Я ему говорю - Вы за мной будете, а он мне - отвали, пацан, твое место с краю, нечего клювом щёлкать. И щелбан мне как вкатит! У меня слёзы брызнули, сквозь них даже липучки-жабы в суставах этого гада стали незаметными. Я закричал, что я первым стоял, продавщица высунулась и зашикала - что орёшь? Амбал плечами пожал, сказал так небрежно - да псих он, клея, наверное, нанюхался. Меня прямо затрясло. Я прямо захлёбываться стал от ненависти - хочу ответить, а не могу, горло стиснуто, не вздохнуть, не выдохнуть... Короче, пока я беззвучно квакал, в магазине появился миханик. Плавно обошёл зал, поискал кого-то, встретился со мной глазами, нахмурился. Тут я и ткнул пальцем в бычью башку амбала. Миханик с ходу шандарахнул по ней прожекторами, амбал охнул и повалился на пол. Все засуетились, забегали, меня отодвинули. Скорая, что примчалась по вызову кассирши, над качком полчаса колдовала. Только ничего не выколдовала. Накрыли пациента простыночкой и стали ждать полицию. Alles kaput, по выражению фазы.
       Бритву, кстати, я так и не купил, но фаза не рассердился, потому что, как всегда забыл, что мне поручил. Он у меня нелепый. Он ничего не замечает вокруг себя, если у него фишка попёрла. То есть, если он нащупал что-нибудь в архивах. Но уж тогда он обязательно докопается до самых пыльных закоулков, а потом статью напишет в исторический журнал. И до бритвы ему пофигу. Ему и до еды-то пофигу... Фаза однажды колотил по клаве компа, как бешеный дятел, я поинтересовался -- что он печатает, фаза сказал, что пишет байду типа "По следам пропавшей иконы". И продемонстрировал мне картинку в википедии. Я глянул -- обмер. Это же миханик! Я тогда миханика не называл так, я тогда всё не мог придумать ему имя. Это кто, спрашиваю? Архангел Михаил, говорит фаза. И меня пробило, точно молния в темечко тюкнула. Миханик ходит чуть заторможено, как робот, и свет у него глаз бьёт, как у робота в мультиках. Такой механический человек. Но лицом вылитый Михаил с папиной иконы. Механический Михаил. Коротко -- миханик.
       Миханик шандарахнул по Серёжкиной болячке, но не ушёл. Странно. Он всегда исчезал после лазерного удара, как я называю. А тут -- остался.
       - Я привяжу тебя к лошади, и ты потащишься за её хвостом, пока не сдохнешь, - угрожающе произносит браза. - Или пока не выдашь место клада.
       Угроза в его голосе звучит жалко и печально. А всё потому, что миханик смотрит на Серого в упор. Бескровные губы миханика сжимаются в ниточку. Всё потому, что меня назвали девчачьим именем...
       Тогда, в магазине с бритвами, миханик пришёл не к амбалу. Он пришёл к другому человеку. К дедку, который тихонько рылся в отделе мыла и мочалок. Гадский дедок. Амбал был сволочь, но зато понятный. Зря я на него показал. Я до сих пор переживаю, что не сдержался. Подумаешь, щелбан! Никто ещё не умирал от щелбана. А гадский дедок, как я увидел, человек десять на тот свет отправил. У этого тихушника в спине десяток кольев торчало. Ну, таких виртуальных кольев, которые только я вижу. Миханик за ним спустился, а я ему настройку сбил. Надеюсь, в следующий раз ему не помешают.
       А один раз я миханика сознательно запутал. Прошлой весной. К нам в класс парень новенький поступил и давай пацанов стравливать. Мы и так не больно дружные были, а он, Поздняков, совсем нас перессорил. Подговорит на какое-нибудь свинство, а сам в кусты. И наслаждается оперой с балетом, которые училки начинают устраивать.
       У этого гнусяры Поздняры кроме рук ещё три пары лап имелось. Мерзкие, мохнатые, как у паука. Одна пара из задницы торчала. Он этими дополнительными конечностями щипал всех вокруг до крови. Я за ним сидел, видел всё. Если Поздняков вцепился лапкой в Агашкова, то жди, Агашков, западла. Агашков не подозревает ничего, а я знаю -- через пять минут Поздняков бросит Шацкому записку, что это Агашков настучал классухе о неудавшемся массовом побеге с физры. А Шацкий поверит и настучит после уроков Агашкову по морде, за то, что тот настучал. А никто и не стучал. Классуха сама обо всём догадалась. Она же не дура, хоть и русичка. Последний урок в субботу -- тут любой слабоумный догадается.
       Поздняра и до меня докапывался. Велел мне притаранить ему пачку сигарет. А если не притащу, то, типа, будут проблемы с его братаном-девятиклассником. А я не курю. Мне невкусно. И мне страшно. Я же вижу, как у курильщиков в лёгких черви чёрные ползают. Буэ-э-э... Отвратно зырить... Я Поздняре сказал, что нет у меня сигарет, и денег мне предки не дают, и Поздняра подло так улыбнулся. А после уроков брателло его по яйцам мне засандалил, рёбра отколбасил и губу разбил. Я три дня очухаться не мог, дома сидел, матери сказал, что по забору лазал, ну, и соскользнул неудачно. Пока оклёмывался, планы мести разрабатывал, да так ничего путного не придумал. Всё решилось само.
       Пришёл я в класс, на ОБЖ, первым пришёл, а в углу между шкафами с противогазами и плакатами миханик стоит, на меня в упор смотрит. Я от ужаса попятился назад -- миханик кошмарнее любого Позднякова -- но там уже пацаны наши заходить начали. Миханик между ними стал прохаживаться, вчитываться в глаза каждого, и меня мысль посетила. Вон Поздняра лыбится, мохнатые лапки потирает, те, которые из жопы. Я ему не подчинился, и он, сволочь, не успокоится, додолбает меня. Придётся из школы уходить или... или помочь уйти Позднякову. Миханик поровнялся со мной, и я, холодея от принятого решения, указал ему на Поздняру. И сказал -- Лёва Поздняков. Миханик приободрился, ощупал лучами пространство вогруг Позднякова, а затем четыре раза рубанул по его спине. Поздняра побледнел, сел за парту и весь день проползал на полусогнутых. А вечером он умер. Сказали, отравился грибами из самодельных консервов. Мы всем классом сходили на похороны. Ничего такого я там не увидел. Даже странно.
       Миханик начинает вплотную приближаться к бразе. Рассматривает его удивлённо. Вроде, тот, да не тот. Серёжка выдавливает из себя тоненьким голоском какую-то чушь насчёт красавиц-индеек из моего племени. Миханик застывает, вслушивается, погружается в себя.
       Я говорю:
       - Индейки, Серый, это куры такие. Только жирные.
       - А как тогда? - спрашивает виновато браза. Он у меня твёрдый троечник. И славный парняга.
       - Индианка. А лучше -- скво.
       Экзотическое слово убивает Серёжку наповал.
       - Скво..., - шепчет он и улыбается. Потому что миханик отводит от него взгляд, переключаясь на голубя, вспорхнувшего под потолком.
       И я понимаю. Я понял ещё тогда, с Позднярой, да не решался себе признаться. Если не считать случая с дедком и амбалом, миханик ко мне приходил. Меня он искал. А я не попадался. Я один раз перевёл стрелку на Поздняру, потом на Кукиша, главного пацанчика с района, потом на Васю-Бублика. Кукиш у меня мелочь вытряхал, а Васька Бубликов кошку поджёг. Очень они удачно подвернулись, когда миханик вокруг меня хороводы водил. Таких не жалко. Я кроме внутренностей немного будущее могу видеть, так Васька должен был жену топриком разделать, а Кукиш квартиры обносить и полжизни на зоне провести. Вот нафига им жить? Лучше уж сразу...
       А главное -- я понял, почему миханик меня всё никак разглядеть не может! Спасибо родичам. Спасибо за то, что назвали, как девчонку. Миханик ищет меня -- парня, а натыкается на женское имя, и путается, не видит парня. И бросается на первого подвернувшегося мужика. Любого человека имя охраняет, а у меня так даже отзеркаливает. Может быть, маза с фазой знали?
       Почему-то ни разу не видел миханика возле тёток. Наверное, для тёток придумано другое существо. Какая-нибудь михаэла... Или миханелла...
       Браза радуется напрасно. Миханик снова ловит его в прицел и застывает. Эта стойка мне знакома. За ней рванёт ледяная волна, которая сдавит сердце, выкрутит его узлом. Потом полыхнёт жаром, и, как от лесного огня, попрут визжащие твари - крабики, инфузории, капканчики, прищепочки и прочая шушера из человеческих потрохов. Миханик вскинет рубиновые зенки - и привет, парень...
       Кроме меня и Серёжки на чердаке никого нет. Голуби не считаются. Я проверял. Кошки, собачки, птички миханику неинтересны. Прости меня, браза. Так вот получается. Такая петрушка. Миханик меня не видит. У меня женское имя. Людимил. Фаза меня кличет Людь, маза - Люсик. Неправильно иметь не своё имя, но что я могу поделать? У бразы чистая душа, и будущее чистое. Я же вижу... Зря он со мной подружился. Лучше бы закорефанился с Тёмой из соседнего подъезда. Гоняли бы на великах и рубились бы в тупые игрушки. Прости меня, Серёжка.
       - Тащи меня за лошадью, - говорю. - Только свяжи покрепче.
       Браза подтягиваяет верёвку и накидывает на шею дополнительную петлю. Мы галопом бежим по чердаку. Слышно, как тёть Валя из тридцатой квартиры ругается на топот. У оконного проёма под крышей я притормаживаю, выглядываю наружу. Миханик держит Серёжку в своих пристальных окулярах. Миханик думает, что я - это он. Всё правильно. Такие люди, как я, не должны появляться на белом свете. Никто не должен без спроса вмешиваться в чужую судьбу. Даже чипы выковыривать.
       Я плечом и шеей цепляю верёвку за гвоздь, вбитый невесть кем в деревянную балку, и прыгаю вниз. Гвоздь не выдержит меня, выскочит из подгнившего бревна, но мне хватит. Гвоздь погнётся и выпадет через шесть с половиной минут. К тому моменту миханик испарится, чуть зависнув над моим телом. Останется один только плачущий браза.

    43


    Ефремов О. Я видел слёзы ангела     "Рассказ" Мистика

    Олег Ефремов

    Я видел слёзы ангела

      
      
      В конце прошлого века прочитал в одном из периодических изданий небольшую заметку, рассказывающую о том, что научной экспедицией в горах Южной Америки на подтаявшем леднике была найдена мумия ребёнка. Это было тело мальчика лет четырёх-шести со следами ритуального убийства на нём. Была напечатана и фотография мумии.
      Посмотрел несколько секунд пристально на фотографию и не захотел её разглядывать. Сначала взгляд отвёл непроизвольно, нет, не испуганно, а рефлекторно. Затем, уже осознанно перевернул страницу, подчиняясь приказу сознания. Возникло чувство, что смотрю на себя мёртвого, что всё это мне давно знакомо. Душа переполнилась мерзостью запредельной злобы испытанной когда-то.
       Моё эго взбунтовалось - я жив и я не жертва; в былые времена сам глотки резал, прекрасно помню, как в другой жизни мечом вскрывал врагу защищенную панцирем грудь. И, надо будет...
      
      Рука лежала, надёжно прикрывая листы бумаги, чтобы случайно они не распахнулись на закрывшейся странице;
      Я не желал смотреть вновь на убитого ребёнка;
      А память, не испросив желанья моего, исторгла из своих опасных для дурнего сознания глубин историю убийства:
      
      
      - Лето стояло необычно холодное. Люди выходили из домов одетыми почти по-зимнему.
       Холод не покидал дома даже днём, но обогревать комнаты давно перестали. Собранные на зиму запасы топлива закончились, а заготовить новое топливо стало невозможно, так как люди полностью были заняты поисками пропитания.
       Как-то поздним вечером, засыпая, услышал, как один из родственников говорит матери о том, что такое же холодное лето было в глубокой древности, о чём сейчас рассказывают удивительным образом ещё не умершие старики.
      Семья наша была большой и зажиточной, и я пока не знал, что такое голод, хотя о нём говорили вначале часто, а сейчас вполголоса, избегая произносить лишний раз это страшное слово. Пища в нашем доме стала скуднее, но её было ещё достаточно.
      Сегодня, как всегда в последнее время, после завтрака пришли друзья - девочка моих лет и её младший брат.
      Мальчик младше своей сестры на год и по бледности его лица видно, что скудность питания уже коснулась и так худого тела ребёнка. Я давно взял его под свою опеку как младшего брата, и пару раз обращался он ко мне за защитой, когда его обижали другие ребята.
      Сейчас, он просительно, с искрой надежды в глазах, смотрит на меня, но брать самостоятельно еду из дома мне категорически запрещено, да и не добраться мне до неё при всём желании - она надежно упрятана, закрыта на запоры.
      Девочка красивая, длинные иссиня-чёрные волосы обрамляют круглое лицо, на котором чёрными звёздами блистают божественно огромные миндалевидные глаза. Знакомы и дружны с ней так давно, что все уже без шуток называют нас женихом и невестой. И я не сомневаюсь - лет через десять она станет моей женой.
      
      Сегодня, в воздухе словно разлито необычное чувство тревоги. Взрослые странным образом смотрят на нас, бросают короткие взгляды и тут же отворачиваются, стараясь не заглядывать нам в глаза. Обходят нас стороной.
      
      Узнавший по глазам ребёнка будущую жертвую, предстанет первым перед богом для наказания за богохульство. Бог выбирает жертву сам.
      
      Совсем не хотел идти сегодня гулять, но мать моих друзей, приведшая их к нам, настояла на нашем уходе, призвав себе в помощь мою мать. Уходя, я обернулся и увидел их необычно грустный и нежный взгляд, обращённый в нашу сторону. Затем они, склонив головы, отвернулись и, отойдя в угол прихожей, начали тихую беседу.
      Выходили со двора, когда мимо торопливо прошёл мужчина, отличающийся от всех других мужчин крупным бочкообразным телом - мой отец. Видно было, что он очень торопится, что целеустремлённо идёт решать поставленную перед собой задачу.
      В его взгляде из подо лба, резко брошенном на меня, я неожиданно смог прочесть мелькнувшую опасность. Он думал обо мне, но дума та не была во благо мне. Ему хотелось сделать что-то за счёт меня.
      В отношениях со своим отцом у меня никогда не было ни любви, ни дружбы.
      
      Пришли на наше излюбленное место год назад выбранное для своих игр. Ничего не хотелось делать, не хотелось даже двигаться. Просидели на большом камне, почти не разговаривая друг с другом. Перебросились между собой за всё удивительно медленно тянущееся время несколькими фразами.
      
      За мной пришел слуга с конюшни. Пришел за мной одним.
      
      Остановился на пороге дома увидев выходящую из крайней комнаты в прихожую свою мать.
      Жду, когда она подойдёт ко мне и как обычно приласкает. Мать мельком бросает на меня взгляд и тут же отворачивается. Вместо любви и ласки в её глазах пустота и отстранённость. Какое-то горе переполняет её сердце, и странным образом понимаю - наше общение сейчас может её убить.
      Мать пытается уйти в среднюю комнату, протягивает к дверям руку, но идущая за ней её младшая сестра перехватывает руку и настойчиво шепчет матери на ухо.
      Мать поворачивается, делает шаг ко мне, выпрямляется, недолго невидящим взглядом смотрит на меня, в глазах её не появляется никакого нового чувства, лишь отголосок мысли о необратимости случившегося и необходимости отречься и жить дальше. Стоит в безмолвии, выдерживая для приличия некоторое время, а затем, как видно по её резко дёрнувшемуся как в конвульсии телу, решает уже окончательно.
      И понимаю, после этого решения стоящая передо мною женщина уже не мать мне.
      Отстранившись от всего окружающего, превратившись в тряпичную куклу моя уже не мать поворачивается и уходит в среднюю комнату, навсегда для меня закрыв за собою дверь.
      Две мои тетки, обступив сзади с двух сторон, идут за ней к двери. Одна, самая младшая и самая мной любимая поспешно оборачивается, возвращается, нежно гладит рукой по голове. Затем быстрым шагом уходит вслед своим сёстрам. В торопливых шагах и согнутых спинах тёток читается сочувствие к нам обоим - ко мне и к отказавшейся от меня матери.
      
      Подошедший в сопровождении явно довольного отца жрец сообщает - тебя выбрали.
      
      В прибранной прихожей ставят стул похожий на трон. Сажают на него.
      По очереди приходят все жители деревни.
      
      Приводят проститься моих друзей. Девочка смотрит на меня своими огромными чёрными глазами, в которые я внимательно всматриваюсь, пытаясь выяснить, жалеет ли она.
      В ее глазах нет жалости. Она уже живет другой жизнью, в которой мне нет места.
      Худенький мальчик, опустив голову, неподвижно стоит за спиной своей сестры. Женщина стоящая рядом с ними, их мать, взявшись двумя руками за плечи мальчика, пытается вывести его из-за спины сестры. Он, упрямо прячется за сестрой как за последней преградой.
      Ребёнку страшно. Страшно так, как будто его заставляют общаться с мертвецом, как будто за дверью находящейся за моей спиной стоит сама смерть. Округлившиеся от ужаса широко раскрытые глаза, полные страха, не отрываясь, смотрят мимо меня, на эту проклятую дверь.
      Он хочет быстрее уйти, убежать отсюда.
      
      За весь день только на его лице, в тот момент, когда он первый раз взглянет на меня, я замечу чувство жалости ко мне - единственно достойное человека чувство в этот день и то лишь на лице ребёнка.
      И только ему я пожелаю вслед счастливой жизни.
      
      
      Мальчик умрёт за два месяца до окончания Голода. Девочка переселится вместе с пережившими несчастье селянами в другую местность. Выйдет замуж за парня у которого изредка будут проявляться отклонения от нормального поведения, таких в деревнях называют полудурками. Нарожает много детей, часть из них умрёт в раннем детстве. К концу жизни превратится в толстую, неопрятную, начинающую выживать из ума старуху.
      Увижусь с ней накануне её смерти. Сначала не узнаю, но заметив в поседевших волосах пряди волос цвета воронова крыла, заглянув в её всё такие же огромные чёрные глаза, испытаю чувство похожее на щемление и холодок в груди от безысходности и грусти.
      Она будет сидеть на камне перед лачугой, наклонив безвольно голову и уткнувшись подбородком в грудь, с взглядом направленным в никуда, должно быть, вспоминая своё детство, и может даже меня. Вокруг будут бегать внуки, один из мальчиков будет кричать ей что-то издевательское, а девочка постарше ласково обнимая, будет звать в лачугу на обед.
      Вечером, ближе к ночи, она умрёт. И не останется больше на земле человека, которого я бы любил, и безразличны мне станут люди.
      Тень отца увижу за прозрачной, но не проницаемой для меня стеной. Его убьют через полгода после моей смерти озверевшие от голода жители села, пришедшие грабить наш дом.
      С усталым безразличием подумаю о том, что вот есть возможность отомстить ему, но не будет в одинокой душе мести места.
      Рядом с ним в светло-коричневом пространстве будут обречённо брести испуганные серые тени таких же как он.
      Пойму весь ужас происходящего. Рванусь к отцу, чтобы пожалеть его, защитить.
      Какой ни есть, он мой отец.
      Охваченный беспредельной жалостью, обрушившейся болью и неизрасходованной любовью прорвусь сквозь стену.
      Но не властны мы в мире том. И нет возможности там общаться.
      В растерянности и удивлении от случившегося встанут два стража в месте моего прорыва. Не будет в них ко мне злобы. Только жалость и сочувствие взрослых к ребенку.
      Будут смотреть на нас потрясённые пониманием.
      Как мне не пройти со своим отцом его путь, так и идущим с ним своим путём, невозможно, даже проникнув через мой прорыв, находиться, где я.
      Общение возможно здесь с богами или посредством богов с живыми.
      
      
      Старшая сестра матери приносит питьё и настойчиво предлагает выпить. Я уже пил его перед началом церемонии. Оно делает меня спокойным и безразличным ко всему происходящему.
      
      Приходящие ко мне люди будут только выпрашивать. Выпрашивать для себя лично. Почти всегда не упоминая свою семью, даже своих детей. Никто не попросит прекращения Голода, каждый будет просить пищи только для себя. Некоторые будут просить вовсе несуразные вещи.
      Один крестьянин, принесший белого козлёнка, которого по довольному кивку отца почти вырывает из его рук слуга с конюшни, попросит, глядя настойчиво мне в лицо, чтобы я сделал так, что его коза станет толстой и принесёт большой приплод.
      Другой крестьянин, будет долго стоять, переступая с ноги на ногу и глупо улыбаясь. Не проронит за долгое время ни слова, пока его не выведет, настойчиво подталкивая, помощник жреца. Перед дверью, когда тот начнёт сопротивляться и издаст звук похожий на странный жутковатый смех, помощник жреца ещё и подопнёт его коленом.
      Этот крестьянин принесёт в корзине неожиданно щедрый дар из набора продуктов.
      Я удивляюсь, зная о его всегда полунищем существовании ранее. Сочувствие к его детям, скорее всего уже обречённым их отцом на скорую голодную смерть, сменится пониманием того, что дети его должны быть похожи на него, а значит, если не на них так на их детях прервётся род людей не способных здраво мыслить.
      
      Каждый из пришедших оставит в доме какое-либо пожертвование, быстро уносимое слугами.
      Поток просителей иссякнет только ближе к полуночи.
      
      Вышли очень ранним утром. Возглавлял процессию старый жрец, устало дышал мне в спину его помощник. Длинная улица, вдоль которой располагались почти все дома деревни, была пустынной, хотя пора уже было начинать выгонять мелкий скот на пастбище.
      Окна и двери домов воспринимались навсегда наглухо закрытыми.
      Проходя мимо одного из домов, почувствовал взгляд наполненный жалостью ко мне. Подумал, что хорошо бы было при жизни познакомиться с девушкой пожалевшей меня, хоть и была она старше тогда на два года.
      Познакомиться просто так, только чтобы улыбнуться ей, сказать ей доброе слово.
      
      Старался отделить себя от двоих других идущих в процессии.
      Всё время уходил с середины дороги вправо, чтобы не идти вслед за жрецом.
      Очень хотелось ощутить сочувствие, но его не было.
      Шел, опустив голову, разглядывая попадающиеся под ноги камешки.
      Желая показать свою удаль и равнодушие к происходящему пнул несколько камешков, но, поняв, что никто больше не смотрит на меня, ускорил свой шаг, стремясь быстрее выйти из деревни.
      
      Шел, ещё не понимая, что меня ведут.
      Скотину, предназначенную на заклание, тащили бы на верёвке, прилагая неимоверные усилия.
      Я шел сам.
      
      На край села пришли нас провожать двое ветхих стариков да небольшая группа подростков. Одни уже ничего не боялись, другие ещё ничего не боялись.
      
      Втроем поднимаемся на заснеженную вершину горы, о которой мне рассказывали старшие ребята.
      Знаю, зачем мы идём.
      Подъем долог и труден. Идём тяжело, в конце пути утопая по щиколотку в снегу. Сначала иду сам. Затем высокий худой мужчина, помощник старика, по его сигналу, берёт меня на руки и несёт, прижимая к груди и закрывая голову от ветра и снега мягкой полой одежды скроенной из выделанной шкуры козы.
      Я не чувствую страха. Мы равноправны в происходящем действии. И я в нём не последний.
      Вот и камень, но почему-то в виде треугольника. Часть камня засыпана снегом. Поверхность его неровная, он совсем не такой формы как я предполагал. Слушая рассказы сверстников, представлял его прямоугольным, плоским и гладким. Как тот, лежащий на краю села, на котором режут и разделывают скот.
      
      В руке старика небольшой посох покрытый резьбой. К его концу кожаным ремнём привязан заостренный чёрный камень.
      
      Начинаю видеть всё вначале совсем близко, почти в упор, а затем немного сверху и со стороны, находясь в двух-трёх метрах от своего тела.
      На утопающем в снегу камне лежит большеголовый ребенок с некрасивым плоским квадратным лицом. Бочкообразное туловище с птичьей грудью едва не упирается в подбородок. Так вот почему отец так хотел избавиться от того, кто постоянно своим видом напоминал ему об уродливости его собственного тела. Нет надобности, разбираться сейчас осознано или бессознательно это делалось - это была первой из причин для выдачи сына на заклание. Материальный интерес был вторичным, он лишь усилил первый и этим исключил возможность пробуждения хоть чего-то похожего на совесть в душе отца.
      С удивлением отмечаю, что голова непропорционально велика относительно маленького туловища.
      Я разочарован - всегда считал себя красивым.
      
      Сознание уже отъединилось от тела, и я разглядываю отстранённо место своей смерти. Ребенка сначала ударили камнем по голове немного выше левого уха, а затем перерезали горло. На горле видна красная полоса.
      Глядя на неё, предельно расстраиваюсь и начинаю злиться на этих двоих за то, что они убили меня как скотину. Красная полоса на шее сокрушает, она обреченно говорит - возврата нет.
      Вся кровь моя из тела моего вылита на жертвенный камень.
      Кровь как видно уже запеклась, приняв тёмно-коричневый цвет. С высоты пятно крови напоминает выросший на камне лишайник. Ещё более это сходство подчёркивает форма кровавого пятна; как будто лишайник начал расти от земли, а потом разросся на плоской поверхности камня в каплеобразное пятно.
      Лишайники не растут на такой высоте.
      
      Смотрю по сторонам желая увидеть тех, ради кого все это было сделано.
      Кроме бушующего ветра наполненного мелкими крупинками твердого снега вокруг нет ничего и никого.
      Жду еще и понимаю, что кругом только один мечущийся в разные стороны свирепый ветер.
      
      В таком месте могут находиться только очень злые боги.
      
      Оглядываюсь, непроизвольно пытаясь увидеть тех, в основном детей, кого убили на этом месте раньше. По рассказам, когда-то людей убивали на этом камне каждый год, лишь в последнее время жертвоприношения стали совершать раз в два-три года.
      Пусто вокруг. Поглощены они богами или уведены отсюда покорной чередой.
      
      Старые боги умерли, новые не пришли.
      
      Чудится - тянется ко мне из завихрений пурги распахнутая морда, с набором в несколько рядов острых длинных зубов. Её можно назвать подобной крокодильей, если бы не огромные глаза, сидящие под тяжёлым костистым лбом. За мордой изгибается едва различимое в снежной круговерти круглое серое тело оснащенное маленькими крылышками.
      
      Нет, таких богов я буду избегать. Буду прятаться от них.
      
      Опускаю взор на землю и в расстройстве испуганно отмечаю - жрец и его помощник незаметно скрылись. Исчезли тихо, не оставив малейшего следа.
      
      Пытаюсь найти дорогу обратно. Есть только одно желание - мстить.
      Они просили и получат! Не будет приплода у их скота, и не уродится больше ничего кроме сорняков на их полях.
      
      Рвусь вниз, с проклятой горы в долину. Но, путь утерян.
      Кружусь вокруг вершины горы. Постоянно настойчиво стараюсь опуститься в долину, вначале резко вниз - выбрасывает тут же непреодолимой запредельной силой; затем плавно по спирали, но всё время выталкивает к жертвенному камню.
      Как-то раз, сбившись со счёта в количестве попыток, замечаю далеко внизу место, где старик разрешил передохнуть своему уставшему помощнику.
      Радостно лечу к камню, где сидел тот, держа меня на руках. Но дальше не спуститься. Всё тщетно - путь утерян.
      
      Так вот почему последнюю часть пути меня несли на руках, прикрывая голову.
      Вспыхивает злое желание дождаться с очередной жертвой тех двоих у жёлтого камня с черным пятном моей крови на поверхности и жестоко отомстить им.
      
      Постепенно это желание останется единственным в моей душе превратившейся в неосязаемый сгусток зла.
      
