Дунаенко Александръ: другие произведения.

Принцесса, дочь короля

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Цикл любовных историй, которые происходили в Советском Союзе и после,рассказанных героями Александра Дунаенко.


   Мой "Декамерон" - это цикл рассказов, цепочка любовных историй, которые рассказывают сами их герои.
   Александръ Дунаенко
  
  
  

Посвящается Джулии

  

ПРИНЦЕССА, ДОЧЬ КОРОЛЯ

  
   История эта кошмарная, и, не приведи Господи, кому из вас такое пережить. У меня и сейчас в руке дрожит перо...
   А вышло всё оттого, что вздумал я, старый пень и дурак, в 35 лет жениться. Говорят, что рожать в этом возрасте уже будто бы трудновато, а вот жениться - в самый раз. Созрел, мол, нагулялся. Остепенился. Не знаю. Если в жизни всего наделался, то, скорее, помирать пора, а не жениться.
   Красавица моя временно проживала в Москве и училась на журналистку. А я готовился получить диплом культурного человека в специальном институте, где пять лет учат играть на балалайке, а первые три года - читать и писать. Институт, само собой, тоже находился в Москве, общежитие наше поставили на ремонт, а меня, за хорошую учёбу, поселили в ДАСе - общежитии Московского университета. Первую неделю я ходил овцой по ихнему общежитию и пялил глаза на росписи, выполненные пещерным человеком, на курящих девочек и чёрных негров, которые рассаживались вокруг кадки с пальмой и чем-то напоминали Африку.
   Я чуть было не окунулся во всю интересную атмосферу дискуссий и жарких прений, каковые разводили здесь люди исключительного мозгового размаха. Но тут эта женщина злополучная попалась. Вроде, как шлагбаумом, она отсекла мне путь к живому общению с талантливой молодёжью ДАСа.
   Да, да, она была красавицей. Иначе я не пролил бы суп на её ночную рубашку. В той самой, знаменитой "дасовской" столовой, тихонько я двигал свой поднос к кассе и случайно оглянулся. Ну и негритянка... Ну и негритяночка! 35 лет жил, не знал, что такие негры на свете бывают. По телевизору их, что ли, выборочно всегда показывали? Да и здесь, в ДАСе, сплошь синие, губастые, с плоскими лбами - страшно смотреть. А тут - вполне европейская будто бы женщина, только губы сочно-красивые, чувственные, каких в Европе не делают, да кожа... Что кожа - у нас в Актюбинске, в Мугоджарском районе, и почерней девочку можно отыскать.
   Наверное, я, как все мужчины, сволочь, потому что хочется рассказать и про стройность её, и про большие глаза голубые, и про волосы, что длинные, вьющиеся, до самого пояса. Ну, что она, скотина какая, что я о ней всё - с ног до головы, как о лошади. Ещё бы про зубы похвалился. Да, и зубки у неё были, хотя и несколько крупноваты, но хороши поразительно.
   И вот на эту улыбку я натолкнулся со своим подносом, ожёгся об эти глаза. И был бы я последний чурбан невоспитанный, если бы не уронил весь обед, не облил ей супом ночную рубашку, и - не опрокинул себе на голову стакан сметаны потом, когда увидел, каких дел натворил, и как трудно будет теперь всё исправить.
   Джулия (она - Джулия!)рассмеялась так, что миллион жующего в зале народу вздрогнул. Ей, конечно, было жаль заграничного своего платья, которое я, деревня, принял за ночную рубашку. Жаль, потому что от нашего советского супа "харчи" бессильны пятновыводители, нужны ножницы, но вид меня в сметане, по-видимому, с запасом покрыл издержки несчастного случая. Сразу стало видно, что я - человек необычайно острого ума, но, что более важно (как сказала мне потом сама Джулия), что я влюблён в неё без памяти.
   Вечером я пошёл к Джулии извиняться. В голове был сумбур, как будто часть супа попала ещё и туда. Как зайду? Что скажу?
   Дверь. Звонок. Джулия. Мы разговариваем. Джулия не сердится, совсем не сердится и много смеётся. Русский она знает плохо. Знает английский, французский, итальянский, несколько каких-то своих. Я со словарём знаю все языки. Но жадно вслушиваюсь в обрывки русских слов. В Африке есть маленькое государство Калликсо и Джулия - обыкновенная принцесса, дочь короля. Их страна отказалась культивировать у себя язвы капитализма. Сейчас Калликсо очень нужны свои адвокаты, журналисты, философы. Лучших своих людей правительство посылает на учёбу к нам, в Советский Союз. Я смотрю на Джулию восторженными глазами: она - лучшая. Она - самая лучшая. Прихожу к ней пять, десять раз - пропадаю. Что у них ещё за порядки - ходить почти нагишом. Ну, этот её "нагиш", правда, не совсем "нагиш". Карден бы заплакал, а то и вовсе слёг. Древний художник росчерком в несколько линий сделал ей наряд: так одевали богинь. Я хотел посмотреть, как их раздевают. Я взрослый человек, мне скоро сорок. Вечер. Мягкий розовый свет в комнатке Джулии. Мы одни. Я протянул руку, и тут послышалось тихое противное шипение. Бог с ней, с любознательностью. - Что это у тебя шипит. Джулия? Чайник, что ли? И тут, рядом с девушкой, появляется голова кобры... Так, ничего особенного: сплюснутая голова пружинисто покачивается на изогнутой струне туловища. Ещё этот... язычок, туда - сюда. Я, конечно, сразу за девушку испугался, встать не могу, белый весь. А она смеётся. Это, говорит, Кесси. Кесси живёт вместе с ней в общежитии и, по поручению богов, охраняет Джулию. У них в стране очень серьёзно относятся к браку. До свадьбы возле каждой девушки живёт такая кобра, и ещё не бывало случая, чтобы под венец попала не девственница.
  
   Джулия, ты помнишь старый круглый стол, на котором творили свои бесчинства бояре старой Москвы? Как вообще такой стол мог попасть в ДАС? И даже - такие столы ? На каждом этаже их было по два, на каждом столе - следы страстей трёхсотлетней давности. На этих столах любили, рубили головы, четвертовали, за этими столами пили и устраивали спиритические сеансы. В ДАСе столы украшали крохотные пазухи в длинных коридорах общежития.
   Джулия, ты помнишь, ты приходила ко мне в 211-ю? Девушке неприлично находиться в комнате мужчин, мы шли на круглый стол. К свиданию ты одевалась так, что во всём ДАСе бледнело электричество. Мини - разве можно такое мини! Колготки - что ты делала с бедными мальчиками ДАСа? Губы - зачем тебе этот шок в коридорах, зачем пожар?!.. Садилась на древний стол: стройная нога на стройную ногу - (а что ты делала со мной? - но я всё время помнил о Кесси) - садилась, брала в тонкие пальцы свою импортную цыгарку. Зачем куришь? С трёх лет, с трёх лет... Ну и хватит, зачем нам рахиты? Море, бананы, апельсины. Да, хорошо у вас. Самое лучшее у вас - это твои глаза, Джулия. Твои голубые, синие, зелёные, бирюзовые... чёрт, как они меняются... ты чистокровная калликсянка? Странно: кожа, голубые глаза. Можно, я коснусь губами твоей кожи? Ваш Бог разрешает? Наш? О! Наш разрешает всё, а потом на том свете наказывает. Можно, да? можно?..
  
   ***
  
   В поезде двое суток в купе. Чай. Суп из солдатской мисочки. За окном остатки лесов. Ночью с верхней полки я протягиваю руку к Джулии. Она внизу. Я слышу кончики её пальцев. Полумрак. Сопят соседи по купе. И мне кажется, что, на соседних полках, спят проклятые змеи.
   Наутро я в радостном волнении: колёса поезда въехали на актюбинскую землю. Яйсан, Мартук, Каратогай - красота-то какая! Что-то мне папа с мамой скажут... Я им вообще-то писал, что приеду с невестой, но не посвящал в подробности. Зачем заранее сообщать, что, мол, принцесса, и ещё полцарства в Африке в придачу. Да, Джулия что-то там говорила об алмазных приисках, залежах урана. Её папа втихаря уже бомбу делает. Если всё будет хорошо, бомбу он отдаст нам с Джулией. Будет ли всё хорошо? Со своим папой я договорюсь, а вот что скажет мама? На словах мы все интернационалисты, а когда доходит до дела... Вот у нас, в Растсовхозе, грек вздумал на испанке жениться, так между семьями чуть резня не вышла. Совхоз узнал, что все греки пархатые, а испанцы, только недавно, кушать стоя научились. А тут - калликсянка чернокожая.
   В Москве я специально ходил с Джулией в Тимирязевский парк, на озеро, чтобы как можно сильнее загореть. Сама она чернее не становилась, а вот я к ней чуток подтянулся. Белый бикини Джулии издали обращал внимание. Москвичи оборачивались, останавливались, как будто негров никогда не видели, и с интересом разглядывали меня, да так, что я чувствовал себя марсианином.
   На актюбинский вокзал шоколадная Джулия вышла в лёгком чёрном платье. Вот и ничего. Ну, немного темнее наших, но у неё душа хорошая. Бедная моя мама... Но даже папа в первые минуты ослабел...
   Дорогие мама и папа, к вам не ревизор приехал, это моя Джулия. Я понимаю, что, поначалу, все матери глядят на сноху, как на человека другой расы, но, умоляю вас, будьте интернационалистами! Мир! Дружба! Рот фронт! Но пасаран! (Хоть бы один лозунг по-калликсянски, чтобы Джулии было приятно). Као ляо по соляо... нет... не то... Джулия опять смеётся, протягивает руку: мама тётя Анна Васильевна, My name позовут Джулия. Да, мама, это моя невеста. Папа обнял меня. Он рад. Он радовался бы даже и в том случае, если бы я и совсем не человека привёз, лишь бы мне было хорошо. - Что, уже надо жениться? Совсем не заметно. - Заметно, папа. Мне уже 35, и это заметно: голова седеть начала, морщины от бесконечного веселья. Нет, родители не приедут. Сложное положение в стране. Будут 2 - 3 министра, да товарищи по племени.
   Я показываю Джулии грядки с морковкой, огурцы и помидоры. Папа у меня огородовед-любитель. Безобидный конкурент планово-убыточному совхозному хозяйству. Каждую осень он прячет в погреб мешок картофеля, в котором несколько десятков новых сортов. Есть и даже трогать их нельзя, потому что это сорта , и потому на зиму для еды папа собирает картофель с полей того самого убыточного совхоза, где горожане, по обычному осеннему авралу, создают видимость уборки, помощи города селу. Джулия не понимает сложной механики советского хозяйствования на уровне отдельно взятой семьи и страны в целом. Объяснять бесполезно. В Калликсо только начинают строить социализм и пока как-то всерьёз о продуктах не задумывались.
   О свадьбе, в принципе, договорились. Родители сделали вид, что успокоились. Ночью мама подходит к моей кроватке и тихо плачет. В одно из свежих солнечных утр к нашему бараку подъехала чёрная "Волга". Вышли большие люди в чёрных пиджаках и галстуках. Облисполком, Гизат Эбатович. Очень приятно. Международная свадьба. Событие для города. Будут пресса, отцы города, КГБ. Мало ли, что может случиться. Автобус подадим, выделим средства. Это что, она? У - у, какая хорошенькая! А что она ест?..
   12 июля свадьба и день рождения Джулии. Город в транспарантах. Из предприятий всех повыгоняли для ликования, когда будет проезжать свадебный поезд. ЗАГС, католическая церковь. У нас перестройка. Уже два года мы стараемся терпимо относиться к людям, которые верят не в то, во что надо. Джулия сказала, что в церковь - обязательно. Ладно, понимаем. Потом - Дом культуры металлургов, свадьба. Накануне Джулия сказала мне одну странную вещь. У них, в Калликсо, прямо-таки культ нравственности и целомудрия. Но, в день свадьбы, жених с невестой должны пройти суровое испытание. Так требует их бог Мугму, и никто не смеет его ослушаться. В общем, нужно, чтобы с Джулией, в день свадьбы, переспали все мои и её друзья (в первую очередь - самые близкие), ну, конечно, товарищи по работе, по партии. Ну, а потом я и сам могу прикоснуться к своей невесте, и уже до конца дней мы будем принадлежать только друг другу.
   Получалась вот такая ерунда. Я сказал: Джулия... Джулия, - я сказал, - а, неужели нельзя попросить этого Мугму, чтобы он, в порядке исключения, как-то поменял ваши традиции? Мы, вон - пить на свадьбах бросили... А тут ещё... Ведь свадьба-то международная! Я бы тоже помолился, меня ещё в партию не приняли. Я бы очень сильно молился, Джулия, ведь я же люблю тебя. Я смотрю на её длинные-длинные ресницы. Слеза каплей повисла на кончике. - Нет, Саша, нет. Мугму рассердится...
  
   ***
  
   Гости, гости, гости. Как много мужчин. Откуда их столько набралось? Только из Калликсо человек двадцать припёрлись. Сами, без женщин. Конечно, чего на такую свадьбу ехать со своим самоваром? В Доме культуры духовой, расставлены столы. И - не знаю, как это назвать - что-то вроде шатра прямо посредине зала, на возвышении. Там - роскошное брачное ложе. Обком достал для такого случая. Вообще, новость об изюминке свадебного обряда по-калликсянски поначалу родила замешательство в рядах аппарата исполкома. Но, после событий в Алма-Ате и Нагорном Карабахе мы поняли, что к национальным традициям нужно относиться очень бережно, с пониманием. Конечно, если бы речь шла, к примеру, о человеческих жертвах тому же самому Мугму, то мы были бы против. Нам такие свадьбы не нужны. Но тут, вроде, ничего особенного. Как будто цветной телевизор купить и платить - либо сразу всё, либо в рассрочку. Так уж лучше сразу, если есть возможность.
   Мы приехали в Дом культуры, и я должен быть тамадой. Я должен приглашать к Джулии мужчин и ещё каждого благодарить. Павлик, лучший друг, заходи. Почему не можешь - это обычай такой. Нужно. А то Мугму обидится. Нет, я этого Мугму не видел. Ты заходи. Мугму, обычай, потом... эта... очередь волнуется... Нет, горячей воды нет. Откуда в Доме культуры металлургов горячая вода?.. Не идёшь?.. Ну, как знаешь...
   Я не помню, кто за кем шёл. Отдельные лица иногда всплывают в памяти. Гизат Эбатович: галстук, пиджак, живот. Подошёл, переваливаясь, ко мне. Вручил цветы, поздравил. Сказал: - вот как интересно: у нас, у казахов, свои обычаи. У них - свои... И, кряхтя, полез в шатёр. Был и Рапсодий Иванович. О! Рапсодий Иванович когда-то работал со мной и получил по ушам от кого следует за жажду перестройки за три года до перестройки. Проходя мимо меня, Рапсодий Иванович сделал вид, что выражает соболезнование и возился в шатре минут двадцать. Вермиклер прибежал, весь запыхавшийся: - я только туда и назад. Язю в буфете оставил, а сам к вам. Здесь же обычай. Куда? Сюда заходить?.. Вермиклер тоже со мной работал.
   Свадьба была безалкогольной. Всё враки, когда говорят, будто бы на безалкогольную свадьбу люди собираются с неохотой. На нашу свадьбу собрался, как мне казалось, весь город... Уже прошли калликсяне, друзья, КГБ, ГАИ и местные органы власти. Уже прошли земляки и родственники товарищей по работе, а толпа у шатра все не уменьшалась. Подходили, говорили: - я вас знаю, вы на балалайке по телевизору выступали, мне можно?.. Я уже почти ничего не соображал. Мугму, Рапсодий Иванович, Калликсо - всё перемешалось в голове. Вот он, настоящий бал у Сатаны!..
   Я захожу иногда в шатёр. Я свой человек, гости меня не стесняются, я же муж. Я вытираю Джулии лоб прохладной влажной салфеткой, пока какой-то мой новый товарищ поправляет свой оголтелый натурализм. Где же ты, Кесси?!..
   Чьи-то руки жадно мнут тело Джулии. Каждый исполнитель моего безумного приговора, содрогаясь, как будто готов разбить, расплющить тёмную фигурку на роскошной арабской постели. Кто-то просит переменить позу. Заглянул Вермиклер: - моя Язя в буфете, по обычаю сколько раз нужно? Потом он, всё-таки, где-то напился, ходил среди столов, и, как я понимаю, в желании мне угодить, спрашивал: - ну, кто ещё невесту не е..., и он называл, конечно, всё слово полностью, до конца, чтобы все его поняли правильно...
  
   Эти сутки июля я вспоминаю, как чудовищный сон. Сейчас, в наше время, разве такое возможно? Дикость. Да и абсурд, наконец. Я почти не удивился тому, что обо всех событиях, связанных с игрищами в угоду варварскому богу, все участники начисто забыли уже на следующий день. И, кроме разговоров о пышной международной свадьбе в Доме культуры металлургов - ничего, даже сна о том, что видел я, не осталось в головах впечатлительных актюбинцев.
  
   И я побывал в Африке. В загадочной и полной чудес стране Калликсо. И мне, который видел только игрушечную речку Илек, облизывали ноги лазурные волны сразу двух океанов. Прозрачные и тяжёлые, они поднимались до небес и выбрасывали на берег цветы и драгоценные камни.
   И только Павлик... Да... Павлик... Спустя три дня, после нашей с Джулией свадьбы в Доме культуры металлургов, его нашли мёртвым в машине. В собственной машине "Нива", цвета "голубая адриатика", где японский магнитофон мог без конца играть вам лучшие песни света. Они были лучшие, а так устроен этот дурацкий магнитофон, он играл их без перерыва. С начала и до конца. А потом менял дорожки. Павлик сидел, обхватив руками руль, и - слева от его губ - два красных пятнышка, две крохотные ранки запеклись, как порез от безопасной бритвы...
   Врачи сказали (его, конечно, осмотрели врачи) - они сказали, что Павлик умер от О-ЭР-ЗЕ: видите ранки - типичный симптом, он ведь курил, правда? бросил? ну, вот видите, тогда, конечно... вот вам и результат: бросил курить, вышел под открытую форточку... Змеи? какие змеи? Что вы! Откуда у нас змеи в Актюбинске?!
  
   ***
  
   Папа Джулии, как мужчина мужчине, лично мне подарил сундук с красочными перьями. Перья эти волшебные, в них нужно показываться на балконе перед народом. Я теперь там, у них, сын короля. И теперь я хочу, чтобы меня, как и первого сына отца Джулии, отравили.
   Чтобы отравили, как можно, скорей.
  

ЛЮБЕЗНЫЙ МОЙ ДРУГ, ФРАГОНАР...

  
   ... К концу сентября все розы были собраны с поля, картофель ссыпали в погреба. Зерно заложили в специальные танки. Скот радостно взирал на рачительность нашего двора. Страховые агенты застраховали свиней, уток и домашних удавов от бескормицы. Можно было жениться. Почему не жениться, если розы собраны и застрахованы все свиньи? Милая девушка подошла к моей жизни, и мне не хотелось упускать блеснувшего шанса. Годы берут своё. Возможность для женитьбы мы имеем до тех пор, пока соответствующие органы не поменяют нам паспорт на свидетельство о смерти, но через определённое время, я чувствовал, мой интерес к браку может заметно ослабеть, если не исчезнуть совсем. События эти не за горами, нужно быть трезвенником в таких вопросах и не смотреть на вещи сквозь пальцы. В мои годы редко кто рискнёт задуматься о продолжении своего рода, но девушка была так прелестна, так обворожительна, что я решился.
   Любезный мой друг Фрагонар, я знаю, эта моя затея вызовет улыбку на твоём суровом лице. Но, тем не менее, это серьёзно, и в скором времени мне бы хотелось увидеть тебя в нашем тихом Уайтхилле1, в кругу моей семьи.
   Свадьба уже закончилась. Со стороны органов власти препятствий нашему браку не чинилось. Насмешки я вынес, как настоящий мужчина и уже философ в расцвете. Агиделъ четыре месяца назад кряду исполнилось восемнадцать, но что из этого? Я ещё легко выхожу во двор и мне не нужно посторонней помощи, чтобы зайти обратно. Кстати, все полевые работы у нас закончены. Розы мы убрали с поля и аккуратно уложили в стога. Работники выкопали, просушили и засыпали в погреб картофель. Страховые агенты застраховали свиней и тягловых медведей от бескормицы... Да... очень молода... Мила - ты же меня понимаешь, я знаю толк в женщинах. Во франко-прусскую воину (мы с тобой служили в гусарском полку, и пили за женщин стоя) - во франко-прусскую воину, Фрагонар, ты помнишь этих хохотушек из Трансильвании?.. Агидель, моя Агидель - это милое, славное создание. Сразу после свадьбы (кстати, власти и органы не чинили нам по поводу бракосочетания никаких препятствий - так, одни насмешки) - сразу после
свадьбы я привёл её к себе в комнату, в нашу супружескую спальню и упал на колени перед моей уже Венерой. После того, как я осыпал поцелуями всё, до чего мог достигнуть, благодаря скрепившему наш союз документу о браке, шаловливая мысль проникла ко мне в сознание. Дело в том, что упасть на колени мне не составило большого труда, но, когда возникла необходимость переменить позицию, члены отказались повиноваться мне. Да, я забыл тебе сказать, ты знаешь, сейчас сентябрь, а я очень серьёзно отношусь к работам, которые ежегодно проводятся в нашем саду. Мы срезали и уложили в тюки все розы, заштабелевали в погребах картофель, застраховали всех наших мышей и выездных кошек. А, когда Агидель вопросительно на меня взглянула, я непринуждённо ухватился за стул и с лёгкостью себя восстановил. Любезный Фрагонар, эти объятия, эти поцелуи отнимают столько сил! Я не задумывался об этом, а последние десять лет и вовсе пролежал в гипсе, кто мог предположить, что обстоятельства в нашем теле могут так перемениться? Я умел обнимать женщин. И силы прибывали во мне с каждым поцелуем. Помнишь, когда мы усмиряли мятеж в Саксонии? Эти пленные турчанки... Агидель напряжённо стояла, а я почувствовал, что мне не хватает дыхания. Да, после третьего поцелуя меня охватила слабость. Фрагонар, ты старше меня - тебе, должно быть, знакомо моё состояние? Но я не должен был показывать виду. Я джентльмен и... муж... Я со всей возможной элегантностью опустился на стул и уже в этом новом ракурсе возобновил свои ласки к молодой супруге. В каждом моменте, как мне казалось, мне удавалось избегать неловкости, и все мои внутренние затруднения по ходу нашего сближения для Агидель оставались абсолютно незамеченными. Ах, да, Фрагонар, ты, наверное, ничего не знаешь о моих розах! Урожай выдался отличный. Мы срезали их все и составили в снопы на гумне. Застраховали скаковых кошек и запаслись на всю зиму картофелем. Однако, после очередной моей дислокации, между мной и Агиделью возникла всё-таки пауза, которой я не смог найти объяснения. Я весьма творчески переменил положение своего тела, отдышался, и... Фрагонар, я... забыл, что мне делать дальше... Порозовевшая Агидель стояла передо мной, как Афродита. Подвенечное платье валялось в углу спальни, блестящие глаза супруги сжигали меня, а я не знал, что предстоит мне выполнить на следующем этапе?..
   Мы легли спать. И сон у меня был нервный, беспокойный. Агидель тоже подрагивала и даже вскрикивала во сне...
   Любезный Фрагонар, как к старому доброму другу, я обращаюсь к тебе за советом: чем я могу сгладить неловкость, возникшую у меня в отношениях с молодой супругой? Рассудок подсказывает мне, что счастье на волоске и зависит теперь от правильности моего дальнейшего поведения. С ответом не медли - каждые новые сутки нестерпимой болью отзываются в моём сердце. Кстати, как тебе мои розы? Этой осенью... Да... И кошек мы всех застраховали... и мышек...
  
