# Нет сумасшедших

Анастасия Дубас

После года сложной работы с психоаналитиком Зайка-Убивайка решил прекратить изнуряющие его сеансы. Последняя встреча полна напряжения. Сможет ли психоаналитик понять боль Зайки и найти путь примирения, или отношения обречены на разрыв?

Зайка смотрит пристально мне в глаза, словно хочет увидеть мои мысли, и молчит. Что ж, попытаюсь пока расслабиться под этим взглядом. Конец рабочего дня. Часы над пациентом уже отсчитали шесть минут. Моргнул ли он за это время? Ладно, помолчим ещё. Кажется, плечи Зайки шире кресла. Он что, подкладывает под пиджак что-то? Огромный мужчина. Как же сильно он не хотел говорить своё имя, когда пришёл в первый раз. Возмущался громко: 'Я просто человек', 'К чему эти расспросы', 'Я зашёл только обсудить кое-что'. В конце встречи он придумал себе псевдоним Зайка-Убивайка. Я тогда предположил, что он чувствует себя невинным существом, которого окружающие подталкивают к совершению насилия. Зайку моя мысль тронула, после чего он послушно приходил ко мне следующий год.


Позже выяснилось, что забавное имя он выдумал, чтобы я не мог донести на него в случае чего, но тут Зайка, конечно, просчитался. Денежные переводы сохраняют авторство, а связи в психиатрии дают своё преимущество. Вряд ли он простит меня за это. Входя в кабинет, Зайка гордо объявил, что сегодня у нас последняя встреча. Я молча принял его решение.

Сейчас же Зайка словно упражняется в телепатии, глядит так пристально, что вот-вот узнает, что я думаю. Ну, давай, расскажи мне, как провёл время в психиатрической клинике? Ты же только вышел из неё.


Взгляд пациента изменился. Вижу блеск. Слёзы? Не похоже.


- Честно говоря, док, - на этих словах Зайка-Убивайка наклоняется вперёд и переходит на шёпот, - сначала я был зол на вас за то, что вы отправили меня в психушку, но потом... Знаете, что я там понял?


Видно, Зайка наслаждается моим ожиданием. Он чуть откидывается назад, разваливается удобнее в кресле и дерзко произносит:


- Там нет сумасшедших.


Его уверенный голос наполняет комнату таинственными ощущениями. Во мне подымается почти забытое детское чувство - исследовательский дух непознанного и запредельного. Что это? Бунт против системы? А может, он считает сумасшедшим меня?


- Странные люди там есть, - продолжает Зайка, доставая из своей сумки самодельный терновый венец. - Это я одолжил как раз у такого, но сумасшедших совсем нет.


Зайка надевает венец на голову, и таинственность отступает. Мания величия снова в деле. Теперь он её даже не стесняется. Может, хоть это признак улучшения? Признак доверия? И напоследок я смогу копнуть глубже? Почти с нежностью я спрашиваю:


- Венец олицетворяет все ваши страдания в этой терапии?


Зайка-Убивайка хохочет несколько секунд, и вдруг резко становится серьёзным:


- Да, док. В прошлый раз вы меня убеждали, что в терапевтических целях мне надо выражать свои негативные чувства. Я ведь мог и не срываться тогда, но вы так ратовали за движение в терапии, что же результат не понравился? Чуть надавил в шутку, и на выходе отсюда меня уже ждали санитары. Так что сегодня я сам агнец.


- Кто же тогда я? Понтий Пилат?


- Точно, забыл совсем, - спохватывается Зайка и достаёт из сумки пакет, неуклюже подскакивает с кресла и протягивает мне в руки. - Это чёрный ворон. Ваш масштаб.


Я наивно благодарю Зайку, и уже у себя в руках обнаруживаю голову мёртвой птицы. Крови в пакете совсем немного, но этого оказывается достаточным, и меня начинает мутить. Чтобы не потерять равновесие, быстро откладываю голову на журнальный столик. Зайка с наслаждением следит за каждым моим движением. Нужно что-то сказать, он ждёт моей реакции. Спокойным голосом я сообщаю:


- Зловеще. Жалко птичку.