      Никто не придёт за тобой и никуда не заберёт отсюда.
      Ты так и будешь с надеждой на месть вместе с ветром вечно носиться в этих местах, между горами и холодным бледным небом.
      
      За огромный период скитаний по вершинам гор стёрлись все чувства, даже дикая злоба.
      Осталась только мельчайшая крупица памяти о себе.
      
      В общении с богом не может быть посредников. Посредникам ты нужен в виде жертвы.
      
      Время стирает всё. Время есть чистилище.
      
      Уже почти пустою сутью витаю в серой мгле.
      И вдруг встречаю человека, он здесь совсем с другою целью, он ищет не меня и не таких как я. На нём странная одежда, окрашенная в плотно насыщенный однотонный цвет, не изменяющая очертания тела.
      Встрепенулся. Но уже почти привычно воспринимаемое, хотя всё также терзающее меня, нет, не меня, а остатки моей души, и представляется теперь уже последнее разочарование.
      С безразличием и тихой грустью, сменивших слабую надежду на помощь, вижу, как он уходит, спускаясь вниз по горе.
      
      Мне не последовать за ним. Последний всплеск эмоций унес остатки энергии, и её восполнить нечем.
      Мне уже окончательно обессиленному не покинуть это место.
      Ещё недолго и растворюсь, развеюсь без следа, затёртый бездушным пространством и временем.
      
      Вот человек отошёл достаточно далеко, подходит к ждущему его другому, на нём точно такая же удивительная одежда.
      Другой стоит недалеко от странного предмета напоминающего хижину. Стены хижины тёмно-коричневого цвета сделаны из металла кажущегося очень толстым, небольшая дверь необычно округлая сверху, круглое окно в двери. Два зарешеченных отверстия в верхней части сооружения. Какой же тяжёлой должна быть эта хижина, и как только её держит горный склон, на крутом спуске которого она стоит.
      И понимаешь - вот сейчас они войдут в сооружение и их не станет.
      Всё.
      Нет, нет... вот, он оглянулся...
      Нет. Не видит, смотрит ниже...
      Нет... Он меня увидел и очень удивился...
      На лице радость от находки там, где совсем не ожидал найти такое.
      Подходит, глаза излучают доброту и настороженную нежность.
      Медленно протягивает ко мне руки ладонями вверх.
      Берёт меня...
      
      С веселым смехом показывает находку другому, которому меня принес; погрустнев при рассказе истории со мной произошедшей; и совсем расстроился, поведав о времени моего одинокого скитания в ледяной безмолвной пустыне.
      Держа ладони ковшиком, со мною в них, протягивает их тому, второму.
      
      И заплакал ангел принимающий меня, глядя на меня.

    44


    Затируха А. Зона     Оценка:3.01*5   "Рассказ" Мистика

      Вот и нас стали чаще величать не гражданами, а налогоплательщиками. Налогоплательщик же куда привередливее гражданина. Прежний гражданин воспринимал правительство как ареопаг мудрецов; нынешний налогоплательщик видит в нём контору с весьма сомнительной репутацией, клерки которой так и норовят убухать его денежки чёрт знает во что, а то и просто прикарманить. Правительство, объясняя свои расходы, вынуждено теперь приоткрывать перед капризным налогоплательщиком и такие укромные уголки отечества, о существовании которых кроткому гражданину даже знать было не положено. Вот и стало известно всем и каждому, что в Арзамасе-16 не валенки валяют, а на всей огромной Новой Земле и щепотки живой землицы не скоро отыщешь после того, как отутюжили её мегатонными утюгами.
      Но есть, есть ещё в отечестве такие потаённые места, о которых до сей поры никто знать не знает, ведать не ведает. Нашего брата-журналиста, хлебом не корми - дай только разнюхать о таких и спросить налогоплательщика: ну что, страдалец, нужно ли тебе всё ещё содержать эту потаённость?
      
      ...Слухи об этой таинственной зоне стали просачиваться совсем недавно. "Топчут", мол, ту зону очень необычные зеки - не то пленённые инопланетяне; не то те дикие волосатые верзилы, которых в популярной литературе называют "снежный человек" или "йетти"; не то человеческие мутанты, умышленно или случайно полученные в различных медицинских шарашках. Разная была редакция у слухов - какие заключённые содержатся в таинственной колонии, но то, что таковая где-то есть, уже не вызывало сомнений. И вот, после многочисленных проволочек, нам, группе журналистов, в том числе иностранных, удалось выбить разрешение побывать там.
      
      Эх, и широка же ты, страна моя родная! Сколько всякого добра, в кавычках и без кавычек, можно припрятать на твоих просторах от любопытного глаза. А уж тайга самой природой создана для таких укрывательств.
      
      ...Медвежий угол. Встречал нас пожилой начальник колонии. Сильно смущённый шумной, многоязыкой компанией, он, дабы быстрее избавиться от таких гостей, сразу повёл всех нас в зону.
      Расчищенное от деревьев пространство посреди тайги напоминало своим видом и начинкой пасеку - только вместо ульев на этой "пасеке" стояли наглухо заваренные металлические коробки с маленькими стеклянными оконцами на верхних крышках. Белой краской, неумелой рукой на каждом коробе была сделана своя надпись: "Эсер", "Беляк", "Кулачина", "Вредитель", "Безродный космополит", "Стиляга", "Отщепенец", "Диссидент"... Что это - указание на вредоносную специализацию помещённых в короба субъектов, или просто намёк на ту эпоху, в которую происходила их поимка?
      
      Так вот, оказывается, какие здесь зеки! Иностранные журналисты ещё и ещё раз переспрашивали у нас, как правильно звучит и пишется это слово - "барабашка".
      
      ... - И когда же их впервые начали отлавливать, господин начальник?
      - Вот этих - "Контрика" и "Буржуя недобитого", - начальник колонии показал на два самых ржавых ящика, - этих ещё ЧК замёл. С них и началась история нашей зоны.
      - А как же их смогли...пардон, замести? Ведь совершенно эфемерные субстанции...
      - Так ведь в прошлые времена наши органы были ни чета нынешним. Тогда хоть какой ты будь эфемерный - а на то, чтобы тебя замести, на это у любого субстанции хватало.
      - И что же им инкриминировали?
      - Понятно что - пятьдесят восьмая, террор.
      - А в чём он проявлялся?
      - Если ты невидимка - это уже можно расценить как подготовку к террору, - расширил и без того всеохватную 58-ю начальник колонии "барабашек". - Были и конкретные его проявления. Вон "Провокатор", например. Сколько и сколько самых представительных партсобраний и конференций скомкал! Скольким ответственным партработникам карьеру загубил!
      - Как это он умудрялся?
      - А вот как. Произносит докладчик речь - и вдруг, совершенно не к месту, раздаются хлопки в ладоши. Чёрт знает, откуда они раздаются. А только всё громче и громче становятся. Слушатели понимают это как сигнал, дружно подхватывают - и вот уже "бурные, продолжительные аплодисменты, временами переходящие в овацию". А что там говорит оратор, или он в это время, извините, просто в носу ковыряется, - этого уже никто не видит и не слышит. Дисциплина по аплодисментам в те времена была строгая - если заводила начинает, попробуй не подхвати. Сколько ораторов вынуждено было выложить на стол свои партбилеты, а то и ещё более строгое наказание понести! Как было объяснить на бюро обкома или в ЦК, почему их доклад о неурожае или о предполагаемом введении талонов на керосин и калоши был встречен такими овациями... Долго безобразничал "Провокатор". Отловили. В графине с водой прятался.
      Мы быстро записали в свои блокноты историю "барабашки"-"Провокатора".
      
      ...- Или "Гада сортирного" взять. Вон его ящичек - за "Нэпманом". Этот заместителю наркома товарищу Краснобубенцову житья не давал. Товарищ Краснобубенцов борьбу с религией, суевериями и пережитками курировал. Вот приедет он в какой-нибудь дом культуры атеизм укреплять. Откритикует с трибуны боженьку, попов, верующих - антракт перед антирелигиозным концертом. Куда люди идут в антракте? В туалет, куда же ещё. А в туалете все кабинки заперты изнутри и никак не освобождаются. А если постучаться в любую, то сразу будто бы со всех сторон раздаётся шёпот: "Тише, пожалуйста! Там товарищ Краснобубенцов тайное моление совершает". Вроде шёпот, а гремит на всю Ивановскую. И в какую кабинку не ткнись - везде занято и везде "...товарищ Краснобубенцов тайное моление совершает". Ну как было такого не репрессировать?
      И не совсем было ясно из слов начальника колонии - только ли озорника-"барабашку" репрессировали или несчастного товарища Краснобубенцова тоже?
      
      ...- А можно на них посмотреть? - ткнув пальцем в оконцо одного из железных ящиков, спросил кто-то из журналистов.
      - А не увидите ничего. Только самые опытные наши контролёры со временем начинают замечать там что-то вроде облачка пара. Да и тут порой смех и грех: кому покажется, что это на большую бутыль смахивает, кому женская часть привидится - у кого что наболело.
      Да, ни один из нас ничего за стеклами не разглядел - видать, ни у кого ничего не "наболело".
      - И какие же приговоры выносили "барабашкам"?
      - ЧК, НКВД - те всем им без разбору сразу вышку давали. А как ты этот дым шлёпнешь? Вот и сидят. Ни под одну амнистию ещё не попали.
      Ладно - амнистия. Но ведь если и "барабашки" - это тоже жизнь, то как можно содержать её в таких пыточных условиях. И как тут было не родиться у всей нашей журналистской бригады горячему сочувствию к этим узникам.
      
      ...- А что, господин начальник, побеги у вас случались?
      Помрачнел старый служака, но от ответа не ушёл.
      - Было. "Отпетый хулиган" у нас однажды сбежал.
      - А за что сидел "Отпетый хулиган"?
      - Он по многим эпизодам и статьям проходил. Особенно на одном партъезде набедокурил...историческом. В отчётном докладе генсека страницы перетасовал. А товарищ генсек, читая доклад, даже не заметил этого и такой нескладухи наговорил...
      - Как же такой важный государственный преступник сбежать у вас исхитрился?
      - Надзиратель-дурак один услужил. Решил посмотреть, что будет, если в какой-нибудь ящик осу запустить. Взял дрель, просверлил дырочку - вот и звали "Хулигана" Митькой.
      - Поймали?
      - Совсем недавно. Знали, что любит он по историческим местам шастать. Вот и сделали там ловушки. В легендарной чернильнице на столе главного редактора "Правды" ловушка сработала... Вон его камера.
      Железный короб беглеца не только и без самого махонького оконца оставили, да ещё и колючей проволокой обнесли.
      
      Вволюшку походили-побродили мы по этой зоне, вновь и вновь стараясь разглядеть что-нибудь в "камерах" необычных зеков.
      
      ...- А как нынешние власти России смотрят на вашу колонию? Тоже считают, что "барабашек" в неволе надо содержать?
      - Про настроения властей ничего не знаю. Этапов давно не было - это да. А если будут - так места у нас ещё есть, - начальник колонии гостеприимно раскинул руки. - Места у нас вон какие привольные!
      - А что тут у вас слышно новенького про "барабашек"? Ведь и сейчас, наверное, озоруют где-то?
      - И сейчас по-всякому хулиганят. Тех людей, что послабее духом, и заикой могут оставить. Особенно один из них в последнее время распоясался. Этот так пугает, что даже сильного человека кондратий может хватить. В органах ему дали прозвище - "Нострадамус". Говорят, из подвалов кремлёвского дворца съездов пошёл по стране куролесить. Те подвалы - тот ещё зверинец!
      - А в чём особая вредоносность "Нострадамуса" заключается?
      - В каком присутственном месте или высоком кабинете не побывает - обязательно напишет на стенах несмываемой краской: "Пощады не ждите - вашему поколению ещё придётся пожить при коммунизме!" Особенно досадуют олигархи. Они за поимку "Нострадамуса" вскладчину обещают невиданное вознаграждение...
      
      
      ...Мы тепло поблагодарили начальника колонии за экскурсию, а сразу за КПП зоны вся наша интернациональная журналистская братия договорилась начать широкую кампанию за освобождение и "Контрика", и "Буржуя недобитого", и "Провокатора", и "Гада сортирного", и "Безродного космополита", и "Стиляги", и "Отпетого хулигана", и всех других "барабашек"-зк.
      А в поимке "Нострадамуса" мы и без всякого вознаграждения готовы принять самое активное участие - накаркает ещё на воле своим предсказанием.
      
      
      
      

    45


    Зубов П.В. Что вижу я в глазах твоих?     "Рассказ" Мистика

    
    		
    		
    		

    46


    Илу Он смотрел на меня     Оценка:6.00*5   "Рассказ" Эротика

      

    Он смотрел на меня

      
      Он сидел за соседним столиком. Черные брови вразлет и белая рубашка, широкие плечи и такие тонкие, длинные пальцы, уверенно и плотно сжимающие маленькую кофейную чашечку. Он смотрел на меня.
      Я бросила только один взгляд украдкой, и его яркие, острые глаза поймали его. Ни торжества, ни усмешки, ни любопытства. Он просто смотрел на меня.
      Подружка лишь на минуту отошла сделать заказ, и он тут же возник возле моего столика. Высокий и стройный, стройный до хрупкости. Его взгляд по-прежнему неотрывно преследовал меня, лаская и волнуя. Длинные пальцы медленно сомкнулись на спинке соседнего стула, осторожное движение... и вернувшаяся подружка ловко плюхается на сиденье, будто для нее приготовленное, не замечая вмиг ставшего разъяренным взгляда. Она что-то щебечет про латте, потом будто невзначай поднимает на него глаза и хлопает ресницами.
      - Извините, здесь занято, - непринужденно говорит она, словно не замечая злости в мгновенно расширившихся смоляных зрачках. - Найдите себе другое место.
      Его губы хищно вздрагивают и мне кажется, что вот-вот обнажатся клыки, но этого не происходит. Он с силой двигает стул вместе с моей подружкой обратно к столу, и она больно ударяется боком о ребро столешницы. Мы обе вскакиваем.
      - Вы что, ненормальный?! - вопит подружка.
      Он, даже не взглянув на нее, поворачивается спиной и спокойно идет к своему столику.
      - Придурок, - говорю я вполголоса и зачем-то пинаю соседний стул - тот самый, на который он хотел сесть. Стул оказывается неожиданно легким и кубарем летит ему в ноги. Он останавливается, медленно оборачивается и мы встречаемся глазами. И снова - ни ярости, ни обиды, ни удивления - ничего из того, чему положено. Только огонь. Слепой, необузданный, опасный. Он просто смотрит на меня.
      Он наклоняется, чтобы поднять стул, и этого момента достаточно - он опустил глаза и я тут же разворачиваюсь и иду к выходу. Подружка спешит за мной. Она в порядке. Она не забыла забрать наши сумки.
      - Псих какой-то, да? - говорит она, едва поспевая за мной. - Я Лешке позвоню.
      Пока она возится с телефоном, я стою рядом с ней, нервно оглядываясь по сторонам. Его нигде не видно, но я все равно чувствую... не страх, а беспокойство. И еще - желание, чтобы он был здесь, поблизости. Чтобы снова смотрел на меня своими черными горячими глазами. Чтобы наказал за дерзость.
      От одного этого слова меня бросает в жар, сердце подпрыгивает в груди. Нет, нет, нет, я не об этом думала. Не наказание, - месть. Это звучит лучше. Не так властно. Только дыши глубже.
      Я разворачиваюсь и иду прочь. Подружка лишь спустя минуту замечает это и что-то кричит мне вслед. Но уже не пытается догнать.
      Я теряюсь в людском потоке. Обрывки чужих разговоров порхают вокруг, словно маленькие быстрые птички. Проплывающие мимо витрины плавятся, и убого одетые манекены за ними движутся едва заметно, ширяя мертвыми глазами мне вслед. Он идет за мной шаг в шаг, и его взгляд не гаснет. Кружится голова и грудь сжимает жаром так, что дыхание становится учащенным и хриплым. Ноги не хотят слушаться, я иду все медленнее, все труднее. В глазах темнеет, я спотыкаюсь и вдруг ощущаю спиной тепло его груди. Руки вкрадчиво, но властно обхватывают меня, его дыхание пульсирует мне в шею, и на мгновение я лишаюсь последних сил, будто теряя сознания. Чувствуя, как исчезает опора под ногами, со стоном отдаюсь его рукам, а их уже словно десяток, они обнимают меня всюду так горячо, так сладостно.
      Лишь на мгновение. Слабыми пальцами я размыкаю его объятья, с трудом отрываясь от его груди, и, не оглядываясь, иду. Маленькими, шаркающими шажками, а дышать все тяжелее. Я уже ничего не слышу, кроме собственного хриплого дыхания и барабанящего сердца. А он по-прежнему за моей спиной, и мне кажется, его руки продолжают трогать, обнимать, гладить меня по груди, животу, бедрам. И так нежно, так ласково сжимают горло.
      Впереди маячит дверь туалета. Там холодная вода. Просто умыться - и наваждение спадет. Он не получит, не получит своего.
      Беспомощно дергаю ручку, ожидая, что вот-вот его тело снова прижмется ко мне, и ладони заскользят гладко и плавно по коже, прямо под одеждой, будто ее и нет. Колени подкашиваются, но дверь наконец поддается и я вваливаюсь внутрь. Пытаюсь отдышаться, оглядываюсь, но вместо умывальников и кабинок вижу столы. Длинные, прямоугольные, в самый раз, чтобы... И никого. Ни единой живой души.
      Нужно уходить отсюда. Но не успеваю я собраться с силами, как за спиной открывается и закрывается дверь, щелкает замок. Я зажмуриваюсь и разворачиваюсь - так быстро, как могу. Лишь через несколько секунд решаюсь открыть глаза. Он стоит напротив. И он смотрит на меня. Черные бархатные брови не хмурятся, но я чувствую угрозу. Потому что сил не осталось. Потому что его зрачки полыхают и переливаются жидким, потусторонним огнем, от которого трепет по всему телу, от которого немеют руки и губы.
      Он приближается, и мне остается лишь пятиться, не прерывая контакта глаз. Он не спешит, потому что знает, что некуда. И я не спешу, потому что нет на это сил. Потому что некуда бежать. Очень скоро мне будет некуда отступать, позади меня один из тех столов, прямоугольных и длинных, словно созданных для того, чтобы...
      Он уже вплотную, и его зрачки напротив моих, и жидкое пламя из них течет и вливается в меня, поднимая каждый волосок на теле, заставляя покрываться мурашками и изнывать от приливающего жара. Его ладони ложатся на край стола по обе стороны от меня, и больше всего хочется оставить борьбу, прекратить сопротивление и позволить коснуться. Позволить себе, не ему. Он не нуждается в позволении. Нет, наказание - не достаточно властно. Истязание - больше подходит.
      Остатками упрямства заставляю себя взобраться на стол на ощупь и продолжаю уползать, медленно, безвольно, не в силах оторваться от его глаз. Его длинные тонкие пальцы легко и горячо ложатся на мои бедра и он подтягивает меня обратно к себе, за секунду сокращая то расстояние в полметра, что мне удалось достигнуть ценой стольких усилий. Я только и могу, что стонать, словно от ласки, которая еще даже не началась. Он поднимает мою юбку, медленно обнажая колени, бедра, низ живота. Белье уже куда-то предательски исчезло, и я лежу перед ним беззащитная и безвольная. Его пальцы скользят по коже голеней, бедер, беспрепятственно касаются открывшихся навстречу влажных губ, оставляя за собой всполохи жара и мурашек. А мне остается только лежать и сдерживать стоны, ощущая, как собственное тело больше не подчиняется мне, а подчиняется ему, словно истинному хозяину.
      Он медленно расстегивает пуговицы, обнажая свои грудь и живот. Я вижу трепещущую жилку у него на шее, гладкую кожу и маленькие, почти бесцветные соски. Он сбрасывает рубашку и расстегивает брюки. Я опускаю глаза, но вместо ожидаемого вижу лишь одно маленькое яичко. Клубок шевелящихся от напряжения жил или нервов, туго затянутых в тонкую кожу. Разум воспринимает это, словно незначительный факт, и тело, разложенное на столе, продолжает вожделеть.
      Он глубоко вздыхает, грудь медленно расширяется, ребра чуть выдаются, натягивая ровную кожу, и вдруг вырываются, распахиваясь, точно капкан. Я не чувствую ни страха, ни отвращения, глядя на разведенные для объятий острые кости, на сжимающееся мерными толчками кроваво-красное сердце. Оно справа, как раз напротив моего. Чтобы прижаться к нему в объятьях так плотно, как только можно.
      Он наклоняется ко мне, и его ребра расходятся еще шире в страстном и хищном желании, а напряженный, трепещущий комок в паху касается меня горячо и чувственно, погружаясь в скопившуюся влагу. Я закрываю глаза, понимая, что больше не смогу сопротивляться, но он снова отстраняется. Маленькое яичко вдруг разрывается, будто не в силах сдерживать напряжение, и из него вываливается клубок тонких, скользких змей. Они сначала свешиваются вниз густой, шевелящейся прядью, но затем поднимаются и тянутся ко мне, словно на запах и жар. Тонкие, длинные щупальца склизко касаются ног, подбираясь ближе, и это сводит с ума - мне по-прежнему хочется им отдаться. Но я снова начинаю уползать.
      Я едва двигаюсь, но он почему-то тоже не спешит. Я думаю только о том, что нужно доползти до края стола - а там я упаду на пол, и, быть может, боль хоть немного приведет меня в себя.
      Край оказался рядом совсем неожиданно, и в какой-то момент, когда мои локти не нащупали опоры, я неуклюже скатилась на пол, путаясь в собственной широкой юбке. Между нами оказался стол, и стало немного легче. И немного... страшнее. Я выиграла несколько секунд, пока он обходил образовавшуюся преграду, чтобы подняться и проковылять в проход между других столов. Он снова приближался, и я, собрав последние силы и мужество, схватилась за край стола и перевернула. Видимо, он не ожидал такого, и, запутавшись в приспущенных брюках, рухнул на пол. Стол накрыл его сверху.
      Какое наказание ждет меня за это? Его глаза горят все также опасно, хоть и без злости, но ребра захлопнулись и втянулись змеи, и он снова стал похож на обычного мужчину. Похож. На обычного молодого мужчину, только до хрупкости стройного.
      Он упрямо поднимался, не отрывая взгляда от меня. Стол отлетел в сторону, словно коробок спичек.
      Но его власть будто испарялась, и мое тело снова принадлежало мне. Слабое, дрожащее, но мое.
      Я распахнула дверь и снова погрузилась в гудящую, беспорядочно снующую толпу. А там была такая тишина... Я прижалась к стене в метре от двери, пытаясь перевести дух, ожидая, что вот-вот он выйдет из нее. Но люди входили и выходили, и из-за открываемой двери я слышала только звуки воды и сушилки для рук. Звуки обычного общественного туалета.
      Минут через десять я, кажется, полностью пришла в себя. Он так и не вышел. Я медленно побрела прочь, мимо витрин, мимо мертвых недвижимых манекенов. Брошенные мною сумка и пакеты лежали на скамеечке, а рядом стояла подружка и вглядывалась в мое лицо с беспокойством. Я сказала, что меня просто вдруг затошнило, и убедила ее, что все уже прошло. Она поверила.
      Мы сидели на скамейке рядом, обложенные кучей пакетов с покупками, и вертели головами. Она высматривала Лешку, который вот-вот приедет и заберет нас, а я - его. Он где-то рядом, наверняка рядом, и по-прежнему смотрит.
      
      18.12.2012 nbsp;nbsp;