   ____________________
   1 - Актюбинск, в переводе с английского
  
  
  
  
  

ЗАПАХ ЖЕНЩИНЫ

  
   Когда-то и ликом твоим и станом пестрели обложки крупных журналов. В бывшей стране Советов, посоветовавшись, санкционировали публикацию твоего телесного совершенства. Изощрённый импортный купальник всю славу твоих неисчислимых прелестей приписывал исключительно себе. Я не сказать, чтобы влюбился. Я попался. Потому что ты - с обложек всех журналов. Даже "Огонёк" дерзнул откровенную тебя, счастливую, в том же самом, импортном, а, значит, всё равно, что без - на обложку. Из-за тебя, из-за греховно-божественной, тираж, на один только раз, целомудренный "Огонёк" увеличил на полмиллиона.
   И я попался. Если бы не этот увеличенный тираж - быть может, обошло бы меня искушение. Но тираж увеличили, и потом, когда я увидел тебя живую, я попался.
   И всё бы ничего. О чём может мечтать мужчина, если ему невыносимо понравилась девушка, женщина? Нет, не о том, о чём вы сразу подумали. Он мечтает об ответном чувстве. И - в это трудно, невозможно поверить, но чувством ты откликнулась ко мне. Любая другая бы - нет. Любая хромая, косая, замухрышка - любая из них отказалась бы от меня, если бы так восторженно я к ней сунулся.
   Влюбись, если хочешь стать отвергнутым. А я, хотя и не влюбился, но... голову потерял.
   Только при тебе у меня не получалось правильно совместить пуговицы на пиджаке. Только на тебя я боялся взглянуть. Случайное прикосновение ударяло меня вспышкой молнии. Проклятый "Огонёк". Я знаю, в принципе, он ни при чём. Это - карма. Судьбе сопротивляться бессмысленно. Я с радостью, милой, тебе не сопротивлялся. Ведь как я мог не поддаться на твои остроумные цитаты из Шопенгауэра и на беглое воспроизведение фрагментов из раннего Пендерецкого. Вы видели женщину, которая могла бы в себе совместить красоту, Шопенгауэра и Пендерецкого? Я бы всё опошлил, если бы упомянул ещё и Сальвадора Дали, но не могу пойти против исторической правды: да, ты знала и любила и этого сумасшедшего.
  
Вот такая женщина была у нас в Актюбинске. Она родилась в нём, она в нём выросла. Она, жестокая, вышла замуж в этом городе, родила прекрасную девочку. В пять лет у девочки дивный голубой бант в золотых волосах...
   Умница, с кем тебе было словом перекинуться, поговорить о кукольности в романах Набокова, о разнице между Караяном и Фуртвенглером. Со мной, милая, только со мной. Ведь я тоже родился и вырос в этом удивительном городе...
   Но замужество - это ещё не недостаток. Все хорошие женщины всегда замужем. Твоим недостатком было... Не знаю, как это сказать. Сейчас можно. Это в прошлом у тебя. Об этом знали все, кроме тебя. Я, правда, до сих пор не знаю, был ли муж в курсе. Ну, чего не может знать муж о своей женщине, если об этом знали, знают все, кто её видел близко живую и совершенную? Об этом знали все, и на работе по за глаза тебя даже прозвали "вонючкой". Обложка журнала не передаёт всех подробностей и потому тираж "Огонька" не мог попасть в зависимость от запаха. Но... ведь, правда, это было ужасно. Где бы ты ни появлялась - всюду распространялся этот резкий удушливый запах. От стройной длинноногой богини за версту несло запахом немытого потного тела. Молодого.
   Сразу перейдя на твою сторону, я объяснил всё просто, буднично: нет у тебя, у совершенной, любовников. А мужа я видел. "Новый русский" - какое ему дело до того, чем пахнет женщина, вид которой, даже в купальнике, заставил ахнуть 15 республик бывшего Союза.
   Ты откликнулась чувством ко мне, а я стал ломиться в открытую дверь: я приносил тебе цветы, всякие подарочные пустяки, даже пару канцон напел в звукозаписи. Я, не прося твоей руки, молил о прикосновении губами к умным коленям в "Sanpellegrino". Ты отстранялась, шарахалась, потому что у тебя был муж "новый русский" и оттого, видимо, и все мужчины были противны. Отталкивая меня, и в то же время, прибегая ко мне днём среди дождя и даже однажды - в глухую полночь, ты, как заклинание, всё же твердила, что любишь его: "Я люблю мужа. Я люблю мужа. Я вышла замуж по любви, я очень люблю своего мужа". Со своим мужем ты была уже на волосок от лесбиянства, но говорила, говорила мне, стиснув в руках тонюсенького Аронзона: "Я люблю мужа"
   Поцелуй - это уже близость. Даже спустя год я не мог пробиться к твоим губам через этот глупый в наше время, архаический, консервативный заслон: "Я люблю мужа".
   Я натворил к тебе горы посланий. Я тысячи раз терял надежду и снова воспламенялся от твоего доверчивого визита, короткого телефонного звонка. На сколько может хватить взрослого мужчину, если в течение года не дать ему даже поцеловаться? И только потому меня и хватало, что время от времени снимали с
меня напряжение Аннет, Лизетта... А тянуло к тебе...
   Я как-то неожиданно тебя потерял.
   Из города Актюбинска под видом русских уезжали сплошным потоком все, кто думал, что в России не нужно будет на каждом шагу вспоминать свою неудачную национальность.
   Твой "новый русский" предусмотрел всё заранее. Собрал и тебя и вещички. И дочку очаровашку свою с огромным голубым бантом. И увёз. И я даже не знал, куда. Из никому в мире неизвестного Актюбинска люди уезжали в никому в мире не известные российские города.
   Мне было жалко, больно. Но у нас так и не случилось близости, свойственной мужчинам и женщинам, и потому можно было сносно жить и с болью и с горечью.
   Но как-то в мае я поехал в Москву. Командировка. По улицам российской столицы бродили толпы разных патриотов. Одни размахивали красными флагами, другие бесстрашно им в ответ огрызались и чем-то махали в ответ. Евреи, как всегда, на всякий случай, прятались.
   Я осторожно пробирался через обозлённых застрельщиков и апологетов, и вдруг волнение пронизало меня. Я услышал запах. Мой знакомый любимый запах. Запах твоего тела, который нельзя было спутать ни с чем, узнать из тысяч. Мне показалось, этого не может быть (я сказал себе так), а сам уже шёл, уже бежал
навстречу ему. Пусть долго, да, пусть полчаса или больше того, неизвестно на сколько, я летел к тебе (к чёрту его, Шопенгауэра!), я боготворил этот твой удивительный запах, который был ТЫ.
   И я нашёл тебя. На тихой улице с высокими сильно-зелёными деревьями ты гуляла со своей прелестной дочуркой. И, когда ты увидела меня, ты уже не сдержалась. Лицо моё и волосы были мокрыми от твоих свёз. Бесстыдно и бессовестно ты целовалась со мной на улице, долгожданно стиснув коленками мою растерявшуюся ногу.
  
   Мы поженились с тобой. Да, ты бросила мужа. Мы уехали обратно в Актюбинск, и милый твой ребёнок очень быстро стал говорить мне "папа" и крепко и сладко обхватывать меня за шею, когда я возвращался с работы. И я постарался полюбить, любить тебя так, чтобы тебе не нужно было убегать в полночь куда-то, чтобы рассказать в пустоту, как сильно ты меня любишь.
  
   И - что интересно, что странно... У тебя исчез твой специфический запах. После первого со мной поцелуя, первого объятия. Скептики улыбнутся. Ведь бывший твой муж, возможно, также пропускал мимо ушей эту своеобразную твою природную особенность.
   Но... нет. Я так не думаю. Цветок должен цвести и пахнуть, пока не случится то, для чего он раскрыл свои лепестки. И кто знает, каким способом высшие силы могут заставить нас последовать своей карме.
  
  
  

ПАРА СЛОВ О РАФИКЕ БЕЗДОВИЧЕ

  
   У меня, конечно, были мужчины, уж можете поверить на слово, но этот был сущий дьявол. У меня были мужчины и до, и после. И между. Но ни один из них не мог сравниться с ним. Тысячу раз я хотела указать ему на дверь - зачем мне эти хлопоты: он беден, а я одинокая женщина, мне нужно устраивать свою жизнь - но язык застревал в горле, и я вместо того вешалась к нему на шею. Тысячу. Десять тысяч раз, когда хотела указать ему на дверь.
   Где я его встретила? Откуда он взялся на мою голову? Боже, вы интересные люди! Откуда берутся мужчины у одинокой женщины? Из семьи, из автобуса, из канавы, наконец, но - находятся, вьются, липнут. Нужно быть только внимательной и не упустить своего счастья. Я тысячу раз была внимательной и потому знаю, откуда берутся мужчины. Два, четыре, восемь, шестнадцать - очень скоро я поняла, что все они негодяи и прохвосты. Кроме, конечно, этого дьявола, который был Прохвостом с большой буквы, но я... его любила.
   Однажды он пришёл с воздушными шарами. Их было с полмешка, а я постелила постель и открыла этому типу, в халате, на голое тело. Он позвонил, а я знаю, зачем приходят мужчины к одиноким женщинам. Я сказала в телефон, что не могу без подарков, и он принёс эти шары. Сел на пол и стал их надувать - полмешка - вы можете себе представить, сколько это времени - и я стояла, как дура, перед ним, в одном халате, и меня била нервная дрожь.
   Он надул шары и ушёл. Я хотела, чтобы последнее слово осталось за мной, хоть он и молчал весь вечер. Я хотела крикнуть ему, что он кретин, что он не мужчина, что я не хочу видеть в своей квартире даже его ноги, но тогда в первый раз у меня не хватило сил всё это сделать.
   И я забывала его. Я его и не помнила. Мне было двадцать пять, и каждый вечер я имела от мужчины нормальный подарок. Духи "Клима" большая редкость, я это знаю не хуже вас, и что было делать, если два курсанта из лётного училища ухлопали на них свои стипендии? Я потушила свет - Боже, как мне было стыдно! - я потушила свет и оставила их у себя до утра. Они были славные ребята и взяли себе в голову, что так может продолжаться каждый вечер, но так часто никому не дают стипендию, я им ясно дала это понять, и они навсегда пропали. Но этот тип... От него я не имела ни копейки, одни хлопоты, хотя он и жутко на меня тратился. Вы спросите: что это значит? Чушь собачья, но, видит Бог, мне было приятно так, что мочку уха сводило судорогой. Только ему, этому дьяволу, могло прийти в голову ославить меня на весь город, а я чувствовала себя королевой...
   Всю жизнь я мечтала, чтобы мне под окном пели серенады и как-то, запив челкарской водой нечаянную ласку этого последнего негодяя, я случайно обмолвилась ему об этом. Кто мог знать, что из этого выйдет? Я не могла знать. И вы не могли. Никто не мог этого знать, и город услышал серенаду. Ещё накануне он сказал: Сима, надень красивое платье наутро, и чтобы обязательно - белая шляпа. Он так и сказал: Сима, на тебе должна быть белая шляпа, на тебя будет смотреть весь Актюбинск. Ха! - ответила я ему и выпила ещё стакан минеральной. Я тогда была дура и не могла понимать, где он шутит, а где до этого далеко. Ночью в квартале дрожали стёкла, а это чудовище выло мне серенаду.
   Как мне потом рассказывала двоюродная сестра из пригорода, там были слова и про любовь, но в тот момент мне было как-то не до текстов. Рафик Бездович выпрыгнул в окно - он не мог понять сразу, к чему вся эта хохма. Рафик Бездович ходил ко мне раз в неделю, и каждый раз платил двести рублей за свою лысину и жирное тело. (Рафик Бездович долго уговаривал меня, его доводы были убедительны, а я - слабая женщина, я открыла ему дверь, свет сделала слабый-слабый, закрыла глаза, чтобы как-то не закричать и не выпереть его прежде, чем мы с ним до конца рассчитаемся).
   Рафик Бездович был кроток и нежен, а потом он оказался ещё проворнее зайца и легче пуха. Но девятый этаж - это вам не дача с палисадником. Рафик Бездович выпрыгнул в окно, и больше я его не встретила в своей жизни. Я снова встретила этого типа - я лезла к нему на шею и тёрлась, прижималась к нему всеми фибрами, как мартовская кошка. Я никогда не понимала, как он делал мне, чтобы у меня поехала крыша? У вас часто бывает, чтобы поехала крыша? Вот видите. Нормальные люди следят за своей крышей, и она у них в порядке.
   Я запускала пальцы в косматые волосы на груди этого без пяти минут садиста, целовала - кого я в жизни ещё так целовала? - стонала от счастья и спрашивала: ну зачем, зачем ты вывесил в чердак этого радиоприёмник? Этот без пяти минут висельник - я целовала его, и слезы - я говорила, что я была круглая дура - и слезы лились у меня из глаз - я радовалась мужику, как баба, как простая баба, у которой ни мозгов в голове, ни гордости - этот каторжник вывесил в чердаке "радиоколокол" и устроил мне ночью первомайскую демонстрацию. Он пел, если это можно так назвать, он пел в микрофон, а приёмник из чердака в доме напротив орал, что меня любит, и тысячи людей с малыми детишками подумали, что Америка напала на наши мирные пашни...
   Я была бледной наутро, я была готова разорвать в клочья этого хулигана, попадись он мне тогда. Но я надела белую шляпу и своё лучшее платье - всё, как он сказал - я бы его разорвала, но я должна была выглядеть, и весь город онемел и замер, когда я появилась на улице, когда я вышла из подъезда, когда я спускалась по лестнице - я уже чувствовала, что пусть я тысячу раз падшая женщина, меня знали сотни мужчин, а я знала о них миллион гадостей, но я - королева. Я - красивее всех. Лучше. И - любимее всех.
   Я со смехом, чуть не в истерике, целовала губы, и даже пальцы на ногах этого отпетого типа и думала, что счастье бывает на свете.
   Маленький, щупленький - вы что, думаете, он был красавец? У него даже - стыдно сказать - не было ничего особенного. Так. Маленькая вошка. Или блоха. Однажды он уснул у меня в постели, и я боялась пошевелиться, боялась... Да, я смотрела на его веки и волосы, потом спохватилась. Я увидела себя со стороны, какая я дура, и как я совсем выжила из ума, но... так и не пошевелилась, уснула сама, а наутро его уже не было.
   Он возил меня - смешно сказать на чём! Вы знаете мотороллер "Турист"? Я знала "Яву", "Жигули", даже "Москвич-412" в крещенские морозы, но я не знала мотороллера "Турист".
   Он, этот гонщик, заехал ко мне ночью и сказал: поехали купаться. Он сказал мне это, когда уже нёс на руках вниз по лестнице, и я не успела даже ничего положить на лицо. Я не успела сказать ему, что я не одна, что у меня могут быть другие планы, что я - свободнолюбимая, нет, как это правильно: свободная, свободолюбивая женщина...
  
   Если вас поцелует настоящий мужчина, и при этом он будет иметь мотороллер "Турист", вы согласитесь со мной, что в жизни не видели большего чуда. "Мерседес" и ковёр-самолёт ничего не имеют рядом по сравнению с этой ласточкой, которой на толкучке никто не знает настоящую цену. У неё два колеса и аморе... Боже, как это сказать по-русски, - я имела сказать - такие пружины, аморетизаторы. Если вас поцелует настоящий мужчина, то в жизни вам не видать лучших аморетизаторов, а я их видела, я летала на них... Я сидела на них ночью, которая казалась мне то глухой, то гулкой.
   Этот тип, эта моя слабость, мой тайфун и цунами, этот призрак заявился ко мне ни свет, ни заря без пятнадцати полночь. Он сказал мне: пойдём - и взял меня за руку. Что я могла возразить, что ответить? Слабая мартовская кошка, что я могла ответить настоящему мужчине, если он говорит мне "пойдём"...
   Первый раз в жизни я села на мотороллер марки "Турист", и этот деспот поцеловал меня и сказал: не бойся, крошка. Я видела тысячу мужчин, их лица с глазами навыкат в минуты страсти, я знала все, все их слабые стороны и ненавидела их всех и каждого в отдельности - я ничего не сказала этому типу. Мне стало жарко от поцелуя, который он сделал мимоходом, он сказал "садись", я молча села, я...
   Ни одной звезды не было в небе. Милиция хотела нас остановить: я сидела боком и без каски. Тогда этот конченый человек погасил все огни, и в полной темноте мы помчались - я думала в ад, но никогда я не была так счастлива.
   ПОЧЕМУ МЫ ТОГДА НЕ РАЗБИЛИСЬ?..
   Столбы, канавы, камни попадались нам на пути. Я знаю, я видела днём спустя эту дорогу. Но мы не задели ничего. Боже, ты видел, ты улыбался нам, когда на небе не было ни одной звезды.
   ЛЕТНЯЯ НОЧЬ, ЛИЛИИ НАОЩУПЬ - ТЫ КУПАЛ И ЛЮБИЛ МЕНЯ В ОЗЕРЕ...
   Он, этот развратник, знал то, чего не знала я, хотя у меня был триллиард мужчин. Иначе как объяснить, что я была послушна и сходила с ума в его руках? И много лет прошло, и я вспоминаю ту ночь и то озеро, и начинаю думать, что всё это сказки, потому что в жизни не бывает таких озёр. Таких ночей. КОГДА В03ДУX ПАХНУЛ ТВОИМ ИМЕНЕМ, А Я ХОТЕЛА РАСТВОРИТЬСЯ В ЖУТКОЙ ПРОХЛАДЕ, ЧТОБЫ, ХОТЯ НА НЕСКОЛЬКО ВЗДОХОВ, НАПОЛНИТЬ ТЕБЯ ИЗНУТРИ...
  
   Я бы не верила, и я бы забыла всё, но у меня на столе белыми звёздами сияли лилии. Я привезла их с собой после той ночи. Много дней без воды они лежали на полировке стола и не теряли свежести. Чёрный прямоугольник моего сказочного озера с белыми лилиями. Они засохли, когда через время новый Рафик Бездович переступил порог моей квартиры. Нам никогда не узнать черты, за которой... Простой порог может оказаться веской причиной, чтобы уверить каждого, что жизнь грязь и сказок не бывает в жизни.
   Но иногда по ночам, многие годы после, я просыпаюсь. И рядом спит муж, хороший хозяин, и он меня любит. Но я просыпаюсь от маленького ужаса, что по квартире кто-то ходит. Этого "кто-то" я никогда не видела, но я знаю, что это родное и близкое мне существо. И трепетом сердца я слышу его движение, боюсь его, хочу крикнуть, разбудить мужа, но нету сил.
   Это "кто-то" не заходит к нам в спальню, И я сижу, обхвативши колени, и не могу уснуть до утра.
   Потому что я сама убила его.
   Потому что не бывает на свете сказок. Не бывает. Не бывает...
  
  
  
  
  
   ЗАПИСКИ ПУТЕШЕСТВЕННИКА
  
   Дикие места, дикие. За сто вёрст, почитай, ни единой живой души. В 1983 году закон запретил отлавливать в степях одиноких путников и съедать их втихомолку в целях экономии поголовья общественного стада. Закон жутко ударил по стаду.
   Вам трудно представить условия, в которых оказался Ваш кроткий рассказчик. Уже наутро, проснувшись в гостинице "люкс" восточного типа, Ваш покорный слуга почувствовал деликатные укусы в области, откуда у людей берут обыкновение расти ноги. Я имел тут в виду переднюю, фасадную часть человеческого тела. Ввиду того, что пропаганда жутко запугала мою легко ранимую психику, я сразу же подумал, что у меня какой-нибудь СПИТ, и скрупулёзно попытался отыскать призднаки страшной болезни. Их оказалось восемь, и у каждого были лапки. Поскольку я точно знал, что против этой зарубежной болезни никто ещё ни фика не придумал, то мысли меня сразу посетили самые грустные...
   Все восемь призднаков я заключил в стеклянный флакончик, а сам сел писать завещание. Дома, в областном центре, в холодильнике у меня осталось около килограмма ливерной колбасы, которую я покупал в магазине, будто бы, котику Пушку. В очереди я всем так и объяснял, что у меня есть котик, зовут его Пушок, и он любит именно ливерную колбасу. А сам приходил домой, закрывал плотно ставни и двери и жарил колбаску с луком, а затем употреблял её в пищу. Рядом со мной колбаску кушал и котик Пушок, однако для него диетического продукта я не поджаривал и лука на него не тратил. Друзьям, близким и родственникам я завещал всю мою колбаску из холодильника, а, вместе с ней, и котика. Переднюю лапку Павлику, заднюю - Валере, головку - Горбачевскому.
   Пока я был занят формальностями юридического характера, все мои призднаки покинули стеклянную банку и разбрелись по сельской местности. Уже к обеду секретарша директора совхоза энергично двигала внимательной пятернёй по фасадной части своего тела в том месте, откуда выросли её кривые чёрные ноги. И солнце ещё не коснулось линии пустынного горизонта, как сами собой потянулись в карманы брюк руки самого директора совхоза.
   Таким нехитрым образом, уже через сутки, мои призднаки распространились по всему хозяйству, и, не покладая рук, с утра до вечера, рачительно шевелилось его мирное население, достигшее половой зрелости.
  