- Жалко? Это летающая крыса. Раньше таких можно было свободно отстреливать. Сел напротив моего окна. Каркал так противно. Я на автомате достал и выстрелил.


- Как же так, голова отдельно? - удивляюсь я.


- Дробовик. Патроны специальные. С первого выстрела, и башку отстрелил. Хотя лучше забудьте, а то донесёте ещё. Забавно, что ворон упал рядом с бабкой на скамейке у подъезда. Столько крика было. Бабка психопатом меня назвала. Вот почему сразу психопат? Почему не охотник? Совсем у людей понятия спутались. Птицы им важнее людей, да, док?


- Меня больше волнует, почему я для Вас сегодня ворон?


Зайка не спешит продолжать, держит паузу вместе с наглой ухмылкой. Повышает значимость происходящего. Тем временем солнце заглядывает в окно, и терновый венец льёт свои острые тени на уже не молодое лицо Зайки. Он поднимает кисти рук, чтобы поддержать ими свою речь:


- Я думал об этом. Я теперь стараюсь... вот же, забыл.


- Думать о последствиях? - помогаю ему я.


- Анализировать как Вы. Чёрный ворон - умный и наглый птиц. Наверное, поэтому напомнил мне вас. У меня вазочка возле окна стояла, он её заприметил с ветки. Там монетки блестели, птиц хотел стащить мои денежки.


Я представляю Зайку с дробовиком в окне. Он улыбается, стреляя в меня. Я падаю с ветки, и моя голова катится к ногам пожилой женщины. Очки вдребезги, кровь течёт изо рта. Женский крик, и чёрный ворон прилетает и садится мне на нос. Кар. Так, стоп. Я в кабинете. Зайка теперь откинулся в кресле, вытянул ноги и снова смотрит. Сегодня яркий закат. Тень от оконной рамы лежит аккуратно между нашими креслами и тянется до противоположной стены кабинета. Голова в пакете на журнальном столике точно посередине попадает в солнечные лучи. Чёрная птица выпукло смотрится на фоне светлых тонов кабинета, особенно рядом с салфетками, которые я предлагаю плачущим клиентам. Жуть. Одинокая жертва, которую никто не оплачет. Запаха я не чувствую, но она же настоящая, на стенках пакета видны кровоподтеки. Подступает тошнота. Да, рано я размечтался об улучшении.


- Признаюсь, мне нехорошо от этой птицы. Понимаю, что этим действием Вы хотели донести какую-то мысль, и я должен это понять. Что я по-вашему должен делать с этим?


- Должны понять, что терапия не сработала. Мне до сих пор страшно сходиться с женщинами. Ленка моя всё ждёт, когда уже, а я боюсь. Если взбешусь, остановиться не смогу - меня словно на маховик наматывает и тащит. Навредить могу. Вот если бы вы помогли мне понять, откуда это идет и что с этим делать.


- Что поделать, если агрессия помогает Вам не чувствовать себя в подчинённом, уязвимом положении.


- Это все Ваши размышления на этот счёт, док?


- Ещё я думаю, что за этим может стоять чувство вины.


Зайка задумался и совершенно серьёзно ответил:


- Никогда вины не испытывал. Перед кем? Уж не перед Вами ли?


- Может перед своим внутренним ребёнком, маленьким Зайкой, которого не защитили когда-то в прошлом.


- Это Ваш Фрейд чувствовал вину, поэтому насочинял под кокаином всякого. Внутренний ребёнок у Вас видимо какой-то в башке, и Вы его активно хотите мне в голову вложить.


- Зачем мне это делать, Зайка?


- Чтобы я его защитил, видимо. Бедненького, несчастненького. Не сопротивлялся терапии и ходил послушно, денежки платил. Ваш внутренний ребёнок любит денежки, док? Но я не такой, я нормальный, принимаю себя полностью таким, какой я есть, без лишних сущностей.


- Зачем же Вы тогда ходили ко мне целый год? - закономерно удивляюсь я.


- Чтобы Вы жили сытую и безбедную жизнь, конечно.


- А, ну тогда ладно. Меня устраивает.