    47


    Ильин А.И. 1. Там за Рекой.     Оценка:6.00*3   "Статья" Сказки


       Случилось это в те давние времена, когда Правь, Явь и Навь краями сходились. Тогда в земли Нави ходили, как сейчас за Урал, а предки из Ирия за людьми присматривали, от бед предостерегали, как по Прави жить, подсказывали. Навь же за Рекой-Смородиной была, и тем, кто ее цену заплатить не боялся, большую силу давала.
    Путь до Реки-Смородины всегда непрост был, но и вода из нее ценилась куда дороже серебра и даже золота. Она в той реке густая, словно смола или вар. От нее всегда дым идет, и, если кто подойдет неаккуратно, вспыхивает сразу же, а погасить ее никому не по силам. Или, бывает, наберешь ковш - он прямо в руках взрывается, да так, что от человека ничего не остается. Очень опасная была водичка. "Смрадная" звалась. Добыть сложно, хранить тоже непросто. Но самую чуточку в котел добавить, когда приступ отбиваешь... в общем, лучше в этом месте на стену не лезть. Да и потом, когда внизу прогорит, ни пройти, ни лестницу поставить. Навес над тараном от такой смеси тоже мало помогал. Потому, считай, в каждом кремле, каждом детинце, каждой крепостце хранили запас. Чего говорить, даже деревни побогаче и многие заставы, хоть небольшой бочонок, но имели. Другие применения у водички тоже были, только их сейчас не помнит никто.
    Искусство хранить смрадницу от отца к сыну передавалось, и семьи те в большом почете были. Особенно же славились, кто к Реке-Смородине ходил. Набрать ее и довезти - уже не ремесло, здесь талант особенный нужен. Рожденные с ним богам не кланялись, людей не боялись, а перед кромешниками не заискивали.
    Вот в одну из ночей собрался на Реку поход от князя. Телега с бочкой, возчики, из дружины два десятка конных. И трое братьев умеющих "добыть и довезти". Пришли, наполнили бочку. А потом братья говорят - до утра, мол, еще время есть, с той стороны надо набрать. Благо дело было аккурат у Калинова Моста. Это сейчас забыли уже, а мост тот железный был, узенький, без перил. Но, главное, раскаленный он докрасна, весь в окалине, и пройти по нему мало у кого получалось.
    Обвязали веревкой старшего брата. Ему Мать Земля силы и ловкости щедро отмерила. Портянки такие, что и в кузнечном горне не горят, на ноги намотал, сапоги на тройной подметке обул и побежал. Треть моста проскочил - прогорели все три подметки. До середины добрался - обмотки насквозь протерлись. Ну, а еще шаг сделал - ноги до кости обуглились. Еле успели его вытянуть. Хорошо куртка была кожаная, толстая, железом подбитая. Прогорела естественно, но хозяина своего защитила.
    Вторым средний брат попробовал. Этот лицедеем был. Вроде не урод, не калека, а рожу скорчит -все хохотнут. Байку расскажет, так впокат все смеются, если веселая расказка. Грустную расскажет - у воинов слезы в глазах, а бабы те вобще в три ручья ревут. Его на тризны часто звали. "С корытом слез в Ирий не поднимешься" - на тризне петь и плясать надо. Вот и веселятся напоказ, да только толку, если реветь хочется. Небо, оно правду видит. Если ж среднего брата позвать, он только первую сказку скажет - и на душе спокойней, и грусть уже не к земле давит, а светлой такой становится. Вторую - только память остается. Ну, а после третьей ноги сами в пляс идут, чтоб из Светлого Ирия предки смотрели, да радовались.
    Сколько раз ему говорили: бросай свое ремесло, очень уж оно опасное. Только кто у Смородины был, кто смрад ее вдохнул, кто на огонь ее глянул - того Река уже не отпустит.
    Вот Средний на ходули встал, и пошел по железу каленому. Одна беда, не знал он - чем выше, тем вонь с реки сильнее. Прошел треть пути, голова закружилась. Прошел половину, глаза заслезились, перед собой ничего не видит. Ну, а как две трети прошел, оступился и упал с моста. Повезло - за край зацепился, до воды не долетел самую чуточку. Его, конечно, быстро вытащили. Но смраду надышался, лежит на берегу, не дышит совсем и бледный, словно полотно.
    А с походом тем травница была. Не из простых - из тех, кто в несветлых местах травы издревле собирает. Вот и говорит - помочь смогу, если особый песок с той стороны принести. Только ты - это она младшему - правильный не найдешь, а мне мост не перейти. Бабка умела, но мою мать не выучила.
    Куда деваться? И вода нужна с той стороны, и песок, братьев спасти. Младший, он не шибко сильный был, зато вместе с кузнецом разные хитрости придумывал. Раскрывает свой мешок, достает самострел и стрелу к нему хитрую - за оперением кольцо у нее. Прочную леску пропустил, в холм на той стороне выстрелил. Стрела в землю ушла, подергали - крепко сидит. Потом тросик достал из тонких проволочек стальных плетеный. К леске привязал, протянул сквозь кольцо, назад вытянул, а здесь закрепил. Обычную веревку приладил и пошел в вершке над Калиновым Мостом по железному тросу. Легко управился, ему и смрад терпим был, и жар снизу в меру - на той стороне переправу доделал, за травницей вернулся. На плечи ее взял, так вместе и перешли.
    В земле мертвых разошлись, он к берегу воды набрать, а она вглубь, искать, что там ей нужно.
    Младший свое дело сделал, добычу переправил, пошел спутницу искать. Десятка три шагов прошел, видит - лежит девчонка на земле без сознания, а в горсти пыль какая-то зажата. Не любит Навь свое отдавать. Развязал тогда заплечный мешок, достал небольшой мех, свежий воздух, лесом пахнущий, в лицо ей выдул, тут девка дышать начала. Достал тыкву-долбленку, родниковой водой плеснул - тут же в себя пришла. А следом тряпицу вытащил, землей обсыпал, сложил в повязку, на лицо девушке приладил, а после довел ее до моста.
    Та мигом перебежала, к братьям бросилась. Старшего пылью с Той Стороны припорошила - тут же с ног угли сошли, и кожица розовая такая тоненькая появилась. Той же пылью Среднему в лицо с ладони дунула - чихнул, задышал и глаза открыл. Обернулась радостью поделиться, а переправа разрушена! Пеньковая веревка на каленом железе уже сгорела, железная же плавится потихоньку.
    Смотрит на тот берег, в горле ком встал, слова вымолвить не может.
    А младший прокричал - чтоб из Нави вернуться, нужны вода, воздух и земля с Яви. Я свой запас на тебя истратил, мне назад дороги теперь нет. Живите и радуйтесь, не поминайте лихом. Видит, что лекарка чуть не плачет и добавил: "Зато Огонь еще остался, с ним здесь прожить можно!" Вытащил горшочек с углями, мешок свой пустой в Смородину швырнул, да пошел не оглядываясь.
    Делать нечего, вернулись в город, принесли воды смрадной. И с этого берега, и с того. Только девка так и не смогла себя найти. Все чаще в местах недобрых ходила. Все больше с разными нечистыми разговаривала. А ночами бабкину книгу читала.
    Месяц прошел, два, узнали люди, что она веревку стальную заказала. Тут же к ней домой бросились - лекаркой она сильной была, многих выходила... а в печке уже книга догорает, и на столе записка "Не надо людям этот секрет знать. Избу через два дня сожгите". Быстро малый поход собрали. Лошадей загнали, да все равно не успели. Когда к Калинову Мосту добрались, ее увидели уже на том берегу.
    А через Реку рядом с Мостом веревка стальная натянута, по ней небольшое ведерко с водой переправлено. И записка - передайте две рубахи, полотна мерку, зерна и меду.
    Так и осталась травница с младшим на том берегу. Им разное отправляли, а они взамен воду смрадную. Потом парень кузницу поставил, стал обереги присылать на обмен. Злые обереги были, но силы величайшей. Затем мечи, топоры, ножи стал делать. Кто такое оружие своим называл, того года три, а некоторых все пять чужая сталь коснуться не могла. Но, как срок выходил, умирали. Такую цену Навье Оружие брало.
    С год прожили - колыбельку попросили, козьего молока, полотна мягкого и прочего такого. Тут глупому ясно - дите у них народилось. Ну, а как для малого все отправили, торговля разом прекратилась. Им еще товар разный слали, только взамен ничего не приходило. А потом хмарь над Рекой ненадолго рассеялась, увидели на том берегу землянку заброшенную, а на веревке железной так и не снятые товары. Куда парень с суженой делись - загадкой осталось. Может, в Навь ушли. Может, погибли и в Ирий подняться сумели, а скорее Кромка их приняла.
    Годы шли, в десятилетия складывались, разошлись миры, до Речки-Смородины не добраться стало. Воды же смрадной быстро запасы вышли, а там люди и вовсе забыли про это недоброе чудо. Только у потомков князя, из чьего города травница с младшим были, бочоночек остался. На самый крайний случай.
    И звался тот град Козельском.

    48


    Кirkland Кровавый дождь     "Рассказ" Мистика

      Обветшалая, накренившаяся церковь готова была развалиться от любого сотрясения. Похоже, правительство давно кинуло это проклятое место, не выделяя никаких средств на реконструкцию зданий и обеспечения всем необходимым для служителей и прихожан. На заднем дворике было небольшое кладбище с погнутыми железными и деревянными крестами. Могилы были вымыты до гробов долгими и сильными ливнями. Некоторые из них были полностью подтоплены. У берега плавало несколько разложившихся трупов, ненароком покинувших свой уют.
      Стекла в здании были выбиты, а в нескольких местах просто забиты досками. Все стены были в дырах от пуль, следов когтей, кислоты, и потеками застывшей крови. Над башенкой с небольшой колокольней кружились летучие мыши, а у фонаря маячили ночные бабочки, мушки и другие насекомые.
      Дверь церквушки заскрипела, и две девушки вошли во внутрь. Вид помещения был еще ужаснее, чем вид самой церкви: прямо напротив входа на кресте был распят человек, около окон валялось пара трупов фермеров, а у алтаря лежал священник с топором в голове. Кроме этого раскиданы ружья и пистолеты, прилипшие к полу из-за засохшей крови. Стулья и кресла были разломаны и уже не подлежали ремонту
      - Хорошо, что на меня де действуют церковные штучки! - с восторгом проговорила Диана и повернулась к своей собеседнице, - Рита, как ты думаешь, что здесь произошло?
      Рита медленно осмотрела помещение, прищуриваясь и закрывая нос от вони, сказала:
      - Бойня, мясорубка, все, что угодно. Но, похоже, что эти люди сначала оборонялись от чего-то, а потом по неизвестной причине, перебили себя.
      - Я тоже так думаю, но все очень странно и жутко.
      - Диана, осмотрись здесь, а я посмотрю книги священника вон на той уцелевшей полке, и, может, найду что-нибудь ценное на счет этой инфекции.
      - Хорошо, Рита...
      Вдруг, раздался рев, а за ним выстрел, потом еще несколько залпов из ружья.
      -Что это? - крикнула Диана.
      - Не что, а кто ты хотела сказать.
      Диана подбежала к окну. Из воды тащились обглоданные до костей тела людей с оружием. Они явно шли к церкви, и кажется с одной целью - покончить со всеми кто внутри. Один из них жутко орал, захлебываясь желтой жидкостью, вырывавшейся из глотки.
      - Да у нас гости! - Рита улыбчиво смотрела в окно, а потом на Диану.
      - Это точно! Пора и размяться.
      Дальше все произошло молниеносно. В один миг девушка оказалась на улице. Накинувшись на первую тварь, стоящую справа, Диана, высосав кровь, вскрыла череп одним движением руки второму мерзавцу. Остальные получили по партии дроби в голову из дробовика, который она выхватила у одной из рук. Трава залилась кровью, и вся бойня закончилась лишь глухим ударом мертвого тела о землю - это была последняя жертва, от которой через несколько секунд отслоилась правая часть туловища.
      <...>
      Комната. Тусклый свет. Стол. Тело прекрасной девушки на полу.
      - Мм...! Как...как...больно!
      - Прошу, не двигайтесь. Раны еще слишком серьезны, - голос шел из темноты.
      - К...кто вы...эм...? - Диана захотела встать, но безрезультатно.
      - Я знаю кто вы. И мне пришлось в это поверить после того, что я увидел.
      - Где я?
      - Вы в склепе, недалеко от того места, где я вас, можно сказать спас. Эти твари хорошо обработали вас, но через час полтора у вас все заживет, ведь так? Вы же, вы же вампир? Не так ли?
      - Это не имеет значение. Каждое исключение в этом мире подвергается гонению. И мне плохо от этого. Лучше бы я умерла.
      -Я так не думаю! Исключение иногда приносит пользу, пример и не нужен - вы тот пример.
      -Кто вы такой? Зачем спасли меня? И что вам нужно от меня?
      - Я Самуэл Хавкинс "хранитель" этих мест. Почему спас? В деревне уже совсем не осталось людей из-за этих мутантов и инфекции, которую, по всей ви-димости, разносят они. Мне пришлось спасти вас, иначе Морртон обречен. А появление доброго вампира, думаю, все изменит, тем более вы прекрасный боец, но немного не рассудительный. Вам стоит быть осторожней, раз уж на это пошли. От вас мне нужно только одно - дальнейшая помощь в этом районе, только вы можете справиться с адскими тварями, - из темноты вышла фигура мужчины лет 30 с приятными выражениями лица. В одной руке он держал топор, а в другой карабин. С виду он был достаточно сильный и не исключено что именно он и никто другой спас Диану.
      - А вы не скромны в выражениях. С чего вы взяли, что я добрая и пришла помогать вам. Может, я просто вышла поесть, а тут на тебе. А вдруг я обижусь и убью вас, - серая улыбка скользнула по лицу девушки.
      - Вы не сделаете этого по то той причине, что не для этого сюда и приходили.
      - Верно, вы мне не нужны, но меня волнует одно - как вы до сих пор остались живы?
      Мужчина, как будто не расслышав вопрос, сказал:
      -Похоже, я был прав, ваши раны уже почти зажили. Давайте я помогу вам встать, - сильная рука хотела, было дотронуться до девушки.
      - Стойте! - раздался крик, - Не дотрагивайтесь до меня, иначе я отрублю вам все конечности, - девушка быстро встала, и заняла боевую позицию
      - Ха-ха-ха-заливной смех окутал маленькое помещение.
      -Похоже, вы сейчас пожалеете за то, что спасли меня, - клинки были готовы снести черепушку Самуэла.
      - Вы сумасшедшая! - отпрянув назад, мужчина сменил выражение лица, - Да не заразный я! Инфекция распространяется только после укусов, а я чистый. Вот вы, скорее всего уже больны, хотя я надеюсь вампирам до лампочки всякие там болезни. Ведь так? Или я ошибся? Может мне стоит убить вас?
      -Ты тупой, наглый homo sapiens, с кем хочешь связаться. Ты знаешь сколько раз я убивала таких как ты просто, чтобы поесть.
      Диана обнажила острые как жала клыки:
      - Каждый раз, когда это происходит мне больно, а ты мерзкий человек еще насмехаешься. Когда я утолю жажду твоей теплой и сладкой кровью, ты поймешь, что исключения в этом мире приносят боль всем.
      <...>
      Старый заброшенный театр напоминал древний разрушенный замок. Сверкание молнии и раскаты громы сливались воедино с проливным дождем, делая картину загадочной и зловещей.
      - Диана, надо торопиться, смотри, как мы промокли, боже мой, что за погодка.
      - Да, пошли скорее, и зачем мы ходили сюда, зная что погода такая, - вытирая рыжие свисающие кудри девушка подняв повыше платье подбежала к ближайшему навесу от лавки.
      Гроза не утихала, а еще больше усилилась.
      - Давай переждем здесь, нет смысла идти и мокнуть дальше, - проговорила Диана.
      - Да, ладно, остался один квартал, пошли домой, сестра.
      - Хочешь идти, иди, только потом не жалуйся, почему у тебя кашель.
      - Ну и пойду, сиди здесь, может какой-нибудь бродяга научит тебя правильно жить, - фыркнув, сестра Дианы побежала домой.
      "Ну и иди, иди. Почему мы такие разные?" Диана, облокотившись о стену лавки начала смотреть, как тысячи капель с силой ударяя по крыше старого театра, превращались в струйки воды и, стекая по водосборнику, вымывали мостовую. Ей почему-то стало грустно. Она опять начала вспоминать своего жениха, который очень понравился маме, и сожалела, что его нет рядом. Диана прикрыла глаза и через минуту почувствовала, что изменившийся ветер начал сдувать бешено летящие капли с неба прямо ей в лицо. На какое-то мгновение ей показалось это приятным, но потом потеки воды охладили ее тело, которое начало подрагивать от холода.
      - Леди, простите, вам не холодно, - мужской голос оборвал думы Дианы о том, как она выйдет замуж, как она будет счастлива.
      Приоткрыв глаза, она увидела фигуру высокого человека. Он стоял в пиджаке, цилиндре и тростью с золотым наконечником и ручкой из слоновой кости. Лицо было трудно разглядеть. Было странно только одно - капли дождя, долетая до тела этого человека вдруг исчезали, поэтому он оставался сухим и казался таким простяком. Но Диана не придала этому особого значения - уже озябши от холода еq было все равно кто он такой, но подумав, приняла за фокусника. Потом решила, что это просто галлюцинации. Диана не отвечала, а только опустила голову.
      - Леди я к вам обращаюсь, вам здесь хорошо?
      Подняв голову, Диана пробормотала:
      - Холодно как в аду...
      - Да, вы бредите девушка, в аду жарко сейчас.
      - Что вам от меня надо, шли своей дорогой и идите дальше. Не люблю быть чьей-то обузой.
      - Ну почему обузой, - подумав, мужчина, почесав подбородок, спросил - чего бы вам сейчас хотелось больше всего. Он подошел к ней на несколько шагов и Диана смогла разглядеть его лицо. Мужчина оказался на редкость красавчиком, ему было лет 25 - 30, поэтому девушка немного растерялась.
      - Я хочу домой.
      - Но прежде чем вы попадете туда, ответе еще на один вопрос, вы верите в бога?
      Диане показалось все это странным. Дождь вдруг прекратился, тучи быстро рассеялись, и уже сияло солнце, запели птицы. На секунду, закрыв глаза, Диана прошептала: "Бога нет" и открыла глаза.
      Она уже лежала в теплой постели, за окном гремел гром и сверкала молния. "Какой странный сон" - подумала Диана и перевернувшись на бок снова заснула.
      <...>
      Диана потеряла сознание. Глаза оставались открытыми. Она не могла пошевелиться. Послышались чьи - то голоса, но девушка не могла разобрать их. Перед глазами промелькнули три фигуры, потом появились солдаты. Единственное что услышала она:
      - Как долго мы готовились, все шло по плану, ни единого промаха, благодарю всех, кто участвовал. Всех солдат наградить орденами, они их заслужили.
      - А что будем делать с этой сучкой.
      - С ней я сам разберусь. Появилось лицо немца в пенсне. Он наклонился над недвижимым телом, вырвал хрустальный клинок и положил в карман. Он еще раз наклонился над телом и проговорил:
      - Ты так ничего и не поняла, ты как маленькая девочка в своем мире фантазий. Прощай, возможно мы больше не увидимся, а может увидимся. Мне не хочется тебя убивать. Вдруг мне пригодится такая слуга. Потом этот немец залился смехом, обкуривая себя дымом от сигареты.
      - Бросьте ее со всеми трупами в яму, сожгите и закопайте.
      Немец опять наклонился над Дианой и прошептал:
      - Извини, я передумал надо уничтожить все улики, секретность превыше всего. Потом все затихло. Диана лежала в оцепенении и не могла пошевелиться. Появился образ Расмы, но она ничего не сказала. Промелькнула и третья личность, но ее Диана не разглядела. Двое немцев подхватили тело девушки и сбросили в яму, где уже лежало по меньшей мере две сотни трупов. Потом Диана почувствовала запах солярки, жар, комки грязи с камнями начали засыпать уши, ноздри. Дышать становилось все сложнее, но она не могла даже двинуться. Разум похоже отключился. Последние мысли ее были "вот она смерть..."
      <...>
      Поднявшись с холодного бетонного пола, девушка медленно зашагала по длинному коридору. Тишина стояла гробовая, лишь на фоне плотного воздуха раздавался писк крыс. "Что я делаю здесь. Зачем мне это надо. Справедливость. Думаю это ни к чему, что я сделаю одна. Диана, но ты уже столько сделала, твои мысли противоречат твоей позиции. Мне надо довести дело до конца"
      Коридор, наконец, закончился, Диана вышла в отсек грузовых поставок. Справа и впереди находились большие ворота. По земле проходили рельсы для тягачей. Ворота были заварены. Девушка подошла поближе, провела пальцем по сварке. Неостывшая масса сильно обожгла руку.
      - Черт, совсем недавно. К чему это, зачем такая спешка?
      Здесь был тупик. Все двери оказались намертво закрыты. Через пару мгновений раздались выстрелы, за ними последовал врыв. Стены задрожали, посыпался отвалившийся от стен и потолка бетон. Одна из воротин со скрежетом выгнулась и разорвалась посередине как кусок бумаги. От ударной волны Диана не устояла. Потоки воздуха сбили ее с ног и отнесли к противоположной стене. Ударившись сильно о стену, девушка на мгновение потеряла сознание.
      Она очнулась под завалом бетонных плит и другого мусора. Боль охватывала правый бок - одна из арматурин глубоко вонзилась в живот Дианы. Мертвая кровь сочилась и вытекала на холодный пол. Диана не могла пошевелится. Стиснутая плитами в несколько тон, у нее еще хватало сил дышать. Паники не было, нужна лишь помощь со стороны.
      Прошло 30 минут. Казалось смерть вот-вот подойдет ближе, протянет свою костлявую руку, возьмет мертвую душу и поведет в преисподнюю к сатане, что-бы отдать ее. И вот он случай - послышались крики, шум и грохот.
      - Быстрее, быстрее. Разбирайте завал. Они преследуют нас. Надо срочно выбираться от сюда. Используйте любую технику, чтобы разгрести все это. До тоннеля совсем недалеко.
      - Лейтенант, они уже близко, нет времени, кладите динамит.
      - Ты что, спятил. Мы итак поуши в дерьме, динамит окончательно разрушит проход.
      Прошло 5 минут. Огромная плита, накрывающая Диану поднялась.
      - Аааа! - прокричал водитель трактора, - здесь вампир, лейтенант, похоже мертв.
      - Если он не представляет опасности, не занимайтесь им, разгребайте проход. Черт, рядовой, шевелись,- лейтенант обернулся .
      - Неееет- хр-хл-ааааа!
      Это был последний вопль офицера. Остальные солдаты в ужасе и панике прижимались к стене и не знали куда бежать и что делать.
      Между завалами, сквозь проход ползли мерзкие твари, напоминающие чер-вей, только с человеческий рост и с острыми как бритва наконечником. Они обхватывали тело, срезали голову и задним концом своего туловища проникали в спинномозговую трубку. Тело падало и через некоторое мгновение вставало без головы, бегало вокруг других солдат сбивая одного за другим. Скрыться было некуда - толпы этих зомби уже наполнили коридор и стремились наружу, за ними в большом количестве все ползли и ползли черви.
      К этому времени рана Дианы зажила, но чувство опасности не позволяло даже пошевельнуться ей. Склизкие массы обволакивали ее тело, ползли дальше и дальше к выходу. Казалось, им не будет конца. Но все прошло быстро, как и началось. Наступила гробовая тишина, и девушка с осторожностью подняла туловище. Все помещение было залито кровью и жидкостью зеленоватого цвета. Трупы солдат лежали везде вперемешку с отрезанными головами теперь уже бегающих зомби.
      - Черт, что это было? - тайна затмила сознание Дианы но-выми размышлениями.
      <...>
      Огромная толпа зомби в замешательстве бегали внизу, кричали не своим криком, бились о стену, падали. Как толпа агрессивных шизофреников они ломились в несуществующие двери. Картина ужасающая: множество трупов, крови, частей тела и трупный омерзительный запах превращал реальность в ужас. Окровавленные стены, полчища мошкары, рычание пугало девушку. Ее представления о мире на мгновение изменилось. Настоящая большая мясорубка, которую крутит судьба.
      <...>
      Время прогнулось, как вода при падающем камне. Давление увеличилось, и что-то бесформенное упало на пылающий в огне настил. Тело вывернулось и переформировалось в обнаженную девушку. Диана вдохнула горячий, сухой воздух и почувствовала что-то родное и прекрасное. Это немного ошеломило ее. Ветер менял постоянно направление, принося с собой крики и плач мучеников. Пепел кружился и моментально сгорал. Температура под ногами постоянно изменялась. Ноги Дианы горели но не обжигались. Не чувствуя боли она направилась вперед, там где гремели раскаты грома. Это была яма дьявола. Вдали она увидела Демонита, который прошептал:
      - Следуй за мной, он ждет тебя.
      Мерзкий червь полетел между горящих факелов и раскаленных до красна скал.
      Вон Блют висел на колу прямо над ямой дьявола. Темная одинокая душа окрепла под натиском жестокости. Кто знает, сколько проживет каждый из нас в этом мире, сколько страданий предстоит еще испытать здесь и там... Судьба ограничивает нас в выборе, берет все на себя, а мы беспрекословно подчиняемся ей. Глупцы. Каждый в состоянии проконтролировать свою судьбу, оградить себя от бед и страданий, забыть про моральные и физические боли. Она всегда рядом в черном балахоне, парит, смотрит вперед, кидает отблески косы на следующую жертву - это и есть выход. Любой в состоянии встретить ее, лишь наложите руки, подумайте о черном благополучии и вступите в темный легион. Именно это отгородит человека от ада в котором ему суждено только мучаться, но можно просто искупить грех в мире тьмы.
      - Вон Блют, и по ком же плачет ад? - рассмеялась Диана, - вот мы и встретились.
      - Что ты забыла здесь, бестия? Или тебя убил Маммом?
      - Кто? Кто?
      - Сын сатаны.
      - Это мы еще выясним, и неважно как я попала сюда. Хочешь освободиться, расскажи правду.
      - Какую?
      - Кто я и что твориться на земле да и здесь, чувствую холодает и темнеет.
      - Сильнейший из миров готов к великому сражению. Армагеддон близок. Слушай меня, Ад был повержен еще 10000 лет назад, когда легион просто растерзал Сатану в клочья. Это место раньше выглядело не так, да и я тоже, пока ты не убила меня. И теперь, за невыполненную миссию мне предстоит мучаться вечно на этом колу.
      - Но как легион проник в Ад? И что он из себя представляет? Я убила тебя из своих соображений. Сам напросился. Говори.
      - Мортисс завела часы Власти и время разрушило стены ада. Эти часы представляют не что иное, как сердце Люцифера, второго сына Сатаны. Как только оно перестало биться время пошло. Остался только Маммон, который отдаст все чтобы возродить Сатану, - Вон Блюют дернулся и заскулил как собака от боли.
      - А где же Люцифер, как ад окреп.
      - Перед смертью Сатана, воскресил и очеловечил своего убитого сына и послал на землю. Лишь после событий в комплексе стало ясно, что Люцифер - это ты.
      В голове Дианы мигом пронеслись все события, которые произошли ранее.
      "О да. Наконец ты поняла, кто ты есть на самом деле, и каков твой смысл жизни и борьбы"
      - Что, преследует голос пустоты? - Вон Блют усмехнулся, но тут же закорчился от боли.
      - Что, какой бред, я же женщина и к тому же вампир. А голос я не слушаю. Иногда мне кажется, что это просто галлюцинации.
      - Это не галлюцинации поверь. С тобой всегда говорит... Ан нет, ты сама все узнаешь. Ты слышала, что седьмой реликт найти невозможно, даже Грифин отправился сюда, чтобы спросить у самого Маммона. Ха. Он тоже не знает. А знаешь, кто знает и как было заранее задумано? Ты знаешь, только еще не догадалась. Но ладно, оставь при себе. Твое прошлое, это было задумано с самого начала, ты должна была умереть еще в Луизиане, но приход Мортисс все нарушил.
      - Тогда почему Маммон сначала использовал меня, а потом пытался убить.
      - Ты глупа. Он желает власти, а возрождение Сатаны необходимо для того, чтобы отобрать его силу и стать единоличным правителем. Маммом только не знает, где достать седьмой реликт. Он воспользуется ключом в Глендоше, который хранят медианты, и станет безграничным правителем двух миров. Поэтому темный легион и выступает. У них та же цель.
      - Подожди, Вон Блют, а в Лондоне, тогда что сделали со мной?
      - Как ты уже и знаешь, это был Маммон, он сделал тебя вампиром, на более он не способен, для того, чтобы ты помогла найти ему все реликты. Эмма же лишь твоя вторая жизнь, страховка смерти.
      - Все ясно Вон Блют. Сатана, Грифин, Маммон, а их обман восстановить свои силы. Раз я Люцифер, так воспозуемся моментом. Кто еще знает об этом.
      - Я, Маммон, Мортисс и Расма.
      - А Расма как сюда попала? Какую роль она играет здесь
      - Она личный телохранитель Маммона - Молох. Маммон рассчитывает на ее помощь.
      Диана усмехнулась, подошла к колу, на котором корчился Вон Блют, прошептала:
      - Я отпущу тебя и освобожу от мук. Но больше не попадайся мне на глаза.
      - Спасибо господин, но у меня к вам вопрос, как вы собираетесь выбираться из ада.
      - Ты ключ, забыл? Отпущенный дает право любому выйти от сюда, гори в огне вечно, но не сейчас. Жди меня, скоро вернусь. Диана расхохоталась зловещим смехом и прыгнула в яму дьявола.