  
   Вы, конечно, догадываетесь, что так просто не то, что СПИТ, а и чирей нигде не соскочидт. Я допустил неосмотрительную глупозть, за какую заработал неизправимую разплату.
   Ехамши в Байганинский район, я, нуждою опстоятельств, был присовокублён к девушке-аборигенке у в белоей шупке. Она тоже ехамши со мной в попутном направлении со мной на заднем сидении УАЗИКа.1 На каникулы от университета из Караганды. Слово "университет" всегда возбуждает мою нервность, и я не мог всю дорогу просидеть мимо, не обративши на неё внимания. Мы несколько раз друг другу конспиративно улыбнулись, и я даже успел шепнуть на ушко девушке, что она казыр айналайн.2 Большего преуспеть я не мог никак, потому что в непосредственном
   ________________________________
   1 - не путать с аббревиатурой СПИТ
   2 - неуклюжая попытка сделать комплимент
   соседстве находился бешеный папа моего айналайна.
   Звёздный час мой пробил, когда я, по долгу службы, посидел у них в гостях. На полу вповалку - одни мужчины - мы пили чай с водкой, а потом я вышел освежиться на улицу и возле скирды пахучего сена столкнулся с моим айналайном. Я и не сомневался, что она девушка цевилизованная, что нам не надо будет тратить время на всём этом жутком морозе. Под овчиной я нашёл дикие разнузданные груди, сжал их, чтобы можно было сильнее закусить её губы, дрогнувшие и раскрывшиеся. На сене она стала ко мне спиной, мороз был жуткий, и я не смог правильно сориентироваться. Помню, как (я даже подумал - девочка) вскрикнула и как-то вся разтопырилась, а меня достиг запах человеческого навоза...
   Вот и всё. Я оттирал себя снегом, высохшим насмерть от лютого крещенского мороза, но напрасно: запах не проходил и становился характернее и ярче при попадании меня на тепло.
   Через несколько дней, когда я лёг переспать на рыжие хрустящие простыни гостиницы "люкс" восточного типа, меня забеспокоили призднаки загадочной болезни, о которой, оказывается, к тому времени, с тревогой говорило всё прогрессивное человечество.
  
  
   По сигналу, поступившему сразу в ЮНЕСКО и ООН от людей из нашей страны, которые любят кругом сигнализировать, в самые сжатые сроки был создан специализированный интеротряд, которому предстояло локализировать, а затем и погасить очаг эпидемии СПИТа в Байганинском районе Актюбинской области.
   Прибыли, как и полагается, в противогазах и презервативах. Однако, всё оказалось не так просто. Местное население стало сопротивляться спасательным действиям отряда. Кто-то пустил вредный слух, будто председателем райисполкома посадят американца. В полной средней школе Караулкельды вывесили лозунги: "Пьянки - вон!", "Наше - нашим!". Из аулов подтянули конницу, раздобыли луки, стали выстругивать стрелы, обмакивая затем концы в печень дохлой вороны.
   Когда появились баррикады и в бойцов интеротряда полетели первые камни, запущенные мыслящей рукой, иноземные спасатели стали проситься назад, в Америку, и вообще, кто, откуда пришёл.
   И тогда по Центральному Байганинскому телевидению выступил Главный врач интеротряда. Он попытался объяснить местным жителям, в первую очередь, интеллигенции, что он не хочет быть ни первым, ни вторым секретарём в районе, и никто из членов отряда не заберёт у руководства для себя ни одной папки.
   То ли Главный врач попал в самое "яблочко", то ли помогли факты и аргументы в виде 15-ти боевых вертолётов, которые прибыли в Байганинский район на подмогу отряду ООН, но уже на другой вечер по телевизору попросился выступить сам первый секретарь района и неуверенно подтвердил, что американцы в районе жить не будут. Не будет американских школ, и детишек в аулах не будут заставлять давиться жареной кукурузой. Просто всем на специальном пункте нужно пройти санобработку, и чужеземцы уедут.
   К тому времени Главный врач интеротряда нашёл уязвимое место на теле байганинского вируса СПИДа. Бойцами интеротряда были обследованы камни, которыми, в порядке самообороны, удачно швырялись жители гордого райцентра. На многих из них ползали вирусы. Оказалось, что байганинский вирус весьма чувствителен к керосину и дихлофосу.
   Об открытии мирового значения, по просьбе местного аппарата, решили не распространяться. Когда мятежное руководство уверилось, что интеротряд, действительно, не преследует иных целей, кроме такого пустяка, как ликвидация СПИДа в районе, бойцы тут же получили могучую поддержку в его лице. Лицо руководства обеспечило организованную обработку населения, и в течение трёх дней опасная инфекция была уничтожена.
   И целую неделю с американскими друзьями
   И две недели после
   Шёл радостный обед с чаем, водкой
   И!
   Неисчислимым количеством бараньих головок...
  
  
  
  
  
  
   КАЗАНОВА
  
  
   Врал ты мне всегда в три короба,
   Врал ты, врал ты, враль ты...
  
   Поезд мчался сквозь жар пустыни. Верблюды стояли величественно возле своих верблюжьих колючек, на поезд внимания не обращали. Жевали. Не видно было из окон вагонов ни змей, ни ящериц. Изредка стада баранов обозначали менталитет.
   Пассажиры поезда "Мангышлак - Актюбинск" уже потеряли чувство стыдливости. В такую жару и набедренная повязка кажется душной, тяжёлой. Кто на себе оставил трико, кто - шорты. В некоторых женщинах такая степень откровения мужского тела вызывала гримасы брезгливости.
   Я не хотел, чтобы от меня тошнило, и - терпел. Ехал с женой из дурдома отдыха в городе Актау1. Соседями по купе были убийцы. Так нам показалось, как только мы увидели два этих тела на полках. Лохматые, небритые, потные лица "кавказской национальности" сохранили на себе следы недавнего мордобития. Одно слово - убийцы. Ехать было страшно и жарко.
   Впоследствии зловещие мужики оказались добрейшими курдами, а лица им набила актаусская милиция за то, что они имели лица "кавказской национальности" и не дали за это положенной взятки.
   Курды умылись, побрились и вскоре сошли. А жара осталась. Согласно менталитету, кондиционеры имелись, но не работали. Не любили они работать. Забыли, как это делается. Ездили они в вагонах туда-сюда. Туда-сюда.
   И я сидел напротив жены, которая молча и покорно увядала в невыносимой духоте. Потом забылась, уснула. День кончался. Солнце где-то на краю мира опускалось в пустыню. В пыль. В золу пустыни. Но прохлада не приходила. Не может быть прохлады в духовке.
   Потом потемнело, и мимо окон побежала ночь. Луна засветила в купе. Света я не зажигал, смотрел, ожидая сна, на бесконечное движение меридианов верблюжьих колючек.
   Потом на одной из остановок в купе вошла женщина. Разложила вещи, села у окна и, к тому времени, как появился ещё странный господин, успела всплакнуть. Периодически всплакивала и потом, когда поезд разогнался, и полная луна опять зависла над вращением остывающей пустыни.
   Что такое "камзол" я до сих пор не знаю. Но, по всей вероятности, на господине из сумерек был именно "камзол". Потому что на голове у него была ещё и треугольная шляпа. Ну, как назвать длинный, почти до полу, пиджак со множеством пуговиц? Раньше это называли "лапсердак", но теперь, когда все некоренные евреи выехали из Казахстана на свою историческую родину в Биробиджан, все такие "лапсердаки" нуждались в обязательном переименовании, достойном времени. К лапсердаку под треугольной шляпой подходило именно "камзол".
   Господин из сумерек торопливо сбросил своё душное одеяние, треуголку в том числе, и оказался в костюме, почти цивильном. Впрочем, через несколько минут, он, как и весь поезд, разоблачился до своих индивидуальных границ приличия. То есть, остался в лёгкой шёлковой рубашке со штрипками2 и в чёрных рейтузах3.
   Не менее необычным для наших мест оказалось и имя нашего нового попутчика - Джакомо. После курдов мне было неловко интересоваться его национальностью, явно иностранной.
   ___________________________________
   1 - бывший Шевченко
   2 - соглашаюсь, что выглядеть это может ужасно, но звучит здорово
   3 - речь идёт о мужской одежде.
   Далее новый пассажир повёл себя, как обыкновенный советский человек. Джакомо извлёк из своей сумки бутылку, похожую на старинный кувшин, и предложил всем нам вина. В купе загорелся неяркий свет, тут же появились подходящие стаканы. Соседка Джакомо оказалась молоденькой женщиной со следами косметики, размазанной по миловидному личику. Пока Джакомо разливал своё вино, она достала маленькое зеркальце и двумя-тремя лёгкими движениями привела себя в порядок.
   После 2-х - 3-х стаканчиков призрачного напитка женщина ожила окончательно, лёгкий смешок стал раздаваться в купе, и я был вынужден обратить на это внимание её и Джакомо, который взялся нашёптывать ей на ушко всякие, видимо, забавные вещи. Жена спала, я боялся, что её могут потревожить.
   Но, впрочем, вскоре и женщина уснула, укрывшись влажноватой железнодорожной простынью. Мы с Джакомо остались одни у столика, потому что не могут настоящие мужчины лечь спать, если в бутылке остаётся ещё хоть капля крепкого напитка.
   Я спросил Джакомо, как ему удалось безутешную, мокрую от слёз женщину, вывести из её состояния? Что такого можно наговорить ей в полчаса, что она начинает смеяться, а потом спокойно засыпает, когда казалось, что совсем недавно ей хотелось расстаться с жизнью?
   - Я не просто Джакомо, молодой человек, ответил мне странный господин. Я - Джакомо Казанова.
   - Какое удивительное сочетание! Какое замечательное совпадение! - воскликнул я. Быть однофамильцем всемирно известного философа и обольстителя! И я спросил ещё, с трудом сдерживая невольное ехидство: а не трудно ли ему, Казанове Джакомо, жить в наше время с таким именем? - Нет, не трудно, - ответил мой, слегка захмелевший, собеседник. Потому что он... ОН... это - я...
   Странный был человек, этот наш попутчик. Странный, если не сказать больше. Той ночью он чуть-чуть рассказывал о себе. Он рассказывал, я - слушал. Вот и всё.
  
   Подлинные истории и размышления
   Джакомо Казановы
  
   При всей своей гениальности, маэстро Феллини согрешил против истины, когда в известном фильме представил моё публичное свидание с мадам Леокрисой. Победа над женщиной не может быть столь быстрой, даже если время схватки превысит все рекордные сроки. И здесь бессильна техника и самые древние, проверенные, любовные снадобья. Если женщина не любит вас - она бревно, даже если бьётся в счастливых судорогах от привычных, исторически сложившихся природных взаимодействий с мужчиной. Мадам Леокриса была моей любовницей, моей любовью на протяжении лет полутора, прежде чем всенародно я совершил свой, якобы, подвиг. Любовь не спорт, не знание тайных приёмов... Да, я не мог не оказаться победителем. Потому что эту мадам Леокрису, эту истеричку, нимфоманку, хотя и - страстотерпицу, я знал до того уже 78 недель, а, значит, уже пережил с ней все возможные ужасы войны между мужчиной и женщиной. Я знал, отчего она заводится, отчего рыдает, и во сколько приходит к ней муж маркиз в опочивальню. Я нюхал его потные носки, притихши, валяясь под роскошным супружеским ложем, пока их светлость и сиятельство силились удовлетворить свои жалкие потребности. Мадам Леокриса кидалась ко мне после, без омовения, плача, и роняя вслух какие-то, непонятные мне, русские слова. Её муж маркиз были большая сволочь, чем стимулировали симуляции жены. Её мстительные компенсации в посторонних связях возрастали в геометрической прогрессии.
   Первые два месяца я просто выслушивал м-м Леокрису, потом рассеянно она отдалась, но... не то... не так... ведь самое малое, что может вам дать от себя женщина - это своё тело. С м-м Леокрисой на сей факт мы даже не обратили внимания, понимая созвучно, что не он суть главное. И я помню, хотя и страстную, её предвосхитительную дрожь и лобзания, но которыми как будто м-м Леокриса старалась от меня защититься. Смертельно серьёзное пришло после, когда мы пытались друг от друга оторваться, проваливаясь всё дальше в глубины непознанных, неизведанных мук и счастий, выбрав себе из всех запретных и губительных плодов самый ядовитый.
   Любовные приёмы... Их нет. У меня их не было. Всё это очень индивидуально. Тело женщины само подсказывает вам, что с ним, с ней делать. Ласкать ли долго, отдалённо, будто бы даже избегая всяческих намёков на физическую близость, либо исхлестать нежное создание, унизить, извалять его в грязи. Тело женщины подскажет, что вам делать с ним.
   От подсказок м-м Леокрисы у меня голова шла кругом, я едва поспевал за её невообразимыми, даже для меня, желаниями / а, для успеха в сердце вашей повелительницы,
   ведь нужно их чуть-чуть опережать.../. И каждый раз я даже пугался своих мысленных фантазий, опасаясь, что вдруг возникнет желание сэкстраполировать этот бред на милую м-м Леокрису, но и то, что даже мне казалось кощунством над женщиной, принималось ею с восторгом и выводило нас на новые круги безумных наслаждений.
   Именно в эти дни шайка бездельников во дворце графа де Мурильо и с самим графом во главе решила устроить постыдное соревнование над женщиной, выбрав для этой цели меня, потому что вился за мной хвост, шлейф славы повального обольстителя и непревзойдённого мастера постельных ристалищ. Я должен был принять вызов этой оравы пресыщенных разряженных глупцов, под париками которых ползали вши, и временами возникала сыпь на местах, скрытых шелками и драгоценностями. Я должен был принять вызов, толпа стала скандировать и бряцать серебряными кубками.
   Образовался круг, я вошёл в него. Следом за мной, опережая всех возможных и невозможных соперниц, ворвалась м-м Леокриса. Никто не знал о нашей связи, за одно только подозрение её муж проткнул бы шпагой и меня и её. Никто не знал, что уже от наших взглядов в м-м Леокрисе вспыхивает пламя нестерпимого оргазма. Она хотела победить меня в тот вечер, обрубить, отсечь невидимую нить непонятной, кажущейся ей колдовской, зависимости от меня.
   Муж тоже находился в толпе. В том не было ничего зазорного, что м-м Леокриса прилюдно предложила себя в соревнование с мужчиной. Если вы назвали себя актёром и вышли на сцену, то всё, что вы делаете - это уже искусство, игра. Актёры могут играть любовников и ненавидеть друг друга. Мне кажется, м-м Леокриса к тому моменту уже меня ненавидела...
   То, что увидели потом зрители, было только одной стороной медали, верхушкой айсберга. Я сделал несколько упражнений, повышающих энергетику организма, освободился от семени. М-м Леокриса приподняла юбки...
   Через несколько часов на ней не удержалось ни одной нитки от многочисленных одежд.
   Парча и бриллианты валялись вокруг в разбросанности, и сама м-м Леокриса без дыхания осталась лежать посреди импровизированной арены. Прекрасная, с тёмными кругами под глазами, без сил и влаги, она сдалась, уснула. В тишине замерли пажи, маркизы и графы, шуты и слуги. Нет красивее зрелища, чем спящая после любви обнажённая женщина. Небесное сияние исходило от побеждённой м-м Леокрисы, я незаметно оделся и ушёл из дворца.
   Только мы, только я и м-м Леокриса знали, что совершилась любовь, а не физический поединок в присутствии толпы. И я, и она, и даже, может быть, она более, чем я, были уже готовы к этому. По воле рока свершилась ещё одна из моих фантазий, которая греховна, унизительна и невозможна для человека в нормальном состоянии, но которую я необходимо должен был бы предложить, сделать с м-м Леокрисой, опять на мгновение опередив, угадав её подспудное желание.
   Если ваша жизнь начинает течь в любовном летоисчислении, то нет ничего невозможного в установлении ваших отношений с женщиной. Ни стыда, ни греха. Всё свято.
   Засыпая под взглядами, там, на арене, мадам Леокриса шепнула мне, что никогда ещё ей не было так хорошо...
  
  
   У вас уже было ваше советское время, когда я встретился и познакомился с обаятельной Сивиллой, миниатюрной замужней женщиной из городка с довольно редким названием: Лениногромск. Там придумывали что-то секретное, чтобы за одну секунду могли квакнуть сразу две Америки. И Северная. И Южная. Сивилла не работала, воспитывала детей, а тут по горящей путёвке срочно приехала покататься на лыжах в Западную Украину, где мятежный дух Бандеры ещё отзывался в лесистых горах мощными пушистыми снежными обвалами.
   Пансионат "Чаривный бомбардувальник" был полупустым, несмотря на прекрасное время года. Была середина зимы, часто валил снег. Мир сосредоточенно одевался во всё белое, будто готовясь к торжествам, неведомых для нас, смертных.
   После лыжной прогулки мы, смеясь, забежали в мой номер перекусить. Я и Сивилла. Нам сразу, как только встретились наши глаза, стало интересно вместе. Мы и забежали в одежде, от снега мокрой, на минутку ко мне, чтобы испить горячего чайку, поболтать.
   Взрослый мужчина.
   И взрослая женщина.
   Забежали с морозца вечерком в тёплую уютную комнатку с торшером и широкой кроватью.
   Когда я вышел из ванной, туалеты Сивиллы уже были, так сказать, отделены от тела, валялись на полу, а сама светловолосая женщина, сверкая глазами, сидела на моей постели, прикрыв для приличия освобождённые груди.
   Но речь не об этом. Мужчины и женщины для того и созданы противоположностями, чтобы их влекло друг к другу. Во время наших свиданий в Сивилле зажёгся какой-то внутренний огонь, на который даже редкое население пансионата стало обращать внимание. Все вдруг стали замечать, что мы - пара. Красивая молодая пара.
   Сивилла преобразилась. Она сделалась ослепительно хорошенькой. Она влюбилась. Но я тут был вовсе ни при чём. Сивилла хотела влюбиться. Она и влюбилась. И все мои заслуги были лишь в том, что я ей не мешал.
   Светящейся, сияющей кометой проходила Сивилла по коридорам мимо полудохлых фикусов пансионата. Её крики по ночам из моего номера будили милицейские посты в отдалённых деревнях.
  
   Когда отдыхающие приуготовились к разъезду и собрались на тесный завершительный междусобойчик, случилось вовсе нечто неожиданное. Из-за стола поднялся старейший из всех, он был из Грузии, все думали, что его зовут Гиви, а он оказался Георгий. Поднялся в большой чёрной кепке старейший Георгий и предложил выпить за молодых. За нас, Сивиллу и Джакомо. Раздались аплодисменты и, не объяснимый ничем, рёв восторга. Представители свободных республик, переженившиеся уже к концу сезона по десять раз, единодушно чему-то обрадовались. Они кричали: "За молодых!", кидали в воздух шапки и чепчики, выкрикивали наши имена, и всё это разом перешло в скандирование: "Горько! Горько!". Реактивная Сивилла несолидно кинулась прятаться под стол, чем усугубила всеобщее восхищение искренностью наших чувств. Пунцовую, в ярком сиреневом платье с голыми плечами, я достал её из-под скатерти на свет Божий, и сам удивился роскошной прелести моей на мгновение женщины, которая, обтянутая тонким туманом шифона, стояла здесь, наравне в нами, но, почему-то, казалась выше. Неизмеримо выше всех нас, возможно - от света, который шёл от её очей. От улыбки, которая была сама Тайна.
   Возникла тишина. А потом грохот. Это под стол упал Георгий. Который кстати хотел спеть песню "Я могилу милой искал", но у него перехватило дыхание.
   А потом я много раз при всех поцеловал эту женщину, которая на 12 дней, а, значит, на миг среди вечности, оказалась ко мне так близко...
  
   О пауках
   ...Обнаружив самку, самец начинает "ухаживание". Почти всегда возбуждение самца проявляется в тех или иных характерных движениях. Самец подёргивает коготками нити сети самки. Последняя замечает эти сигналы и нередко бросается на самца, как на добычу, обращая его в бегство. Настойчивые "ухаживания" продолжающиеся иногда очень долго, делают самку менее агрессивной и склонной к спариванию.
   Самец всегда становится добычей прожорливой самки, а когда самка спаривается с несколькими самцами, она съедает их одного за другим.
   У тех пауков, у которых самцы могут спариваться только один раз, но после спаривания продолжают "ухаживания", конкурируя с не спарившимися самцами, их устранение самкой полезно для вида.
   /Из "Жизни животных"/
  
   Любовь - это, конечно, Божий дар, но чем-то всегда нужно обусловить причину его возникновения. Любовь требует ритуальности. Так, мужчина должен вешать лапшу на ушки женщине, а она, будто бы не понимая, к чему речь, должна, постепенно слабея, всё же отнекиваться и отбрыкиваться. А потом, в конечном счёте, женщина сожрёт своего самца. В самом механизме совокупления заложена тренировка этого многократного поедания мужчины женщиной.
   Мужчины не наделены предчувствиями до такой степени, чтобы отказаться от ритуальных танцев, грозящих им неминуемой смертью. Они глухи и слепы в своём самомнении, в ложных представлениях о своём превосходстве над женщиной. Как гипноз, действуют на мужчину линии женского тела, призывный голосок, взгляды, от которых приходит в трепет всё мужское околокопчиковое пространство.
   Нет, смерть мужчины - это не примитивное физическое уничтожение по-пауковски. После свидания с женщиной, он не нужен Вселенной, мужчина отыграл свою роль.
   Он приходит в мир для свидания с женщиной, чтобы воспламенить её, зажечь в ней огонь любви. Огонь запылает и естественным путём распространится на детей, но сам мужчина, после свидания с женщиной, уже не нужен Вселенной.
   Сколько раз, наблюдая за роковыми плясками паука, я видел за ними однообразный круг мужских судеб, моей судьбы. Возможно, это пришло ко мне от усталости, ведь я ревностно исполнял перед Всевышним долг мужчины, я зажигал в женщинах огонь, растапливая самые холодные, самые жёсткие, изверившиеся сердца. Я, наконец, устал от вспыхивающей в глазах всякой удовлетворённой женщины надписи: "не нужен", "не нужен", "не нужен"... Почти никто из мужчин не чувствует этого. Они глухи и слепы. Даже, будучи съеденными, они мнят себя победителями женщин. Я же стал видеть в себе крохотную козявку, которая уже третью сотню лет с блеском отплясывает перед истекающими слюной каннибалами...
  