Я тянусь к планшету с записями, может, я что-то пропустил. Прошлая встреча обрывается фразой: 'никогда больше'. О чём это было? Ах, да, санитары. На лице Зайки возмущение. Сейчас он кажется маленьким обиженным ребёнком, который внезапно узнал, что он не центр вселенной. Его голос становится грудным, низким:


- Вот значит как, док. Сначала рассказываете дуракам-пациентам про целительную силу терапевтических отношений, а сейчас оказывается, что суть этих отношений заключается в перекладывании денег из моего кармана в Ваш.


- Я такого не говорил.


Зайка медлит только секунду и наносит ответный удар:


- А я так чувствую. Не будем же обесценивать мои чувства?


- Вы разоблачили меня, Зайка. Я работаю ради денег. Если же серьёзно, сложно работать, когда клиент считает себя круче психоаналитика. Вы не даёте мне даже шанса.


Зайка кладёт ногу на ногу. Кажется, теперь происходящее доставляет ему удовольствие. О, сейчас Зайка будет размышлять.


- Как же легко всё свести к обесцениванию или сопротивлению, док. Я пришёл к Вам как к специалисту, полагая, что Вы поможете мне. Хотел понять себя, увидеть со стороны. Для этого мне нужны были Ваши глаза.


На последней фразе я невольно жмурюсь. Слишком телесно. Я представляю, как Зайка тянется к моим глазам, чтобы забрать их себе. Хорошо, я позволю себе увидеть тебя. Я расслабляюсь, свободно плыву навстречу бессознательному Зайки. Кабинет тут же вытягивается в длину и высоту. Кресло вместе с пациентом становится больше, и Зайка теперь возвышается надо мной. Лицо пациента неожиданно меняется на лицо моего отца, всего лишь на секунду, но теперь я ощущаю себя зрителем перед великим актёром. Зайка ловит своё отражение в моих глазах. Кажется, оно ему не нравится. Зайка разочарованно кривит губы. Я решаю его утешить:


- Зайка, здесь всё пространство для Вас. Я зритель, исследователь, помощник, моя роль очень скромна.


Кабинет снова возвращается в свои границы, а Зайка, потеряв в своих размерах, превращается в уставшего мужчину средних лет. Может это значило, что на этот раз я смог справиться с надвигавшимся безумием и удержаться в рамках реальности?


- Оставьте эти разговоры для бедных, - устало отвечает Зайка, - Клиенты у Вас тут как экспериментальные животные. А если кто позволит чего лишнего, так сразу санитары. В пазл чужой не влезаешь, и всё - сумасшедший.


- Не отрывать животным головы - это прям пазл. Поди влезь в него.


- У меня проблемы с гневом, и да, для меня это пазл. Люди придумали столько ограничений.


Зайка краснеет. Стыд или ярость? Моё сердце колотится. Кажется, я теряю контроль. Надо успокоиться и что-то сказать:


- Тогда мы все сумасшедшие, ведь у каждого свои пазлы. Мы всегда не влезаем в чужие.


Зайка снимает с себя терновый венец и внимательно изучает каждый его изгиб, начиная говорить:


- Мы вместе в психушке были, а когда вышли, он показал мне эту шапку из проволки. Говорил, что он Христос. Ну я и отобрал у него. Сказал: возьми у меня, докажи, что сила есть. Не смог, обиделся. Ведь всем хочется быть Богом, власти хочется, да, док?


Зайка пристально всматривается в моё лицо, пытаясь поймать одобрение. Жалко его. Взрослый мужчина ищет подтверждение своей силы через унижение других.


- А как же любовь? Бог же должен любить. Тех, кто в него верит хотя бы? - спрашиваю я.


- Любовь господская существует только в виде власти, - с насмешкой в голосе отвечает Зайка.


Господская? Он боится моей власти над ним? Я решаю повернуть Зайку к мыслям о себе:


- Какую любовь предпочитаете Вы сами?


Зайка сжал кулаки и плотно приставил их костяшками друг к другу:


- Подумываете, как бы пристроиться ко мне? Мне любви Вашей не надо, я надеялся на терапевтическую помощь.


- Помощь предполагает желание измениться. Вы, похоже, просто получаете удовольствия от процесса. Не буду скрывать, я тоже. Мне интересно с Вами.