    49


    Кабанов Г.Н. Разбуди меня!     "Рассказ" Мистика

       Возможно, всему виной была близость к смерти.
       Меня разбудило чувство потери равновесия. Я сладко зевнула и разлепила глаза. Под босыми ногами мерцала бездна ночного города. Касаясь ледяного карниза, ступни противно зудели, а ветер так и норовил задрать ночную рубашку. Я боялась даже вдохнуть - если сместится центр тяжести, падение неизбежно. Извернувшись змеей, я нащупала перила и прижалась к прохладной перегородке.
       Сильнее страха было лишь чувство стыда: вдруг случайный прохожий увидит мою наготу? Улицы, потонувшие в ночном мраке, давно пустовали. Но должно ли это успокоить меня? Ведь я даже не могла позвать на помощь!
       Сердце со всей силы билось в груди, подталкивая к пропасти. Робко закинув ногу на перила и подтянувшись на обессиливших руках, я перевалилась на другую сторону. Где-то внизу хищная пасть ледяной бездны стрекотала голосами цикад, а ветер шипел, будто гадюка. Боясь подняться даже на высоту собственного роста, я забилась в угол лоджии и дрожала, как испуганная мышка.
       У меня есть один секрет. Только, пожалуйста, не говори моим родителям.
       Я страдаю лунатизмом. Хожу во сне.
       Помню, как еще маленькой девочкой я пробудилась, стоя посреди кухни и глядя на испуганное лицо отца. Я подумала: если это повторится, меня упрячут в больницу. Поэтому решила запирать дверь перед сном, дабы ограничить зону прогулки собственной спальней. Сия хитрость действительно помогала на протяжении многих лет... до этой жуткой ночи.
       Замок запирается с обеих сторон, поэтому родители могут беспрепятственно входить в комнату. Я надеялась, что мое сонное тело не додумается взять ключ с книжной полки. Но все это оказалось бессмысленным. Глупая девочка, не просыпаясь, пошла в другую сторону и открыла дверь на лоджию. Не смогли ее разбудить ни попытки отставить тугую щеколду, ни акробатическая вылазка за перила.
       Требовалось новое средство, более надежное. От мысли, что мама и папа будут горевать над моим бездыханным телом, хотелось плакать. Кажется, я единственная девочка, родители которой не думают о разводе. Я очень люблю их и не хочу, чтобы они беспокоились.
       Заколотить дверь на балкон? Наведет на ненужные подозрения. Лучше уж сразу замуровать все кирпичами. Нет, так не пойдет.
       Не сомкнув глаз до следующего вечера, я отважилась заказать в интернет-магазине наручники. А вдруг мама зайдет, чтобы поправить одеяло и увидит дочку, прикованную к кровати? Конечно же, она обо всем догадается и сильно расстроится.
       Чем мучиться из-за кошмарной проблемы, пусть лучше они думают, что я извращенка! С этой мыслью я купила комплект садо-мазо. Кстати, с неплохой скидкой. А потом каждый час на протяжении недели проверяла почтовый ящик - лишь бы мама не нашла извещение о приходе посылки...
       Костюм оказался на редкость удобным. Сапоги так и остались лежать в коробке под кроватью, а комбинацию из латекса я каждую ночь одевала перед сном. Приковывалась к спинке кровати, прятала ключ в тумбочку и с чистой совестью погружалась в царство Морфея.
       Погребенные под тяжестью времени, минули три месяца. Небесная твердь разверзлась в плаче, затушив изнуряющее пекло. Летние каникулы подходили к концу.
       Чувствуя прохладу и сырость, я вырвалась из пьянящих объятий забытья. Я начисто забыла свое сновидение. Впрочем, реальность оказалась куда более странной.
       Все в том же облегающем черном боди, с плеткой, заткнутой за пояс, и бесчувственными голыми ногами, я лежала на мокрой траве. В лучах солнца, восставшего из-за холмов, я тупо разглядывала наручники, свисающие с правого запястья. Противоположный браслет был открыт и крюком болтался на ветру.
       Господи, спаси меня! Это уже не прогулка во сне, а целое путешествие!
       С четырех сторон из бесконечного зеленого склона выпирали кресты, чугунные оградки и могильные камни. Похоже, я спала на одном из них. Простыми движениями пытаясь разогнать кровь в онемевших конечностях, я разглядывала фотографию с изображением девушки, прижатую к надгробию мутным плексигласом. Дата смерти подписана этим годом. Бедняжка была старше меня лишь на пару лет.
       Как могла я вырваться из оков? Почему родители не услышали грохот входной двери? Каким образом смогла доковылять я до далекого кладбища?!
       Я сорвалась на бег, задыхаясь от холода и стыда.
       Улицы еще пустовали. Лишь одинокие дворники косились на малолетнюю 'госпожу'. Щеки горели румянцем, зубы стучали, кожа покрылась мурашками.
       Входная дверь ожидаемо оказалась открыта.
       Я заперлась в ванной, скинула с измученного тела черную комбинацию. Горячей воды не было - пришлось устроить пытку ледяным душем. Затем забежала в спальню, зарылась с головой под одеяло и принялась молиться о том, чтобы мама ничего не заподозрила.
       В то утро я пропустила занятия. Днем приходил доктор, провел осмотр, выписал необходимые лекарства. Пропарив ноги и сняв с груди горчичник, я сделала вид, что уснула. А когда родители отправились к себе в комнату, вновь надела костюм из латекса, приковала руку к кровати. Ключ положила как можно дальше - так, чтобы его можно было достать лишь с помощью линейки. Это показалось самым безопасным вариантом. Конечно же, я не забыла о своем утреннем позоре. Но ничего другого мне попросту не оставалось.
       Знаешь, самый страшный сон - тот, который ты не можешь отличить от реальности.
       Вроде бы это была моя комната, озаренная сиянием звезд. Но все казалось злым и чужеродным. Отблески уличных фонарей отражались на потолке, изорванные колышущимися на ветру листьями. Их дрожащие силуэты рождали щупальца, ползущие в мою сторону. Тени не просто корчили гримасы - вместо складок одежды действительно появлялись лица.
       В глубине души росла тревога. Параноидальная уверенность, что за мутным стеклом прячется зло. Нечто безумно жуткое желает вторгнуться извне, чтобы свести с ума беззащитную девочку.
       Через секунду оно предстало во плоти.
       Сколько еще нужно увидеть кошмаров, чтобы научиться отличать их от яви?!
       Сгорбленный силуэт со шкурой, покрытой бородавками, одним взмахом прорвал сетку от насекомых. Следующим ударом размел прозрачную поверхность, создающую иллюзию защиты. Угловатые стекляшки зазвенели о пол. Монстр прыгнул внутрь. От адского грохота завибрировал матрас. Я инстинктивно бросилась наутек, и запястье чуть не вырвало из сустава. Обиженно застонав, я уставилась на наручники, приковывающие меня к кровати.
       Человекообразное существо повернуло свое подобие головы. Большие черные глаза, похожие на тараканьи, с любопытством изучали меня. Чего он хочет? Убить, изнасиловать? Сожрать живьем? Что вообще нужно инфернальному существу, забравшемуся по балконам на пятый этаж и ворвавшемуся в спальню к беззащитной девушке?!..
       Я выгнулась и словно акробатка попыталась схватить ключ от наручников, но сама же засунула его слишком далеко. Что делать? Обрушить книжную полку? Тогда я точно его не достану. Наконец, я вспомнила про линейку, но досадный промах отрезал путь к спасению. Неосторожным движением я уронила ее под тумбочку. Конец. Главное теперь - взять себя в руки и не обмочиться перед смертью... впрочем, теплая струйка уже сказала все о моей беспомощности.
       Шаг, еще один, и вот, оно уже стоит у кровати. Монстр нагнулся к мокрым ножкам и принюхался. Стыд, омерзенье и испуг заставили меня завизжать. Но, конечно же, из груди вырвался лишь тихий вздох. По законам сна тебе не разрешено звать на помощь.
       Уродливая головка со жвалами вместо рта поднялась от моего паха и уставилась своими фасетчатыми глазами. Рыдая от отчаянья, я пнула его босой ногой и почувствовала боль. Из раненной ступни заструились темные капельки. Прижавшись к спинке кровати, попыталась сломать кандалы. Надежды больше не осталось, поэтому я просто слабо подергивала обессилившей ладонью, чтобы хоть что-то делать ради эфемерного спасения.
       Уродливые лапы продавили матрас. Незваный гость наклонился к зловонному пятну и впился в него жвалами.
       Остатки разума уцепились за последнюю возможность. Левой рукой я вытащила из-за пояса плетку и занесла для удара. Скорее всего, я просто разозлю его, а через секунду буду мертва. Неожиданно явилось озарение. Я привстала и потянулась к полке, на которой лежал ключ. Слишком далеко, чтобы схватить рукой. Линейку тоже не достать. Но если использовать плетку...
       Потратив лишнюю секунду, чтобы вернуть секс-игрушку за пояс, я схватила придвинутый ей ключик и упала на колени, судорожно пытаясь вставить его в щель. Исчадье зла находилось в опасной близости. Но чтобы спастись, я должна была забыть обо всем, кроме отверстия, в который резко вогнала и повернула свою находку. Браслет открылся. Одним прыжком я перемахнула через монстра, а спустя миг уже неслась по коридору.
       Нужно предупредить маму и папу, иначе та тварь...
       Неожиданно, подобно дыму, стены растворились, уступив место мраку и звездам.
       По инерции я продолжала бежать. Пятки кололо острыми травинками. Над головой - запятнанная кратерами Луна. В ее сиянии пылали изорванные лохмотья облаков.
       Я вновь оказалась на кладбище.
       Над травой возвышались причудливые кресты и хаотично расставленные могильные камни. В темноте все выглядело иначе, но все равно угадывалось место моего вчерашнего пробуждения. Лунное свечение выжигало искры из влажных стеблей. Невидимые насекомые стрекотали в траве.
       Инфернальный холод обжег мое тело. Причиной тому был не только недавний дождь. Морозило изнутри. Сердце билось с большим трудом, стало тяжело дышать. Я обхватила себя руками, почувствовав под пальцами гусиную кожу, но это не помогало. Льдом кололо даже внутренние органы.
       Впереди возникло странное марево. Сначала оно казалось оптической иллюзией. Но яркость нарастала. Травинки вокруг невидимого источника света всколыхнулись, и морозный ветер ударил мне в лицо, причинив и без того переохлажденному организму дикую боль.
       Светящаяся, как ртутная лампочка, фигура выскользнула из темноты и опустилась на зеленый настил. Я с удивлением рассматривала изгибы ее силуэта. Передо мной стояла обнаженная девушка, исторгающая ослепляющие лучи. Она повернулась в профиль. Тьму прорезали груди с отчетливыми заострениями сосков. Тонкая талия, широкие бедра и резкий изгиб грудной клетки натолкнули на мысль: при жизни она была невероятно красива.
       Будто эхо из длинной металлической трубы, раздался женский голос:
       - Привет.
       - Я сплю? - вопросила я скорее саму себя. Но полтергейст услышал этот слабый шепот и ответил:
       - Твои глаза наполовину открыты. Ты одновременно видишь сон и явь.
       Металлическая реверберация исказила фразу настолько, что она стала похожа на какой-то иной язык. Только спустя некоторое время до меня дошел их смысл.
       Вокруг в панике носился ветер. Молнии, бьющие из светящейся фигуры, пересчитывали пики оградок и заклепки на крестах. Кажется, она сказала о том, что я одновременно сплю и бодрствую, то есть что-то вокруг меня реально, а что-то нет. Осмелев, я прошептала белому свечению:
       - Значит, это кладбище реально? Наверное, я опять пришла сюда во сне. Но ты... ты мне снишься?
       Ее ответ безоговорочно ставил в тупик:
       - Да, я снюсь тебе. А ты снишься мне. Это и называется 'жизнь'.
       Сердце забилось чаще, ощутив надвигающуюся опасность. Вытаращив глаза, я впивалась взором в черные тени под крестами. В кроны далеких деревьев, что под ударами вихря дергались в конвульсиях.
       - Ты умерла? - спросила я, наконец.
       - Нет, - ответило эхо. - Погибла девушка, на могиле которой ты вчера спала. А я рождена из ее мучений. Мы с ней - не одно и то же. Но ее последним желанием было передать послание. И ты должна исполнить волю погибшей.
       - Послание? - поинтересовалась я зачем-то. - Кому? Дьяволу? Богу?
       И с удивлением обнаружила, что провалилась во мрак. Когда через некоторое время глаза снова привыкли к лунному свету и почти начали различать слабоосвещенные надгробия, меня опять ослепил полтергейст. Белая девушка озаряла расположенные рядом могилы, прочие потопив в густой темноте.
       - Для меня он скорее был Богом, - напевало эхо. - Ты должна попросить Его не уходить из нашего мира. Иначе всему настанет конец.
       - Чему 'всему'?
       Латекс спасал от ветра, но был бесполезен против потустороннего холода. Конечности трепетали, будто под ударами тока. Силуэт красавицы сделал шаг ко мне и произнес:
       - Настанет конец абсолютно всему. Не останется ни единой вещи, ради которой стоит жить.
       Марево вновь погасло. Я протерла утомленные глаза и осознала, что с исчезновением приведения стало чуть теплей. Хотя всем организмом я продолжала ощущать ее присутствие, в полной мере поняв выражение 'замогильный холод'.
       Сзади раздался шорох. Обернувшись, я увидела горбатую фигуру, которая следовала по тропинке в мою сторону. Я вспомнила о родителях и поняла, что не знаю: в порядке ли они? Погналась ли эта тварь за мной или сначала зашла в их спальню? Если хищник преследует меня, то где он был столько времени?!
       - Кто он?! - закричала я во тьму. Холодный ветер обдувал ноги, подбираясь к интимным местам. Я чувствовала: гостья из иного мира где-то рядом, здесь. Это ее лед обжигает мою душу, пробирая до костей. И оказалась права. Неподалеку белыми отблесками запылал покосившийся крест. В метре от него светящаяся женщина сделала шаг из небытия. Я почувствовала запах озона и паленой травы.
       - Это дух кладбища, в которое ты вчера вторглась. Он защищает вход в мир мертвых. Тот, через который ты когда-то осмелилась пройти. Он не остановится, пока не закроет врата. То есть... не отрежет тебе путь в мир живых.
       - Он хочет меня убить?! - перефразировала я, и коленки затряслись от испуга. За спиной призрака черный монстр все быстрее несся к жертве, преодолев уже половину расстояния. Я панически переводила взгляд с черной кляксы, что гораздо темнее окружившего нас мрака, на белое зарево, слепящее, словно лампа дневного света.
       - Беги! - крикнул искаженный голос, и я сразу же дернулась с места. - Тебе нужно добраться до Гробницы Любви, в которой умирает Бог! Передай Ему послание!
       Я перепрыгнула надгробие. В ступни впилась трава. Поблекшие отблески на полированных камнях сообщили: потусторонний свет исчез. Но теплее не стало. Полтергейст возник далеко впереди. Ее тонкая рука указывала направо.
       - Следуй в ту сторону, найди Гробницу Любви и скажи умирающему Богу, чтобы Он не покидал наш мир! Так ты спасешь все сущее!
       Эхо затихло, свет померк. Я последовала указанию. Под ложечкой начало болеть, из легких с хрипом вырывались измученные вздохи. Все, чего хотелось - упасть на землю, всем телом прочувствовав холод мокрой травы. Свернуться калачиком и быть растерзанной. В ином мире нет боли, нет усталости. Возможно, там будет холод, но для мертвого это неважно.
       Именно от этих мыслей меня и спасла новая цель. Направление, которое дало приведение. Ледяные порывы воздуха нерушимыми стенами выстраивались на пути, но я разметала их в битве за спасение.
       - Гробница Любви, в которой умирает Бог, - повторила я одними губами, чтобы не сбить дыхание. Но вокруг не было ничего похожего. Могилы сменились пустынным лесом. Не устояв перед искушением, я обернулась и увидела тварь, несущуюся во мраке. Стражник продолжал преследование, обрывая ветви острыми лапами и разбрасывая комья земли.
       Вдруг темнота превратилась в кляксы, стекающие по мокрому листу бумаги. Лес расплылся и исчез, уступив место каменным стенам. Я вновь перенеслась в неизвестное место. Но каким образом? Ведь и кладбище, и моя спальня были реальны, однако я будто в дреме перемещалась между ними! Возможно, я забыла долгий путь, словно незначительное сновидение. Сейчас это неважно. Нужно спасаться.
       Я ворвалась в эпохальное помещение. Красоту сводов и витражей портила кирпичная кладка, выступающая из-под разбитой штукатурки. Непроглядный пыльный туман и осколки разноцветного стекла мешали движению. Высокие кресты и черепа, горгульи и титаны - неподвижные статуи целой толпой расположились под потолком и внимательно изучали гостью зрачками-дырами.
       Я никогда не видела это место, но подумала: оно вполне заслуживает названия 'Гробница Любви'.
       От растрескавшихся гравюр на потолке до разбитого пола - все кричало о запустении, возвращении к Хаосу. Будто предстоящая гибель Бога сказалось на этом зале гораздо сильнее, чем на остальном мире. И не удивительно: все должно произойти именно здесь.
       Смрадное дыхание ударило в спину. Сердце провалилось в пятки.
       - Ты не должен покидать этот мир, - произнесла я, оборачиваясь.
       Мы со стражником стояли лицом к лицу. Он остановился всего в полуметре от жертвы. Понял, что загнал ее в угол, желал поиграть. Вынуть плетку? Подобно кастету сжать браслет от наручников? Я воплотила обе идеи. Так легко я не сдамся!
       - Ты не должен покидать наш мир, - повторила я, отрабатывая послание, которое обязана была передать.
       Врата шириной в полстены и высотой почти до самого свода находились слишком далеко. Да и смогла бы я их открыть? Стоит только дернуться, и монстр разорвет меня в клочья. Я сглотнула слюну. Песенка спета. Зал переполняли безнадежность, грусть и отчаянье. Мне показалось, что вместе с умирающим Богом готова сгинуть и я.
       Электрические разряды осветили потонувший в сумерках полуразрушенный холл. Вдали запылал женский силуэт. Затем вспыхнул чуть ближе. Приведение исчезло и появилось совсем рядом. Лапами ослепленный зверь заслонил фасеточные глаза. Призрак вновь растворился и тут же засиял с другой стороны от адской твари. Во время каждого появления раздавалось по короткой фразе длинной в слово или слог. Призрак мигал все чаще, и я сорвалась с места, пока монстр был застигнут врасплох.
       - Не стой! - кричала мертвая девушка. - Беги! Я! Отвлеку! Его! До-бе-ри-сь! До! Бо-га! - последняя фраза прогремела пулеметной очередью, а стройная фигурка все чаще мерцала вокруг твари в хаотичных точках.
       Гробница Любви. Место, в котором Бог покидает мир. Или тот, кого приведение считает Богом. Неважно. Из этой гигантской мышеловки есть лишь один выход. Пусть врата слишком большие для того, чтобы их открыть - неважно! Главное: есть цель, которой нужно следовать. Это и называется 'жизнь' - тщетная погоня за мечтой. После рождения и до смерти. А уж достигнешь ли ты ее...
       Врата занимали весь обзор, уходя к потрескавшимся сводам, жутким статуям. Они были такими большими, что края створок пропадали в пыльном тумане. Я неслась быстрее ветра, но расстояние оставалось огромным. Позади мигали вспышки. Средь жужжания электрических разрядов слышался стук шагов. Стражник вновь кинулся в погоню. Но теперь я не остановлюсь на полпути. Буду бежать столько, сколько отмерит мне судьба.
       В воздухе осязаемыми облаками повисла безысходность. Пыль проникала внутрь, резала легкие, ослабляла волю. Ожидание собственной смерти читалось по корявым надписям трещин. Сделав последний рывок, я коснулась исполинской двери. Раздался дикий грохот. Врата начали разъезжаться. Из образовавшейся щели вырвался ослепительный свет.
       И я увидела тебя.
       Ты, наверное, сильно удивился, увидев меня в прихожей. Незваная гостья в латексе с полуоткрытыми веками, под которыми виднеются белки. Шатается как зомби, что-то нашептывает. Я бы на твоем месте испугалась.
       Но ты мужчина. Поэтому помог девушке, попавшей в беду.
       Нет, ты не Бог. Да и я уже проснулась.
       Я страдаю лунатизмом, поэтому, сама того не зная, постучалась к незнакомцу. Я так благодарна, что ты позволил мне войти в свою обитель, защитив от происков ночи!
       Была ли явью хотя бы малая часть из увиденного в том странном сне? Возможно, я действительно брела через кладбище. Думаю, было бы логичным предположить, что привидение и стражник мне лишь приснились. Как и исполинская Гробница Любви. Но знаешь что? Был призрак настоящим или нет, она сказала правильные слова.
       Я видела фотографию в рамке на твоем столе. Это та самая девушка, на могиле которой я спала прошлой ночью. То приведение - ты ведь был знаком с ней, правда?
       Я прочла предсмертную записку, которую ты не успел спрятать. Пожалуйста, не ври мне. Слишком много лжи я вытерпела в своих сумасшедших снах.
       Какова вероятность, что из всего города я попала именно в твою квартиру? Уж не по подсказке ли полтергейста? Во что же глупее верить: в призраков или в подобные совпадения?
       Так или иначе, я передам послание человеку, которого погибшая девушка при жизни считала Богом.
       Умоляю, не покидай этот мир. Не иди за своей возлюбленной, потому что там нет ничего, кроме холода. Что бы с ней ни произошло, она желает тебе добра.
       Нет, пожалуйста, не плачь. Или я тоже заплачу. Вот так неожиданно мы и открыли друг другу свои секреты. А теперь обними меня, мне страшно...

       29 сентября 2013 года,
       город Саратов, РФ


    50


    Калугина Л. Простишь?..     Оценка:4.32*9   "Рассказ" Мистика


    <
      

    Мир - это зеркало,

    и он возвращает каждому

    его собственное изображение.

      

    Уильям Мейкпис Теккерей

    "Ярмарка тщеславия"

      
      
       Старое трюмо с большим зеркалом, которое я помню так же давно, как саму себя, в самом начале знакомства не нравилось мне: то, что оно показывало, вызывало стойкое отвращение. Но я постепенно привыкла и возила трюмо с собой с квартиры на квартиру очень, очень долго. Говорят, стóит остерегаться старых зеркал, лучше почаще менять их на новые, но расстаться с этим - выше моих сил. В нём таится странный изъян, превратившийся с годами в достоинство: оно непостижимым образом делает отражения людей чуть красивее, чуть стройнее, чуть умиротворённее, чуть гармоничнее, чем оригиналы.
       Иногда это зеркало может сыграть и злую шутку. Однажды утром после дружеской вечеринки моя подруга увидела себя в нём удивительно хорошенькой и гордо понесла своё потрясающее изображение на работу. Через полчаса зеркало в рабочем кабинете показало ей чучело с размазанной по щекам тушью и всклокоченной шевелюрой.
       Со временем я полюбила это зеркало. Со временем я привыкла к тому, что отражение - и есть я, умница и красавица, воплощённое добросердечие.
       Но сегодня... Что-то дрогнуло там, в зазеркалье... Воздух стал густым, тягучим, и предчувствие прокатилось по телу зябкой волной. Проскочила безнадежно опоздавшая мысль: "Ох, напрасно я не рассталась с этим куском стекла!"
       Замерев, наблюдаю, как помутневшая глубина открывается и слой за слоем лопается с резким звонким хлопком, заставляя вздрагивать.
      
    Бэмс!
      
       Мне лет пять. Сижу за кухонным столом, напротив старшая сестра. Взрослая девица, в институте учится. Мы дома одни, родители - артисты, по вечерам работают. Вечер - самое ужасное время. Когда мы вдвоём, и мне никуда не спрятаться. Я её боюсь. Она меня ненавидит, я это чувствую всем телом, даже мелкими волосками на спине, которые сейчас топорщатся дыбом от озноба.
       Я младшая, долгожданная. Родители балуют, тискают, закармливают. Вот и сейчас сижу над тарелкой с остывающей жареной картошкой, ковыряю вилкой, тяну время. Есть совсем не хочется, но сестра пичкает меня с каким-то садистским остервенением. Не могу, не лезет. Она это видит и только больше распаляется. Бэмс! Моя голова дёрнулась, а щеку обожгло: "Жри!" У неё тяжёлая рука...
      
       Бэмс!
      
       Теперь мне около одиннадцати. Мы вдвоём с папой, мама нашла себе нового молодого мужа, ей не до меня. Куча долгов, денег совсем нет, выживаем. Сестра подарила свои старые сапоги. Хорошо, а то в валенках в школу ходить - все косятся и пальцем показывают. Это ничего, что сапоги изношены в хлам, в дырки набивается снег - зато они замшевые, когда-то были красивыми, и наклеенных заплаток почти не видно. Ещё мне перепало старое пальто сестры, к нему пришили цигейковый воротничок, и оно вполне годное. Чуть обремкались обшлага и карманы, но этого почти не видно. Добрая сестра, спасибо ей. Она теперь хорошо живёт, муж лётчик, большие деньги зарабатывает. На четырёхкомнатный кооператив хватило, ну и так... В достатке в общем.
      
       Бэмс!
      
       Мне шестнадцать. Мама досыта нажилась с новым мужем, теперь хочет наверстать упущенное по материнской части. Я её не простила, но подарки принимаю. Красивые итальянские сапожки отдала, мне точно по ноге, и каблучок высокий, модный. Девчонки в школе обзавидовались. Всю жизнь в каких-то опорках ходила - а тут такая обновка...
       Сестра пришла к маме, по хозяйству вызвалась помочь, перемыла всё, порядок навела, грязное перестирала - мама здорово дом запустила, не можется ей, болеет давно. Потом спросила про те сапоги. Мол, зачем тебе теперь такие, всё равно не можешь на каблуках ходить. Маме пришлось сказать, что мне отдала. Сестра устроила тарарам, хлопнула дверью и не разговаривала с мамой три года. И со мной заодно.
      
       Бэмс!
      
       Мне чуть за тридцать. Вечером - нежданный звонок, на пороге сыновья сестры, следом вваливается развесёлая компания - их друзья, подружки. Песни под гитару, хохот, танцы, новости, разговоры обо всём на свете. Мы как-то одинаково дышим с племянниками, я их не воспитываю, не читаю нотации назидательным тоном, просто пытаюсь их понять, втянуть в себя воздух мира, в котором они существуют, который лепят внутри себя. И нам хорошо.
       Уходя на рассвете, они привычно предупреждают: "Только матери не говори, что мы у тебя были". Ей невозможно объяснить, почему у меня с её мальчишками сложились отдельные отношения, куда её не очень-то пускают. Не я - сами дети...
      
       Бэмс!
      
       Мне скоро сорок. В больницу угодила, надолго, а дочь старшеклассница - с рукой в гипсе, сама себя никак не может обслуживать, и больше некому - вдвоём мы с ней живём. Сестра взяла ребёнка к себе. Приютила, спасибо. Недели через две выгнала на улицу с вещами, прямо в гипсе. "Дерзкая девочка, - говорит, - режим дня не соблюдает, норовит за стол неумытая сесть. Раздражает". А зима, декабрь, Сибирь... Спасибо подруге моей - приехала, забрала, увезла домой и жила с дочкой вместе, пока меня не выписали (дай Бог каждому таких подруг).
       Сестра приходит ко мне в больницу, мнётся у порога палаты. Я продолжаю разговаривать, смеяться с друзьями так, будто сестры здесь нет. Она тихо закрывает за собой дверь. На этот раз уже я не прощаю. Ещё три года молчания.
      
       Бэмммммммс!
      
       Я в комнате, в бабушкиной горенке. Небольшая она совсем, а народу набилось, всех сразу и не рассмотреть, и в дверях кто-то, и за дверями... Выхватываю лица по одному. Прабабушка любимая улыбается. Папа смеётся чему-то. И мама весёлая, они сегодня так дружелюбно настроены друг к другу, как на моей свадьбе, когда пели дуэтом романс про хризантемы, а я на пианино аккомпанировала... И будто забылось всё, и они не просто мои папа и мама, а люди, которые любили друг друга, и я родилась от этой любви... Ведь так грустно думать, что ты родилась случайно, по залёту или ещё как. Всем хочется думать, что от любви...
       Кто ещё здесь? Этих лиц не знаю, просто перебираю глазами, силюсь вспомнить... Все вдруг замерли и разом посмотрели на меня. А двоюродная бабушка показала на кушетку. Там лежит сестра. Она очень больна, мечется в бреду, шепчет что-то бессвязное. И все чего-то ждут. Догадываюсь: теперь от меня зависит, будет она жить или нет. А я не могу, не могу, не могу! Выдавливаю из себя хоть что-нибудь похожее на тепло и участие - нет, сухо, ни капли... А они всё смотрят. Всё ждут. Мне плохо, чувствую себя последней сволочью, но ничего, ничего! Не требуйте от меня! Хочу закричать, забиться, стряхнуть с себя всё...
       Один взгляд. Боюсь поднять навстречу глаза, но не поднять невозможно. Она. Бабушка, которую я никогда не видела. Она умерла задолго до моего рождения. Туберкулёз. У неё очень красивое лицо, необыкновенные серые глаза, многослойные, с беспокойными искорками в глубине, кожа цвета слоновой кости, чуть бледная. Вижу темнеющую венку на шее. И алый рот. Яркий, будто кровью очерченный изгиб губ. И тут я цепенею от страха: я же видела только чёрно-белые фотографии... Откуда мне знать цвет её кожи?
       Наконец, до меня доходит: все люди вокруг - мои предки, родные, которые давно мертвы.
       Только сестра жива. Ещё жива. И они спрашивают: "Нам её забрать, или ты всё-таки..."
      
       Бэмс!
      
       У сестры рак. Это лечится.
       А я всё вспоминаю кроваво-алые губы, беззвучно шепчущие: "Простишь?" ...
      
      
      
       © Лена Калугина
       15 августа 2013 г.