  
   Собеседник остановил свою речь. За окном луна скользила голубым лучом по диску пробегающей мимо пустыни. Духота чуть умерилась, и я уснул под барабанчики невидимого под колёсами механического ударника.
   Где-то под утро я проснулся. Всё вокруг ещё пребывало в густых сумерках, но луч луны как-то напрягся, сделался сталистой поблёскивающей дорожкой от окна через пустыню к чёрной выси. Колыхалась в окне занавеска, как будто из него вынули стекло, и ветер предутрия свободно обозначал себя в шелесте развешанных одежд, газеты, оставшейся на столе под бутылками и остатками ужина.
   Женщины не было на соседней полке. Не было и моего попутчика. Мне подумалось, что нереальный мой собеседник совершил очередной свой благородный подвиг. Позабыв свои странные рассуждения о жизни насекомых, либо отодвинув их на время, он, видимо, увёл женщину к звёздам. По лунной дорожке, которая широкой своей сталистой лентой оперлась о край раскрытого окна нашего вагона. Мне даже показалось, что далеко в выси, у края луны, я вижу сияющее пятнышко, которое наверняка должно было быть той женщиной.
   С такими мыслями я уснул. Проснулся я опять, когда поезд уже приближался к Актюбинску. Я взглянул на окно. Запылённое стекло было на месте. Солнце уже заполняло духотой наше маленькое купе. Жена ещё спала. Соседа не было, а на столе... Сначала я думал, что мне почудилось. На откидном вагонном столике стояла... голова женщины. Той самой, что подсела к нам ночью, и которая плакала. Неестественно как-то стояла. Неправдоподобно. Живые головы так не могут стоять, а эта была, как живая, с широко раскрытыми и - о, кошмар! - счастливыми глазами! Не было ни следов крови, ни следов насилия. Как какой-нибудь Пушкин скульптурный, или Вольтер, выставленный для интерьера на подрагивающем столике.
   Я собрал всё обладание себя и тихо спустился на пол. В принципе, всё закономерно. Всё к тому триста лет и шло. От Казановы до Чикатило один шаг. И мой романтический сосед его сделал. Я тихо-тихо, аккуратно-аккуратно прикрыл страшную голову полотенцем, чтобы со стороны выглядело вполне естественно, как деликатное сокрытие беспорядка после еды, благо волосы женщины не оказались слишком длинными. Поезд уже въезжал на станцию, и я быстро разбудил жену и чуть не на руках вынес её, вместе с чемоданом, в тамбур.
   На перроне я оставил её на время и попросил толстого милиционера пройти в наш вагон, чтобы засвидетельствовать жуткое происшествие...
   Но... не было головы ни на столе, ни под столом. Ни на полке, ни в ящике под сидением. Ни крови, ни головы. Только газета с огурцами, скорлупой от яиц и пустой бутылкой А/О "Кристалл" - "желаем вам хорошего настроения!".
  -- Жарко было в вагоне, да? - участливо спросил меня милиционер.
  -- Да, жарко, - ответил я.
  
   На перроне стояла жена. Она улыбнулась мне, когда я направился к ней из вагона. Улыбнулась, и я увидел странное сияние вокруг неё. Мне даже показалось, что чуточку она стала выше, приподнялась над толпой.
  -- И, правда. Душное утро. Жаркая ночь, - холодеющей спиной подумал я...
  
  
  
  
   КАК БЫВАЕТ В ЖИЗНИ
  
   Кабинетик Любы два на три. Люба здесь составляет программу телепередач для местного вещания. За столом напротив сидит упитанный, добродушный, Тлепберген. Большей частью, за его рабочим столом витает дух Тлепбергена. Сам обладатель духа имеет много дел, помимо работы.
   Я захожу, знаю, что Люба одна, что она разгадывает кроссворд.
   - Почему в жизни так бывает всё время? - спрашивает она, оторвавшись от журнала. - Один человек другого любит, а тот его - нет. А тот - он другого любит.
   Люба замужем. У неё ребёнок. Она красива. Её кто-то не любит, а любит простофиля-муж, который ей всё стирает и кормит её из ложечки.
   Я включаюсь в разговор: - Да, в жизни всё наоборот, всё шиворот-навыворот, и я сам - очень несчастный человек.
   То, что Люба хороша собой, не даёт покоя доблестным мужчинам нашего телерадиокомитета. Я, хоть и не доблестный, но, при виде Любы, меня тоже начинает глодать зловредный червяк тщеславия.
   - А не посидеть ли нам за стаканом сухого вина? - небрежно предлагаю я и грустно смотрю в окно на запылённый двор.
   Вечером мы пьём вино у Любы. Муж в командировке, сын - у мамы. История Любы: муж хороший, но нелюбимый. А Жора весь наоборот, и даже два раза ударил Любу по щеке, но она без него не может, что ей делать?
   Я не знаю. У меня не менее печальная история. Импровизирую (вру): знаем друг друга давно, в ней нет ничего особенного, она меня совсем не понимает. По мере развития повествования мне становится жаль самого себя. Я не плачу только потому, что я мужчина.
   Утром мы пьём душистый 36-й чай из красивых чашечек. Люба в мохнатом халате брызжется на меня водой, выбегая из ванной. Когда я ухожу, она, отряхивая щёткой пыль с моего пиджака, спрашивает меня снова: - А, может, я съезжу к нему, к Жорику? (Жорик сейчас в колхозе на заготовке сена).
   Я долго и протяжно целую её в губы. И говорю серьёзно и очень тёплым голосом: - Не надо, Люба. Будь гордой женщиной. Он сам придёт к тебе.
   - Правда? - спрашивает Люба.
   - Правда, - твёрдо отвечаю ей я.
  
   На улице ветер разносил по тротуару первые осенние листья.
  
  
  
  
  
   АРБУЗ
  
  
   Представьте себе картину: приятным жарким осенним вечерком вы идёте по городу. Представить я попрошу мужчину, потому что реакция на описываемое мной явление с точки зрения разных полов может быть неадекватной, если не полярной вовсе.
   Итак, вы - мужчина, идёте в приятную осеннюю жару по городу и видите, как молодая леди у водоразборной колонки, приподнявши сантиметров на 80 выше, чем того требуют приличия, край своей лёгкой юбки, ополаскивает в струе воды белую восхитительную ножку. Потом, без тени стеснения, проделывает то же самое со своей второй ногой. При этом длинноволосая красотка опирается на руку весьма достойного джентльмена, который всем своим видом показывает, что присутствует при совершенно заурядном событии, и этот канкан замедленного действия его ничуть не смущает.
   Представили? Нормально, да? И скажите ещё, что вам не было приятно. Так вот. Молодая леди - это была Алиска, телезвезда города Актюбинска, а галантный джентльмен - я. Мы были на речке. Купались. Загорали. Съели арбуз. Впрочем, всё по порядку.
   Алиса. Алисочка (или А-лисонька?). Экстравагантная. Язвительная. Неприступная. За 10 лет знакомства мы и виделись-то раз 5 - 6 - не больше. Всё при обстоятельствах каких-то странных и всегда на грани того, что вот-вот, да и случится непоправимое. Но оно не случалось. И всегда из-за двух причин: во-первых, Алиску, злую, я боялся. Во-вторых, что-то всегда мешало. Наверное, рок.
   Впервые мы встретились на одной вечеринке. Вовочка Горбачевский на бегу меня с Алиской познакомил, я сразу стал её бояться, а потом, в компании, вдруг и оказался ещё рядом с ней. Неприступная скала. Изваяние. Сфинкс. Раскрашенная, надменная и холодная. Длинные ноги в чёрных чулках, пристёгнутых к чёрному тонкому поясу. Пояса вроде, как атавизм, анахронизм,
колготки потеснили эту усложнённую женскую оснастку, а на ней оказалось вот такое средневековье: чёрные чулки, пристёгнутые к чёрному тонкому поясу.
   Я совершенно случайно оказался посвящённым во все эти милые подробности. Кто-то босой ногой всё наступал мне под столом на кончик пальца и я, пропустив несколько рюмок водки, бросил вилку под стол и отправился в разведку. Результат превзошёл все ожидания. Я вылез, взглянул на Алису и решил, что ошибся. Скала. Сфинкс. Но - хорошо, вкусно кушает, ведёт с кем-то немногословную светскую беседу. Я снова кинул вилку под стол и вновь обнаружил чулок, поясок и дивную стопу, которая, освободившись от туфельки, однозначно со мной заигрывала.
   Отключился свет. В те времена временами в республике не хватало электричества, и республика его экономила, отключая. Лазить под стол в таких условиях не имело смысла. Зажгли свечи. Осторожно рукой я поискал под скатертью чудеса телевидения. В тот вечер руками под столом я наделал много глупостей, которые, к моему изумлению, очень искусно и незаметно для всех
поощрялись. Я даже не припомню, обмолвилась ли, перекинулась ли со мною словом холоднокровная Алисочка, но, когда стали подавать экипажи, у меня, при взгляде на её невозмутимое лицо, не нашлось даже смелости о чём-то её расспросить.
   Я провёл бессонную ночь. Кусал, конечно, подушки и пытался отделаться от неотступного видения стройных ног с помрачающим ум пространством белой кожи между чулком и поясом.
  
  
  
   Несколько иначе всё сложилось после вернисажа в облдрамтеатре. Естественно, Алиса была там, брала свои интервью. Январь. Я взялся проводить телезвезду домой. Ну и холодрыга была в тот вечер! Как-то сами собой ноги занесли меня с этой девушкой на новостройку, где обычно убивают и насилуют молоденьких женщин. Иногда - грабят. Я поступил хуже. Почему-то я был нахальный в тот вечер, наглый. Целовал Алиску, пробрался под пальто холодными руками к голому телу. Поднимаясь по лестнице в чёрном доме, мы ещё пару минут назад говорили об этнических чистках в Боснии и Герцеговине. И вдруг, как голодные звери набросились друг на друга. Губы слились, вспыхнув уже заранее, и я убедился, уже без телевизора, как прекрасно Алиса владеет своим русским языком. Нам не 15 лет, и нужно было что-то делать дальше. В окна без рам и стёкол дул промозглый, как на похоронах Ленина, январский ветер. Тут же, из досок и кирпичей, я решился спешно соорудить внебрачное ложе. Надеясь втайне, что вот-вот Алиса меня остановит, скажет: "ты, мол, сошёл с ума, это невозможно" - и затею с играми на открытом воздухе мы как-то отодвинем до лучших времён. Мне ещё показалось, что мы, мужчины, быстрее остываем на морозе, чем женщины. И с каждым мгновением всё больше крепла мысль, что не ложе я здесь громозжу, а сам себе эшафот. Виду, однако, не подавал, уложил последнюю, неструганную, обляпанную цементом, доску и шагнул к Алисе раздевать. Думаю: уж тут она точно расколется, скажет их традиционное "ты сошёл с ума", и мы спокойненько, как брат и сестра, разойдёмся по тёплым квартирам. "Ты сошёл с ума" - сказала Алиса, двигая бёдрами так, чтобы мне было удобнее стащить с неё не по сезону тонкие колготки...
   Ага, увидели многоточие и уже все подумали, что запели соловьи, и облака поплыли в небе? То, что случается в советских фильмах, не бывает в советской жизни. В конце концов (я с ужасом это осознал) - в конце концов, дело дошло и до меня, настал мой черёд. "Ах, дева русская, как хороша на морозе!". Нет, не всё вы знали в этой жизни, Александр Сергеевич. Полуобнажённая русская дева на глазах остывала на занозистых досках, а я задубевшими пальцами пытался преодолеть рогатки и препоны в виде ремня и пуговиц на своих брюках. Когда справился, то не удивился даже, что ничего не нашёл. Хороший хозяин на такой мороз даже собаку не выгонит.
   Может, сказать ей "я тебя люблю" - малодушно подумал я. Наверное, это было бы уже слишком.
   Мы оделись и, как брат и сестра, разошлись по тёплым квартирам. Я, конечно, Алиску проводил.
   Спустя пару вечеров, я с замиранием сердца включил телевизор, во время Алискиной передачи. Думал: может, умерла? Или - лежит под капельницей в реанимации, в занозах, с крупозным обморожением белых своих плеч и ягодиц. Зря боялся. Алиска выглядела прекрасно и за 40 минут прямого эфира ни разу даже не чихнула.
  
   Никто, даже Эйнштейн, не смог бы никогда понять природу женщин. Женщина - это вечное испытание мужчины, искушение, это его крест. Это природный катаклизм. Совершенный аппарат для продолжения человеческого рода и отрицания мужчины. Соединиться с женщиной - это самоубийство, но оно освящено небесами.
  
   Прошёл год. Или три. По каким-то делам мне понадобилось лететь в Москву. Тогда это было просто и дёшево. Вся страна каталась за 30 рублей, куда угодно, а совсем уж бесшабашные романтики могли на одну зарплату пролететь от Бреста до Находки и купить себе колготки.
   Лето. Ночь. Ярко освещённое поле аэропорта. Измученное накопителями собрание пассажиров топчется у основания трапа авиалайнера. Я уже где-то наверху, вот-вот благодетельная стюардесса пропустит в чрево. Самолёта. Оглядываюсь. Внизу роется в сумочке Алиска. Выходит, попутчица. Лёгкое, расклешенное платье. Налетел порыв ветра, Алискино платье оказалось легче других. Полыхнуло, взвилось, поясок удержал его на промелькнувшей талии от окончательной потери владелицы. Толпа увидела стройные Алискины ноги в несоветских плавочках. Мужская часть пассажиропотока впала в приятное остолбенение. Остановись, мгновенье, ты - прекрасно! Есть только миг между прошлым и будущим...
   Нечего и говорить, что всю накопительную дремоту и утомленность с меня, как ветром, сдуло. Тем самым. Дожидаюсь Алиски, согласовываю места и маюсь дурью, всё представляя Алискины ноги, увенчанные безыдейной заморской ерундой.
   Летим. Телезвезда в своём репертуаре. Холодна. Неприступна. Скала. Изваяние. Сфинкс. Она же - молодая красивая девчонка, у которой, как оказывается, под платьем практически ничего нет. Говорим сугубо о Моне, Мане и Ван-дер-Линдене. К счастью, у меня с собой оказалась настойка боярышника, которую я предусмотрительно перелил в экзотический французский пузырёк из-под одеколона. - Аргентинский бальзам - говорю. Изготовлен по старинным рецептам ацтеков. Помогает при полётах и от морской болезни. Алиска доверчиво пьёт. К 70-градусной настойке боярышника хорошо подходит шоколадка. Я подсовываю телезвезде шоколадку.
   Айсберг потеплел. Заговорили о Генри Миллере. Оказывается, Алиска может смеяться. Это не смех. Это какая-то провокация, у всякого терпения имеются границы. Мои вот-вот лопнут. - Пошли в туалет, покурим, - зову я Алиску. Чинно и благородно мы выбираемся в проход между креслами! Думаю: если Алиска сейчас упадёт на длинный аэрофлотовский половичок - я за себя не ручаюсь. Потом - хоть потоп. Хоть - женюсь. Может быть.
   Алиска не упала. Она дошла, и я втиснулся за ней в стоячий летающий туалет. И мы даже один раз долго и страстно поцеловались. Наверное, всё испортил боярышник. Этот проклятый аргентинский бальзам. Алиска вдруг побледнела, обмякла. У неё явно назревал бурный диалог с главным предметом обстановки нашего гнёздышка.
   Я позорно попятился.
   До конца полёта Алиска просидела в кресле молча, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, и потом мы даже не встретились в Москве.
  
  
  
   Алиска жила в однокомнатной квартире со своей глухой бабкой. Я как-то к ней зашёл. Будто бы воды попить, или за Бодлером. Бабка сидела на кухне, смотрела в окно, мы с Алиской - в соседней комнате. Если у вас с вашей девушкой уже есть опыт совместной биографии, вы уже не тратите времени на посторонние разговоры. Даже просто на разговоры уже времени не тратите. Оказываясь с Алиской тет-а-тет, я не оставлял мысли перевести наши отношения на качественно новый этап. Тем более что у себя дома айсберг вовсе не казался айсбергом. Передвигалась среди своих книжных полок в коротком байковом халатике тёплая, домашняя, доступная. И, если бы не бабка... Она появлялась всегда неожиданно, всегда некстати. Обычно - именно в тот момент, когда я пытался употребить живой язык прикосновений. Она могла не выходить из своей кухни часами, но, стоило мне приблизиться к Алиске... Я, как ошпаренный, выдёргивал руки из таких мест, что и через месяц при воспоминании делалось невыносимо стыдно. Старуха была глухая, но не слепая. Судя по хохотку, она много ещё чего понимала.
   Наверное, это был тот самый рок. И на этот раз - в виде бабки.
   Однажды на кухне сидел я. Алиска хлюпалась в ванной. Бабка скрутилась клубочком на диванчике в соседней комнате и, вместо окна, смотрела на телевизор.
   Из ванной Алиска вышла не мокрой кошкой. Успела феном высушить длинные свои волосы, сделала укладку, обозначила, усугубила косметикой прелести молодого личика. Знают эти женщины, чем нас, будто бы непредумышленно, ранить. Им - лишь бы мы мучились. А с них самих всё - как с гуся вода.
   Алиска вошла на кухню и остановилась, склонив голову, прислонившись к стене. За стеной сидела глухая бабка. Я близко-близко подошёл к девушке, постоял возле несколько секунд. Медленно, за пуговкой пуговку, расстегнул халатик до самого низа. Распахнул его, даже с плеч откинув слегка назад. Поправил пушистые волосы. И отошёл к окну. Сел на табурет. Боже! И за что ты для нас создал женщину?!
   Это был самый безопасный секс в моей жизни. Бабка за стеной, на подсознательном уровне, контролировала ситуацию. Но я благодарен ей за это. Мы, мужики, всегда куда-то спешим, торопимся. Как будто, уже раздевши женщину, мы чего-то там не успеем. А нет бы - попридержать коней, взглянуть на этот прекрасный дар, рассмотреть, оценить, попробовать на вкус глазами,
дать мыслям пропитаться обликом вашего будущего наказания.
   Потом момент будет упущен. Как после сытного ужина, букет самого дорогого вина сливается в один кислый или сладкий вкус.
   Кстати ли - мне вспоминается один случай. Друг Павлик привёз из Молдавии, из села Трифешты, редкостное вино. И заглянул к Павлику то ли кум, то ли сват. Нет ли, - говорит, - у тебя, Павлик, чего-нибудь выпить? И Павлик, желая угодить гостю, налил стакан коллекционного, натурального молдавского вина. То ли кум, то ли сват опрокинул стакан, крякнул. - Ну, как, Вася? - спросил Павлик. - А я, - ответил кум, - смактанул - и всё. Я эти бормотухи пью залапом, стараюсь даже не нюхать...
   Вот так и с женщинами. Коллекционное вино мы зачастую выпиваем залпом, как обыкновенную бормотуху.
   Я помню Алиску, ту, возле стены, до сих пор. Я смотрел на неё со смешанным чувством желания, удивления, восхищения. Теперь я знаю - дело не в красоте. Не в том, какая грудь у Венеры. Какие бёдра у Данаи. Действительно ли так гипнотически действует на мужчин соотношение груди, талии, бёдер? Отчего обыкновенная девушка становится Венерой на картине художника? Может, оттого, что Бог дал ему Любовь, но, как неодолимое препятствие, поставил холст между ним и женщиной?..
   И так ли всё просто - за стеной сидела бабка, и я увидел богиню?
   А, между тем, передо мной стоял живой человек. Алиска. И она тоже смотрела на меня. И мне не хочется расшифровывать тот, Алискин, взгляд. Наверное, потому, что вряд ли самому мне будет это приятно. Всегда, чего бы ты ни наделал в жизни, выглядеть хочется лучше, чем ты есть в действительности. Даже в воспоминаниях.
   Скрипнули половицы. Бабка пошла в туалет. Алиска запахнулась. Поставила чайник на газ.
  
  
  
   Сентябрь тогда наступил, или уже октябрь - не помню. Бабье лето. Паутина на праздной борозде. Жёлтые и зелёные листья ещё одинаково плотно сидели на ветках. Горожане торопились донашивать свои летние туалеты. По вызывающе летнему наряду я узнал в потоке людей будто бы мою Алиску (или - некогда мою Алиску. Нет, прочитает - обидится. Ведь ничего не было. Просто - мою знакомую Алиску). По вызывающе летнему наряду я узнал в потоке людей мою знакомую Алиску. Стал тихонько идти сзади. Юбка славненько просвечивала, так бы шёл и шёл за ней на край света. Подойти, окликнуть - неудобно как-то. Года два не разговаривали, даже не виделись. - Вы не знаете, как пройти на Центральный колхозный рынок имени Забытых Одуванчиков? - решился, как в прорубь прыгнул. О! - что это был за взгляд! Не рублём, правда, одарила, но снисхождения где-то на 90коп. оказала. Допустила, кажется, к царственной особе. Ничего страшного, идём, о погоде разговариваем. Но - странное ощущение. Как будто нас что-то и связывает, но это что-то - тонкое, как паутинка. Тонкая паутинка бабьего лета.
   Шли, как - не замечали. О чём говорили - тоже не имело никакого значения. Но - осторожно всё. С боязнью разорвать, разрушить. Как по тонкому льду среди горячей агонии осеннего лета. Попадался ли на пути базар с переулком Безымянный? Возможно. Потому что в руках у меня оказался огромный арбуз, который в такой необыкновенный день нужно было съесть обязательно красиво.
   Через рощу разноцветных тополей мы вышли к речке Илек. Край города. Автотрасса. Поле песка и посередине ручеёк с тёплой водой - Илек. Едва ступили на песок, Алиска сбросила юбку, кофточку. Край города, в двух шагах - автотрасса. И плавочки остались. Не дикий пляж.
   Среди лопухов, прямо на песке, острым сучком, я разорвал на куски арбуз, красное, сочное корейское чудо. Это был самый вкусный арбуз в моей жизни. Мы с Алиской окунали лица в хрустящую сахарную мякоть, не прожевав, целовались. Излишки сока текли по Алиске, я их собирал губами - и не было никаких излишков. Я кружил её на руках, я отнёс Алиску к тёплому ручью и там целовал, целовал, целовал. Импортные плавочки совсем растворились в воде, я увлёк Алиску на берег.
   Никто не мешал. Ни бабка. Ни мороз. Ни одинокий путник. Я самовыражался, как мог. Даже Алиска мне не мешала. Мне бы остановиться... Забыл, что это мы для них, а не они для нас. Я выпил Алиску залпом...
   Шли домой, и солнце уже садилось. Мне всё не терпелось услышать похвалы в свой адрес. Ведь я так старался. Ну, хотя бы самое обычное: "ах, ты совсем меня замучил".
   - Ты совсем меня замучил, - тихо сказала Алиска и на ходу прижалась.
   Мне хотелось слушать о себе, о замечательном, дальше. Я хотел подробностей. И Алиска сказала - да, ей было со мной хорошо. Когда мы ели арбуз, и когда я кружил её на песке.
   Кто их поймёт, этих женщин.
   Посреди города, у водоразборной колонки, мы остановились. Алиска ополоснула ноги, обула босоножки. Да, свои стройные, длинные ноги она мыла именно так: высоко обнажив сначала одну. Потом другую. И это было красиво, как среди серой степи тюльпан, как полёт бабочки. Короткий миг, когда возле меня стояла м о я Алиска, и мы были ещё вместе, но это уже не повторилось.
  