- Я сейчас не понял. Мне так-то есть куда ещё деньги потратить и время. Интересностями с другими занимайтесь. Это Вы кормитесь процессом, а мне нужен результат.


Зайка покосился на голову птицы и замолчал. Я откладываю планшет и говорю:


- Хорошо, давайте попробуем. Может любовь Ваших родителей была слишком властной? Господской?


Зайка снова водружает на себя венец. Скосив глаза наверх, он крутит его. Зайка увлечен примеркой, игнорируя мои вопросы.


- Опять, родители. Не работает это со мной, док, я же говорил. К слову, в детстве отец решил проблему моего плохого поведения за один раз: отлупил, потом затащил в ванную... или наоборот было, не помню, наполнил раковину водой и сказал, что если еще хоть раз, то утопит прям здесь. И знаете, помогло. Грубо, но в результате удачно.


Меня охватывает злость. Вот так с ним надо что ли? Хочет насилия? Брезгливость совсем пропадает, и я поднимаю пакет с мёртвой головой ворона.


- Ага, и работало это до тех пор, пока Вашего отца не стало.


Острая боль в висках. Так, спокойно. Я умею работать с этим. Я представляю себе боль в виде шарика, придумаю ему цвет, материал и форму траектории, по которой он покинет меня. Глупый приём магического мышления, который почему-то срабатывает всегда. Эта боль жёлтая и тяжёлая как слоновая кость. Отскочив от моей головы, шарик рикошетит от стены, задевает голову клиента и катится под диван. Зайка сидит напряжённо. Теперь уже он откровенно ненавидит меня:


- Вы совсем слова не понимаете, док? Ещё хоть раз заговорите о детстве...


- Утопите в раковине? - я поднимаю пакет выше и трясу сильнее, - к слову, ворон про что каркал, тоже про Ваше детство?


Журнальный столик переворачивается в сторону окна, и рука Зайки хватает меня в районе груди. Зайка тащит, затем встряхивает моё послушное тело и прижимает к стене так, чтобы закатное солнце слепило мне глаза.


- Решил напоследок поиграть со мной в игру: 'все проблемы из детства'? Ребëнка обмануть же проще? Загнать меня в угол и выставить дураком? Что если я теперь это сделаю с тобой? Давай я тебе головушку быстренько вскрою, почищу лишнее?


Я резко дёргаюсь в моменты, когда, кажется, хват становится слабей, и Зайка с удовольствием наблюдает за моими жалкими попытками вырваться.


- Отпустите, мне больно, - говорю я, совершая очередной рывок.


- А Вы побудьте с этим. Психологи говорят, что важно не подавлять чувства. Мне чужие теории вкладывать в голову не надо. Я в себе разобраться хочу.


- За-зайка, да что вы от меня сейчас хотите?


- Хочу понять природу моей боли. Почему я отрываю птицам головы? Ворон же был не виноват в том, что напомнил мне Вас.


- Видимо, всё-таки он провинился.


Зайка сжимает кулаки ещё сильнее. Я рычу как дикий зверь, пытаясь высвободиться. Замахиваюсь, чтобы врезать Зайке по лицу, но получается только сбить венец с его головы. Жёлтые шары бьют по голове Зайку, отскакивают и разбегаются по полу. Бесполезная визуализация. Придётся атаковать своим лучшим оружием. Моё тело беспомощно расслабляется в руках Зайки, и я начинаю говорить:


- Вы чувствовали себя жертвой назойливого каркания, а чувствовать себя жертвой недопустимо. Поэтому Вы поменялись с вороном местами, сделали его жертвой. Когда Вам невыносимо больно самому, Вы причиняете боль другим, Вы не умеете иначе справляться. Вас не научили в детстве...


Зайка ударяет мной стену.


- Хватит про детство. Проще скажи. Вскрой меня резче.


Зайка смотрит мне прямо в глаза. Я отворачиваюсь от его дыхания и руками упираюсь ему в грудину. Завидует, Зайка, не может выдержать, что я знаю что-то важное для него, но отказываюсь ему это дать. Ну, держи ответочку:


- Вам больно, потому что Вы не можете сделать со мной всё, что хочется. Не можете, потому что я позвоню куда следует.