    51


    Карелина А.В. Спасибо, дед     "Рассказ" Мистика

      Спасибо, дед
      Умирать везде страшно. Даже в немецкой клинике с самым навороченным медицинским оборудованием, с вышколенными медсестрами и внимательными докторами.
      В сорок пять лет помереть от инфаркта - дикая несправедливость. Борис никогда не ощущал болезненных толчков в области сердца, тупое покалывание в груди списывал на одышку и лишний вес. Поэтому, когда на очередном медицинском осмотре его огорошили тем, что он перенес несколько инфарктов на ногах, пришел в шок. Глядя на молоденького доктора, мрачно хмурящего брови, Борис не поверил сказанному, переспросил, получив ответ еще одну пулю:
      - Вам жить осталось не более полугода.
      Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Бизнес бизнесом, а здоровье одно. Через неделю мужчина по договоренности оказался в старейшем медицинском центре Германии "Клинике доктора Форса" и солидный немецкий врач осторожно произнес:
      - Остался месяц, господин Новикофф, если не сделать операцию.
      
      - Ничего-ничего, поборемся, - думал Борис, - эта клиника одна из лучших, все сделают на ура, и я буду жить долго и счастливо.
      В ожидании операции на ум лезла всякая всячина. Борис, рассматривая убегающие ввысь старинные своды больницы, думал о том, что жил неправильно, много пил, ел, нервничал по пустякам, орал, захлебываясь, на подчиненных по безделице. Наверное, взрывной характер и несдержанность передались от отца, тот по любому поводу мог вспылить. Умер, правда, не от сердечного приступа, попал в аварию. От отца мысли перескочили к деду, и тот был крутого нрава, с громовым голосом. Корни! Хотя, дед не мог передать это по наследству, потому что не являлся биологическим родителем отца Бориса. Усыновил мальчика в возрасте шести лет, любил очень и его, и внука Борьку, а больше всех бабушку, которую, как верный рыцарь, ждал много лет. Про своего настоящего деда Борис знал мало, любая тема, связанная с ним, была в семье под запретом. Пропал во время войны и точка.
      По скупым рассказам бабушки помнилось, что дед был врачом, даже профессором. Он, без оглядки на свой статус, ушел на войну и работал в передвижном госпитале, скитаясь по передовым. Бабушка не оставила никаких писем и фотографий своей молодости. Единственный снимок военных лет сохранил ее сидящей на скамейке в смешном пальто, стоящего рядом, как истукана, деда, какого-то старого санитара да молодых медсестричек с длинными, словно приклеенными наискосок к телогрейкам, ремешками сумок с серыми крестами.
      - Надо было поступать в медицинский институт, а не в строительный, - думал Борис, - тогда бы я свою болезнь не проворонил.
      
      День операции выдался солнечным, звенящим от птичьих криков, пахнущим травой и приближающимся летом.
      Упорно думалось о том, что всей этой красоты Борис может больше не увидеть. Телефон отключил, боялся расстроиться сильнее, разговаривая с женой и дочкой.
      Уже слышны шаги доктора, его слова: не волнуйся, настройся на позитив, все впереди ...
      
      Очнулся Борис от звука шагов, кто-то шаркал рядом, останавливался возле него, ненадолго задерживался и снова продолжал свои круговые движения. Через какое-то время послышались другие шаги: стремительные, энергичные, твердо ступающие на пятки. Этот другой также остановился возле него.
      - Что скажете? - голос соответствовал шагам, молодой, звучный.
      - Плохо, - проскрипел его невидимый собеседник.
      - Я делал так, как вы говорили! - послышались грозовые ноты.
      - Так да не так, - выдохнул тот, чье присутствие Борис ощутил первым.
      - Послушайте, любезный! - голос уже гремел.
      - Не ори, - устало ответили ему, - я рассказал тебе обо всех своих наработках, но ты не усвоил главного, ты не понял сути процесса.
      - В хирургии, а в кардиохирургии особенно, - уже хорошо поставленным голосом, словно читая лекцию, заговорил первый собеседник, - важны три составляющие: определить характер операции, сделать операцию и устранить осложнения после операции. С первым ты худо-бедно справляешься, со вторым справляешься плохо, до третьей составляющей вообще не дотягиваешь.
      Повисло молчание.
      - Ты убил двух людей, а пересадку сердца не сделал. Кто они? Русские, евреи, поляки?
      - Какая разница, - голос молодого собеседника потух, - я пытался сам, без вас, сделать эту операцию.
      - Рано! - завопил другой, - Рано, Эмиль, рано! Не определившись в действиях, а главное к чему приведут эти действия, ты начал присоединять сердце донора по предсердиям к легочной артерии и аорте, а почему не попробовал через вены, через полые вены к правому предсердию?
      - Саму операцию скомкал, - продолжил тот же голос, - а хирург должен владеть временем, в голове у него свой циферблат, где каждое движение рассчитано.
      Разговаривающий ровно мерил шагами пространство. В это время Борис попытался открыть глаза.
      Расплывчатая пелена, как тюлевая завеса, скрывала четкие контуры. Невозможно было определить, где он находится, только два больших белых пятна выделялись на серо-зеленом фоне.
      - Халаты медицинские, - догадался Борис, - значит, я все еще в операционной.
      
      Одна из фигур сидела, а другая стояла рядом. Вот она двинулась, и произнесла с сарказмом в голосе:
      - Ты, кажется, через месяц собрался делать операцию отцу фон Диффена? Пел дифирамбы о своей будущей клинике и о себе, как о светиле? "Госпиталь Эмиля Форса"! Так вот, ничего этого не будет, - жестко закончил он.
      Второй человек дернулся и резко вскочил:
      - Молчи, старая свинья, ты ничего не понимаешь! - заорал он, - Кто ты есть? Кем бы ты был без меня? Жалким созданием, которое не подходит даже на опыты, которого хватит только на то, чтобы апробировать лекарства, и которое потом сдохнет от передозировок.
      Два пятна слились, один тряс другого за плечи, выплевывая ругательства.
      Тот, что постарше рявкнул:
      - Достаточно! Возьми себя в руки!
      Второй, словно только и ждал этой реплики, сгорбился и плюхнулся на стул.
      
      - Говорить о том кто из нас от кого зависит, бессмысленно, - после недолгой паузы снова начал старший собеседник, - я, действительно, в твоей полной власти, но и ты без меня высоко не поднимешься.
      - Послушай, - горячо продолжал он, - я знаю, что мне нет дороги, кроме той, которую я пройду вместе с тобой. Вернее, запасной выход в виде самоубийства, имеется всегда, но я не хочу прибегать к нему. Даже в этом скотском состоянии, делая опыты на людях, мне легче от мысли, что все эти действия могут принести пользу, конечно, не мне и не имени моему, нет сомнений в забвении Бориса Шмелева, мне не оправдаться перед женой и сыном, но другим, другим людям помочь можно.
      Он снова заходил по операционной.
      - Ты, Эмиль, пройдешь все стадии, чтобы стать превосходным хирургом. Для первой тебе нужно быть более внимательным, определяя диагноз и планируя операцию, для второй необходимо иметь больше опыта, поэтому ты обязан жить в прозекторской, оперируя трупы и совершенствуя механику движений, а третья стадия, до которой ты не добрался, будет полностью под моим началом - это послеоперационный период. Здесь тебе не обогнать меня, ты не способен создать то реабилитационное средство, которое улучшает работу сердечных мышц и донорского сердца. Я сам шел к разработке долго и трудно. Но с ним мы перевернем мир, сможем сделать пересадку сердца обыденной и поднимем послеоперационный уход на такую ступень, что смертельные осечки станут нулевыми.
      Второй продолжал сидеть и мрачно молчать, затем поднялся, и уже перед уходом сказал:
      - Я попрошу сестру все здесь убрать.
      
      Борис напряг зрение, хотелось разглядеть оставшегося в операционной человека. Тот, как почувствовал, резко обернулся к нему, взмахнул рукой, как бы отодвигая туманную завесу, и внимательно посмотрел в глаза. Это был санитар с бабушкиной фотографии.
      
      - Господин Новикофф, не притворяйтесь, открывайте глаза.
      Борис еле разлепил веки, спать очень хотелось. Взгляд, наконец, сфокусировался на докторе. Нет, это не санитар Борис Шмелев - это врач, который обследовал его до операции, внимательно разглядывающий грудную клетку Бориса и дающий указание стоящей рядом санитарке.
      - Доктор, вас зовут Эмиль?
      Мужчина радостно захрюкал, заулыбалась санитарка.
      - Меня зовут Роберт, а Эмилем звали основателя нашей клиники. Сейчас вместо него управляет правнук - Генрих Форс.
      Врач легонько похлопал его мягкой ладонью по кисти.
      - Поправляйтесь.
      После ухода доктора Борис медленно обвел глазами палату и уставился в окно. Рядом зашуршала медсестра, деловито готовила руку, настраивала капельницу:
      - Будем закреплять наши успехи, - мурлыкала она с милой улыбкой, - сейчас введем лекарственный раствор и начнем выздоравливать. Такие молодые мужчины, как вы, всегда быстро выздоравливают.
      - Что за раствор? - скорее для поддержки разговора с улыбчивой сестрой, чем из интереса, спросил Борис.
      - Шмелефор. Это очень хорошее средство, вы быстро пойдете на поправку. Мы приложим все силы...
      Борис больше не слушал сестру, под ее уютные хлопоты снова уставился в окно:
      - Спасибо, дед! - прошептал по-русски.
      
      

    52


    Кашин А. Под пятницу     "Рассказ" Мистика

      
      У неё голубые глаза, или серые, никогда не угадаешь, какие на этот раз. Темные, почти черные волосы, она их стрижет, но не коротко. Летом они могут превратиться в смешную косичку, или собраться в уютный такой, пушистый и трогательный клубочек на затылке. И челка. Непослушная? Какое там! Вредная, независимая, веселая, презрительная, а иногда робкая и застенчивая, смущенная и испуганная. И морщинки у глаз. Тоненькие, едва заметные, их можно разглядеть, только если смотришь сбоку. Она чуть-чуть близорука и потому прищуривается, чуть-чуть. Мы встречаемся? Да, почти каждый день, то есть почти каждое утро. Уже долго. Целую жизнь. Я знаю о ней много такого... а она обо мне знает все. Ей кажется, что мне - двадцать семь, на самом деле - давно за тридцать. А она учится на третьем курсе, значит ей - двадцать, или двадцать один. Она часто и помногу рассказывает мне о своих родителях. Честно стараюсь все запомнить, но когда приходит время прощаться, в памяти остаются только смешные детские сережки в ее ушках, их ей когда-то подарил папа.
       У неё красивое имя. Мы с ней тысячу лет на ты, и она ни разу не назвала по имени меня. И я тоже не зову. Боюсь, что-то может измениться. Глупо конечно.
       Встретились всего на несколько минут. Она вчера порезала палец, и я взял её узенькую холодную ладошку в свои руки. Там зима, наверно. Снег лежит. Я должен был догадаться, у неё совсем не загорелое лицо, и веснушки все куда-то подевались. Все, ей пора. Первая пара, а еще ехать через весь город.
       - Ты завтра придешь?
       - Конечно, приду, как же я могу не прийти?
       - Не знаю. Но в выходные-то тебя не было.
       - Я был. Ты же знаешь, что был. Просто мы разминулись.
       - А я переживала, вдруг что-то случилось. Пообещай мне, что завтра обязательно будешь!
       - Обещаю. Я всегда буду с тобой, только и ты будь! Ладно? Всё, пока. Вон, твой будильник уже звенит.
       У меня на часах еще только полшестого, я тоже встаю.
       Пусть это только сон, может быть, когда-нибудь, не знаю когда... Но этого ведь и никто не знает. Я останусь с ней. Просто не проснусь. И мне будет двадцать семь, а она к тому времени, наверно, сдаст сессию.
      
      =================================
      Последний раз. Это не предчувствие. Я точно знаю - больше её не увижу. Никогда. В голове пусто, ни единой мысли. С удивлением заметил свое отражение в зеркале, когда это я успел побриться? Без десяти. Ключи, телефон, документы. С кем-то здоровался, кажется соседи. Куда я еду? Мне же сегодня нечего делать в офисе. Заказчик с утра ждет. Развернулся по кольцу, через мост и на выезд из города. Сто пятьдесят километров туда, а вечером - обратно. Вроде как командировка. Август, четверг. На трассе плотный поток машин. Там впереди за перевалом море, теплые камешки пляжа, чей-то отпуск или каникулы, шашлыки, фрукты, разные напитки, если не за рулем. У меня - работа, и, по-прежнему, ни одной мысли, ни одной эмоции.
      - Да, доброе утро... Да получил... Схему я вам отправил, в приложениях посмотрите... Заказ уже сделали... считают, сегодня на месте уточню, может что-то изменится... незначительно, в любом случае, с вами согласуем. Часа через полтора, извините, задержался...
      Ползать с рулеткой по площадке мог бы и Руслан. Нет, конечно, ехать было нужно. Проявить уважение, поздороваться со всеми за руку. Поулыбаться, сделать комплимент Людмиле Григорьевне - финансовый директор, в таких вопросах будет поважнее генерального. А по-чесноку, четыре-пять часов в дороге - это именно то, что мне нужно, чтобы прийти в себя. Привыкнуть. Мне так казалось.
      Даже странно, строители нигде, по-крупному, не накосячили, пока... Отвечал на вопросы, что-то показывал на чертежах. Котельная слабовата. Ничего хватит. Площадку под тару забыли. С той стороны цеха? Каждый раз таскать оттуда паллеты? Вам так удобнее? Хозяин - барин. Не обедал. Забыл.
      Начало пятого.
      - Не волнуйтесь, это для итальянцев она нестандартная. Такая же наша установка третий год в Крыму работает. Проблем не будет... Давайте послезавтра ребята приедут и все разметят? Ах, да! Суббота. Тогда в понедельник, хорошо? До свидания. И мне очень приятно. Да. Передам.
      По объездной я зря поехал. Пробка. Небо уже темнеет.
      
      Никогда... Откуда мне точно знать? Я же могу ошибаться. Я ведь ошибся?
      Габаритные огни. Впереди опель, я за ним плетусь уже минут двадцать. Одна полоса, навстречу фары, фары, фары. Завтра пятница, последние летние деньки. Все едут на море. Немного, и дорога станет пошире, можно будет прибавить, обогнать вон тот длинномер...
      На повороте встречный КАМАЗ чиркнул колесом по гравию, заскрипели тормоза, прицеп начал складываться и разворачивать грузовик поперек дороги. Стоп-сигналы опеля взорвались красным. Я постарался уйти на обочину, можно даже и в кювет, черт с ней с подвеской. В туче пыли перемешанной со светом моих и чужих фар, бешено затрещала ABSка. . Я не видел того момента, когда тяжелый прицеп накренился и обрушился сверху на их машину... ГАИшники приехали быстро, пост оказался совсем рядом. Водитель и пассажир на переднем сидении погибли сразу. Когда, через полчаса приехала 'скорая', Катя была еще жива. И это были самые длинные полчаса в моей жизни...
      
      ======================================
      Стоп-сигналы опеля взорвались красным. Я успел затормозить в последний момент.
      Вот это да! Заснул за рулем. Железнодорожный переезд. Это был сон! Как в несколько секунд мог уместиться весь этот ужас?
      Откуда мне знать? Я могу ошибаться?
      
      - Да, еду, еду! Хорош сигналить!
      Впереди сидят двое, подголовники мешают рассмотреть, кажется, мужчина и женщина. На заднем сидении - никого. Если и есть кто-то, тогда лежит. Запросто может, спит, например. Не видно. Что-то туго соображаю. Можно обогнать, остановить... Извинюсь, если что.
      Сейчас, как раз, тут обгонишь.
      Туго соображаю? Да, я - идиот! Этот самый поворот будет на следующем подъеме! Так, родная, давай-ка, пониженную, педаль в пол и по обочине, а что делать. Хам? Да, хам, но не трамвайный. Трамвайный так бы не смог.
      
      ======================================
      - Спасибо вам. Вот прочтите, если все правильно, подпишите, - капитан протянул несколько листов бумаги и ручку.- Вдвоем едете?
      - Да, с женой, - водитель перевернул страницу.
      - Вы не будете против, если и супруга ваша подпишет? Вы же все видели?
      - Да, конечно.- Форма протокола, заполненная ровными аккуратными строчками совсем не медицинского почерка, перешла в руки уставшей, еще не пожилой женщины. 'ДТП с участием... по причине технической неисправности автомобиля КАМАЗ, государственный регистрационный номер... Кравцов Игорь Владимирович... 1976 года рождения... в результате чего... от множественных ранений... скончался на месте...'
      
      ======================================
      Мимо, к морю, к блаженному безделью, или к безудержному веселью ехали и ехали 'отдыхающие'. Назад - 'отдохнувшие'. Желтая машина скорой помощи подмигивала огнями, и даже разок взвыла сиреной, но с места тронуться, так пока и не смогла. Чуть поодаль, у когда-то белого, запыленного опеля, ничего не понимая, стояли родители. Девчонка выглядела совершенно невменяемой. Один раз, взглянув в её испуганные глаза, серые, или карие, в темноте не поймешь какие, врач уже не мог, вот так просто, отвернуться и захлопнуть дверь.
      - Девушка! Не волнуйтесь вы так! Я вам говорю - в любую минуту может прийти в себя. Сотрясение мозга, ключица сломана и за ребра не поручусь, но в целом... Да что ему сделается! Парню двадцать семь лет, через месяц все на нем заживет, как на собаке.