   Наши пути больше не пересекались. Но ещё долго меня ловили на ходу на сходствах тёплые летние улицы, аэропорты, безрукие античные статуи. Алиска приходила ко мне в сны, и тогда пробуждение казалось жестокой несправедливостью.
   Странно. Ведь жизнь, в принципе, сложилась вполне удачно...
  
  
  
  
  

СКОТОЛОЖСТВО

  
   " Когда я стал импотентом, все
девушки ушли от меня. Отвернулись и ушли. Осталась только Сузи. Чем,
как не импотенцией можно измерить
глубину настоящего женского чувства? И я понял, что только Сузи меня любила по-настоящему".
   (Александр Дунаенко. "Мне осталась одна забава".)
  
  
   Я вёл тогда телепрограмму "Часы". Каждую неделю нужно было набрать материала на 20 мин. о самых интересных событиях в городе, либо найти такую тему, чтобы зрителя нельзя было за уши оттащить от телевизора.
   Поскольку у нас потихоньку наступая капитализм, то и ориентация органов массовой информации тихохонько подстраивалась под его волчьи наклонности. Областная газета "Путь к коммунизму" на первой странице стала публиковать способы половых сношений, частный еженедельник "Эврика" завлекал обывателя броскими заголовками о трупах и убийствах.
   Отставать от них нельзя было никак.
   В очередном выпуске "Часов" я решил поместить беседу с сексопатологом.
   О чём можно было поговорить с Нолей Элевичем Шойхетманом на бывшем проспекте Труда в его маленьком уютном кабинете? О чём угодно. Ноля Элевич зашел за ширмочку, вынес оттуда электропенис и рассказал грустную историю о женщине, которая вот-вот сойдёт с ума от своих неудовлетворённых желаний. Через третьи лица достал ей Ноля Элевич этот электропенис и очень надеялся на положительный терапевтический эффект.
   Но у меня были другие вопросы. О проблемах женщин, которые в расцвете и в соку, говорилось отовсюду наперебой. Я хотел расспросить Нолю Элевича о любви после 50-ти - 60-ти лет. Как и во многом другом, в информации на эту тему наши старики оказались обделёнными. Они ещё жили, но их проблемы как-то не вписывались в жизнерадостную сексуальную поступь нарождающегося капитализма.
   Ноля Элевич охотно откликнулся. И мы сделали с ним интересную, добрую, тёплую передачу. Когда запись закончилась, разговорились, так сказать, неофициально. Я спросил сухонького, седого, старого сексопатолога о тех случаях из его практики, которые запомнились ему своей необыкновенностью, может быть, аномальностью, если только можно говорить об аномалиях в сексопатологии, которая вся, собственно, и состоит из отклонений от принятых норм человеческого сообщения.
   У Ноли Элевича это было "не далее, как вчера", и он рассказал случай из жизни больного Н., который обратился к нему за помощью, и Шойхетман ещё раз подтвердил свою высокую квалификацию, но... помог ли он ему?
   Поначалу всё выглядело достаточно ординарно. У Н. отсутствовала потенция. Чему тут удивляться? Если бы у Н. была потенция, то зачем бы он пришёл на бывший проспект Труда?
   Н. был в возрасте 25 лет. Он очень любил женщин, его к ним влекло неудержимо, но в решительный момент всё пропадало. Поддавшаяся на блеск его речей и глаз женщина, оказывалась оскорблённой в своих лучших чувствах, свидания прекращались, а Н. хотелось повеситься или утопиться.
   И в этом тоже не было ничего особенного. Сколько раз Ноля Элевич возвращал к жизни этих бледных юношей, которые своими же мыслями доводили себя до края смертной черты. Обычная психологическая импотенция. Несколько сеансов гипноза - и все печали снимало, как рукой. Правда, с Н. Шойхетману пришлось повозиться.
   В конце концов, он решился на необычное внушение.
   Известно, что мужчины народов Кавказа никогда не страдают психологической импотенцией. Ещё подростками мальчики знают, что где-то в сарайчике кушает травку симпатичная ослица или козочка, которой мальчик, по ощущению уже невыносимой зрелости, может вверить свою невинность. После тёлочки, свиньи, на худой конец, индюшки, такому мальчику не страшна никакая, даже самая красивая, женщина.
   И мужчины народов Кавказа никогда не знают, что такое психологическая импотенция.
   Ноля Элевич решил внушить своему пациенту, что для него желанна любая женщина, любого вида в подлунной фауне. Сияющие вершины гор, тучные стада архаров и тулпаров вписывал он в нервное подсознание пациента. Десятки раз заставлял он его в мыслях решительно войти в полутёмный сарайчик и возбудиться легко и спортивно от блеяния насторожившейся овечки...
   Н. выздоровел. Дела у него пошли прекрасно. Через месяц примчался в кабинет, вывалил из огромной сумки на стол Шойхетману коньяков, дорогих водок и фруктов, долго жал и тряс руку старику, кричал о его гениальности...
  
   В кабинет к Ноле Элевичу он пришел снова года два спустя. Да, "недалее, как вчера", Н. зашёл к Шойхетману, и врач его не узнал в первую минуту. Н. похудел, постарел. Казалось, что кто-то вынул его глаза и вставил другие, без жизни. Нет, у Н. уже не было проблем с женщинами. Они бегали за ним, как и положено, табунами, радовались его ненасытности, и каждая втайне мечтала заполучить Н. в мужья.
   Н. задержался в кабинете у Шойхетмана ненадолго. Он поблагодарил эскулапа за лечение. Но как-то сухо, без вдохновения. Потом замешкался, сказал, что написал Шойхетману письмо, а сам уезжает за границу.
   С этими словами Н. вышел. Письмо осталось лежать на столике. В общем, Шойхетман его прочитал, а потом решил ознакомить с ним меня. "Может, используете что-нибудь в вашей передаче "Часы" - хихикнул он мне напоследок. Почему-то он запомнился мне такой улыбчивый, с немецким фаллоимитатором в руке. Что-то дьявольское было в его улыбке...
  
  
   Письмо пациента Н. Ноле Элевичу Шойхетману.
  
   "Будьте прокляты Вы, Ноля Элевич, со своей медициной, со своим талантом. Будь проклят тот день, когда я переступил порог Вашего кабинета.
   Да, Вы, безусловно, вылечили меня. Для женщин я стал страшен в своём здоровье. И - желанен. Боже, как вся любовь зависит у них от половой близости. Раньше я не замечал этого. Всего-то и проблем стать любимым, влюбить в себя без памяти - это склонить к соитию. День - два - месяц - женщина прилепляется к вашему организму, она вся в желании с ним слиться. Она шепчет вам самые заветные слова, она мыслит с вами, как вы, она - вы, она чувствительна к вам за тысячу километров.
   Они менялись у меня каждый день. Я снял квартиру, и они, эти женщины, уползали из неё обессиленные и счастливые.
   Я встречался с ними в лифтах, на чердаках, я нагло овладевал ими в прибрежной морской волне среди десятков купающихся. Интеллигентная красавица отдалась мне в троллейбусной давке.
   Перед моими глазами пошёл, смешиваясь в сплошную линию, поток женского белья, обнажённых тел и запахов.
   Мне нравилось поначалу всё это, и я не пропускал ни одной поощрительной улыбки, ни одного случайно задержавшегося на мне взгляда. В тысячный раз, протыкая эти распахнувшиеся навстречу тела, я, как будто, мстил им за что-то. За то, что когда-то они смеялись над моей слабостью. За то, что проходили мимо, презрительно поджав губы. За то, что я любил их когда-то до самозабвения, а меня сторонились, как прокажённого.
   Мужчины, кто из нас может забыть сцену, которая случалась со многими... Женщина торопливо одевается, уходит, не поднимая глаз, и вы никогда больше не можете встретить её в жизни. Никогда. Потому что для этих духовных созданий на первом месте секс, соитие. И без него, без качественной реализации в женщине своих мужских способностей, вам не видать её любви.
   Женщины стали... влюбляться в меня. В меня, в бесплатную проститутку. Чем больше я изощрялся, чем причудливее случались мои фантазии, тем сильнее крепла эта самая женская любовь.
   Женщины подкарауливали меня на улице, разыскивали на работе, они писали мне письма таким слогом, что позавидовал бы сам Пушкин. Слогу. Мне. Если бы увидел этих женщин.
   Я помню, как убегал от одной из них по Ленинскому проспекту. Воздушная леди в вечернем платье, прямо с концерта, - она бежала за мной следом, споткнулась, упала в пыль и кричала, кричала в истерике моё имя. Но... Ноля Элевич... У меня пропала... любовь. Любить я разучился. Этот Божий дар ушёл от меня.
   Да, Ноля Элевич, Вы сделали из меня классного мужчину. Самца. Мне было достаточно увидеть женщину. Любую. И я готов был к тому, чтобы проработать с ней любой учебник единоборств между полами. Но от меня ушла любовь. Я видел, как в муках корчились вокруг меня влюбившиеся в меня женщины, но не испытывал к ним никаких чувств. Никаких. Сердце застыло у меня. Очерствело. Возможно, его не стало совсем.
   Я перестал улыбаться, я позабыл, что такое счастье. Ведь счастье - я ощутил и понял это запоздало - счастье - это любить самому.
   "...Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто. И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.
   Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,
   Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,
   Не радуется неправде, а сорадуется истине;
   Всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит..."1
  
   Любовь... И это чувство ушлю от меня. Я вспоминал прекрасное время, когда неделями выглядывал в скверике знакомый силуэт, когда эти неземные создания, эти невыносимо возвышенные существа женщины, смеясь, проходили мимо меня, а мне было больно и сладко. Когда я страдал от безответного чувства - оказывается, это прекрасно, от этого хочется умереть, но для этого хочется жить...
   Будьте Вы прокляты, Ноля Элевич. Будь проклят Ваш талант и Ваша медицина. Я знаю, что Вы снова можете всё вернуть на свои места. Вы можете вернуть мне мою слабость, но... что-то сделалось с моей душой. Там что-то надорвалось и треснуло. Я не смогу больше быть прежним.
   Наверное, я когда-то сам сделал свой выбор, и Вы подыграли Дьяволу..."
  
   ____________________
  
   1 - Библия. Послание к коринфянам.
  
  
  
  

ЖЕНЩИНА

  
   В ноябре месяце прошлого года я видел, как с черного неба падали хрупкие кристаллики воды и разбивались о землю насмерть. Всю зиму мы топчем останки небесных творений... Ну, зима - это потом. Вначале было лето...
   Вначале было лето, И много солнца возле синего моря. Галька, куски бетона, фантастическая зелень и немилосердная вонь субтропиков. Я купался с посторонней мне женщиной, которая от мужа и двоих детей уехала в отпуск к синему морю.
   Я не уехал ни от кого. У меня не было своей семьи. Всё как-то не сходилось, не получалось, а теперь уже и привыклось.
   На море без женщины никак нельзя. Женщина очень как-то скрашивает бездельный образ жизни, осмысливает его. Куда бы с ней ни пошёл, чем бы ни занялся, время пролетает удивительно быстро и с толком, которого невозможно объяснить.
   На море у меня была женщина. Жила по соседству в курятнике. А я в свинарнике. Платили по 40 копеек в час за койко-место. Вместе купались, ходили в кино, столовую. Почему не предохраняешься? - спрашивал я. - А вдруг девочка или мальчик? Тощая, как жертва режима. Цены бы не сложили где-нибудь в Англии. А у нас - ничего. Без фурора. К пухленьким как-то больше. Вся страна припухла от уверенности в завтрашний день.
   По гальке ходить полезно. Даже по горячей. Особенно по горячей. Соль в суставах растапливается. А с сахаром мы уже покончили. Хватит народ травить. Вон - апельсин сладкий, виноград сладкий. И - никакого вреда.
   Груди от солнца нужно прикрывать. Радиация. Вредно.
   Я не знаю, про нас не написано. Может быть, тоже вредно. Что? И у тебя муж ни рыба, ни мясо? А я - мясо? По рубль девяносто, филейка. Я - филейка. Доброе слово и кошке приятно. Стараюсь до судорог. О н и же вроде, как рояль. Подойдёшь с ключиком, с молоточком, с камертончиком. Тихо сядешь подле и давай: тук-тук. И - слушай. Поправил струну, тюкнул и - дальше.
   Вот так настроишь, подтянешь, а потом - возьми аккорд, другой, третий. Красиво. Чисто. Звучит-то как!
   У мужа нет слуха.
   Я стала совсем другая.
   Давай поженимся.
   Очень хорошо. У меня сразу двое детей и трёхкомнатная квартира, и в каждой из комнат меня будет настигать этот рояль. Тюк-тюк... И так хорошо. В одном городе живём, гора с горой, человек с человеком, собака с собакой.
   Кончается отпуск. Чемоданы. Красивое на тебе платье. Да и сама ты... Брось, не смотри зверем. Нет, не зверем, а так, будто на всю жизнь прощаемая. Гора с горой. Кролик с удавом. Нет, я выйду из самолёта позже...
   И вот наш общий город. Ты пропала в нём. Телефон, адрес - на кой чёрт они мне. Пропала, как не было. День, два - ничего. И неделя, месяц - я каждый час и минуту не испытываю ни малейшего беспокойства. Расстались - и ладно. Была женщина. Живёт где-то здесь. И адрес не нужен. Зачем мне её адрес? Столовая. Компот из сухофруктов. Там, у моря, тоже был компот из сухофруктов. А у этой девушки, как у тебя, такая же длинная, загорелая шея. Вот и фильм докатился до нашего города. Почему бы ни посмотреть во второй раз, неплохая вещь, там, у моря, смотрел в первый.
   В ноябре встретились. Не узнал. Пальто, меховая шапка. Подошла в румянце. - Чай, кофе? У меня, конечно. Недавно получил квартиру: 11 микрорайон, газ, горячая вода. Что-то новое в твоих поцелуях. И вся другая. Спасибо тебе. Ты меня сделал женщиной. Я и мужа не понимала, а вот после тебя... Я так счастлива, я так его люблю...
   И была ночь. Я возвращался в свою пустую квартиру в 11 микрорайон. И первый раз в жизни я не радовался снегопаду, который открылся внезапно и сразу крупными мохнатыми снежинками. Мне представилось, что они падают, не удержавшись на краю облака, головой вниз и разбиваются насмерть об замёрзшую землю. У меня кружилась голова. Мне казалось, что это я стою на краю облака, теряю равновесие и ухватиться мне не за что.
  
  
  
  
  

ЗАМУЖЕМ

  
   Мелкие, горячие, мокрые капельки вырываются из душа и летят к Роксане. Она пронежилась до 11-ти в постели, и выспалась, и надремалась. Горячий душ - что может быть приятнее в выходной день.
   В этой неделе выходной день у Роксаны пришёлся на среду, и в этом тоже была своя прелесть. Муж на работе, дети - у бабушки. Короткий миг одиночества до обеда (пока придёт муж) - как напоминание детства. Когда родители на работе, а в школе отменили уроки.
   Свобода и одиночество в малых дозах приятны на вкус.
   После обеда у Роксаны было назначено свидание. Герард, заведующий магазином "Электрон", будет ждать её на улице Лачугина в квартире-маломерке. Роксана испробовала и использовала всю косметику, все возможные охмурительные средства, которые нагло навязывало всем нам телевидение. Батарея из разноцветных пузырьков на туалетном столике сделала по ней сокрушительный залп и - чистенькая вся, стройненькая, она залюбовалась собой, сидящей в зеркале, напротив, в одних тончайших иранских плавочках.
   К парикмахеру она не пойдёт: пустое занятие, деньги на ветер. Неистовый Герард всё излохматит. Просто - заколка. Просто - распущенные длинные волосы. У неё. У распущенной.
   И вовсе нет. Роксана очень взыскательно, очень избирательно относилась к своим любовным связям. После мужа Герард у неё был почти первым. Впрочем, для семейной жизни, для гармонии, вполне достаточно, чтобы был один муж и один любовник. Подруги говорят, что нужно больше. Но это, скорее, из зависти. Герард её любит, а это - главное...
   Позвонили в дверь. Муж пришёл на обед. Простой военный, но обед у него министерский. И на два, и на три часа может задержаться дома. Роксана накинула халатик, побежала на кухню, накладывать окрошку. Лето, жара - нет ничего вкуснее кусочков колбасы и свежих овощей в холодном квасе.
   Муж рассказывает о работе, слегка матерится. Он всегда матерится, но слегка. Работа у него такая. Военкомат, призывники, дембеля, водка, ночные дежурства.
   Роксана, подавая на стол, продолжала собираться. Сумочка, помада. Сбросила халатик, примерила розовое платье. Нет, в нём будет жарко, на улице все 30 градусов. Вот это, зелёное, расклешенное книзу. Коротковато? Ничего, пойдет. На улице нет ветра, пусть пара машин стукнется на перекрёстке. Муж поперхнулся. Роксана хлопнула его по спине ладонью. Ещё хлопнула. - Чай, "колу"? Муж полез ещё в кастрюлю с борщом за куриной лапкой. Может, надеть другие плавочки, построже? Всё-таки - короткое платье. Построже выглядели как-то совсем по-домашнему. Герард обсмеёт. В десятый раз переодевая на кухне плавочки, Роксана зацепилась за холодильник и чуть не упала. Муж опять подавился. Что-то он сегодня какой-то рассеянный.
   Рассеянный муж вытер наспех руки бумажной салфеткой, и Роксана увидела на его лице выражение, понятное всякой замужней женщине. Дура, допримерялась... Пришлось здесь же, на кухне, побыть его любимой "козочкой". Слава Богу, недолго. Роксана ещё несколько раз провокационно вскрикнула, простонала, и - обмяк обладатель, скис. Вот и нечего. Для этого ночь есть и кровать.
   Хлопнула дверь. Муж ушёл. Снова душ, снова...
   После горячей воды улица показалась прохладной. Лёгкий ветерок приятно засквозил под платьем. Чтобы успеть, поддалась на уговоры "частника". На древней иномарке лихо подвёз к самому подъезду. Денег не взял, взял номер телефона, который Роксана выдумала на ходу.
   У - наконец - вот оно, долгожданное, желанное, раз в неделю, свидание. Герард страстен, но учтив. Открыл дверь, впустил, терпеливо поцеловал. Квартира обшарпанная, но стол изыскан. Лёгкое, явно заморское, вино, отечественная икорка, наготове прозрачная кофеварка. С дороги девушка, перекусить - обязательно. "Пойдёшь в ванную?" - "Нег!!!" - закричала Роксана. И есть не хотелось. Выпить, пожалуй, да.
   Что-то заскучала Роксана. Каждый роз повторялось это компактное великолепие. Сейчас они выпьют вина, заиграет музыка. Герард взглянет на неё так, как 30 минут назад смотрел муж, и совершится опять всё по привычному, уже любовному, распорядку. Сначала - так. Потом - так. Потом попить кофе и ещё "так" и "так".
   А потом Герард, развалясь на кровати, на принесённой с собой простыни, будет курить, и рассказывать о своей работе. О работе, о работе, о работе. Потом стрелка часов подскажет им, что нужно расставаться, уходить, и Роксана так и не успеет узнать, что намерены делать в "Электроне" с новой партией драного китайского товара. Узнает в следующий раз?
   И сегодня Роксана отчего-то внутренне съёжилась от перспективы любовных, кажется, объятий. Съёжилась, но сопротивляться им не могла. Чего сопротивляться? Ведь пришла. Оделась, как куколка, и пришла. И уже разделась...
  
   Когда Роксана вышла на улицу, к солнцу, день оставался прежним, но радость куда-то пропала. И лето, её любимое лето, грело и сияло вокруг домов, но эта радость природы не проникала внутрь её сердца. Не веселил слабый ветерок, теперь горячий и душный. Сама себе казалась Роксана измятой, использованной, ненужной.
   Но какой-то молодой человек участливо заглянул ей в глаза, когда она переходила улицу. Приятный молодой человек спросил Роксану, что у неё случилось и, когда женщина, жена, мать и только что любовница, ответно на него взглянула, ей показалось, что - нет, не случилось ничего. И по-прежнему, а, может, ещё лучше, светит медовое солнце августа, брачно чирикают воробьи, и неожиданная пружинистость возникла опять в (правда, стройных) её ногах. Не может этого быть - промелькнуло в голове у Роксаны. Ну, не блудница же я до такой степени!
   Но опять к мужчине, к молодому человеку, повлекли её гладко выбритые ноги.
   И Роксана протянула ему ладонь, и между ними завязался бессмысленный и радостный словесный вздор, который, не обещая ничего, уже опутывал коварно золотыми нитями вымыслов и прекрасных догадок двух молодых людей.
   Роксана вспомнила утро и опять захотела почувствовать себя школьницей. И - почувствовала. И ей показалось, что есть-таки, она, заветная возможность скрыться, убежать от запланированных уроков дня.
   Когда родители ещё ничего не знают и, кажется, не узнают ни о чём никогда.
  