Зайка, который весит, наверное, килограммов сто пятьдесят аккуратно ставит меня на пол со словами:


- Трусливый урод.


- Нельзя мне быть с Вами хорошим, Вы же меня уничтожите тогда.


Только теперь я вижу кровь на рубашке Зайки. Мы оба в замешательстве осматриваем себя. На правой ладони глубокая царапина. Поранил, видимо, о терновый венец. Зайка пятится, с виноватым (как мне кажется) видом садится в кресло. Я подхожу к стеллажу, беру аптечку и обрабатываю руку. Кажется, вид крови отрезвляет Зайку. Он похож на нашкодившего ребёнка. То-то же. Дверь сейчас ближе ко мне, и я решаю рискнуть затронуть снова болезненную тему:


- Про детство важно говорить, потому что как с Вами обращались в детстве, так Вы пытаетесь поступить теперь со мной.


- Помолчите, док, я думаю. Вы сказали, что я не могу сделать с Вами всё, что хочется. Но я могу. Не хочу, но могу.


Я молча сажусь снова в кресло. На конфронтацию сил больше нет. Мы оба одновременно смотрим на перевёрнутый журнальный столик. Секунду помедлив, Зайка глубоко вздыхает и возвращает упавшую мебель на место. Затем демонстративно аккуратно раскладывает упавшие предметы и говорит:


- Обидно только, что в отношениях с вами я чувствую себя психопатом. Но пока не припрешь Вас к стенке, не объясните же нормально. Не обижайтесь, что я с Вами так, док. Всё для фронта, всё для победы.


- И что Вы чувствуете после того, как проделали это со мной?


- Чувствую, что Вы меня презираете.


- Это не так. Вероятно, Вы сами презираете себя, но легче думать, что это делаю я.


- Ой, ладно, признавайтесь, док, всем станет легче. Понятно же, что с таким пропащим как я сложно. Только не смотрите своим излюбленным взглядом, будто я бедняжка, а Вы благородный спасатель. Благодарностей не ждите, попили моей крови достаточно за этот год.


Короткий взгляд на часы приносит мне чувство облегчения.


- Боюсь, Зайка, странно употреблять это слово, конечно, но наше время подошло к концу.


Зайка сверяется с часами и разводит с улыбкой руки:


- Ни минутой больше, как всегда, док. Вы о своих границах всегда хорошо заботитесь. А я, кажется, понял, что ненавижу ограничения. Искусственно это всё. Терапия туда же. Одна боль и вред. Больше я ограничивать себя этими искусственными отношениями не хочу.


Зайка обводит глазами кабинет, встаёт со своего места и направляется к выходу. Я спешу встать следом. Забинтованной рукой поднимаю венец, беру пакет с мёртвой птицей и протягиваю Зайке:


- Простите, что не смог быть Вам полезен. Не забудьте свои вещи.


Зайка прячет голову в сумке, замирает на пару мгновений, затем медленно, словно передавая часть себя, протягивает венец обратно мне:


- Оставьте себе как подарок от меня, я своё отстрадал. Загрыз я себя с Вами, хватит. Пожалуй, и с Ленкой съедусь сегодня. Вот, кажись, док, я сам себя исцелил, прямо сейчас.

Зайка исчезает за дверью, и я завороженный остаюсь стоять и слушать его исчезающий голос:


-Я с малых лет не умею стоять - в строю.

Меня слепит Солнце, когда я смотрю - на флаг.

И мне надоело - протягивать вам свою

Открытую руку, чтоб снова пожать - кулак...


- Какая же он сволочь. Идиот и садист, - говорю я громко закрытой двери и тут же прислушаюсь, не слишком ли рано я расслабился.


Шаги совсем стихают, и я смотрю на свою одинокую тень на белой стене. Конечно, не могу удержаться и надеваю венец. Тень от шипов угрожающе заполняет почти всю стену. Как же страшно признавать, что сделать такому человеку хорошо можно только через собственную боль. Но я не стану помогать тебе. Я дам тебе отпор. Я закрываю глаза и представляю, как кулак моего отца, направленный мне в голову, протыкают шипы. Жёлтые шарики рассыпаются по всему полу кабинета, и я, наконец, иду домой.