    53


    Керлис П. Для неё     "Рассказ" Мистика, Любовный роман

      Я слежу за ней давно. И я единственная, кто её видит.
      Она сидит у окна и молчит. Створки открыты, ветер легонько колышет шторы и играет её волосами - длинными, тёмными. Такими же запутанными, как мои мысли. Я прячусь за барной стойкой и смотрю на неё сквозь перевернутые бокалы. Между нами - половина зала, четыре занятых столика, усталая официантка и кадка с фикусом. Сверкают хрустальные подвески на люстре, свет льётся мне на макушку и стекает на блестящий паркет. Мир ускоряется, кружится, скачет. Лица, улыбки, чашки на подносах, пустые стулья, меню с пёстрыми картинками, прозрачные бокалы... всё сваливается в безобразную кучу. И я вижу лишь её - девушку у окна. Остальное теряется, перестаёт быть важным. Жаль, что не исчезает. Тогда мы бы оказались вдвоём - она и я... Я и она. Лера...
      Мне нравится, как звучит её имя, особенно первый слог. Хочется поймать этот звук, запереть у себя в мозгу и запустить по кругу, чтобы слушать бесконечно. Леру редко можно увидеть причесанной, обычно на её голове истинный творческий беспорядок. Волосы распущены и свободно спадают на спину, едва касаясь талии. Она часто их гладит - медленно, вдумчиво, перебирая прядь за прядью. Пожалуй, её волосы нравятся мне больше всего. Ещё Лера любит открытые окна, и всегда распахивает створки с яростным фанатизмом, будто ей не хватает свежего воздуха.
      Она умерла в первый же месяц, когда меня определили сюда, в Центр красоты и здоровья "Илирия", райский уголок для богатых дамочек, млеющих от клубных карточек с надписью "вип". Мама вцепилась в своего брата Виталика мёртвой хваткой, у бедняги просто не было выбора. Знаю, он не хотел брать меня на работу, и до сих пор мечтает избавиться. Но у него нет шансов, с обязанностями помощника администратора я справляюсь отлично. За год ни одной жалобы от клиентов. Мама верит, что жизнь налаживается. Только при этом следит за мной, постоянно названивает моему врачу и прячет острые предметы. В квартире не найдется даже ножниц, а ножи надёжно заперты в ящике на кухне. Это глупо, на работе я могу взять что угодно, в том же маникюрном кабинете достаточно забавных вещиц.
      Лера была тут задолго до меня - почётный клиент, фотомодель, практически знаменитость. Мы были ровесницами, но она в свои двадцать два года успела многого добиться. В "Илирии" к ней относились трепетно. Пылинки сдували. Она тратила уйму денег, не требовала невозможного и совсем не вредничала. После йоги заходила в наш бар, садилась за столик у окна и всматривалась вдаль. Прямо как сейчас.
      Наше незримое единение разрушается самым варварским образом - у меня в кармане звонит телефон. Картинка перед глазами рассыпается, столики оказываются на своих местах, а бокалы - передо мной. Я тянусь за трубкой и принимаю вызов, не глядя. Кроме мамы звонить некому.
      - Почему ты ещё не дома? - спрашивает она.
      - Много работы, - вру я.
      Мама пытается разузнать подробнее, сыплет вопросы привычным монотонным голосом. Хочется запустить телефон в стену и растоптать каждый из сотни кусочков, на которые он разобьётся.
      - Скоро буду, - прерываю я этот навязчивый допрос.
      - Я волнуюсь.
      - Повторяю, всё в порядке! - Я зажмуриваюсь и сжимаю свободную руку в кулак. Ногти впиваются в ладонь. Сразу становится легче.
      - Детка, возвращайся скорее, - крушит меня мамин голос.
      - Перезвони через пять минут, - вспоминаю я спасительную фразу. Нажимаю на красную кнопку и открываю глаза.
      Леры нигде не видно, окно закрыто, шторы задёрнуты. Почему она ушла? Слишком быстро... непривычно быстро... Голова пухнет, стены отдаляются. Девицы за ближним столиком громко визжат, потом смеются, будто квохчут. Их ярко-накрашенные губы кривятся и растягиваются. Омерзительное зрелище. Они совсем не такие, как Лера. Совсем не такие, как я. Мы с ней - принцессы, а принцессы мало говорят, много улыбаются и часто моргают. А ещё всё делают красиво - даже плачут.
      Я отворачиваюсь от гадких девиц и прячу телефон в карман. Ко мне приближается Виталик - большой и важный, со стопкой буклетов в толстых руках.
      - Ты ещё здесь? - удивляется он. - Отлично, разложи вот это на стенде в приёмной.
      Виталик кидает стопку мне. Едва успеваю её поймать. Она тяжелая и тянет вниз. В приёмной оказывается пусто, светло и чисто. Стоит подойти к стенду, как снова звонит мама. Принимать вызов не хочется. Я знаю, что она никогда, никогда не будет разговаривать со мной нормально, сколько бы времени не прошло. Успокаиваюсь, вдыхаю глубже. Перекладываю буклеты в одну руку, второй беру телефон и произношу по словам:
      - Хватит. Меня. Контролировать.
      - Что с тобой? - строго интересуется мама.
      - Я вернусь, как освобожусь.
      - Ты принимала сегодня свои лекарства?
      - Перестань постоянно меня об этом спрашивать!
      - Детка, не сердись. Чем ты сейчас занимаешься?
      - А ты как думаешь? Режу себя на мелкие кусочки! Крошу в винегрет! Что же ещё?
      - Думаю, ты слишком много пережила, - говорит она совершенно беспристрастно. - Давай съездим отдохнуть? Куда-нибудь на море...
      - Прекрати со мной так разговаривать! Я не сумасшедшая!
      Сбрасываю вызов и пытаюсь устоять на ногах. Тщетно. Кулер в углу булькает, потолок пузырится, рисунок на обоях рябит. Буклеты шлёпаются на пол, комкают тишину в бумажные шарики и заполняют приёмную противным шелестом. В глазах прыгает пятно - огромное, плотное, невнятного грязного оттенка. Телефон ревёт, пожирая пространство истошными воплями. Я с силой вжимаю красную кнопку и держу до тех пор, пока телефон не гаснет, а палец не начинает ныть. Цветастые пятна перестают мельтешить, и я чётко вижу перед собой страницы с красивыми картинками. Рекламные лозунги усеяны прозрачными каплями, маленькими и выпуклыми. Я смотрю на них и понимаю, что сижу на коленях и плачу. Глянцевая бумага - это хорошо. На ней ничего не расплывается, ни слёзы, ни вода, ни кровь...
      Сзади цокают каблуки, уверенно и знакомо. Я оборачиваюсь и вздрагиваю. Неужели...
      Так и есть - она. Будто живая. Почти настоящая. Рядом со мной. Близко, предельно близко. Можно протянуть руку и дотронуться...
      - Ты в порядке? - спрашивает Лера, и этот ненавистный вопрос вдруг становится самым прекрасным на свете.
      Я лишь моргаю. Раньше она со мной не говорила, никогда, даже до смерти. Хочется ответить, но слова застревают в горле. Существует поверье, что с призраками разговаривать нельзя. Не помню, почему, зато помню - нельзя, и точка. Хотя стоять спиной вроде тоже опасно. А именно оттуда она и пришла.
      - Соня, ответь, - настаивает Лера.
      Откуда ей известно моё имя? Да мало ли откуда. В конце концов, не зря я её вижу. Только я, и больше никто.
      - Не плачь, мы быстренько всё приберём. Ты меня не помнишь? Я часто тут у вас бываю, меня зовут Лера.
      "Ле-ра..." - эхом раздаётся в голове. Она нагибается и сгребает буклеты в кучу. Её волосы касаются пола, пальцы расправляют непослушные страницы. Пока мы распихиваем буклеты по кармашкам стенда, я не свожу с неё глаз. Хочется остановить время, натянуть до предела, как детскую прыгательную резинку, и держать, наслаждаясь каждым мигом. Но секунды тикают, резинка лопается и больно щёлкает по носу.
      - У тебя что-то случилось? - интересуется Лера, когда последний буклет оказывается за стеклом. - Плохой день?
      - Это лучший день в моей жизни, - серьёзно отвечаю я.
      Она смотрит на меня - долго и очень внимательно, словно пытается что-то разглядеть. Интересно, Лера знает, что мертва? Неудобно её о таком спрашивать...
      - Особенные планы на вечер? - высказывает она неверную догадку.
      - Нет, - мотаю я головой. Мысли встряхиваются, смешиваются. - Никаких планов.
      За спиной слышатся шаги. Только не сейчас... только не Виталик...
      Оборачиваюсь. Выдыхаю. Это всего лишь Юля - наша секретарша.
      - Чего ты тут возишься так долго? - строго спрашивает она.
      - Извини, - пожимаю я плечами. - Мне мама звонила.
      - Мама... - фыркает Юля. - Ты не обязана её слушать. Разве ты не чувствуешь, какой свободной можешь быть? Давно пора определиться. Мечешься туда-сюда. Раздражает!
      Стерва. Внутри всё закипает, нервы оголяются. Лера протягивает мне руку.
      - Пойдём, - шепчет она. - Пожалуйста, пойдём со мной.
      Я с готовностью хватаюсь за её ладонь. Прикосновение обжигает, сотни натянутых до предела струн лопаются - звонко и надрывно. Двери раскрываются, ночной ветер бьёт в лицо. Время ускоряется, бежит вперёд. На улице темно и прохладно, но я шагаю, наслаждаясь сбывшейся мечтой. Дома мелькают, сияние вывесок сливается в длинную светлую полосу. Все кажется ненастоящим, мелким, почти картонным.
      - Куда мы направляемся? - решаюсь я подать голос.
      - На вечеринку одну пафосную, - поясняет Лера, крепче сжимая мою ладонь. - Составишь мне компанию? Если не хочешь, отвезу тебя домой.
      - Хочу! Но я... не одета для вечеринок.
      - Не беда. Заедем ко мне, самой нужно собраться. Заодно тебе что-нибудь подберём.
      Я киваю и замолкаю. Лера ведёт меня вперёд, я множу мгновения, стараясь поймать и запомнить каждое. Остаток пути мы идём в тишине. Я и она... Она и я...
      В квартиру Леры мы проникаем, вытащив ключ из-под коврика. Я чувствую себя взломщицей, но полиция не спешит сюда вламываться. Тут красиво. Два этажа, окна чуть ли не во всю стену и восемь комнат - огромных, безлюдных, роскошно обставленных. Лера провожает меня в гардеробную, подводит к гигантскому шкафу. Из него выглядывают сотни разноцветных тряпочек, в дверь встроено зеркало в человеческий рост.
      - Тебе пойдёт красное, - заявляет она и показывает на вешалку с платьем.
      Ткань гладкая и нежная, я запутываюсь в ней, но Лера приходит на помощь. Молния застегивается на моей спине и в зеркале отражается кто-то другой, совсем не я.
      - Ну, говорила же! - подмигивает Лера и удаляется.
      Пока я рассматриваю своё отражение - своё ли? - она возвращается, вся растрёпанная и очень соблазнительная. На ней даже не платье, а символический кусочек чёрной материи, опоясанный кружевной лентой. Лера сверлит меня взглядом, хмурится и стягивает резинку с моих волос. Они рассыпаются по плечам, Лера улыбается.
      - Так лучше, - убеждённо произносит она, и время опять убегает. Минуты безжалостно тикают. Я тону в круговороте из обрывочных фраз и ярких, как вспышки, эпизодов.
      Громкая музыка, толпа людей, брызги шампанского. Приглушённый смех, помада на бокалах, гул коридора. Винтовая лестница, её ладони на перилах. Сотни эмоций и никакого страха, лишь невообразимая лёгкость. Никому нет до меня дела. Мысли выстраиваются паровозиком, круг замыкается. Наверху - ни души, и музыка гремит тише. В маленькой комнате жарко и темно, жёсткая спинка дивана давит на плечи, но Лера рядом, и остальное неважно.
      - Тебе здесь нравится? - спрашивает она, нависнув надо мной.
      - Не-а, - всхлипываю я, но на всякий случай добавляю: - Духота ужасная.
      - Главное в обморок не грохнуться.
      - Принцессы падают в обморок постоянно, - докладываю я. - С непринуждённой грацией.
      - Да уж, - мрачно отвечает Лера. - Не хотела бы я быть принцессой.
      - Почему?
      - Потому что сплошное расстройство. Ждёшь принца, а к тебе вламывается какой-нибудь водопроводчик, обожравшийся грибов.
      - Кто-кто вламывается? - переспрашиваю я в замешательстве.
      Она усмехается и начинает таять - как размытое изображение на бумаге.
      - Не уходи! - Я хватаю Леру за руку, поражаясь собственной наглости. Она покорно садится со мной и извиняется. Эти слова звучат странно и совершенно дико. Хочется заткнуть уши и петь во весь голос, только бы не слышать неуместные нотки вины в её волшебном голосе. Неужели Лера думает, что я злюсь? Она - единственное, что придает смысл моей жизни. Если я её вижу, значит, это некий знак. Значит, я всё-таки особенная. Не зря никто в целом мире меня не понимает. Все кажутся чужими.
      Я улыбаюсь и утыкаюсь носом в её плечо. Лера гладит мои волосы, точно так же, как обычно гладит свои - перебирает пряди, пропускает их между пальцев. Будто я - вовсе не я, а отрезанная часть Леры, её тень, двойник, потерянная половинка. Я замираю, стараюсь дышать ровно. Но в ней столько уверенности, столько спокойствия... И я не выдерживаю. Целую Леру в шею и обнимаю - твёрдо, решительно. Она отстраняется, зябко ёжится, будто в этой парилке можно замёрзнуть. Вся её выдержка куда-то испаряется, сменяется замешательством и удивлением в глазах. Комната кружится, музыка отскакивает от стен и роняет звуки на ковёр. Пауза затягивается, молчание царапает слух.
      Лера первой отводит взгляд и подаётся мне навстречу - плавным, нестерпимо медленным, почти робким движением. Её кожа влажная и пахнет яблоками. Всё сплетается: шёпот, пальцы, волосы, дыхание. Прикосновения и поцелуи становятся смелее, бесстыднее, захватывают личное пространство, нарушают границы. Изгиб шеи, обнажённые плечи, спина, тонкая ткань скользит вверх. Хорошо, что платье такое маленькое... оно лишнее. Наш личный танец, наполненный её изяществом и моей одержимостью. Кровь разгоняется по венам, сердце бьётся в горле. Шумные вздохи заглушают музыку. Мысли и сомнения уходят, остаётся жар, дрожь и сбившийся пульс. Лера шепчет что-то беззвучное, ласковое, неразборчивое. Мгновения вспыхивают, преграды и пределы рушатся. Наслаждением сносит всё. Мы наконец-то оказываемся вдвоём, я и она. Она и я...
      По телу разливается приятная слабость, плещется через края. Время перестаёт играть со мной, успокаивается. Его обычный темп - чёткий, размеренный, кажется странным. Вот только Леры рядом уже нет. Часы показывают восемь утра - через час мне нужно быть на работе. Едва сдерживая слёзы, я поднимаюсь с дивана и выбегаю из здания, прямо на пустую улицу. Дома шелестят, их края загибаются, как альбомные листы с неумелым чертежом. Линии текут, капают на асфальт размашистыми кляксами. Ноги вязнут в густых чернилах, идти становится невыносимо трудно.
      В "Илирии" всё предсказуемо. Яркие лампочки, пыль в столбике утреннего света. Коридор давит стеллажами. Осуждающий взгляд Виталика прожигает меня насквозь. По его злым глазам и кривой ухмылке ясно, что он недоволен.
      - Это не ваше дело, чем я занимаюсь, - говорю я с порога. - Не надо так смотреть.
      - Думаю, тебе стоит уйти, - объявляет Виталик. Слишком решительно, никаких примирительных интонаций.
      - И уйду, - с лёгкостью соглашаюсь я. - Вы мне не нужны.
      Сзади появляется Юля. Прячет руки в карманы и шипит:
      - С тобой с самого начала были одни проблемы.
      - Знаешь, что будет дальше? - Виталик шагает ко мне, я вжимаюсь в стену. - Мать упечёт тебя обратно в психушку. Навеки.
      - Не упечёт. Я сама могу о себе позаботиться.
      - Соня... - невнятно бормочет Юля. - Заканчивай придуриваться.
      В горле разрастается ком, горький и колючий. Перед глазами плывут мутные блики. Сквозь них я вижу длинный облезлый коридор, усеянный щепками.
      - Я не сумасшедшая, - повторяю я, как во сне, и щипаю себя за руку. Кожу жжет, неприятное покалывание мигом приводит в чувство. - Если больно, значит, всё по-настоящему.
      - Опаньки, - хмыкает Юля и кивает Виталику. - А я знала, знала, что этим кончится. Психопатка хренова.
      - Опять за старое, - сокрушается он. - Дело дрянь, с ней уже такое было. С катушек слетала, твердила, что только боль реальна, остальное обман и чушь. Лечили, да не долечили. И я, кретин последний, пошёл у сестры на поводу. Девочке надо социализироваться, для окружающих она не опасна, лечение прошло успешно... как же!
      В глазах темнеет. Я разворачиваюсь и бегу, но почему-то не к выходу, а на лестницу. Оборачиваюсь. Две фигуры отдаляются, сливаются, до меня доносятся их голоса - сердитые, взволованные. Ком опускается в желудок, кусает и скребётся. Почему не могло остаться, как вчера? Чтобы только я и она. Она и я...
      Лестница расплывается, рябит, покрывается чёрными пятнами. Я с трудом добираюсь до бара на втором этаже. Народа полно, но Леры у окна нет. Мир вращается и пытается улизнуть, но я крепко его держу. Сейчас не время. Надо продержаться, а потом пусть хоть рухнет мне на голову. Я представляю, как Лера открывает окно. Садится за столик напротив и начинает гладить свои волосы. Они слегка влажные, наверное, после душа, и завиваются на кончиках. Я смотрю на окно сквозь стакан и жду. Всё снова пропадает, растворяется, убегает. Сердце гремит в каждой вене, на смену решительности приходит что-то другое. Оно тянется ко мне своими скользкими лапками, переполняет изнутри, подчиняет целиком. Это неправильно... Принцессы вовсе не такие. Они милые, добрые и честные. Их все любят, потому что они прекрасно воспитаны. А меня никто не любит. Разве что Лера. И мне нужно её найти.
      В ушах звенит - громко и противно. Столики в зале плавятся, растекаются гадкими лужами. На душе становится тихо и спокойно. Кажется, что какой-то странный транс близится к завершению, и становится легче дышать.
      Я встаю и бегу прочь. Отмахиваюсь от липкой пластмассовой паутины, сбрасываю её в пропасть. Тело ломит, ощущения тягостные и непривычные. Меня знобит, ноги слушаются неохотно. Пол ледяной, а я почему-то босиком. Сзади смыкается темнота, гонится за мной, преследует. Дверь, коридор, лестница, снова коридор. На пути - кухня, череда тумбочек и столов, кипящие сковородки, куски хлеба на истерзанных досках. Обстановка серая, схематичная, будто фигурки в тетрисе. В углу возвышается подставка с ножами, похожая на огромный замок. Уняв дрожь, я подхожу ближе, обхватываю рукоять пальцами и тащу на себя. Она холодная и такая знакомая. Масло на сковороде шипит, повар косится на меня первым и гневно что-то кричит. Чужие взгляды липнут ко мне, трутся о ноги, как назойливые котята. Я шагаю назад, поворачиваюсь и натыкаюсь на дверь кладовой. Поворот ручки, щелчок, скрежет щеколды и я уже по ту сторону, далеко от всех.
      Меня словно рвёт на части, реальность теряется, смазывается. Я сажусь на кафель, крепко сжимая нож. Рука уже не дрожит. Глубоко вдыхаю, провожу лезвием от локтя к запястью. Кожу обжигает, тонкая полоса вздувается и наливается кровью. Нажимаю чуть сильнее, и красные капли ударяются об пол. Ещё раз - и становится легче, почти хорошо. Совсем не так страшно, как было. Тоненькая струйка крови, извиваясь, ползёт к порогу. Кто-то долбит в дверь, но я не отзываюсь. К нему присоединяются другие, более настойчивые. Слышны сердитые причитания и взволнованное верещание. После всё смолкает. Я жду. Минуту, две, три. И вот, наконец, раздаётся стук - мягкий, уверенный, а за ним чудесный голос:
      - Можно, я войду?
      Щёлкаю замком, ручка поворачивается. Входит Лера, прикрывает за собой дверь. Лишь сейчас я замечаю, в каком беспорядке кладовка. Коробки, банки, стопки полотенец, кровавые разводы на кафеле. Полумрак скрывает истинное положение вещей, но и без того к горлу подкатывает тошнота. Я сижу в углу, сжимая лезвие в ладони. Красные струйки сочатся между пальцев и стекают на пол.
      - Мне идёт красное, это мой цвет, - задумчиво говорю я и давлю на нож сильнее.
      - Отдай мне это, - просит Лера, без особой надежды. - Пожалуйста. Принцессы себя так не ведут.
      Я протягиваю его сразу - аккуратно, как и держала, рукоятью вперёд. Наши действия практически синхронны: Лера берёт, я отпускаю. Она тут же выталкивает нож за порог и сообщает:
      - Твоя мама скоро приедет.
      - Откуда ты знаешь? - равнодушно спрашиваю я. - Ты же умерла.
      - Соня, - вздыхает она. - Как я умерла? Из-за чего?
      Я пытаюсь вспомнить, но не могу. Странно, ведь мне казалось, что я всегда знала. В мыслях мелькает: "известная модель Валерия Савицкая...". А дальше - пусто.
      - Забыла, - признаюсь я.
      - Вспоминай. - Она открывает сумку. Достает из внутреннего кармана свернутую газету, бросает мне. Я ловлю её на лету и всматриваюсь в заголовок на главной странице. "Взрыв в клубе "Илирия" унёс жизни больше ста человек". Дата вчерашняя, но год прошлый.
      - Глупость, - возражаю я. - Получается, все умерли?
      - Не все. Кое-кому повезло, во дворе были. Однако им тоже досталось.
      Я бегло просматриваю строчки. "Утечка газа", "пожар", "объявлен траур", "известная модель Валерия Савицкая - одна из двух выживших". Вздрагиваю и отдаю ей газету - быстрым, немного нервным движением.
      - Мне душно было в тот день, - продолжает Лера, - ужасно душно. Я вышла во двор, подышать. Ты следом просочилась, я и не заметила. Встали с удачной стороны, это нас и спасло. Правда, в больнице пришлось долго валяться, а ты так в сознание и не пришла. Мать пыталась до тебя достучаться. Тщетно...
      - А Виталик, Юля и другие?
      Она отрицательно качает головой:
      - Больше никого не спасли. Только нас.
      - Но я видела, - удивляюсь я. - Весь год с ними работала, и клуб был цел.
      - От клуба развалины остались, их до сих пор делят. По факту, уже год стоят, прохожих пугают. Я приходила туда... Не знаю зачем. Дико было, что столько человек погибло, а мне дали второй шанс. За что? Потом я увидела там тебя, точнее... Не совсем тебя.
      "Давно пора определиться", - всплывают в памяти Юлины слова. Ну конечно. Я зажмуриваюсь и представляю тот вечер. В баре многолюдно: посетители шумят, официантки носятся туда-сюда, кубики льда постукивают в бокалах. Окно кто-то успел закрыть. Я заглядываю в него и вижу внизу Леру - она стоит, прислонившись к дереву. Кажется, ей дурно, и она вот-вот хлопнется в обморок. И я спешу во двор, чтобы спросить, чем помочь. Даже добегаю. А потом раздается звон - дикий, свистящий. Уши разом закладывает, земля становится ближе. Всё меркнет.
      - Я боялась к тебе подойти сначала, - кается Лера. - А вчера, в годовщину, собралась духом и...
      - Где я? - вырывается первый логичный вопрос.
      - В больнице. С утра тут жду. Я была уверена, что теперь ты вернешься. Но ты так резко вскочила, умчалась на кухню, никто среагировать не успел.
      - За пациентами следить надо, - с укором бросаю я, сама не знаю кому. Меня подташнивает, рана печёт и зудит.
      - Обошлось, я уговорила их пустить меня к тебе, а не дверь ломать. Боялись твоей реакции, плюс, у меня дар убеждать. В конце концов, я главный спонсор клиники.
      - Я обещала маме, что это больше не повторится, - шепчу я и пытаюсь стереть кровь с руки. Бесполезно, да и бурые пятна на больничной сорочке слишком заметны. Лера снимает с себя пиджак, накидывает мне на плечи, и ласково говорит:
      - Это меньшее, на что она обратит внимание. Поверь. Идём отсюда.
      Она берёт меня за руку и выводит в коридор. Он длинный, белый, и полон людей. В их глазах - тревога, любопытство и раздражение. К счастью, все быстро теряют ко мне интерес и расходятся. Лера говорит какой-то женщине в халате, что приведёт меня через пару минут. Затем подводит меня к окну, раздвигает занавески и распахивает створки. Ветер врывается в коридор, свежий воздух приводит в чувство. Тошнота отступает. Лера смотрит на меня странно, со смесью жалости и облегчения. Думаю, она больше не чувствует вину за своё везение. Я глажу её волосы и дышу - глубоко, часто, до головокружения. Мир выглядит настоящим, объёмным. Звуки и запахи оживают, прикосновения щекочут кожу, и их достаточно, чтобы понять - я очнулась. Здесь не только я и она, зато она со мной. Значит, выбор очевиден. Я остаюсь.
      Минуты проходят быстро. Лера уходит, обыденность набирает обороты. Я тону в череде событий: мамины объятия, капельницы, бесконечные анализы и разговоры с врачами, от которых хочется сбежать. Напустить тумана, спрятаться, забыться. Но всё вокруг яркое и отчётливое, как следы на застывшем бетоне. От мамы я узнаю, что Лера уехала работать во Францию. Она не звонит и отклоняет вызовы, а я жду, жду и открываю окна, надеясь призвать её хотя бы так. Увы... Жизнь течёт размеренно, неторопливо, и вскоре я оказываюсь дома. Захожу на Лерин сайт по двадцать раз на дню, подписываюсь на новости и снова жду. Время не хочет ускоряться, честно отщёлкивает секунды, складывает их в бесконечно долгие часы. Я тороплю его, но оно не слушается. И вот однажды приходит вожделенная новость - Лера вернулась.
      Два дня на телефоне, и наконец-то она берёт трубку.
      - Привет! - Её удивительный голос вырывается из аппарата, плещется в воздухе. - Как ты?
      - Меня выписали.
      - Рада за тебя.
      - Ты приедешь? - украдкой интересуюсь я.
      - Да. Навещу вас с мамой. Возможно, скоро.
      - А когда именно?
      - Как освобожусь, так сразу.
      - Я скучаю...
      В трубке повисает неловкая пауза. Молчание затягивается, становится колким, тягучим, напряжённым.
      - Соня... - смущённо говорит Лера, и этот тон мне совершенно не нравится. - Вряд ли я могу сделать для тебя... ещё что-нибудь.
      Я пытаюсь ответить, но все слова забываются, стираются из памяти, на смену им приходит смятение и щемящая боль. Из телефона льются гудки - резкие, писклявые. Голова пухнет, обида душит и въедается в мысли.
      Это легко, если ни о чем не думать. Три шага, немного смелости. Я запираюсь в комнате, открываю шкафчик. Внутри - куча дурацкой косметики, но я быстро нахожу заветную баночку, привет из далёкого прошлого. Две ложки на стакан воды, и готово. Забавно... Мама до сих пор фанатично прячет от меня всё, что представляет опасность, и понятия не имеет, какая дрянь хранится у нас в шкафу.
      Комната вращается, стены отдаляются. Дверь манит, блестит ручкой, заигрывает. Я подхожу к ней, замираю. Открываю её осторожно, почти с трепетом, и выхожу в залитый светом коридор. Лампочки на потолке мигают, щёлкают вспышки фотоаппаратов. Небо пасмурное, и в надраенных стёклах нет моего отражения.
      Жить в искусственном мире просто, хотя бы потому, что в любой момент можно скомкать картинку и нарисовать другую. Вот только поверить в неё уже не получится, как ни старайся. Всё кажется пустым и ничтожным.
      Я больше не прячусь. Сижу за столиком у окна, рядом с Лерой, и молчу. В каком-то смысле мы оказались вдвоём - она и я... Она единственная, кто меня видит.

    54


    Кирина А. Про апельсины     Оценка:5.00*3   "Рассказ" Мистика, Хоррор


    Про апельсины
      
      
       Часы на городской площади, что находилась где-то позади, разразились оглушительный боем. Мрачные звуки разливались в плотной холодной тьме осеннего городка. Они наполняли душу страхом.
       Нога, облаченная в мягкий полусапожек, разверзла спокойную гладь лужи и с оглушительным плеском достигла земли. Звук пронесся по пустынным улочкам города и вспугнул ворону на ближайшем дереве. Птица черной тенью взметнулась в небо. Надя испуганно передернула плечами - рваное карканье, казалось, призывает беду.
       Холод пробирался сквозь тонкое шерстяное пальтишко и заставлял дрожать. Нет, это не страх!
       Глаза беспокойно рыскали по сторонам и впереди в поисках опасности. Уши ловили каждый шорох, что так щедро посылала темная короткая аллея. Деревья тревожно шумели под нещадными порывами ветра. Обедневшие кроны теряли желтые листки. Они с тихим шепотом парили над землей. И когда один из них нагло приземлился на плечо молодой испуганной женщины, она с тихим всхлипом оглянулась - нет ли кого за спиной? Но улица была пуста.
       Надя быстро развернулась и поспешила дальше. Каблучки нервно отмеряли асфальт.
       Впереди коротко вспыхнули лампы высоких потрепанных временем и людьми фонарей. Неровный свет замигал. Три лампочки бессильно погасли. Лишь одна разродилась холодным белым светом. Еще немного и ноги вынесут в спасительное облако, что разрывает беспросветный мрак ночи.
       Шорох шагов за спиной привлек внимание женщины. Она резко обернулась и замерла, как испуганная лань. Напряженный взгляд шарил по серым теням, в которых угадывались деревья, кусты и отдаленная улица за ними. Черные ветви шевелились, как живые, но в остальном город оказался неподвижным. Показалось!
       Надя, ускорив шаг, продолжила путь.
       Помнится, ходили слухи, что пять лет назад на этом самом месте был убит молодой мужчина. Девчонки с работы говорили, что ему отрезали голову... Фу, жуть! Надя поежилась. Чтобы отвлечься, женщина начала вспоминать тот яркий летний день, который свел ее с будущим мужем. Как давно это было!
       Каблучок провалился в мелкую ямку, хитро притаившуюся в особо черной тени. Надя потеряла равновесие и едва не упала.
       Если верить тем слухам, парень был убит где-то здесь, в сотне метров от аллеи, которую она только что покинула. Говорят, что вся земля под четвертым фонарем справа сплошь покрывала его кровь...
       - Ерунда! - Ее тихий голос не дал страху разрастись в полноценную панику. - Никого здесь нет...
       Где-то далеко за спиной оглушительно захлопнулась тяжелая металлическая дверь. Надя вздрогнула и быстро оглянулась. Маленькая четвероногая тень собаки уверенно пересекла дорогу. И все! Больше ни одной живой души. Всего лишь расшатанные за долгий рабочий день нервы. До дома осталось совсем ничего. Затем - горячая ванна, душистый чай и теплая постель. А много ли для счастья надо?! Такие мысли разогнали тревогу, но ненадолго.
       Надя миновала облако света единственного работающего фонаря. Он оказался третьим справа. Вот и четвертый. А под ним...
       Черная тень пожрала землю под столбом и распахнула свои рваные крылья над асфальтом. Казалось, пятно увеличивается, хищно подбирается ногам женщины. Спасение там - сзади, у нелепого пятна света. Надо только отступить...
       - Ерунда, - повторила Надя и храбро присмотрелась к луже крови, на поверку оказавшейся тенью дерева. Женщина двинулась вперед, но на всякий случай обогнула мистический пятачок.
       Нечего бояться. Вот уже и родная многоэтажка показалась. Кое-где горят окна, два - на первом этаже. Сосед по площадке, дядя Миша, бросил тлеющий окурок на землю, сунул домофону ключ и растворился в мрачном зеве подъезда. "Негодяй! Снова не затушил," - в сердцах вознегодовала Надя. Страх вылился в раздражение.
       Успокоившаяся женщина сбавила шаг и расслабилась. Теперь темная улица и холодная ночь теперь не казались такими злобно-неприветливыми. Пелена ужаса спала, поэтому ровные быстрые шаги за спиной были замечены не сразу.
       Женщина обернулась на шум. Сгорбленный силуэт человека пробирался по аллее. Капюшон молодежной куртки скрывал пол лица. Руки оттопыривали карманы брюк. Гопник! Надо идти быстрее.
       Каблучки Надиных полусапожек с красивой вышивкой по краю глухо зацокали по устланному грязью и павшими листьями тротуару. Шаги за спиной ускорились. До спасительного дома ближе, чем до подозрительной личности, но надо торопиться. Женщина запустила руку в сумку в поисках ключей, чтобы потом не тратить драгоценные секунду возле двери. Косметичка, расческа, записная книжка... Связка все никак не находилась.
       Надя на ходу бросила быстрый взгляд через плечо. Гопник уже прошел единственный круг света на улице и быстро подбирался к ней. В его намерениях сомневаться не приходилось. Здесь дорога от основного потока сворачивала в ее дому. Основная часть пешеходов шла прямо, по направлению к центру города с его пышными витринами, уютными кафе и огромными торговыми центрами. Но преследователь свернул!
       Похолодевшие пальцы, наконец-то, зацепили гладкий камень брелока и вытащили на призрачный лунный свет ключи. Надя не стала тратить время на застегивание сумки. Она сорвалась в бег. Гопник тоже. Его сильные ноги сокращали расстояние. Надю захлестнула паника. Она бежала, не разбирая дороги, мимо детской площадки и сквозь редкий кустарник. Между ней и спасительной дверью оставалась тонкая полоса тротуара, когда нога неудачно ступила на бордюр. Женщина покачнулась и выронила ключи - ее спасение и надежду...
       Учащенное дыхание взрослого мужчины стремительно приближалось. Парень уже миновал качели. Доска сиденья и столбы были покрашены месяц назад, когда собирался субботник. Правда, явилось от силы десять человек...
       Надя упала на колени. Ладони с растопыренными пальцами шлепали по мокрому асфальту. Связка должна быть где-то здесь! Глухой звук падения мелкой тяжелой вещи шел именно отсюда! Женщина отчаянно шарила руками в грязи, а преследователь упорно подбирался ней.
       Послышалась неясная злая ругань - видимо, чужак встретился с низким краем песочницы. Шаги на мгновение, которое показалось вечностью, остановились.
       Ключи! Надя победно вскочила с колен и рванула вперед. Непослушные пальцы ткнули в домофон маленький круглый ключ. Дверь противно запищала и впустила женщину.
       Надя, забыв обо всем на свете, замерла. Место неприветливого, мрачного подъезда, как по волшебству, занял удивительной красоты сад. Обшарпанный кафель пола скрылся под землей и слоем красно-желтых хрустящих листьев. Кривые, основательные корни деревьев волнами уходили куда-то в подвал. Их богатые кроны и сильные ветви стремились к далекому голубому небу. Сквозь них пробивались солнечные лучи. Они ласковым теплом окутывали тело и душу.
       Нежные птицы что-то переливчато щебетали о своих маленьких заботах. Их голоса изящно переплетались и образовывали стройный хор волшебного сада.
       "Я в раю?" - Удивленно спросила себя Надя.
       Что-то рвануло руку, сжимавшую круглую ручку спасительной двери. Женщина обернулась. Страх вернулся, а вместе с ним и отчаяние.
       Гопник пересек границу сада. Блеклый солнечный свет коснулся его безумных глаз, высветил его жестокую, кровожадную улыбку и ужасный черный синяк, опоясывающий шею. Хотя нет, если присмотреться... это открытая рана. Слишком глубокая, чтобы выжить...
       Дикая паника накрыла с головой. Женщина беспомощной куклой застыла на месте. Способность бежать и обороняться, способность мыслить и даже способность дышать - все исчезло в темных волнах отчаяния.
       Волшебный сад, как мираж, поблек. Сквозь него проступили грязно-белые изрисованные стены, местами побитая плитка пола, неокрашенный каркас железной двери...
       Оглушительный грохот захлопнувшейся махины сотряс стены подъезда и вызвал недовольный ропот Марины Васильевны, ворчливой пенсионерки с первого этажа. Вот путь к спасению! Кричать!
       Надя набрала в легкие воздуха, но маленькая серебряная молния оказалась быстрее. Она мелькнула перед глазами и с жадным чавкающим звуком вонзилось в грудь. Набранный воздух с шипящим звуком прорвался сквозь раскрытые челюсти. Рот заволок противный металлический вкус. Горячая жидкость вязкой липучкой окутала горло, мешая дышать.
       Угасающее сознание уловило шипящие от сдерживаемой злости слова:
       - Ты умрешь, как умер я...
       Рука с заостренным, как кинжал, столовым ножом медленно поднялась над головой.
       - Я не хочу умирать, - громкие, оглушающие слова вырвались бессвязными хрипами и повисли на губах красными пузырями.
       Мысль позвать кого-нибудь из соседей на помощь смертельно запоздала - серебряная молния упала, целясь в беззащитное горло.
       Щелкнул тугой замок открываемой двери.
       Парень испуганно вздрогнул. Нож изменил направление и с замораживающим душу скрежетом поцарапал гладкую ступеньку. Смерть решила подождать еще немного.
       - Ну, кто там шумит посреди ночи! - Скрипучий, недовольный голос Марины Васильевны и тяжелые шаркающие шаги ворвались в узкое пространство между Надей и ее убийцей.
       Преследователь исчез из поля зрения. Его торопливые шаги легким призраком прошуршали до выхода.
       - Божечки мой! - Испуганно пропела старая соседка. Деревянная, отполированная трость, с которой она не расставалась ни днем, ни ночью, звонко упала на пол.
       "Снова будет ругаться," - последняя унылая мысль гаснущего разума, но старые тапочки прошмыгали внутрь квартиры. Затем - что же было затем? -, кажется, она вызвала скорую - не вспомнить...
      
       - Наденька, я вот тебе апельсинчиков принесла, - елейно-заботливая манера речи старушки теперь не раздражала. Молодая женщина была благодарна этой милой пенсионерке за свое спасение. И, все же, апельсины она принесла зря - для них еще слишком рано.
      