  
  

НАТАШКА

  
   Наташку открыл бывший поэт Коля Адамов. Тогда он был поэтом действующим. Здравствующим. Потому и открыл. Ведь Наташка умная была. Не только красивая, но и умная.
   Коля увязался за ней на улице. Увидел симпатичную попку в джинсах - и поскакал следом. Он за всеми попками скакал, а тут ещё Гюльчатай, то есть, Наташка, и личико показала. Губки пухлым бантиком, щёчки-персики и - глазищи! Коля заговорил стихами. Теми, что всегда, и чем, бывало, часто пугал, непривыкших к такому обращению, актюбинских попок. Кроме Саши Чёрного, Коля читал и своё:
   Вы знаете, ведь это - как болезнь
   Я должен видеть Вас ежеминутно
   И что я есть, и почему я здесь
   Я всё при Вас воспринимаю смутно...
   Наташка ответила сразу. Что-то типа:
   Мы - рабы
   Рабы с момента зачатия
   Как только Природа совьёт из любви эмбрион...
   Вроде как достаточно, чтобы два молодых существа получили возможность для более близкого знакомства. Что они, собственно, вскоре и сделали, но Коля мне долго в этом не признавался. Рассказывал обо всех и всё. И про студенточку. И про уборщицу в подсобке овощного магазина. А про Наташку молчал. Уже после, когда Коля женился на красавице (конечно же! опять - красавице!) Ирине, когда прожил в далёкой Москве лет 8 или 15, он так, между прочим, обронил как-то в сторону пару фраз.
   Не знаю, почему они - и Коля, и Машкович так стеснялись говорить о Наташке. Даже Машкович. Этот герой-любовник на сцене и в жизни, который рассказывал свои истории с женщинами так, что они казались страшной неправдой. У них в театре гибли рододендроны, если случайно им доводилось слышать рассказы Машковича о женщинах. Но - и он молчал о Наташке. А рассказал спустя лет 10 или 18, когда жил уже в Талды-Кургане со своей красавицей и царицей над ним, Тамарой. Рассказал, а потом долго молчал.
   Спустя 20-25 лет, и Коля, и Машкович, каждый в отдельности, как Бойль-Мариотт, пытались расколоть меня. Во мне подозревали счастливого преемника и ожидали, традиционного уже, смущения и грустного молчания по поводу пережитых катаклизмов. Но тогда мне нечего было им рассказать.
   Я рассказываю сейчас.
   В 70-е годы Наташка была красивой умницей-диссиденткой. За перса она вышла замуж именно поэтому. Она полюбила его поэтому. Он полюбил её за красоту, она его - в первую очередь, из диссидентской своей вредности. А не потому, как она потом пыталась версифицировать: сильный, стройный... Хотела идти всем наперекор, всё делать наоборот - и вышла за перса. Бросила институт, страну (продала Родину) - уехала с персом в Германию.
   Органы госбезопасности не могли проигнорировать яркую индивидуальность в виде Наташки. Когда она вернулась из Берлина (Западного) обратно к маме насовсем, Наташку подвергли внимательной диспансеризации. По случаю любого праздника её вызывали на ул. Ленина1 - и спрашивали: а не Вы ли это, Наталия Васильевна, на заборе слово из трёх букв про русский член нарисовали? Наташка писала объяснительную, с неё ещё раз снимали отпечатки пальцев и отпускали.
   Подозрительным в ней казалось всё: и то, что, играючи, окончила в Берлине (Западном) Академию художеств, что там же, с такой же лёгкостью, родила мальчика. Подозрительно было, что ушла от мужа, гордая, и приехала обратно от сверкающих витрин и сытого благополучия в нищету и грязь, под колпак НКВД2.
   Когда она свободной своей, несоветской, походкой шла по ул. Карла Либкнехта, в кустах карагача неловко пробирался за ней бдительный филёр: а не выронит ли прокламацию где-нибудь в людном месте эта перерожденка?..
   Так несколько лет прошли у Наташки. Потом, из-за подозрительных бёдер, у неё возникли любовные хлопоты с Адамовым Колей. Потом - с Машковичем. Уж так устроены эти женщины со своими бёдрами. Но... мужчины приходят и уходят, после них остаются дети. Наташка родила во второй раз, и в ней перемкнулись какие-то биологические контакты. Она располнела ровно в два раза. Увеличение
фигуры произошло настолько стремительно, что первое время Наташка "не вписывалась" в дверь, задевала столы и стулья. Когда привыкла - пришла ко мне в гости. Потому что уехали Коля и Машкович, а я оставался, хотя и грустным, но живым напоминанием о приятной и весёлой когда-то компании.
   Я не знал, что, кроме перемен чисто внешних, в Наташке произошли изменения нового, непонятного мне свойства. Она стала ведьмой, но я этого сразу не заметил.
   Это, вообще, нормально, когда женщина, по прошествии определённого времени, становится ведьмой. Но для этого, как минимум, нужно, чтобы она стала вам близка, хоть каким-нибудь, боком. Никогда ко мне не приближался ни Наташкин бок, ни вся конструкция, в целом. Да и ведьмой она стала не ко мне, а ко всему миру.
   Внешне это выглядело совершенно безобидно. Обыкновенные сеансы экстрасенсорики. Хотел, к примеру, сосед по даче, у меня кусок земли оттяпать - Наташка руки ко мне на плечи положила, возвела к небу жуткие свои глазищи - и, на другой день, сосед сам на вскопанной земле справедливую межу протоптал.
   Вздумал Сашка Чернухин от курения отвыкнуть - Наташка со смешком попросила его представить жаркую, вонючую комнату, переполненную окурками пепельницу, грязные стаканы. Сашка сбежал. Потому что я, под руку шепчущей нашей ведьме, сказал ещё про потных женщин. - Насчёт женщин - сказал Сашка - мы не договаривались.
   Но целых два месяца, и, правда, не курил, удивляясь сам себе.
   В общем, в прошлом цивилизованная, прогрессивная и суперсовременная Наташка занялась, чёрт знает чем. В те дни я часто заходил к ней в маленькую квартирку на ул. Карла Либкнехта, развешивал уши, а Наташка пересказывала мне новые откровения, которые, прямо с небес, поступили к ней, вот только-только, минувшей ночью. По словам Наташки, по окончании курса небесных лекций, к ней непременно должна была вернуться прежняя стройность фигуры, и она уже стала замечать потерю своих гормональных привесов.
   Потом, как я понимаю, у неё пошли гонки.
   В те дни страшное убийство было совершено в нашем городе. Трёх милиционеров какие-то подонки зверски зарезали прямо на рабочем месте, в служебном помещении. Всю милицию подняли на ноги, и она сбилась с ног, разыскивая бандитов. А Наташка сказала, что знает убийц, знает, где их найти. И - впервые в жизни - сама пошла в КГБ, чтобы "заложить" преступников.
   Бандитов поймали. Но Наташку это почему-то не удовлетворило. Она даже расстроилась. По её мнению, арестовать должны были и тех, кто организовал жуткое убийство. Там, в КГБ, она называла фамилии, но главные виновники так и остались на свободе. Они живут и здравствуют, разъезжают на роскошных машинах, они... управляют городом. Наташка ещё раз сходила в КГБ, но оттуда её с благодарностями, вежливо, выпроводили.
   А Наташка, за чашечкой чая и парочкой собственноручных блинчиков продолжала рассказывать мне скандальные подробности из жизни людей, имена которых упоминать даже и неудобно. Она, якобы, видела, знает, сколько миллионов и кому было перечислено за аферу с кассовыми аппаратами, она знает, может пофамильно назвать всю цепочку людей, которые собирают по области дань для одного, весьма значительного, лица.
   У неё это было просто. Она как-то астрально перемещалась, проникала в квартиры, подслушивала, высматривала.
   Одним словом, как я уже говорил, у неё пошли гонки, которые можно было сформулировать так: за что боролись, на то и напоролись. Вечная диссидентка Наташка, за которой всю жизнь бдило и подглядывало недремлющее око госбезопасности, сама, в шизофренических своих мечтах обрела гнусные способности своих извечных врагов.
   В последний раз я видел Наташку у себя на работе. Высокая, цветущая, всё-таки - похудевшая, постройневшая, она вошла в кабинет. Растерянная слегка. Рассеянная. Мы поговорили о пустяках. Таких, например, как предсказания, заглядывание в будущее, которые Наташка освоила буквально на днях. - А что? - издадут ли когда-нибудь мою книжку? - спросил я Наташку. Она взяла мою руку, закрыла глаза, подумала. - Ну, тебе ведь это и не очень важно, правда? - ответила. Добавила: - Да, тебя будут издавать маленькими тиражами. Очень маленькими. Твои книги станут семейной реликвией, их будут передавать сыновья внукам и - дальше.
   (Что удивительно - ведь она оказалась права. Когда я умер, сын Витя привёл в порядок мои рукописи, набрал книгу в компьютер, и сделал вручную что-то, около десятка, экземпляров. Он пришёл ко мне на могилку, показал, как выглядит книга, полистал страницы...)
   Но это случилось много позже. А тогда ушла Наташка, и я её больше не видел.
   Мысли о ней неожиданно вспыхнули, когда юный гэбэшник Спивак-Лавров принёс мне посмотреть странную видеозапись. Он её сделал сам и поэтому пришёл ко мне пьяный, с перепуганными глазами. Я ему и раньше говорил: - Олежка, не бросай телевидение, не уходи ты туда. И говорил - куда. Человеку с добрыми глазами, читающему стихи, еврею к тому же - не место в органах нашей безопасности. Спасаясь от армии, Спивак согласился на сладкие посулы тайной нашей полиции, пошёл, будто бы, пресс-секретарём, и, по совместительству - видеооператором. Сначала было ничего, но вот вчера ночью...
   ...вчера ночью Спивака повезли с видеокамерой арестовывать какую-то умалишенную. Красивая женщина. Было лето. Она в свете автомобильных фар убегала в ёлочную лесную посадку около Актюбинского водохранилища. По ней стали стрелять. Пули сбивали её с ног, но женщина вскакивала и бежала опять. Потом её всё-таки окружили, взяли в кольцо, на окровавленную набросились. Изрешечённая пулями женщина визжала и сопротивлялась. Верёвка рвалась, её скрутили проволокой, надели наручники. Потом...
   Потом, в ярком свете фар, кто-то, молодой и крепкий, ей молотком сноровисто забил деревянный кол, чуть пониже левой груди, туда, где должно быть сердце. Разорванная кофточка, красивая, забрызганная кровью, грудь...
   Я узнал Наташку. Это была она. Сумасшедшая диссидентка. Красивая, как никогда, с колдовскими своими, закрытыми уже, глазами. Куда, в какую приёмную потащилась она делиться своими оскорбительными знаниями? И какой компьютер, либо чёрный колдун или упырь, взятый чекистами на довольствие, выдал информацию, что только осиновый кол может остановить Наташку, заставить её замолчать?
   Ну, а дальше всё было совсем просто.
   Вначале от несчастного случая погиб Олежка Спивак-Лавров. Потом - я.
  
   ____________________
   1 - Лубянка по-актюбински
   2 - "ты его, как хочешь, назови" - КГБ, конечно
  
  
  
  
  

ПРОСТИТУТКА

  
   Смотреть на тебя и мука, и наслаждение.
   Глаза в глаза и сердце в сердце - ближе некуда.
   Нет, не в последний раз.
   Нет, не прощаюсь.
   Но - как прощаюсь. Как - в последний. Всё равно не может быть того,
   что происходит.
   Как к иконе, припадаю к твоим губам. Если и был грешен, то
   до тебя.
   Посмотри ещё раз...Вот так...
  
   У гостиницы "Космос" по вечерам собираются девочки. Окосмечены. Принаряжены. Начало лета. Цветы ещё только накапливают краски в бутонах, но цветник из девочек перед гостиницей готов порадовать с апреля по ноябрь, как чужеземца, так и аборигена.
   Лара. Её зовут Лара. Лариса. Обычно она сидит на второй скамейке, слева от парадного. Красная юбка, разрез до пояса.
   Однажды на работу так пришла. Вся столовая подавилась. Ну, мужики - кобели, все подряд.
   Днём Лара работает на заводе железобетонных изделий. Секретаршей. Столовая на работе у Лары давится, то от её разрезов, то от вырезов, то от наличия отсутствия. Начальство наперебой предлагает вывезти Лару за 5км от города, но на работе и в своём подъезде нельзя.
   - Ребята, закурить не найдётся? Настроение что-то паршивое. Нет, из горла не буду. Ну, коззёл!.. Да, и возьми пепси. Неделю назад - не поверишь - первый раз водки выпила. Сам-на-сам, дома... - А это кто? Тот самый, что "Жигули" на футболе выиграл? Он как, легко снимается? Ну, - ты же не подписываешься... Да...Налей ещё...У меня есть кофе в зёрнах. Я здесь недалеко. Да, называй ты вещи своими именами! Нет, я не гнилая...что ещё?..
  
   Ты здесь по пятницам и субботам. Я специально после работы делаю крюк, чтобы посмотреть на тебя. У меня есть сигареты, кассетник. Я впервые решаюсь сесть рядом, узнаю, что ты Лара, а у меня - прекрасный музыкальный вкус. Последнего концерта "Пинк флойд" у меня нет. Конечно, достану.
   В следующую субботу у меня концерт и папина машина. Я бы поехала, но...А ты меня не изнасилуешь? Обочина шоссе. Коньяк. Ой, я почти голая. Сквозь сумерки в глаза свет фар. Автоинспекция. - Ваши документы. Посветили фонариком: - А, это ты, Лара? Когда поедем? - Вот ваши права. Вы бы ещё на дороге пристроились...
  
   Снова суббота. Комната Лары. Деньги вперёд. Я понравился тебе и могу приходить в любое время в субботу с 21 до 23 часов. Лучше вначале позвонить.
  
   И каждой субботы я ожидал, как праздника. Так торжественно и тщательно чистят свои пёрышки предсмертные бабки, собираясь в церковь ко всенощной
  
   И все длинные дни недели я пересчитываю секунды, что остаются до страстной молитвы. А потом - каждый миг на глазах превращался в прошлое...Не успевала распахнуться заветная дверь, как перед глазами возникало прошлое. Ещё ни слова, но я уже чувствовал, как уходит, без возврата, всё...
  
   Вы скажете: это противоестественно, не может быть таких чувств к девушке, у которой, вы знаете, кроме вас ещё, работы полон рот. Ну, это уж, простите, кому выпадет какая звезда. Кому нравится целомудренная, с длинной русой косой, и чтобы краснела при виде. А кому-то наоборот. И потом - нравится, не нравится - в мире каждому мужчине предназначена вполне конкретная женщина и, если она вам попалась (или, скорее, вы - ей), то уже от хлопот не отвертеться. Я жестоко страдал от необычного своего приобретения в виде, полюбившейся мне, Ларисы, однако всякий раз перешагивал через возможности установить добрые и спокойные отношения с разновидностями Стрельченко и Толкуновых. Может быть, я даже какой-нибудь больной? Нравится, хоть ты тресни, что ресницы у Ларисы обклеены вдрызг. Что всегда она может выставиться в таком ракурсе, что у вас нет вопросов, какого цвета на мадам то, что после чулок.
   Потом ещё - эта "группа риска". Может, я, как всякий настоящий мужчина, просто люблю риск?
   Вы не представляете, есть какая-то жуткая прелесть в свиданиях с девушкой, когда...
   Вот она открывает вам дверь. В комнате едва уловимый запах здорового мужского пота при резких, доминирующих тонах дезодоранта и беспощадного отечественного освежителя воздуха. Безупречно прибрана кровать на две с половиной персоны...
   - У меня, кроме тебя никого нет. Не веришь?.. В дверь стучат. Кто такой? Конечно, не будем открывать. Нас нет. Но в дверь начинают кричать меня по имени. Откуда такие фантазии? Нет, не откроем, иди сюда...Ну и нахал...У нахала голос моего друга Васи. Вычислил, нашёл меня здесь, чтобы отдать крестовину. Пусть посидит на кухне? Вася на кухне, и твои объятья опять возносят меня на седьмое небо. Устал? Перенервничал из-за Васи, да? Ты безгранично внимательна. А Вася, наверное, всю кухню исцарапал, пока мы здесь...Я же себя не помнила...Пусть заходит сюда. Не укрывай меня, жарко. Правда, Вася, я красивая? Дорогой, ты не будешь против? Только не смотри на нас, я так не могу, лучше пойди на кухню...
   Хорошая кухня.
   Во всём видна аккуратность хозяйки.
   Ну. Вася застрял. Он не нервничает.
  
   Телефонный звонок. Истекли мои два часа, я не успел уйти, Вася тяжело дышит, не может сориентироваться в джинсах, нам нужно смываться, это официальный жених Ларисы. Дезодорант. Освежитель воздуха. Он сейчас зайдёт. Какой ужас! Мальчики, посидите на балконе, он совсем ещё молоденький, недолго...
   На балконе по весеннему делу прохладно. - Слушай, чего ты в ней нашёл? - Вася ничего не понимает. У него с собой водка. Меня знобит, я отпиваю из бутылки крупный глоток. Я рассказываю Васе, какая у Ларисы Душа. Одинокая девушка. Ей не везёт в жизни и, чтобы отвлечься от грустных мыслей, она...- Была бы хоть как женщина, - говорит Вася, - если бы не ты, я бы с ней - никогда! Страшилище. И рожа развратная.
   Я принимаю от Васи бутылку: - Василий, ты не прав. И снова хочу разъяснить этому грубому мужику особенный характер наших с Ларисой отношений.
  
   Дверь балкона открывается. Жених ушёл. Лариса в ночной рубашке. Замёрзли, мальчики? Ну, скорее ко мне. Да куда ты, дурачок, - и ты тоже...
  
   И мы допили водку. И прикупили ещё у старушек в подъезде. Потому что, как сказал Вася, не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки. Я всё могу, мальчики. Водки хватило, и Вася примирительно заметил к утру, что да, мол, чего-то есть в этой Лариске.
  
   Мучительная радость моих праздников по субботам окончилась внезапно. Лариска влюбилась в какого-то сопляка и наотрез отказалась от привычного заработка. Раза два я ещё встретился с ней, но мороз пробирал по коже от её холодного, ненавидящего, взгляда. Лариска исхудала и ещё больше похорошела. Чужие, родниковые, счастливые и бешеные глаза. Вскинула голову гордо и радостно: - Я у него первая женщина!.. Мы собираемся поехать к его родителям...
  
   Но к родителям они так и не поехали. После двух медовых месяцев сопляк нарвался на какого-то доброжелателя, который рассказал про Лариску в подробностях. Тот не поверил. Потом поверил и перестал к ней заходить. На земле для каждого мужчины существует и предназначена только одна женщина. Сопляк хотел и мечтал о такой, как Стрельченко и Толкунова. Чтобы с косой и краснела при виде. Собственно, не его тип, да и только. И - никаких трагедий. Только для меня - Лариска. Лариске - сопляк. Тому - Толкунова. И для каждого мужчины в мире - только одна женщина.
  
   Лариску опять стали видеть у "Космоса". Говорят, что, если хорошо забашлять, то может она решительно всё.
  
  
  
  
  

ПОРТВЕЙН С МЯТНЫМИ ПРЯНИКАМИ

  
   С Куанышем мы знали друг друга с незапамятных времён. Когда-то он работал на областном телевидении, сделал там себе карьеру: комсомольский активист, член партии, секретарь комсомольской, а потом и партийной организации своего органа непечатной информации. Его заметили, появилось мнение, и Куаныш взлетел в инструкторы обкома партии. В этот период общение с ним сошло почти на нет. Новоиспечённый аппаратчик прохладно отвечал на приветствия, по телефону разговаривал сухо. Однажды прервал, заметил, что обращаться к нему желательно по имени-отчеству, и что отчество у него Рауажевич.
   Наступила проклятая перестройка. Партию стали разваливать, и она сразу развалилась. Куаныш Рауажевич хотели наложить на себя руки. Прекрасные перспективы рухнули. Впереди были только мрак, хаос и демократия. Но постепенно всё утряслось. Куаныш нашёл, неизвестно где, миллион и основал Фонд. Однако перемены в общественной жизни на Куаныша всё-таки повлияли. Он стал сам звонить мне по телефону, при встречах первым протягивал руку и смущённо просил не называть себя Рауажевичем. Просто - Куаныш.
   С ним, с простым, своим теперь в доску, Куанышем, мы сели как-то вспомнить молодые годы. Портвейн, мятные пряники. Моя тесная кухня. Разговор зашёл о Мишке Никитине, с ним Куаныш работал когда-то на телевидении. Мишка вёл молодёжную редакцию. Между делом писал короткие рассказы, которые не брался публиковать ни один приличный журнал, а неприличных тогда не было. Творения свои прочитывал в редакции под неизбежный смешок сотрудников, а умненькая Клава Ким, вытирая слёзы и досмеиваясь, всякий раз спрашивала: "И зачем ты это пишешь? Всё равно никто не напечатает. Ещё посадят...".
   Куаныш, всегда ожидая с нетерпением, что ещё прочитает свеженького легкомысленный Мишка, заранее его осуждал. Но вслух не высказывал. Только посмеивался. И никак нельзя было понять - понравилось ему, или он так, для приличия, растягивает рот и щурит заплывающие жиром глазки.
   Пережив перестройку, Куаныш оставался внутренне принципиальным партийцем. Чистым, честным и целомудренным. За портвейном он пересказал мне, почти наизусть, одну неправдоподобную историю, которую как-то в редакции, на лестнице, почти на бегу прочитал ему Никитин.
  