      

    (с) Александра Кирина


    55


    Клеандрова И.А. Маска Психеи     Оценка:7.62*5   "Рассказ" Проза, Мистика, Сказки


      
      
      

    МАСКА ПСИХЕИ

      
      
      
       Кажется, зеркало было здесь всегда. Огромное, потускневшее, в тяжелой, растрескавшейся от времени раме. Грациозно изогнувшиеся кошки темного дерева с круглыми золотыми глазами, похожими на цветы; крупные цветы с резными лепестками, инкрустированными бронзой и маслянисто поблескивающим кошачьим глазом. Иллина старалась не касаться их без нужды, даже пыль протирала изредка и торопливо, втайне готовая отдернуть руку и отскочить, если мясистый венчик вдруг потянется к пальцам, а заскучавшая кошка зашипит и выпустит когти. Конечно, своенравные обитатели рамы не забывали о старинной договоренности; конечно, они не могли - да и не хотели - всерьез ей навредить... но все же, все же... От такого стоит держаться подальше. Даже если терять тебе, по сути, уже нечего.
       Темная, выстуженная сумерками поверхность притягивала взгляд. Она походила на стоячую воду - мутную, холодную, неприветливую, давным-давно позабывшую о солнечном свете и шаловливом касании ветра. Взволновать этот омут мог только дождь - стекающие по стеклу кровь или слезы, а еще - рвущееся с той стороны неназываемое. Зеркало ревностно оберегало свои секреты и, как могло, сдерживало таящихся за гранью чудовищ, но иногда их голод был слишком силен. И вот тогда в дело вступала Иллина, недреманный хранитель границы. Хозяйка зеркала - и его пожизненная раба.
       Она давно смирилась со своей участью и даже начала находить в ней извращенное, болезненное удовольствие. Но в глубине души понимала: служение не закончится с ее смертью. Оно будет длиться, пока стоит мир - а, может, и много дольше, потому что все сущее - не более, чем тени и отражения, скользящие по ледяному, слегка тронутому тлением стеклу.
       Старинная амальгама пестрела пятнами. Если долго всматриваться в их узор, можно различить штрихи, складывающиеся в угловатые буквы - буквы, чуждые любому человеческому языку, но смутно знакомые. Что-то внутри узнавало их очертания, отзываясь дрожью на вскользь брошенный взгляд, и упорно пыталось сложить в слово... Иллина предпочитала не задумываться, что бывает со счастливчиками, верно прочитавшими послание, а слово она знала и так.
       Вечность.
       Вечность, полная холода и ожидания.
       Это знание открылось ей в детстве, когда зеркало избрало ее своим стражем. Оно стало ее сутью, смыслом ее жизни. Она не смогла бы его забыть, даже если бы очень захотела. А она пока не хотела, и вряд ли когда захочет. Кроме боли и холода, зеркало предлагало ей такие дары, в сравнении с которыми меркли все мыслимые удовольствия, а привычные людям развлечения казались ничего не значащими глупостями.
       Поработив, зеркало подарило ей свободу. Свободу быть не собой, а кем-то другим, и не только здесь, а где душа пожелает.
       Точнее, не совсем душа, а то, что от нее оставило зеркало. Цена бесконечной свободы иногда оказывается слишком высока.
       Но у нее все равно не было выбора. У нее с самого начала не было выбора...
      
      
      

    * * *

      
      
       - Мы идем к бабушке Иве? - недоверчиво переспросила шестилетняя Иллина, подпрыгивая от нетерпения и дергая мать за рукав. - Ведь правда?
       - Правда, - улыбнулась молодая женщина, с нежностью глядя на ребенка. - Сама она заглянет не скоро, а мне нужно срочно с ней переговорить. Будь умницей и не шали, хорошо?
       - Хорошо, - серьезно согласилась девочка. - Я не буду шалить. А почему бабушка Ива не приглашает нас в гости? Она нас не любит?
       Наивность ребенка била точно в цель. Женщина и сама задавалась этим вопросом - не первый год, и даже не первый десяток лет. Только ее претензии к Ивонн звучали совсем по-другому: почему, ну почему ты никак не порвешь эти сдержанно-формальные, тяготящие всех отношения? Почему забегаешь в гости с корзинкой домашней выпечки, воркуешь с девочкой, изображаешь из себя примерную мать? Без тебя нам было бы проще, потому что даже когда ты рядом - ты не с нами. Улыбаешься невпопад, напряженно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Замолкаешь на середине фразы. А временами из твоих глаз смотрит такое, что хочется убежать на край света - и никогда больше не видеться... Ты чудовище, Ивонн. Ты самое настоящее чудовище - но, к сожалению, только на три четверти. И тебе все еще требуется человеческое тепло - или хотя бы его иллюзия...
       - Ну что ты такое говоришь, Лина. Конечно же, бабушка нас любит. Просто она уже старенькая, ей тяжело готовить и убирать дом, чтобы принимать гостей у себя. Вдобавок ты слишком громко смеешься и много разговариваешь, у бабушки от тебя наверняка болит голова... Она даже у меня болит, когда ты целый день носишься вокруг и кричишь. Тогда я сержусь и прошу вести себя смирно - но это же не значит, что я тебя не люблю, правда?
       Девочка подумала и важно кивнула, соглашаясь с доводами. Женщина потрепала ее по соломенной макушке и прикусила губу, чтобы не расплакаться.
      
      
       Нужный дом Иллина узнала первой. И что с того, что она никогда его раньше не видела? Бабушка Ива могла жить только здесь: в аккуратном одноэтажном особнячке, облицованном деревянными панелями, а по карнизу любовно украшенном резными фигурками животных, одно другого чуднее. Кого тут только не было: зубастые птицы с чешуей, как у змеи, крылатые рыбы, львы с птичьими головами, вставшие на задние ноги олени, из рогов которых прорастали стебли невиданных цветов... Над крышей поскрипывал флюгер в форме петуха, черепица отливала солнцем и медью, на крыльце, увитом пожухшим от заморозка виноградом, лениво умывалась крупная черно-шоколадная кошка с золотыми глазами.
       - Киса! - восторженно ахнула Иллина и кинулась к крыльцу. Кошка искоса взглянула на девочку, зевнула во всю пасть, показав преострые клыки и нежно-розовый язык, и юркнула в неприметный лаз. Мать, нагнавшая дочку уже около двери, подняла тяжелое медное кольцо, служившее здесь чем-то вроде звонка, и со злостью стукнула им по щеколде - раз, другой, третий...
       Ударить в четвертый раз она не успела. Дверь распахнулась, на пороге стояла хозяйка, вытирающая руки о ситцевый фартук.
       - Ирэн. Иллиночка. Добрый день, мои дорогие! - ласково улыбнулась она незваным гостьям. Голос остался холоден. - Какой сюрприз. Вспоминала вас утром, думала попозже заглянуть на чашечку чая.
       - Мы тоже соскучились, - с нажимом произнесла женщина.
       "Нам нужно срочно поговорить!" - вот что оно означало на самом деле. Это поняла бы даже маленькая Лина, не будь она так занята: она во все глаза разглядывала темный коридор, надеясь увидеть кошку.
       - Раздевайтесь, а я к плите. Не то пироги сгорят, - торопливо бросила хозяйка, с подозрением принюхиваясь к разносящемуся по дому аромату выпечки. - Вешалка и тапочки у порога, руки помоете прямо на кухне.
       Пахло просто божественно. Иллина шумно втянула воздух, облизнулась и без всяких понуканий стянула шерстяные перчатки и куртку. Подала одежду матери: крючки висели слишком высоко, даже подпрыгнув, она бы не дотянулась. Вытащила из сумки любимую куклу Лиз, сунула ноги в тапки - уютные, теплые, с вышитыми по верху цветами и птицами, но размера на четыре больше, чем нужно, и отправилась на поиски сладкого. Женщина тенью метнулась вслед - даже не одернув сбившейся на сторону юбки, не обновив макияж и прическу - ненавязчиво направляя шаги дочери и не давая ей отвлекаться на соблазнительно приоткрытые дверцы и расставленные по полкам безделушки.
       Когда они добрались до кухни, Ивонн уже вынимала из духовки умопомрачительно пахнущий противень. Женщина мазнула взглядом по стройной, совсем девичьей фигуре и все еще красивому лицу, отчаянно завидуя: сама она сильно располнела после родов, и у нее никак не получалось сбросить лишнее. Вздохнув, усадила дочку на колени, дожидаясь, пока мать переложит на блюдо исходящую паром сдобу: каким важным бы не было дело, Ивонн и слушать не станет, пока не закончит.
       Наконец, вся выпечка была снята и торжественно водружена на стол. Иллина тут же цапнула самый поджаристый пирожок, перекинула с ладони на ладонь, чтобы немного остудить, впилась зубами в хрустящую корочку и разочарованно сморщилась: он оказался не со сладкой начинкой, а с рыбой.
       - Торопыжка, - мягко пожурила ее мать. - Дождалась бы, пока бабушка показала, что с чем. Давай сюда, я доем, а себе возьми другой.
       - Мау, - негодующе возразили с пола, громко урча и обметая подол юбки роскошным черным хвостом. Кошка учуяла запах рыбы и пришла посмотреть, не дадут ли и ей кусочек.
       - Иллиночка, ты не покормишь Китти? - ласково, но настойчиво предложила Ивонн. - Я сейчас найду тебе другой пирожок, с яблоком, а этот отдай кошке. Вот блюдце, покрошишь ей, чтобы остывало. А нам с мамой нужно поговорить.
       - Хорошо, бабушка! - счастливо рассмеялась девочка, довольная до невозможности. Поерзав, сползла с материнских колен, заткнула куклу за пояс платья, чтобы освободить руки, схватила тарелку и пирожки и потащила все к дверям. Ей жутко не нравилось, когда мама и бабушка кричат друг на друга, в такие моменты она предпочитала держаться подальше от обеих. Кошка увязалась за девочкой, важно вышагивая и возбужденно пуша хвост: все это время она не спускала глаз с лакомства и верно сообразила, что сейчас ее будут кормить.
       Найдя укромный уголок между стеной и холодильником, Иллина плюхнулась прямо на пол, разломала кошкин пирог на блюдце и, не торопясь, принялась за свой. Кошка подошла, принюхалась и с несчастным видом уселась рядом: куски вышли большими и еще не успели остыть, а такое она есть не могла.
       - Прости, Китти! - покаянно шепнула ей девочка, сообразив, что дала маху. - Сейчас я тебя покормлю.
       Она по-быстрому запихнула в рот остатки сдобы, отряхнула платье от крошек и положила на ладонь кусочек рыбного фарша. Размяла, подула. Придирчиво потрогала кончиком пальца - не горячо ли? И протянула угощение кошке.
       Китти щекотнула ладонь длинными усами, чуть-чуть попробовала и смахнула все разом, благодарно лизнув пальцы шершавым языком. Иллина улыбнулась и предложила ей новую порцию, а потом - еще одну.
       Мало-помалу начинка закончилась. Кошка поворошила лапой оставшееся на блюдце тесто - заманчиво пахнущее рыбой, но, к сожалению, совершенно несъедобное - разочарованно вздохнула и ушла в коридор.
       - Киса! - возмущенно пискнула девочка, рассчитывавшая как следует ее потискать. - Китти, вернись! Давай поиграем!
       И метнулась вслед за кошкой.
      
      
       В коридоре было ужас как темно, особенно по контрасту с залитой светом кухней. Потолок, стены, углы, проемы, повороты - все выглядело зыбким и расплывчатым, как будто помещение менялось, пока на него не смотрят. Иллина вытащила перепуганную Лиз из-за пояса, покосилась на клубящиеся по углам тени и растерянно уставилась на ряд совершенно одинаковых дверей: за которой из них может скрываться беглянка?
       Дернула ближайшую ручку. Заперто! На цыпочках подобралась к следующей: темно-синие шторы в пол, заставленные книгами стеллажи и запах старой бумаги, от которого немедленно захотелось чихнуть. Зажала свербящий нос пальцами и аккуратно прикрыла дверь, благоразумно решив поискать кошку где-нибудь еще.
       Дверь, упрятанная за платяным шкафом...
       Засов с массивным замком...
       Абсолютно пустая комната - ни занавесок, ни мебели, только пыльное окно во всю стену...
       Иллина азартно огляделась: поиски не на шутку ее раззадорили, она обожала играть в прятки - а больше всего на свете любила водить. Из упрямства проверила две следующие комнаты, уже понимая, что кошки там нет. Зато возле третьей ей почудился подозрительный шорох и взмах пушистого хвоста.
       Тяжелая полированная дверь была не заперта, просто прикрыта - это было хорошим знаком. Девочка осторожно просунула голову в щель и огляделась: кровать, застеленная темным меховым покрывалом, золотисто-карамельные обои, ковер цвета топленого молока и кусок резной бронзовой рамы. Бабушкина спальня! Атласные шоколадно-лиловые шторы были плотно задернуты, но в комнате горел ночник, бросающий причудливые блики на стены и мебель. На полу под ночником сидела черная кошка и умывалась; свет падал отвесно вниз, и от двери казалось, что у Китти нет тени.
       - Киса! - торжествующе рассмеялась девочка и шагнула в комнату, предусмотрительно захлопнув за собой дверь.
       - Миу, - грустно отозвалась кошка. То ли пытаясь смириться с тем, что ее ждет, то ли заранее прося прощения.
      
      
       До Китти Иллина не дошла. Как только она свернула за угол, на ее пути встретилось зеркало - огромное овальное зеркало в массивной медной раме, украшенной цветами и кошками.
       По комнате гулял сквозняк. Блики дробились на хрустальных подвесках ночника, заставляя резьбу шевелиться. Поблескивающее в свете лампы стекло было скользким и темным, как затканная корочкой первого льда полынья: ступишь, и не заметишь, как ухнешь по самую шею. Девочка заглянула в него - и пропала: вместо привычного до последней родинки отражения ее встретила бездна, полная смутных теней и холода.
       В зеркале клубился туман. Что-то грузно шевелилось у самого края рамы, в сияющей льдом глубине угадывались угли зрачков и смазанные мраком контуры. Иллина уже не чувствовала ни бьющего в глаза света, ни ног, увязших в мягком ворсе ковра, ни намертво сжатой в ладони куклы: она тонула в хрустальном омуте, опускаясь все глубже и глубже, и конца ее падению не было. Кошка неодобрительно покосилась на выгнувшуюся чашей поверхность, из которой торчали полупрозрачные иглы и щупальца, на прильнувшую к стеклу девочку - мутные глаза без проблеска мысли, до синевы бледная кожа - и, зашипев, прыгнула.
       Зеркало окропила кровь, брызнувшая из расцарапанной шеи. Иллина дернулась, выныривая из липких объятий кошмара, и закричала: из зазеркалья смотрела надменная азиатка, похожая на повзрослевшую Лиз, а в руках у незнакомки была кукла, изображающая ее саму.
      
      
       Сбежавшиеся на шум женщины безнадежно опоздали. Слизнув теплые капли, зеркало разгладилось, а девочка уже не плакала - просто сидела на полу, судорожно прижимая к себе куклу и кошку, и время от времени всхлипывала. Лиз потерянно молчала, а перенервничавшая Китти мурлыкала, как заведенная, старательно вылизывая расцарапанную шею и мокрые от слез щеки.
       Мать заполошно охнула, обнимая всех троих разом. Ивонн в сердцах выдала цветистую фразу, из которой Иллина поняла одни междометия, и продолжила уже спокойнее:
       - Ирэн, я же просила никогда не приводить ребенка. Впрочем, чего уж теперь... Попрощайся с мамой, моя девочка - ты остаешься ночевать у бабушки. Мы поиграем с Китти, сошьем твоей куколке новое платьице - ты и представить себе не можешь, сколько замечательных лоскутков найдется в моем шкафу - а потом бабушка испечет пирог с вишней и расскажет чудесную сказку, чтобы тебе слаще спалось... Ты же не возражаешь немного побыть у меня, Иллиночка?
      
      
       ...Она не возражала. Даже когда поняла, что у слов "чудо" и "чудовище" не зря один корень, а "немного" растянется на целую вечность...
      
      
      

    * * *

      
      
       Спальня осталась такой же, как и при бабушке. Поскрипывающая от резких движений кровать, ажурный хрустальный ночник в форме виноградной лозы с обвивающими лампу листьями и свисающей вниз гроздью. Карамельно-кремовый ковер на полу, обои с золотым тиснением, отливающие шоколадно-лиловым шторы. Тумбочка, платяной шкаф. Зеркало...
       Иногда Иллине казалось, что время в доме остановилось, причем остановилось как придется. На кухне, ближайшей к внешнему миру, оно еще текло - пусть медленно и неохотно, но все же текло. Сменяли друг друга сезоны, в занавешенные тюлем окна попеременно заглядывали солнце и звезды, в шкафчиках то исчезали, то словно по волшебству появлялись продукты и посуда. В тех комнатах, что долго стояли запертыми, и время казалось стоячим, затхлым, нежилым, в него не хотелось входить без стука - разве что найдется веская причина. Очень веская. А в спальне время было пластичным и вязким, будто комок согретого пальцами воска: тронешь, и потечет, куда ему вздумается - вперед, назад, в сторону любого из смежных миров, веером сходящихся в зеркале. Здешняя тишина несла в себе отзвук еще не сказанных слов, с покрывала сами собой исчезали следы пролитого чая и кофе, а картины в зеркале мешались так причудливо, что порой было не разобрать - прошлое это, настоящее или будущее.
       Иллина привыкла. Привыкла к тому, что проходящие годы не оставляют следов на ее лице, что она безнадежно, немыслимо одинока, а события в основном случаются внутри, а не снаружи. Она с трудом вспоминала свою прежнюю жизнь - до зеркала - и даже под угрозой смерти не могла бы сказать, когда в последний раз видела мать: Ирэн решительно оборвала все контакты, как только сообразила, во что превращается дочь.
       Ее новой семьей стали Ивонн и Китти. Двадцать лет промелькнули, как один день, а когда бабушка ушла - не обременяя ее старческой немощью и хлопотами с погребением, просто шагнув в зеркало вместе с любимой кошкой - в душе новой Иллины не нашлось места для скорби. К чему грустить, если они непременно встретятся - едва уловимым эхом, скользящими по стеклу бликами, холодными тенями зазеркалья? Крохотная частица Ивонн так и осталась бродить по комнатам, по-прежнему согревая внучку теплом и заботой: девушка отчетливо ощущала ее присутствие, а временами до нее доносились голоса прежних обитателей дома. Они не были ни добры, ни злы; они просто знали, что однажды она пополнит их ряды, а кто-то придет ей на смену. Сторожить пустоту и оберегать человеческий мир от всего, что ему не по нраву. Хранить покой места, которое само время опасливо обтекает мимо, словно река - лежащий поперек русла камень.
       Единственным свидетелем прошлого осталась кукла. Вздорная, глупенькая, но по-своему добрая китаянка Лиз, наряженная в потрепанное кимоно ярко-алого цвета. Она сидела на тумбочке около зеркала, но в стекле не отражалась: вместо нее появлялась Анилли, сестра-двойник из зазеркалья. Ее визиты редко выходили приятными, и нынешний вряд ли был из их числа...
      
      
       Что-то грядет - это стало ясно с самого утра.
       Иллина проснулась с головной болью, обещающей уже к обеду превратиться в форменную мигрень. Звуки раскаленными гвоздями впивались в виски, мир крошился и дрожал, как будто был слеплен из мутного, дурно пахнущего желе. Краски выцвели; приятные прежде запахи стали пыткой. Реальность превратилась в пародию на саму себя, но вместе с гротеском в ней проступили черты того, что раньше было скрыто от глаза.
       Пустота полнилась жизнью. В полутьме угадывались хрупкие, сотканные из тысячи оттенков мрака фигуры, в ушах звенели бесплотные голоса, а воздух был сплошь заткан тончайшей - легче пуха, тоньше шелкового волоса - паутиной, свитой из дыма и хрусталя. Эти нити тянулись из спальни, прямиком из холодного, кипящего тенями зазеркалья; они мягко текли по комнатам, заполняли коридор до входной двери и змеями расползались во внешний мир. Что с ними происходит дальше - Иллина не знала, но догадывалась, что зеркало так контролирует тех, кого сумело коснуться ее руками. Подтачивая здоровье, насылая кошмары, по капле воруя жизнь, отнимая восторг и умение смеяться - чтобы поддержать силы стража и хоть немного приглушить голод таящихся в зазеркалье монстров. Девушка всегда чувствовала эту сеть, пускай и не так явно, но даже при всем желании ничего не сумела бы с ней поделать: нити были слишком прочными и не рвались, лишь хрустально звенели - хоть от удара, хоть от случайного прикосновения. Вероятно, точно такая же нить тянулась и к ней, просто она была много толще и прочнее остальных: несмотря на все старания, Иллина не могла ее разглядеть, зато отчетливо ощущала идущий из зазеркалья призыв. Осторожный, мучительно-тянущий... Ему невозможно было сопротивляться, да не очень-то и хотелось - она попала в зависимость от воли зеркала, и каждый новый день только укреплял эту противоестественную связь.
       Живущие за стеклом хотели ее видеть. Иногда - лишь затем, чтобы просто поговорить. А сегодня ее звали Анил и Китти, и вместе это тянуло не меньше, чем на праздник.
       То, что время пришло, понять было проще простого. Желание коснуться зеркала стало совершенно нестерпимым, зато почти прошла голова. Мучительная мигрень утихла сама собой, а взамен появилось предчувствие того, что ее ждет: надменный холод, перевитый искрами смеха, и басовитое, нежное мурлыканье.
       Иллина летела в спальню, как на крыльях. Разговор живого с неживым - это темная жуть и боль, но ей так хотелось увидеть Китти!
       ...Знакомая до последней царапины дверь.
       Лилово-кофейный сумрак, обрамленная медью бездна...
       Зеркало встретило ее холодом и терпеливо ждущей пустотой. Грозовой тучей клубился туман, лунным диском сиял циферблат настенных часов. Стрелки не двигались, игнорируя праведный гнев висящего на стене двойника.
       Лиз смотрела на полную луну. По гладкому, лишенному возраста лицу скользили блики, то оживляя спокойные черты, то превращая их в безжизненную маску.
       Ни тени, ни отражения у куклы не было. Свет, едва касаясь, огибал стройную фигуру и уносил ее образ в зазеркалье, давая жизнь Анил.
       Иллина шагнула к зеркалу. Воскреснув из небытия, двойник сделал шаг ей навстречу - замешкавшись на какую-то четверть такта, на половину удара бешено стучащего сердца...
       Громко проскрежетали часы. Стеклянная стрелка дернулась, но осталась на своем месте.
      
      
       Привычный с детства портрет тек, словно горячий воск. Короткие светлые волосы удлинились, разгладились и потемнели. Нервное, полыхающее азартом и страхом лицо обрело каноническую восточную бесстрастность. Крыльями взметнулись широкие рукава, легкомысленный домашний халатик сменило строгое бордовое кимоно с приколотой к вороту веткой цветущей сакуры.
       Со снисходительной нежностью улыбнулись глаза - черные поверх бледно-зеленых. К стеклу потянулась узкая ладонь с острыми коготками, выкрашенными алым.
       - Здравствуй, - прозвучало в голове у Иллины. С пухлых, обведенных темно-красной помадой губ не сорвалось ни звука.
       - Привет, - машинально отозвалась девушка вслух, и, решившись, коснулась стекла рукой.
       Пальцы встретились и переплелись: лихорадочно-горячие поверх ледяных, иллюзия поверх костей, мышц и тонкой кожи. Ладонь прошла сквозь зеркало, не ощутив сопротивления: оно осталось в другом измерении, в мире четких границ и строгих причинно-следственных связей, где половинки единого целого не то что никогда не могли встретиться - даже не подозревали о существовании друг друга.
       От прикосновения Иллину сначала бросило в жар, потом в холод. Внутри воцарилось каменное спокойствие, которым щедро поделилась Анил. Звучащие в голове чужие мысли уже не вызывали ни отторжения, ни удивления - лишь поверхностное, ленивое любопытство.
       - Я пришла тебя сменить, - буднично сообщила азиатка, теребя кончик блестящей иссиня-черной пряди. - Ты устала и слишком засиделась на одном месте. Пора тебе немного развеяться.
       - И с чего бы такая забота? - скептически фыркнула Иллина. На Анил это было совсем не похоже: обращать свое царственное внимание на окружающих, а вдобавок пытаться сделать для них что-то хорошее. - Не откажусь, но имей в виду: мне пока нечем тебе отплатить.
       - Это подарок, - тонко улыбнулась Анил. - У тебя сегодня именины, ты что, забыла?
       А ведь верно. Сегодня утром ей стукнуло двадцать семь, но она даже не догадалась порадовать себя каким-нибудь милым пустячком в честь дня рождения. Она вообще о нем не вспомнила...
       И мама (Ирэн!) тоже не позвонила. Хотя как бы она позвонила, если телефон все время выключен, а без желания хозяйки гость не просто заблудится в доме - он и входной двери не найдет, будет стоять в полушаге от крыльца, не замечая...
       Из глаз брызнули слезы. Иллина смахнула их, не глядя: Анил прекрасно читает мысли, поздно уже стыдиться...
       Азиатка не стала ее утешать - не любила она этого делать, да и не особо умела, чего уж греха таить. Зато она отлично знала, кто сможет помочь вконец расклеившейся сестренке.
       - Китти! - крикнула она с напускной строгостью. - Выходи уже, засоня!
       Зазеркальная туча вспучилась и выпустила ложноножку. Отросток свернулся клубком, дернулся, отрываясь от породившего его облака мрака, и грациозно потянулся, вставая на четыре мягкие лапы. Вспушилась антрацитово-черная шерсть, сверкнули золотистые радужки. По халату затрещали когти - кошка немного не рассчитала прыжок, но все-таки удержалась на плече и завозилась, удобнее устраивая хвост и лапы.
       - Мауи! - недовольно сказала Китти, прижимаясь щекой к щеке и обеспокоенно заглядывая Иллине в глаза. - Ма?
       Перевода не требовалось. В таком тесном контакте эмоции текли напрямую, да и не было в них ничего мудреного. Кошка расстроилась, застав младшую хозяйку в слезах, и спрашивала, не может ли она чем-нибудь помочь.
       - Китти... - без сил выдохнула Иллина, пересаживая кошку на руки и зарываясь лицом в мягкую шерсть. - Спасибо...
       Кошка улыбнулась и довольно сощурила глаза. Ей было тепло и уютно, к тому же она чувствовала, что хозяйка почти успокоилась. Значит, больше не будет всхлипов и ползущих по хребту капель, не придется заново вылизываться...
       - Лин, ты как? Готова?
       Анил смотрела на них, не особо пытаясь скрыть сквозящее в голосе отвращение. Все это сюсюканье было не по ней: рожденная пластиковой куклой, она и в новой жизни осталась расчетлива и скупа на эмоции.
       - В порядке, - смущенно улыбнулась Иллина. - Ты сама?
       - Конечно. Подходи ближе.
      
      
       Они стояли друг против друга, едва касаясь пальцами - такие непохожие отражения, разделенные холодным барьером стекла, и им же объединенные. Кошка устроилась в ногах, задрав усатую мордочку и с интересом поглядывая то на Анил, то на Иллину. Бархатные уши, украшенные кисточками на тон светлее остальной шерсти, напряженно прислушивались к чему-то незримому: кошка чувствовала, что скоро что-то произойдет. Совсем скоро... прямо сейчас...
       Стекло вспыхнуло и разлетелось в пыль, окутав девушек радужно сияющим облаком. Ледяное, не дающее ни тепла, ни света пламя текло по лицам, стирая с них всякое выражение. Выжигало из тел малейшие признаки индивидуальности, превращая их в идеальные заготовки для резца скульптора или кукольника: какой образ мастер захочет воплотить в живом, дышащем камне, тот и выйдет... Плавило души, бережно переливая их из одного сосуда в другой...
       Мир менялся. Иллина чувствовала, как замедляется пульс, а текущая по венам кровь сменяется водой пополам с колотым льдом. Как растворяются мышцы и кости, превращаясь в мерцающее свечение, в вязкий, пахнущий снегом и полынью туман. Как с души, пласт за пластом, исчезает все, что мешало ей быть собой, что неподъемными цепями сковывало крылья, отдавая ее во власть земного притяжения. Неведомый мастер всерьез взялся за зубило и ластик, и Иллина звонко рассмеялась, падая в полуночное небо - или же взлетая над темной, пылающей звездами бездной...
       Вечно юная, как сказочная фэйри. Сильная, свободная. Счастливая...
       Сейчас она ощущала себя бабочкой. Прекрасной, нежной бабочкой, сотканной из дыма и алмазного крошева, со сверкающими тысячей радужных граней чешуйками и бритвенно-острыми крыльями. Бабочкой, беспечно парящей в ветрах судьбы и вольной выбирать любые маски: слабой земной женщины, чудища из кошмарных снов или светлого, беспощадного в своей чистоте ангела...
       Зазеркалье открывалось перед ней, как сокровенная святыня перед уставшим, сбившим ноги паломником. Иллина возвращалась домой, и отчий дом, из которого она когда-то ушла, гостеприимно распахивал перед ней двери и расстилал любые дороги - выбирай, какую только пожелаешь...
       Иллина прислушалась к своему новому сердцу, решительно ступила на приглянувшуюся тропинку - и пошла по ней, не оглядываясь. Оторопевшая кошка уставилась в спину исчезающей в зазеркалье хозяйки и с громким мявом припустила следом - случись что, она же потом себе не простит...
       Невидимая рука терзала сидящую на тумбочке куклу. Укорачивала длинные черные волосы, одновременно перекрашивая их в блонд. Безжалостно сминала черты лица, заостряя подбородок и скулы, выравнивая линию губ и превращая раскосые глаза в широко распахнутые европейские. Стягивала алое кимоно, меняя его на цветастый махровый халат и домашние тапочки...
       Стоящая перед зеркалом азиатка неуверенно ощупывала ковер босыми ногами. С удивлением касалась кожи - плотной, гладкой, непривычно теплой...
       Висящие на стене часы щелкнули - и пошли в обратную сторону.
      
      
      

    56


    Кречет С. В каждом сердце     "Рассказ" Мистика, Хоррор

    
    		
    		
    		

    57


    Крошка Ц. Поводок     Оценка:6.85*4   "Рассказ" Хоррор

      Дело было запрятано в потертую желтую папку. Доктор Кемп задумчиво поглядел на замусоленные уголки. Бумаги перелистывали и довольно часто. На одном из листов отчетливо виднелся отпечаток пальца. Наверняка, это его предшественник, доктор Зебски. Так некстати покончивший жизнь самоубийством.
      "Проклятая работа",- подумал Кемп, откидываясь на спинку кресла. Самоубийство среди психиатров-редкая вещь, сказывается иммунитет. С катушек сьезжают, это да, но чтоб повеситься ночью в глухом лесу... .
       Он встал и задернул шторы. Большой и удобный кабинет, но никакого уюта. Слишком большие окна, слишком много пустого места, слишком много пыли.
      Кемп набрал номер и сказал в трубку: "Пригласите ко мне Лилиан Паркер". После чего вернулся в кресло и стал рассматривать стелажи с книгами, фотографиями и спортивными кубками. Он не любил работать на чужом месте. Всегда чувствуешь себя неуютно. Будь его воля, половину всей этой дурацкой бижютерии он бы выкинул на помойку. Например, вот этого гномика в синем колпаке. Доктор Кемп присмотрелся.
      Гномик с изогнутой спиной, длинными руками и какой-то кривой ухмылкой выглядел по меньшей мере странно. На сморщенном лице выделялись глаза. Голова его была чуть повернута вбок и взгляд получался какой-то безумный и жалостливый одновременно.
      Кемп с трудом отвел глаза. Дверь приоткрылась и в кабинет вошла девушка в синей больничной пижаме.
      -Здравствуйте, доктор Кемп,- сказала она.
      
      Лилиан Паркер казалась старше, чем на фотографии, приколотой к папке. Собственно, Кемпу от нее ничего не было надо. Он вызызвал подряд всех пациентов, с которыми в последнее время работал доктор Зебски.
      Девушка присела на стул. Кемп приветливо улыбнулся.
      - Как себя чувствуете, Миссис Паркер,- спросил он.
      - Спасибо,- улыбнулась девушка. Она сидела прямо, глядя на него светлыми голубыми глазами.
      Доктор Кемп закрыл папку и убрал ее в ящик стола. Он начал задавать вопросы, девушка односложно отвечала. Кемп кратко отмечал основные моменты в своем блокноте. Лилиан Паркер держалась спокойно и уверенно.
      В какой-то момент он заметил, что она тоже смотрит на этого дурацкого гномика и твердо решил сегодня же убрать его отсюда.
      - Ну хорошо, мисс Паркер,- произнес он, давая понять, что разговор подходит к концу,- я ознакомился с вашей историей болезни... .
      - Простите?- сказала девушка, поворачивая к нему лицо.
      - Я говорю, что прочитал вашу историю болезни... .
       Лилан Паркер взглянула на него заинтересованно и улыбнулась.
      - Вы считаете, что я больна?- спросила она.
      
      ***
      
      - Странная девушка,- сказал доктор Кемп, жуя сендвич.
      Сидевшая напротив него доктор Гольман чть не поперхнулась горячим
      кофе. Не каждый день услышишь такое от психиатра.
      - Глаза у нее...слишком живые что-ли,-продолжил он, не обращая внимания на ее реакцию. Гольман встала и отряхнула крошки с узкой юбки.
      - Заходите ко мне как-нибудь,- пригласила она,- посидим, выпьем кофе...поговорим.- Она пошла по проходу между столами, покачивая бедрами.
      "Посидим, поговорим..."- Кемп посмотрел ей вслед. Моложавая, под сорок, выглядит хорошо. Он уже знал, что Гольман живет одна, с дочерью. Ну и что, он тоже один. Можно...поговорить.
      
      ***
      
      Вечером Кемп заехал в бар, возле местного университета, выпить пива.
      Он устал, настроения не было и хотелось домой. К тому же он забыл выбросить этого убогого гнома, испортившего ему весь день.
      Его котедж был крайним в ряду таких же, одноликих собратьев с одинаковыми плоскими лужайками и низкими заборчиками. Ему жить здесь год, пока не закончится контракт с больницей. Поздняя луна освещала выложенную плитами дорожку. После этого он не останется здесь ни на день.
      Дома Кемп стянул одежду и завалился в кровать, решив искупаться завтра утром. Все равно он спит один. А может, закрутить с этой Гольман? Ножки у нее ничего. Такой ничего не значащий служебный роман... . Незаметно он задремал и проснулся резко, вдруг от странного ощущения непонятной тишины. Кемп сел на кровати. Огляделся. Окно в спальню он оставил открытым. Не было слышно ни шума машин, ни голосов, ни пения сверчков.
      Кемп еще с пол-минуты прислушивался, потом снова лег и повернулся на бок. И увидел, что в дверях комнаты стоит тень.
      Он вскрикнул и подскочил на кровати. Тень не шелохнулась.
      - Кто там?- крикнул он. Рука его судорожно зашарила по тумбочке возле кровати. На пол полетели часы, сотовый, какие-то листы. Он уже готов был заорать, как пальцы его, почти случайно попали по кнопке ночника.
      Вспыхнул свет. В дверях никого не было. Кемп встал, чувствуя дрожь в ногах. Темный проем корридора был пуст. Но ведь он ясно видел, что кто-то стоял там, недвижимый и оттого еще более пугающий. Кемп вытер лоб и, пересилив себя, шагнул к двери. Может, ему почудилось? Кто бы там не был, не мог же он бесшумно исчезнуть?
      В корридоре было пусто. Кемп осторожно ступая босиком, прошелся по квартире. Половицы под ногами нервно поскрипывали. Никого. Он оставил свет в кухне и в туалете. Выпил воды, решив, что нервы ни к черту и пора брать успокоительное. Перед глазами снова встала сморщенная физиономия гномика и почему-то сразу же - лицо Лилиан Паркер. Она смотрела на него с точно такой-же, жалостливо-несчастной ухмылкой.
       Кемп мотнул головой, отгоняя видение. Опустошенный и раздавленный он вернулся в комнату, сделал шаг и поднял глаза. В следующую секунду он с воплем дернулся назад, ударился спиной о стену и судорожно суча босыми ногами сполз на пол.
      В кресле, положив руки на подлокотники, сидела Лилиан Паркер с лицом гнома и не мигая смотрела прямо на него.
      
      ***
      
      Он лежал на голой земле. Глаза его были закрыты, спиной он ощущал холодную мокрую сырость лежалой травы. Лицом - свежий ночной воздух.
      Еще он слышал шуршащее волнение листьев где-то высоко над головой.
      Доктор Кемп открыл глаза. Он был в лесу. Один. На какой-то пустой прогалине. Шершавые тела деревьев нависали из темноты.
      Кемп пошатываясь встал. Изумленно огляделся. Это сон? Как он сюда попал? Как такое может быть? Резкий порыв ветра покрыл мурашками кожу.
       Кемп обхватил себя руками за плечи, с ужасом оглядываясь по сторонам.
      Что за черт???
       Ему почему-то вспомнился доктор Зебски и он нервно вздрогнул. Ему почудилось, что тот вот-вот выступит из-за кустов с протянутыми к нему мертвыми руками.
      Кемп отступил на шаг и почувствовал, как что-то тонкое и холодное обхватило его ногу. Он закричал и дернулся. Из темноты мелькнул тонкий хлыст и стеганул его по лицу. Кемп повалился на землю и тотчас же по нему заскользили гибкие змеевидные стебли, обхватывая руки, ноги и грудь.
      Он заорал, в ужасе завозился по земле, пытаясь оторвать от себя эти стебли, пеленающие его все туже и туже. Каким-то чудом ему это удалось и он побежал, не разбирая дороги, натыкаясь на стволы, торчащие ветки и царапающие лицо кусты.
      Стебли не отставали, стегая его по спине и ногам, они извиваясь неслись к нему со всех сторон. С змеинным шипением шуршали над головой.
       Ноги его увязли в какой-то жидкой тине, он упал на колени, пополз, цепляясь руками за пучки травы. Темный куст над его головой вдруг раздвинулся и над ним появилось белое мертвое лицо с черным высунутым языком. Кемп захрипел. Покрытый трупными пятнами доктор Зебски протягивал ему руку.
       Кемп отскочил, развернулся и натолкнулся лицом прямо на мощный бугристый ствол. Колени его подкосились и он опрокинулся навзничь, с силой ударившись о землю головой. Тусклые звезды над кронами деревьев метнулись ввысь, рассыпались и закрылись черным полотном.
      
      ***
      - В сущности, вам здорово повезло,- сказал доктор Синг, сидя на краешке его кровати.
      Кемп моргая смотрел на него. Лицо его было до глаз замотано бинтами, так же как руки и ноги. Да, впрочем и все тело. Шевелиться было больно, с каждым движением просыпались глубокие, кровоточащие порезы. Но говорить он мог. Еле-еле, шепотом.
      - Лилиан Паркер...,- прошептал он.
      - Что-что?- доктор Синг наклонился, вслушиваясь.
      - Ли-лиан Паркер...
      - Кто это?
      - Позвоните...в ...больницу...где...Лилиан Паркер...?
       Доктор Синг посмотрел на него удивленно.- Хорошо, я узнаю. А кто это? Она здесь при чем?
       Кемп помотал головой. Губы слиплись. Синг поднес ему стакан воды.
      - Кто меня нашел?- спросил Кемп.
      - Доктор Гольман. Она как раз проезжала мимо вашего дома, увидела свет и...
      - Дома? Я был дома?
      - Ну да. Она нашла вас в кровати, всего в крови. Над вами здорово поработали. Вы не видели кто это был?
      Кемп закрыл глаза. Его нашли дома? В кровати... . Но он помнил лес, помнил холод сырой земли, стебли стегающие по лицу, темные провалы на лице мертвого Зебски... .
      Видимо, лицо его исказилось.
      - Отдыхайте,- торопливо произнес доктор Синг, вставая.- Я пришлю вам сестру. Да и насчет больницы узнаю.
      Он вышел, Кемп остался один. Если его нашли дома, значит никакого леса не было. Кто-то напал на него, когда он спал. Лилиан Паркер...он видел ее в кресле. Ее? Кто-то сидел там, с лицом гнома. Это была она. Он точно знает... .
      Кемп пошевелился, поглядел по сторонам. Руки и ноги двигались, отдавались болью, но двигались.
      Дверь в палату отворилась, в полоске света образовался доктор Синг.
      - Мы звонили в больницу,- сказал он.- Лилиан Паркер это ваша пациентка? Мне сказали, она в своей палате, спит. А почему вы спрашиваете?
      - Не знаю, -сказал Кемп, что бы хоть что-нибудь сказать.- Не знаю. Так. Просто.
      - Ну, отдыхайте.- Доктор Синг еще раз посмотрел на него и закрыл дверь.
      Палата освещалась тусклым светом ночной лампы над головой и красноватым маячком какого-то реле. Окно было завешено. Темнота
      пылилась по углам. "Надо попросить включить свет"- подумал Кемп,- я не могу быть в темноте.
      Что же все-таки произошло? Кто-то напал на него? Грабитель? Зачем ему было его резать ? Маньяк? Господи, в этом городке даже кошельки не воровали. Почему он? Почему именно он?
      Кемп глухо застонал, попытался повернуться. "Наверное, это была галлюцинация. И Лилиан и лес и эти стебли. Какая-то сложная, необьяснимая галлюцинация. Кто-то в самом деле на него напал... .
      
      Снова открылась дверь и зашла медсестра с пластиковым подносом в руках. Она приблизилась к постели, поставила ему на тумбочку какую-то мензурку.
      Кемп настороженно наблюдал за ней.
      - Все в порядке, доктор Кемп?- спросила она.
      Кемп моргнул. Медсестра отошла в угол, сняла с капельницы пустой резервуар и снова повернулась к нему, держа поднос перед собой.
      - Если вам что-либо нужно, доктор Кемп, -сказала она,- позвоните мне. У вас под рукой звонок с кнопкой.
      Кемп собрался ответить, но вдруг глухо застонал, выгнувшись и выпучив глаза. Он увидел как из темного угла, прямо за спиной медсестры выплыло лицо Лилиан Паркер.
      Медсестра замерла удивленно глядя на него. Рот Кемпа перекосился, он силился что-то сказать, но издал лишь мычание, больше походившее на вопль.
      Над плечом медсестры, как бы обхватывая ее шею, плавно протянулась рука, и на горле у той возникла тонкая красная полоска.
      Кемп в ужасе забился на кровате, не в силах подняться. Медсестра захрипела, полоска на горле вдруг расширилась и из нее хлынула кровь.
      Она опустилась на колени, белый халат на груди стал красным, глаза, изумленно глядевшие на Кемпа закатились и она повалилась на бок.
      Лилиан Паркер аккуратно перешагнула через дергавшееся тело. В руке у нее блестел длинный скальпель.
      Кемп уже не стонал. Он не мог даже двинуться, охваченный безудельным ужасом, сковавшим все конечности. Лилиан двинулась к нему, потом поглядела на тело медсестры у ее ног и осторожно опустила ногу ей на грудь. Тело дернулось, из перерезанного горла выплеснулся фонтанчиик крови. Лилиан склонила голову с любопытством и нажала еще раз, глядя, как при каждом нажатии новый фонтанчик брызжет на пол. Потом она оставила свою забаву и улыбаясь присела рядом с Кемпом.
      - Зачем вы убили медсестру, доктор Кемп?-проговорила она, вкладывая скальпель ему в руку. -Это ведь очень нехорошо убивать, вы знаете? Вы согласны?- Она заглянула ему в глаза.
      - Кемп закивал головой. По щекам его покатились слезы.
      - Вы сначала были такой хороший,- сказала Лилиан. - Я вас даже пожалела. Такой уставший... Но потом вы стали плохой, такой же как доктор Зебски. Вы сказали мне, что я больна!
      Кемп отрицательно замотал головой. Он силился что-то сказать, но челюсти его свело судорогой.
      -Вы правда считаете, что я больна? Да?
      - Н-не-е-т,- всхлипнул Кемп и снова замотал головой, отчаянно мечтая, чтоб кто-нибудь вошел. Не-ет!!!
      - Правда? -Лилиан нахмурилась и подперла щеку кулачком.- А вы не обманываете меня, как и доктор Зебски?
      - Нет! Нет! Вы...не ...больны! Нет!
      - Хорошо.- Лицо Лилиан просветлело, она ласково накрыла его ладонь своими окровавленными пальцами.
      - Тогда я оставлю вам жизнь, доктор Кемп!- произнесла она торжественно.- Вы будете жить и сможете видеть, слышать и чувствовать! Потом,- она пожала плечами,- когда-нибудь я выпущу вас...может быть... .
      "Выпущу? Как это-выпущу? Откуда?"
      Кемп вдруг почувствовал, что меняется. Что-то происходило с ним. Он не понимал что, но мир вокруг вдруг сузился, потом разросся и вспыхнул. Взгляд его потускнел, он почувствовал как длинные тонкие нити охватывают его тело. Глаза Лилиан, светлые и пустые, приблизились к нему выжидающе. Она нетерпеливо облизнула тонкие губы. Кемп невольно дернулся и на голове его зазвенел шутовской колпак... .
      
      ***
      
      Ключ скрипнул в замке и дверь отворилась. Глория Кемп зашла в кабинет первой. Следом за ней зашла Эвелин-старшая сестра больницы.
      Глория осмотрелась. Большая, просторная кабинет. Свет через неплотно задернутые шторы. рабочий стол, кресло, шкаф с книгами.
      - Это его кабинет?- спросила она.
      - Да, - ответила Эвелин. Она явно нервничала.
      Глория сделала несколько шагов. Еще две недели назад отец сидел здесь. работал, принимал пациентов. "Как он не хотел ехать сюда,-вспомнила она.- Прямо, как чувствовал."
      - Вы видели его...в тот день...?- спросила она Евелин.
      - Нет,-ответила та. Я была в отпуске, вернулсь через два дня. Мы все были в шоке.
      "Да уж, подумала Глория, все были в шоке. Еще бы." Она встречалась с отцом за неделю до его переезда сюда. Выглядел он неважно. Был какой-то дерганный, неспокойный. Сказывалась тяжелая работа. Но что б вдруг ни с того ни с сего убить человека? Она не могла в это поверить. Подумаешь, отпечатки пальцев. Этого просто не может быть. И эта история с нападением...И его до сих пор не нашли.
      Глория села в кресло, откинула голову назад. Старшая сестра молча стояла возле стола, глядя на окно. Она не торопила Глорию, но та чувствовала, насколько ей неприятно здесь быть. Впрочем, ей самой тоже.
      Взгляд ее упал на книжный шкаф-непременный атрибут любого врачебного кабинета. На средней полке, возле опрокинутой фотографии каких-то людей, она увидела две странные игрушки: горбатого гномика, с несуразно длинными руками и повисшего на ниточках тряпичного клоуна.
      Глория всмотрелась. Гномик в синем колпаке стоял к ней в полоборота, как бы косясь из-под жалобно приподнятых, густых бровей. Но ее внимание привлек клоун. Он висел, нелепо растопырив руки и ноги, как будто упав откуда-то и случайно зацепившись за эти нити, натянутые меж двух ладоней.
      Что-то трогательное и отталкивающее одновременно было в его искаженном лице. Глория всмотрелась еще. Дело было в глазах.
      Глаза у клоуна были как живые, испуганно выпяченные, жалкие и пронзительные, полные какого-то готового вырваться крика... .
      Боже, ну что за идиотские вкусы у этих психиатров.
      Она отвернулась. Посмотрела на часы. Времени оставалось не так много.
      На столе перед ней лежала желтая папка.
      - Кто это,- спросила она, взглянув на фотографию.
      Евелин подошла, посмотрела через стол.
      - Лилиан Паркер,- сказала она,- наша пациентка. Видимо, ваш отец работал с ней перед...перед уходом.
      - Какая молодая...Я могу с ней поговорить?
      Евелин замялась:-"Вообще-то это не принято,- сказала она.
      - Вдруг она сможет нам помочь? Во всей этой истории. Если она была последней, кто разговаривал с отцом.
      - Но не больше, чем несколько минут,- согласилась Евелин.- Вы же понимаете, правила... .
      
      ***
      
      Лилиан Паркер появилась быстро, почти сразу же, будто ждала за дверью.
       На ней была синяя больничная пижама, кроссовки с аккуратно завязанными шнурками. Санитар, приведший ее, с любопытством посмотрел на Глорию и закрыл дверь.
       Лилиан присела на кончик стула, выпрямилась и положила руки на колени.
       Глория обратила внимание, что у нее аккуратно подстриженные и накрашенные ногти. И вообще она выглядела ухоженной и спокойной.
      "Интересно, она знает о том, что случилось?"- подумала Глория.- Наверное, нет.
       На лице у Лилиан блуждала легкая, приветливая улыбка. Глория проследила за ее взглядом и заметила, что та улыбается тому самому, повисшему на ниточках клоуну".
      - Вам знакома эта игрушка?"- спросила Глория.
       Лилиан с трудом оторвав взгляд от клоуна, повернула к ней голову:- О, да, - ответила она.- Это мой подарок доктору Кемпу.
      - Он был ваш лечащий врач?
      - Простите?
      - Доктор Кемп занимался вашим лечением?
       Лилиан посмотрела на нее удивленно и внимательно.
      - Вы считает, что я больна?- спросила она.
      
      

    58


    Кузнецов К. Ключ под ковриком     Оценка:6.00*4   "Рассказ" Фантастика, Оккультизм, Мистика

      
       Если бы Владимир попытался вспомнить, когда он впервые стал мечтать о собственных четырех стенах, то в его памяти всплыло бы первое сентября далеких семидесятых. Тогда родители только переехали из бараков в крохотную двенадцатиметровую комнату шумной коммуналки. Несмотря на тесноту, они были счастливы и жили с соседями достаточно мирно. Только вот Владимир не собрался с этим мириться. Каждую ночь маленький мальчик просил деда мороза о том, чтобы в его жизни наступил тот день, когда он окажется в абсолютной тишине квартиры, которая будет принадлежать только ему и никому другому. И ночное безмолвие не будет пугать его храпом толстого соседа и не изнурять всевозможными жирными, масляными запахами, доносящимися с общей кухни.
       Потом был институт и вечно шуршащая, словно термитник общага. Бессонные ночи и вечно пьяные однокурсники. К двадцати пяти он переехал в съемную однокомнатную квартиру, которая тоже не пришлась ко двору и давила, словно старый пиджак, - потому как была чужой. И Владимира ужасно раздражал факт полного ограничения со стороны хозяина - всегда и во всем. Перед тем как купить какую-то новую вещь, ему приходилось проходить сложнейший ритуал прошения. И хотя, в конце концов, хозяин все-таки соглашался - Владимир ненавидел подобное положение дел.
       И вот настал тот самый счастливый день, когда можно было смело заявить во всеуслышание - он готов стать обладателем собственного жилья. Появились кое-какие средства, а главное силы. Вот тут-то все и началось, поехало. Выбор был таким огромным, что он свел неопределившегося покупателя с ума. Владимир просмотрел тысячи вариантов, посетил сотни загородных, столичных и областных домов, побывал на строящихся и сданных объектах, выслушал миллион однотипных доводов словоохотливых риэлторов, - и наконец, сделал свой выбор.
       Столичный центр, монолитный семиэтажный дом с маленькими балкончиками и мощным фасадом от которого у случайного прохожего, если хотя бы он на минуту заострит свой взор, могла закружиться голова. Веха истории, отпечаток величия былой власти и памятник прямых убеждений поколения шестидесятых. От дома просто веяло крепостной мощью, а вид из окна можно было с легкостью сравнить с форпостом какой-нибудь наблюдательной башни.
       Перестав терзать себя сомнениями, Владимир влез во всевозможные долги, и уже через месяц заполучил заветные ключи. В тот же день он въехал в новую квартиру. С одним чемоданом, словно опытный спартанец он прожил в покупке около месяца и лишь потом, потихонечку, начал осваиваться. Сначала диван, компактная стенка, кухня, - день за днем пустые стены начали впитывать в себя дух нового хозяина, принимая окрас очередной эпохи пришедшей на смену ветхому ремонту советской перестройки.
       Днем Владимир радовался как дитя, иногда даже плакал, не веря своему счастью. А вот ночью его навещали кошмары. И самое жуткое, что каждый раз они были разными. Проваливаясь в пустоту сна, он оказывался то в старой землянке, то в полуразрушенном деревенском доме. Воспоминания не хотели верить, что их верный раб наконец-то достиг своей заветной цели и теперь его невозможно напугать простыми людскими страхами.
       В такие ночи Владимир просыпался в холодном поту и долго не мог понять, где находится, а когда осознавал иллюзорность кошмара, спокойно засыпал до утра.
       С годами страхи улетучились сами собой и стали приходить к нему гораздо реже. Тогда хозяин трехкомнатной крепости вздохнул полной грудью. Работа медленно, но верно ползла в гору, верные друзья не давали скучать по вечерам, а симпатичные подруги - согревали его ночную жизнь. Вот только семья, как не крути, все не вырисовывалась на горизонте нового дня. И причина тут была только одна: Владимир не хотел допускать к своему сокровенному жилищу посторонних.
       Квартирный вопрос погубил не одну семью... Хочешь потерять квадратные метры - просто открой входную дверь... За квартиру в столице - даже младенец убьет родителя...
       Угрожающие лозунги сыпались со всех сторон, словно острые шипы. Владимир слушал, мотал на ус, и в итоге принял для себя решение - в квартире будут только гости, и никаких жен, братьев, сестер и уж тем более детей.
       Жизнь без цели, квартира на одного - обычная история. И продолжалась бы она еще двадцать, а может быть и все сорок лет, если бы не одно удивительное обстоятельство, которое ворвалось в жизнь хозяина квартиры, самым что ни на есть наглым образом.
      
      ***
      - Чай будешь? - Гость покачал головой. - Прости, все забываю, что ты...
      - Давай не будем об этом...
      - А тогда о чем?
      - Может быть о тебе?
      - Обо мне ты практически все знаешь. Давай лучше о тебе поговорим? Все-таки столько общаемся, а все о какой-то ерунде.
       Гость немного подумал, а потом все-таки согласился:
      - Хорошо, спрашивай.
       Владимир как любой нормальный человек не верил в чертовщину. Но если она происходит, то сомневайся, не сомневайся, а поверить придётся. Так случилось и сейчас...
       Бывший хозяин квартиры пришел к Владимиру под вечер. Зашел на кухню, поздоровался и сел рядом за стол. От такой наглости нынешний обладатель недвижимости чуть не подавился бутербродом.
       А потом как-то ничего, попривык. Ну, тень, аура, призрак, - называйте, как хотите. Так ничего, разговаривает ведь, человек разумный, хоть и умер полвека назад. Нет, вначале конечно Владимир побаивался, копался в сомнениях, даже к доктору сходил, но затем понял, что сумасшествия в этом факте никакого нет, и окончательно успокоился. Призрака кстати звали Михаил. А точнее Михаил Ефремович.
       - Как ты умер?
       Призрак недовольно фыркнул, но ответил:
       - Сначала пополнил ряды незаконно осужденных по политической части, а потом подцепил в лагере чахотку, и все...
       - А почему вернулся? - не понял Владимир.
       - А ты бы не вернулся? - задал встречный вопрос Ми