   Четверо молодых людей в парке им. Пушкина изнасиловали старую деву. Ну, очень старую. То ли 50 лет ей было, то ли все 70. Но насиловали как-то не в общепринятом понятии. Старались, чтобы и платьице-то ей не помять, и чтобы синячок где лишний не появился. Даже употребили всякие нежности. Но - наглецы - все четверо. Ни один не воздержался. Старуха пыталась кусаться и царапаться, но силы были явно не равными, да и годы не те.
   С места происшествия джентльмены скрылись. В милицию бабка не пошла. Без синяков бы её оттуда, уже точно, не выпустили.
   И вот прошло время. И потерпевшая стала замечать в себе странные перемены. Нет, она не забеременела - Боже упаси! Её стали волновать непривычные ощущения. Всю сознательную жизнь она воспринимала мужчин, как мерзких животных, сторонилась их, а тут, ни с того ни с сего вдруг и задерживался взгляд на каком-нибудь старом пердунчике. И они к ней, добрые, потянулись. В квартирке у девы-бабуси появились живые цветы и - о чудо! - она вышла замуж и стала счастлива! Она стала счастлива и вышла замуж...
  
   - Ну, разве такое может быть? - спросил меня Куаныш, закончив пересказывать Мишкины фантазии. Я улыбнулся так, чтобы он не мог понять - соглашаюсь я с ним, или нет. А бывший инструктор обкома всё не мог успокоиться: Никитин уехал в Россию, увёз богатую библиотеку. Ведь был неглупый человек, а писал всякую ерунду!
   Я молчал. Улыбался. У меня не было большой библиотеки, но я тоже пописывал, баловался короткими историями. И тоже собирался в Россию, где мне предложили должность редактора еженедельника "Российский маньяк". Надо будет разыскать этого Никитина. Это Куаныш выпихнул Мишку когда-то из редакции, заняв его место.
   И я снова улыбнулся Куанышу так, что глаза его увлажнились: "Как ты меня понимаешь!" - выдохнул Президент Фонда, вконец расслабившись.
   Ещё бы! Чему-то, да научил меня ваш Восток - моя родина.
   И мы допили портвейн. И закусили мятными пряниками.
  
  
  
  

МЕРА ЛЮБВИ

  
   Я любил тебя. Любил пылко, страстно, сильно. Так не любят. Так не хотят. Это была болезнь.
   Я так хотел, чтобы ты мне изменила. Изменила. Изменила. Изменила. Потому что я сильно и страстно любил тебя. А так нельзя.
   От женщины можно сбежать, когда она тебе изменит. Когда изменяет. Замечательный повод! Не подошли характерами. Наскучили тела. С другим, наверное, интереснее. Как узнать, если не попробовать, как с другим?
   Я тебя любил. И у меня не было выхода. Уйти, бросить, самому переключиться на какую-то другую женщину, я не мог. Я знал, что это получится у тебя.
   У тебя получилось. И так здорово, что даже я не ожидал. Это была и не измена вовсе. У тебя с ним ничего не было. Если не считать... Да, если этого не считать, то ничего, конечно, не было. И ты ему рассказала, как любишь меня. Единственного своего и неповторимого. Неповторяемого. Если не считать, то это была и не измена вовсе. А, впрочем, что нас связывало? Чем мы были обязаны друг другу? Встретясь - шутили. Шутя целовалися. Ничем не обязаны. В мире каждую секунду рождаются и гибнут тысячи связей. Шутя, ты рассказала мне про эту свою почти не связь. Взахлёб, с восторгом и радостью, как только можно рассказывать самому близкому человеку.
   Я не упал, не умер. Со мной не случилось истерики. В конце концов, я сам этого хотел. Во рту что-то пересохло. Почему не попить водички? Воды целый графин. Я сам этого хотел. Я представлял, как мне будет легко. И руки и ноги развязаны. То было какое-то чувство вины: обманул - и не женюсь. Ну, в конечном счёте, всё равно выходит, что обманул. А тут - прекрасный случай: вот видишь, сама виновата. Ай-ай-ай, какая бессовестная! И у меня и руки и ноги развязаны. И никакого чувства вины.
   Но я тебя любил. Оказалось, что любил, даже с развязанными ногами. Как бы я ни прятал, как бы ни скрывал это от самого себя, я любил тебя. Почему-то я чувствовал, что, хотя 40 лет, это ещё не предел, а, если и предел, то не последний, но... как будто должно было что-то, самое дорогое, потеряться безвозвратно, и я должен отвернуться, не заметить, и даже забыть, что оно у меня было.
   Потом ты плакала, говорила, что то, что случилось, совсем не случилось. А любишь ты меня. Но мне-то была какая разница. Мне нужно было тебя бросить, и я дождался уважительной причины. Ах ты, бессовестная! Изменница. А я - свободен. Как пень. Как перст. Как сокол. Хочу - к Людке пойду. Хочу - к Нинке Васильевой. Пока ты плакала, мучаясь угрызениями совести, я ходил по бабам. Самый простой способ разлюбить, забыть женщину - это поспать, либо позаниматься бессонницей с другой женщиной. Я завлёк женщину, кинулся на неё спать, но у меня ничего не вышло. Я думал, что это какая-то ошибка, и кинулся ещё и ещё. Женщина нормальная. Прекрасные пропорции. Совершенная, гладкая кожа. Глубокие глаза. Она мне говорила: "Что с вами?", да, она была ещё и молода, как ты, называла меня на "вы". Была внимательна, тактична и терпелива, даже без меры. Ведь, всё равно, у меня ничего не получилось. И не могло. Я тебя любил. Я любил тебя.
   Во всём виновата была, конечно, ты. Сучка проклятая. Проститутка. За всё, что сам я с тобой сделал, я злился на тебя. Тогда, когда у меня ничего не получилось, я побежал к тебе. Я всё-таки побежал к тебе. Я вырвал тебя из тёплого гнезда твоих родителей и трахнул тут же, в подъезде, стоя, осыпая ругательствами и проклятьями.
   И были ещё встречи, короткие и безумные, как прыжки в пропасть. Был какой-то восторг предсмертия любви, её сладострастная агония.
   Расстались обычно. Так, как обычно расстаются навсегда. Ты выходила замуж. У тебя была новая любовь. И я благодарил Бога, что, в сущности, всё кончилось так благополучно. Ты определена. И я, наконец-то, свободен.
   Когда любовь, когда эта жгучая страсть, покинула моё тело, моё сознание, я, конечно, смог опять зажить спокойной, размеренной жизнью одинокого сорокалетнего мужчины. Который неподконтролен, никому ничего не обязан. Который встречается с женщиной, когда ему нужна женщина и давит в огороде колорадского жучка в промежутках времени, когда женщина не нужна. Когда захотел - выпил. И постирал себе носки, когда захотел.
  
   Через пару лет моей прекрасной независимой жизни я встретил тебя в скверике Туглук-батыра. Коляска, ребёнок. Хороший ребёнок. Хохотун, весь в тебя. Но увидел меня, и ему захотелось плакать. Потом, дома, я посмотрелся в зеркало. Что-то, действительно, было в облике жалостное. И я подумал, что, видимо, на всё в жизни отпускается какая-то мера. Зла, терпимости, добра, здоровья. Мера любви. Я много, беспорядочно влюблялся. И мне везло на удивительных, замечательных, прекрасных женщин. Они безоглядно доверялись моим обманчивым восторгам. И, благодаря им, я прожил много мучительно-счастливых и разных жизней. А с тобой что-то сломалось. После тебя. Там, в сквере, среди фраз о быте, семье и погоде, я вдруг случайно запнулся. Всё было хорошо. Светило солнце. В коляске играл ребёнок. А в больших твоих глазах, если заглянуть туда глубже, оставалась на всю нашу с тобой, уже разделенную, жизнь, твоя любовь первая, и моя - последняя.
  
  
  
  
  

МУЖ

  
   Жену изнасиловали. Какой ужас!
   Представьте: у вас тёплая, уютная квартира. Хрустальная люстра, камин и первые месяцы совместной жизни с любимой женщиной. Первые сладкие, красочные, безумные месяцы.
   Кровать не остывает, вы не успеваете поесть, вам некогда даже сходить в туалет. Вы дождались и дорвались. Вы безраздельно владеете и обладаете. Пока у вас ещё нет друзей, знакомых, с которыми вы дружите семьями. Это будет потом. Пока вы владеете и обладаете, и вам этого достаточно.
   И вот представьте ещё. Как-нибудь к вам в квартиру звонит какой-то тип и просит переговорить пару минут с вашей супругой на лестнице. Она согласна, она, да, выходит, а потом через пару минут возвращается в слегка разорванном халате, и долго не выходит из ванной.
   Вы в постели, которая не остывала у вас два месяца, а ваша жена, неизвестно по каким причинам, закрылась и не выходит из ванной.
   Потом она выходит. Да, это был её бывший муж. Она не хотела, но он такой дурак, он такой сильный. Он так её любит, и очень соскучился. Но она, правда, не хотела. Всё случилось помимо её воли.
   Да, конечно, нужно обратиться в суд, пусть его посадят. Ну, надо же - такой дурак! Весь грязный, помятый, но уже неделю не пьёт. Пусть его посадят в тюрьму.
   Потом она ещё раз забегает в ванную, ложится к вам в постель, но что-то не клеится, мысли о разных глупостях, в том числе и о бывшем муже, который пришёл и изнасиловал вашу жену.
   Что вы можете сделать? Звать на помощь дружинников? Обратиться к следователю, прокурору? Кому вы можете рассказать про свою беду?
   А в постели, которая временами стала по углам промерзать, у вас снова и снова не клеится. Ваша жена - у неё уже прошло несколько синяков на груди и на бёдрах - ваша жена начинает плакать. Она начинает требовать, чтобы вы непременно обратились в суд, к адвокату, куда угодно, но так продолжаться не должно. У неё кашель. Она простудилась в кровати. Вы идёте к адвокату, параллельно записываетесь на приём к сексопатологу.
   АДВОКАТ: но он же муж? Да, конечно, бывший. Муж?.. Нет, ну, напишите заявление. Хорошо, мы напишем вместе, триста рублей. Но он, говорите, муж?.. Бывший... Муж?..
   СЕКСОПАТОЛОГ: Дышите. Не дышите. Лягте. Встаньте. Не ешьте мяса. Не ешьте хлеба. Спиртного не пейте. Воды поменьше. Я бы на вашем месте вообще повесился. Триста рублей. Мальчики не интересуют?
   Ваша жена в истерике. По ночам вы представляете те две минуты, когда тот, который, хоть и муж, но ведь она, правда, не хотела. И две минуты вам кажутся вечностью. И они повторяются каждую ночь на экране закрытых шторок ваших век.
   И вы добиваетесь суда. И в зале собираются незнакомые люди, которым вы с женой рассказываете, как всё произошло. Потом рассказывает она сама. - Да, - отвечает она на вопрос. - И здесь. И здесь.
   А присяжные не поймут, в чём дело. Они, конечно, с интересом выслушивают, как всё происходило. - Как? На вас даже не было трусиков?! А он - ваш муж? Ну да, бывший. Ну, и что же вы хотите? В тюрьму? Мужа? Ну да, бывшего. За что?..
   Не понимают даже судьи. Адвокат защищает вяло, он сам не верит, что ваше дело правое. Бывший муж молчит. Он сидит, опустив почерневшее лицо в чёрные же свои руки. Он ничего не помнит.
   Суд удаляется на совещание и не приходит. Одна из присяжных попросила у бывшего мужа телефончик. Вас уже никто не замечает. Вы никому не нужны и не интересны.
   Вы приходите домой, садитесь на маленькие стулья в спальне. Вы смотрите на кровать, вы боитесь к ней подойти. Она покрылась инеем и кажется, что он не растает никогда.
  
  
  
  
  

НА СНЕГУ РОЗОВЫЙ СВЕТ

  
   Хочу кровать. Нормальную. Нет, большую. И комнату. Для влюблённых должна быть комната...
   Я бы хотела варить тебе. Что-нибудь вкусненькое. Я бы вкусно тебе готовила, как... себя. Вам, мужчинам, главное - это поесть. Ещё, чтобы было вкусно. И тогда вы можете, действительно, влюбиться в женщину. Примитив. Но с ним нужно считаться. Скушай конфетку, милый. Нет, тебе лучше колбаски. На тебе колбаски.
   - Нам нужен необитаемый остров. Комната - это хорошо. Особенно, если она с колбасой и с ванной. Вот жалко, что ты не пьёшь. Не пьёшь совсем?.. Говорят, главное - девочку напоить, а потом делай с ней, что хочешь...
   - А что ты хочешь?
   - Тихо, тихо, милая. Я так часто не могу. Давай лучше про остров. Океания. Пальмы. Коралловый песок. Через десять лет у нас своя деревня. Через тридцать - маленькое государство. И лет сто в нём никто не будет воевать, потому что ещё достаточно крепкими будут родственные связи.
   С пальмы я буду сбрасывать тебе кокосовые орехи.
   - Пальмы не будет.
   - Почему?
   - Я не хочу, чтобы ты на неё залазил.
   Я изучаю тебя. Мы знакомы уже миллион секунд, но я тебя ещё совсем не знаю. Женщина женщин. Где у тебя эрогенная зона? Здесь? И здесь? И - здесь? Как, и здесь бывает?.. Но такого не бывает! Слушай, у меня есть апельсинчик, я его хочу попробовать с тобой. Нет, тебе я, конечно, дам. Я с тобой хочу. Я не глупый. Я маньяк. Нет ничего вкуснее апельсина с любимой женщиной. Вот... На и тебе дольку...
   Кровать - это, конечно, хорошо. Но скучно, как-то, по-мещански. И с той стороны она кровать. И с другой она кровать. Ну, как ты, к примеру, представляешь нашу жизнь с кроватью? Вечер, ванная, спальня, исходное положение. Никакого простора для творчества. Ты в троллейбусе пробовала? Представляешь - едешь в троллейбусе...Нет, мне все-таки очень нравится, что ты в троллейбусе не пробовала. И на чердаке. Да, у тебя полное отсутствие сексуального опыта. Я - верю тебе.
   За окном зима. Позднее утро. Розовый свет низкого солнца на сверкающем снегу.
   - У влюбленных должна быть комната. И я бы принимала гостей. Всех твоих друзей. У нас было бы много гостей.
   - И я полгода, нет - год, собирал бы зарплату тебе на вечернее платье. Длинное вечернее платье с разрезами и вырезами. И с маленькими скромными бриллиантами. Я не боюсь, что тебя в нем увидят другие. Я горжусь тобой. Мне нравиться, что у меня такая красивая женщина. Слушай, какая ты красивая...Давай на этом как-то сосредоточимся... Дай сюда одеяло. Отдай, я тебе говорю. Кругом невыносимая жара, а ты, как чья-нибудь любовница в советском фильме - в одеяле. Вот умница. И не прикрывайся. Такое прикрывать стыдно. Прости, но у меня нет сил долго разглядывать, ты - чудо...
  
   У нас с тобой было две дачи. Две машины. Четверо детей. У тебя два мужа. У меня две жены. Мы угорели в машине. Умерли в один день. Как и хотели. Как и должно быть среди мужчин и женщин, если они друг друга выбрали.
   К вечеру все опять стало розовым. И сильнее сжал скрипучие снежинки мороз. Среди пустынного поля стояла машина. Тихо работал двигатель. И в маленькой уютной кабине было жарко-жарко.
  
  
  
  
  

УШЛА И НЕ ВЕРНУЛАСЬ

  
   Это сейчас нашего друга и прекрасного фотографа Славу Лысенко мы с Горбачевским стали по-за глаза называть Мугму. Было время, когда Слава представлял из себя для многих девушек завидную партию: в плечах косая сажень, бицепсы, трицепсы, узкий тазик, полон рот белых зубов. Словом, экипирован был, как самый удачливый серийный убийца. И, к тому же, обладал необходимым для таких дел пунктиком: сторонился, как невинных дев, так и стреляных женщин.
   Любя и тех и других тайно и безнадежно, в решительный момент Слава позорно не являлся на свидание. Выставлял за дверь из своей квартиры засидевшуюся гостью, даже если за окном бушевала гроза, или рыскали по улицам, сбежавшие из зоопарка, огромные полосатые тигры.
   Он как-то не догадывался, что ли, что... Да, нет... Он, наверное, чувствовал, что внутри него сидит этот самый маньяк. И, насколько у него хватало сил, старался в себе преодолеть эту подспудную тягу к нетрадиционному любовному сближению.
   Ни жизнь, ни время на месте не стоят. Все друзья Славика (и мы в том числе) давно переженились, а он всё в мечтах, да с ночными кошмарами наедине. Скатывался к заскорузлому, закоренелому холостячеству. Думается, маньяк с него всё-таки не получился бы. Для этого нужно обладать способностью легко, обаятельно делать первый шаг к своей будущей жертве. Слава этого шага не мог сделать никогда. Если делал, то спотыкался. Легко не получалось. Разве будет жертва относиться всерьёз к такому неумехе?
Есть холостяки, которых женить уже невозможно никогда. Как и во что они там сублимируются - это их личное дело, но, в любом случае, холостячество - явление ненормальное. Чтобы способствовать установлению всеобщей гармонии в мире, мужчина должен, обязан рано или поздно преклонить перед женщиной колени, а лучше - сразу лечь к ней под пятку. Всё равно этим кончится. Пытаться сопротивляться - себе же во вред. Мужчина умирает раньше, чем женщина, но, без женщины, холостяком, он ещё раньше отбрасывает коньки. Каким-то странным образом женская пяточка продлевает короткий век мужчины.
   Нашему Славику было уже за 30. Он занимался гимнастикой, бегом. Раз в год выходил на марафонскую дистанцию. Со стороны нас, людей женатых, это всё походило на попытки отвлечься от классовой борьбы с проклятыми женщинами. Всё равно, ни один марафонец на этом свете долго не пробегает, если вовремя не женится. Но втолковать упёртому Славику очевидные истины не представлялось возможным. Он уже привык быть женатым на самом себе и от всяких разговоров на матримониальные темы только раздражался.
   Случайность, почти фантастическая, чуть не перевернула судьбу нашего Славика.
   На заводе "Актюбрентген" организовали службу знакомств. Они там всегда начинали всё первыми, и, как только компартия приказала долго жить, группа энтузиастов взялась за компьютерное сватовство. Ясное дело, что при партии, да при Союзе до таких развратов никого бы не допустили.
   На завод посыпались заявки. По городу загремели первые свадьбы на основе компьютерной комплектации семей. Техническая революция грозила слиянием с революцией сексуальной, и собесы трепетали в страхе от грядущего демографического взрыва.
   Мы с Горбачевским тайком сдали в рентгеновский компьютер Славкины параметры. Вплоть до прядки волос. До анализов на кровь и гельминты. Великое дело - дружба. Она вот так вот и проверяется. Скажите: а вы могли бы у друга, даже во имя его предполагаемого блага, украсть то, чего он сам старается никому не показывать, и отнести в баклабораторию? Это вам не папку с чертежами из сейфа Мюллера умыкнуть...
   Ответ просили прислать посредникам, то есть мне и Горбачевскому.
   От фирмы пришло письмо с печатью. Нам оно показалось несколько странным. Сваты-сводники, вместо прекрасно совместимой с нашим другом невесты, предлагали японскую куклу. Биоробота "Идеальная жена". Получили прямо из Японии, пару недель назад, в порядке шефской помощи. Единственный в мире экземпляр. Актюбрентгеновские похабники рекомендовали сдать её нашему Славику в бессрочный прокат. Так сказать, для испытаний. От нас требовалось только одно: наблюдать за парой и периодически присылать отчёты. Далее следовало краткое описание конструкции: от человека не отличается ничем. Обучена русскому языку. Сдержанна. Воспитана. Сориентирована на преданность владельцу. Запрограммирована выполнять любые команды, кроме тех, что могут привести к разрушению аппарата. Не бить. Не подвергать длительному воздействию прямых солнечных лучей, боится сырости, ну, и т.д.
   Горбачевский сразу вспылил, завозмущался: Славик всё-таки друг, а не зверёк какой-нибудь подопытный. А потом успокоился: наш холостячёк всё равно её сломает. Так уж лучше пусть мёртвая машинка сгорит, чем живой человек. Горбачевский согласился. Я - тем более. Мне - лишь бы посмеяться.
   Но это, так сказать, первая часть дела. Не менее сложно предстояло состыковать живую и неживую материю, сделать так, чтобы наш отпетый холостяк подпустил к себе замечательного робота.
   Пошли к Славику. Он как раз отлёживался, приходил в себя после очередного марафона. Сопротивляемости - никакой. Очевидно, это и решило исход нашей беседы. - Ну - кукла, так кукла - сказал нам Славик. Видно было, что он как будто даже обрадовался нашей затее. И добавил: по правде говоря, их настоящих, живых женщин, я всегда побаивался. А эту чего бояться? Щёлкнул выключателем - и точка. Кстати, у неё есть выключатель, пульт управления?.. - Нет - ответили мы. - В инструкции сказано, что управление вербальное. - Какое бальное? - переспросил Славик. - Посредством языкового общения. Ты ей отдаёшь устные команды - она выполняет, - ответили мы. Горбачевский - как учитель русского языка и литературы. Я - как русским языком писатель.
   - Мне такая кукла нравится - подвёл итог нашему разговору осторожный Славик.
   Смотрины, приём гостьи, назначили на субботу, через три дня.
  
   Искусственная девушка и Славик прожили вместе достаточно долго: с февраля по май 1995 года. Мы сидели на кухне, когда она впервые переступила порог холостяцкой квартиры Славы Лысенко. Я, Горбачевский и Славик - мы ожидали её и всё-таки вздрогнули, когда в семь вечера в дверях прозвенел звонок. Силой вытолкнули нашего друга в переднюю. Ему, наверное, было бы легче, если бы он знал, что у девушки на спине, или, там - на ноге есть обыкновенный выключатель. Или - если бы в руках у Славика была бы точка опоры - пульт управления. Или - на худой конец - автомат или вилы. Завалит этакий киборг, терминатор, и ещё неизвестно, кто кому в этой квартире невестой окажется...
   А вошла хрупкая девушка. В козьей шубке, простоволосая, со снежинками на длинных вьющихся прядях. В руках спортивная сумка. Лариса Афанасьева - так представилась нам она. - Я из Японии. А вы - Слава Лысенко? Я вас узнала по фотографии.
   Она узнала и Славу, и нас, соучастников.
   Слава обошёл свою вещь вокруг. Спросил в лоб: - А вы, правда, робот? - Робот, робот, ответила, смеясь, Лариса. И тоже спросила: - А мне раздеться можно? - Да, конечно, спохватился Славик. Помог снять шубку, занёс в комнату, где стоял накрытый праздничный стол, сумку Ларисы.
   - А вы и совсем раздеться можете? - опять попёр в атаку наш осмелевший друг.
   - Да, конечно, - после короткой паузы согласилась Лариса.
   Мы не успели опомниться, как джинсы, блузка, воздушное бельё слетели на пол. У праздничного стола стояла стройная, восхитительная девушка. Слегка смуглая Лариса Афанасьева. С голубыми глазами. С капельками растаявших снежинок на ресницах и в тёмных волнистых волосах. Идеальная жена. Японский биоробот.
   Отчего-то нам с Горбачевским стало неловко. Мы попятились в противоположную от стола сторону, в переднюю, к выходной двери. Сказали Славе: "- Ну, вы тут знакомьтесь, устраивайтесь, а мы пошли". И мы ушли.
  
   Да, на три месяца Славика хватило. Японская кукла и впрямь оказалась замечательным средством от холостячества. К занятиям спортом Славик теперь присовокупил ежедневное бритьё, мытьё в душе, от него уже не воняло, как от 90-летнего старца, за которым никто не убирает. Наш друг стал чистить зубы; без всяких видимых на то причин, регулярно менять исподнее. Шутил, улыбался, часто приглашал меня и Горбачевского к себе отужинать. В общем, стал другим человеком. Робот-Лариса, как и полагается идеальной жене, мило улыбалась, терпела за столом наши нескладные шуточки, по первому зову своего хозяина убегала с ним за ширмочку.
   Готовила Лариса прекрасно. Особенно ей удавалась курица в густом чесночном соусе.
  
   А 9 мая в городе Актюбинске широко и масштабно вознамерились отпраздновать День Победы. На футбольный стадион в качестве гостей заманили ветеранов Великой Отечественной, нагнали студентов и школьников. Спортивной арене в этот день надлежало стать огромной сценой для театрализованного представления. Концерт готовили долго и в большом напряжении: сам Аслан Спулаевич, глава областной
администрации, должен был присутствовать на торжестве. Накануне праздника ложу уважаемого всеми и любимого руководителя обили каракулем. Перед приходом - усыпали лепестками из роз, побрызгали всякими дезодорантами, подсадили нескольких юных красавиц в национальных одеждах.
   Праздник обещал получиться пышным и достойным, как ветеранов, так и мудрого и скромного руководителя области Аслана Спулаевича.
   Но, в самом начале торжеств, случилась трагедия. Высокий бетонный забор, отделяющий трибуны от футбольного поля, вдруг в одном месте треснул, поплыл и обвалился под тяжестью огромной толпы зрителей. Зрителями были школьники. Многие из них - участники представления. Стена обрушилась на тех, кто стоял на стадионе, и увлекла за собой сверху, ревущую от ужаса, толпу. Обломки бетона давили, калечили детей. Пыль, стоны, крики. Милиция, санитары с носилками.
  
   ...Детей ещё выносили из-под завалов, а на стадионе снова заиграла весёленькая, заводная музыка, и солистка ансамбля "Сударушка" Вера Петровна Полянина задорно и звонко запела:
   " К-а-а-анфетки, бараночки,
   Словно лебеди - саночки!.."
  
   Референты и замы Аслана Спулаевича после случившейся неприятности советовались минут 20 с раздосадованным своим шефом. И, в конце концов, приняли непростое решение. Праздник приказали продолжать. Потому что: не распускать же по домам ветеранов и оставшихся в живых артистов. Ветераны - они что? - крови, трупов, что ли не видели? На то они и ветераны.
   Напротив обломков стены выстроили милицейский кордон. Мордовороты-центурионы высокими щитами из непрозрачного пластика заслонили от гостевых трибун жуткое зрелище. Вера Петровна Полянина запела "К-а-а-а-а-анфетки, бараночки,
   Словно лебеди - саночки...".
   На празднике Славик представлял областную газету "Путь к коммунизму". Аккредитовался, и ошивался во время всего происходившего то тут, то там. Нащёлкал три кассеты. Юные, искалеченные, тела. Забрызганные кровью праздничные детские костюмчики. Аслан Спулаевич со товарищи. Леденящий жилы репортаж с Праздника Победы.
   Кому из фотожурналистов, либо из журналистов пишущих не хотелось бы напасть на сенсацию, не хотелось бы славы? К сожалению, подавляющее большинство сенсаций отдаёт запахом какой-нибудь гадости, мертвечины. Сенсация рассчитана, прежде всего, на нездоровое любопытство людей к чужим несчастьям, промахам и ошибкам. Она потому и пользуется спросом. Пример: кто-то попал в аварию. "Хорошо, что не я" - мелькает в голове у случайного свидетеля, и он торопливо пытается запомнить подробности кровавой драмы, смакуя в подсознании каждую деталь. Кого-то застукали в чужой спальне. "Хорошо, что не меня" - думает безгрешный обыватель, прочитавши о том в газете. И потом ещё несколько раз внимательно прочёсывает глазами вдоль, поперёк и по диагонали сальную статейку, представляя себе промежду строк и ТО, и ЭТО. И даже - пусть простит меня бумага - В О Т ЭТО!!!
   Вряд ли кто откроется вам напрямую в этих своих маленьких слабостях. " Люди не стыдятся думать что-нибудь грязное, но стыдятся, когда предполагают, что им приписывают эти грязные мысли". (Ф.Ницше).
   Никто не признается вам, что ему доставляет удовольствие смотреть телесюжеты о катастрофах на железных дорогах, точнее - рассматривать изуродованные жертвы происшествий. И святое дело всегда уступает место злодейству на первой полосе любой газеты, любой программы теленовостей.
   Ничто человеческое оказалось не чуждым и нашему Славику. Даже такое. Тем более - такое. Сенсация сама заплыла в руки, и как тут Славе отказаться от неминуемой славы? Сложив бесценные кассетки в кофр, как на крыльях, полетел фотокор в редакцию. Но, к 95-му, перестройка в Актюбинске уже практически закончилась, и потому шеф посмотрел на него, как на идиота, а потом, как с идиотом, поговорил. Насчёт того, что гласность у нас - это не вседозволенность, и что место у Славика неплохое, а он им не дорожит совсем, не ценит доброго расположения руководства. В общем, сделал Славику холодный душ, полезный ему для дальнейшего здоровья.
   Шёл к себе домой Славик по Ленинскому проспекту, переживал, и попался ему навстречу ещё один главный редактор - Володя Беляков. Телевидение РИКА - это что-то вроде НТВ до Путина. И даже ещё свободнее. Они первыми в городе стали показывать американские фильмы и хорошо на этом нагрели и руки и ноги. Володя обратил внимание на подавленное состояние коллеги-журналиста, узнал о его печали и предложил место для сенсации в своём независимом эфире. - А можно? - спросил, ещё не оклемавшийся от беседы со своим начальником, Славик. На что независимый Беляков только хмыкнул.
   Появился повод посидеть за чашечкой кофе. Славик пригласил Белякова к себе. После третьего стакана водки Беляков обратил внимание на обилие закусок, которые, к тому же, не кончались, и в голову к нему закрались некоторые подозрения. Володя спросил: " А ты что, женат? Когда успел?". После третьего стакана, почему не рассказать родному в доску другу чистую правду? И Славик поделился своей необычной тайной. Лариса всё это время подавала на стол, улыбалась и бесшумно исчезала в своей комнате.
   Володя оживился. Как всякий здоровый мужчина, он питал к девушкам и женщинам сильную слабость, даже будучи основательно женат. Все журналистки, которые поступали к Белякову на работу, проходили испытательный срок. Наряду с техникой владения пером, они тестировались на сексуальную совместимость со своим будущим шефом. На незамысловатый свой аршин он мерял их профессиональную пригодность.
   Юным девушкам, которые избирают своим поприщем журналистику, нужно привыкать к мысли о том, что, время от времени, им нужно будет поступаться своими принципами. Такова специфика этой древней профессии. И уступки своему редактору - это ещё не самый большой грех. Это всего-навсего тренинг. Он поможет в дальнейшем писать хорошие статьи и не обижать власть, которая, рано или поздно, объявится и станет главным сексуальным партнёром журналиста. Добавлять ли к этому, что власть, в принципе, бисексуальна? Что ей всё равно, какого пола журналист её обслуживает...
   - Так, говоришь, кукла? - недоверчиво переспросил Славика Беляков. Как мог, фотокор поделился с гостем секретами своего счастья. Беляков, как человек, привыкший доверять только фактам и собственным ощущениям, а также, уже хорошо выпивший, спросил дальше: "А дашь попробовать?". Не совсем корректная, откровенно говоря, просьба. Но - обещал ведь показать в эфире забойный Славкин репортаж. Ни одна газета, ни одно телевидение в Актюбинске его не возьмёт. Потом - всё равно Лариска кукла. Робот. Что с неё - как с гуся вода. Сбегает в душ - только и всего. И - водки уже три бутылки выпили. Четвёртую почали. - А что? Бери, Володя! - сделал широкий жест Славик. - Лариса! - позвал он свою японскую девушку. А потом сидел на кухне, допивал в одиночестве оставшуюся бутылку.
   Ночь проспал трупом. Наутро - головная боль, во рту - кошки накакали. - Лариса!.. - простонал Славик, ожидая участия и первой помощи в тяжелом своём положении. Но никто не отозвался. Славик ползал по комнате, тыкался во все углы опухшим смятым лицом - Ларисы не было нигде. В конце концов, он увидел записку, которая положена была на самое видное место - какая разница, куда.
   "Я не кукла - писала ему Лариса (такое вот странное начало). Я - обыкновенный человек. Никогда не любила мужчин. Хотела завести ребёнка, но, к сожалению, нет никакого иного способа, как... вот этот... Работала на "Актюбрентгене" программистом. Как-то мне попалась в руки твоя анкета. Для возможного отца - всё, что нужно. Спортсмен. С чего это ты вдруг начал пить? Но дело не в этом. Три месяца прошло, а беременность так и не наступила. Ты начал подкладывать меня своим дружкам... Господи!.. Могла ли я когда-нибудь подумать?.. Я ухожу".
   Славик не увидел больше своей Ларисы.
   Володя же Беляков его обманул. Он забрал кассеты и обменял их на место народного депутата. Мог взять деньгами, но одолела, одержала верх, любовь к простым людям. Народ, как водится, дружно проголосовал за Белякова во время очередных выборов. Независимый журналист стал вхож в святая святых - в кабинет к самому Аслану Спулаевичу.
   С работы Славика уволили. Незнание государственного языка. Обнаружились какие-то досадные нестыковки с образованием. Объективные причины. На кого тут жаловаться? Если на кого и жаловаться, то только на самого себя.
   Но с работой потом всё-таки наладилось. Фоторепортёр Славик был классный. Взяли его обратно. Пожурили слегка. Поунижали. Оформили на должность уборщицы. Ну, чтобы никто из проверяющих не придрался насчёт языка и образования. Уборщица перешла в фотокорреспонденты. Продолжала мыть полы, но зарплату получала, как зрелый фотомастер. Ну, Славке-то деньги зачем? Живёт один. И - теперь уже коту ясно - таким и останется. Эти японские микрочипы его всё-таки основательно пришибли. Внешне незаметно было. Только стал слегка заикаться. Из-за чего и получил от нас с Горбачевским прозвище Мугму, о чём мы тактично ему не говорили.
   А насчёт Ларисы... Встретился мне как-то на автобусной остановке Лёва Берг, инженер с того самого "Актюбрентгена". И начал рассказывать про службу знакомств, и... про куклу-робота, которую прислали им прямо из Японии, в порядке шефской помощи.
   - И где же она теперь? - спросил я, скептический и недоверчивый. - А - нету - ответил Лёва. - Ушла и не вернулась. Один футляр остался. Кто знал, что она такая самостоятельная? Найти не смогли. Японцы нас предупреждали, что она очень умная.
  
   И всё вернулось на круги своя. Осенью Славка снова пробежал марафон. Мы с Горбачевским опять заходили к нему в гости, пили кофе, шутили.
   И, в своём глубоком кресле, пытаясь от нас не отстать, заикался, мычал и укатывался со смеху, защищённый от всяких душевных невзгод неизлечимым своим одиночеством, наш друг Славка-Мугму.
  
  

Тюльпаны

   Степь весной, весной ранней - это серое однообразие под небом, которое, меняя к тёплому свои оттенки, готовится к лету. Кое-где сугробы нерастаявшего снега. Ручьи, жаворонки. Внезапные холода с ветрами, которые заставляют забыть, какое время года на дворе. На простой легковой машине прогуливаться в этот серый революционный период чревато неожиданными осложнениями. Нужен, как минимум, джип. Потому что можно въехать в незаметную, подсохшую сверху, грязь и застрять. И никто тебя не выручит, не спасёт. И нет в это время никаких полевых работ, и встретить дурака с трактором, который просто так, подобно вам, прогуливается по степи, практически невозможно.
  
   И не нужно в это время туда ездить.
  
   А нужно подождать недельку - другую. Когда верхний слой земли уже прогреется не сиюминутно, а по-настоящему. Когда протянутся сквозь него тонкие мягкие иголки ослепительно зелёной травы. Когда расцветут и увянут, сгорят на солнце мелкие жёлтые цветы, которые в этих краях называют подснежниками.
   Когда на смену им вдруг появятся неожиданно и ярко, тысячи упругих стеблей с бутонами, в которых заключены все цвета радуги - это Его Величество Тюльпан пришёл вознаградить монотонные пространства за долгие месяцы серого, незаметного существования.
   И вот уже тогда в степь нужно выехать непременно. Потому что степь, усыпанная тюльпанами - это зрелище, которое ничем не возможно заменить. Это безумная, фантастическая красота всего на несколько дней. К примеру, Венеция - она Венеция 365 дней в году. И Лувр. И морды на острове Пасхи. А тюльпан в степи - всего на мгновение. Он - праздник степи, её карнавал. Появление тюльпана - это торжественное открытие весны.
   Раскрывшийся бутон излучает необъяснимую радость. Чему радуется? Чего ожидает получить взамен? Знает ли, что он - всего лишь цветная вспышка и сидеть потом его луковичке под землёй целый год, до весны следующей. Знает ли он про такую свою жизнь - всего несколько дней в году?
   В бескрайней, почти безлюдной, степи, для кого он так красив? Как будто какой сумасшедший художник из года в год гениально рисует одну и ту же картину. Потом смотрит, как она гибнет, стремительно выгорает на солнце. Картина ни для кого. И этому ненормальному абсолютно всё равно, увидит ли его творение человеческий зритель. И как её оценит.
  
   Наш степной тюльпан, тюльпан Шренка, занесён в Красную Книгу. Был в степи такой случай. Мне рассказывал старый целинник. Распахивали они тогда, в 50-х, направо и налево, целинные земли. И днём приходилось пахать, и ночью. И вот однажды выехали с бригадой в ночную смену. Грохот, пыль, зажжённые фары. Битва за посевную. И тут головной трактор выехал на пригорок и остановился. Впереди в свете фар вдруг возникло поле, усыпанное цветами немыслимой красоты. Тюльпаны всех цветов радуги вспыхнули из темноты и ударили по глазам неожиданным, беззащитным, праздником. Остановились трактора. Замерли, оглушённые цветом и красотой, механизаторы. Оседала пыль. И цвели тюльпаны.
   - Ну, чего стоим, - сказал бригадир. Работать надо. Давайте по машинам. Нехотя разошлись. Взревели дизеля. И тут молодой парнишка, целинник из Подмосковья, дал по газам, выехал вперёд и загородил дорогу всем. Выпрыгнул из трактора, поднял руки вверх, освещённый десятками фар, закричал: - Стойте! Сюда нельзя! Здесь же ТЮЛЬПАНЫ!
  
   Не он один. Наверное, все понимали, что делают что-то неправильно. А может, и не все. Потому что пахать целинные земли, не обращая внимания, кто на них живёт, приказала Партия. А Партия не может ошибаться.
   Бригадир опустил глаза и сказал: - У нас полстраны перестреляли, да в лагерях сгноили, а ты - тюльпаны, тюльпаны... Бригадир был из Ленинграда. Но уже двадцать лет жил в этих диких степях. И поле перепахали. Мальчишка плакал...
   ...............................................................
  
   Выехать за город, посмотреть на тюльпаны, нарвать букетик - мероприятие духовное. Эстетическое. Но всё-таки - противоестественное, если не пригласить посетить тюльпаны красивую женщину. Например, в театр можно сходить и одному. Но туда идут с красивой женщиной, иначе искусство не будет восприниматься, усваиваться полноценно. Нужен катализатор - красивая женщина.
  
   А некрасивых женщин не бывает. Есть любимые и остальные. Их, остальных, субъективно и произвольно делят на красивых и некрасивых. Поскольку на вкус и цвет найти единомышленника трудно, то и понятие красивая-некрасивая становится растяжимым до границ пристрастий и слабостей определённого субъекта.
  
   Ты у меня красивая, потому что я по тебе и сохну и дохну. Для других, может, и обыкновенная.
   Да, ты и боль моя и восторг, про который говорят - ни в сказке сказать, ни - пером описать. Почему боль - потому что ты замужем. Ты не могла быть незамужем - прекрасный характер, замечательная хозяйка, привлекательная - мужчины на улице заглядываются, останавливаются, долго смотрят вслед. Особенно летом, когда из-под расклешённой короткой юбочки выглядывают смуглые, зацелованные мной до всех пределов, ножки.
   А город наш ветреный. Ну, никак не уберечься, чтобы порыв тёплого летнего воздуха не дунул вдруг на голые твои ноги снизу, под мини-клёш, и тогда замирают от приятной неожиданности, попавшиеся на твоём пути и желторотые юнцы, и бесполые старцы.
   Не сказать, правда, что ты особенно от этого и береглась.
   Твои ноги - это что-то особенное. Безрастительные. Тёплый мрамор. Коротенькие волосы только там, где ноги почти соединяются, и остаётся небольшой горизонтальный промежуток. Маленькая плоская вершина трапеции, которая хорошо заметна со стороны, когда ты стоишь напротив в своём лёгком, полупрозрачном, платье.
   "И в том краю есть промежуток малый. Наверно, это место для меня...".
  
   Я не знаю, почему ты приходишь на свидания со мной. Всё у тебя есть и жизнь устроена. И в интимной жизни, как удалось вычислить по обрывкам фраз, у тебя всё в порядке. Более, чем. И тебе никогда это особенно и не было нужно. Был, правда, случай...
   Позвонила - голос какой-то странный. Нужно встретиться. И, чем скорее - тем лучше. Конечно, всё бросил, прыгнул в машину и - в режиме ралли, к условленной точке. Стал в тупичке, никому ниоткуда не заметный. Увидел свою женщину ещё издали. Шла как-то неуверенно, как во сне. Одета - как будто что делала на кухне, потом всё бросила и так вышла на улицу. Халатик, на босу ногу тапочки. Села в машину, тихо поздоровалась. Поехали за город. Одна рука на руле, другая - к тебе. От тапочка по внутренней стороне гладкой ножки вверх, под халат. Осторожно. Бесстыдно. Пуговицы, кажется, расстегиваются сами. Одновременно смотрю на дорогу, торможу, переключаю передачи. Ох-х-х... Ты уже готова... И ещё как...
   Провёл рукой по голове. Мягкие любимые волосы. Пальцами коснулся губ. Они приоткрылись, мокро обхватили мои пальцы. Захватили глубоко, как леденец, медленно дали выскользнуть, потом захватили снова... Я бросил руль и потянул книзу молнию на брюках. Пальцы изо рта вытащил и тихонько попытался наклонить твою голову к себе, туда, где, вырвавшись из тесных джинсов и распрямившись, в невыносимом желании торчал мой суверенный друг. Он ещё более напрягся и обезумел, потому что ощутил твой взгляд.
   Торможу, переключаю передачу, здесь спуск и поворот...
   Ты легко подалась давлению моей руки, наклонилась...
   Я смотрю на дорогу, мне нельзя отвлекаться, я почувствовал - горячие твои губы накрыли, обволокли меня, я погружаюсь в них глубже и глубже, ты жадно меня в себе утопила.... Не увлечься бы, не сорваться... Иначе - к чему эта вся поездка? А тут ещё эти ямы, колдобины. Машину кидает, мокрый задубевший ствол то выскакивает у тебя изо рта, то вдруг грубо, рывком уходит вглубь, так, что губы твои касаются металлических зубочков расстёгнутой молнии. Боюсь повредить тебе гортань. О себе как-то не думаю. Хотя на этом участке дороги, на какой-нибудь кочке, гильотина может буднично клацнуть. И тогда всё - конец всей моей мужской жизни...
   Ты стонешь, но не бросаешь. Выражение "гортанные крики" пришло, наверное, отсюда...
   Да, нужно свернуть направо... Мы останавливаемся в лесопосадке. Всё. Можно не спешить. Ведь мы уже приехали. Хотя - нет. Невдалеке, под карагачом, уже стоит зелёный "жигули-комби".
   Даже днём, среди недели, не протолкнёшься...
   Отъезжаю дальше, в глубь посадки. Теперь всё. Даже если в трёх метрах ярмарка - с места не сдвинусь.
   Я целую свою милую. Халат распахнут, лифчик и трусики, как будто кто на тебе переворошил - смяты, скомканы, и они уже ничего не прикрывают. Это всё я? Ничего не помню. Подожди ещё минутку... Сейчас я буду любить тебя, и любить долго...
   А потом ты лежала, и, запрокинув голову, смотрела в небо. И тогда ты сказала: "Я видела в небе ангелов...".
   Как можно называть это грехом?.. Не пожелай жены ближнего... А какой он мне ближний?...
  
  
   И я пригласил тебя на тюльпаны. Кого же ещё? Вырвалась, нашла время. У меня всё та же старенькая "Нива". Соблюдая все правила конспирации, жду тебя у "Гастронома". Ты выходишь из толпы и ловишь случайную машину - меня. Как только сердце не выпрыгнуло из груди, когда тебя увидел! По пути пришлось сделать остановку у киоска. - Сейчас, - говорю, - возьму сигареты и жвачку. Когда снова сажусь за руль, ты улыбаешься: - Ну, что ты суетишься, сегодня можно обойтись без презервативов... Я чуть не покраснел. Откуда догадалась?
  
   А тюльпаны у нас недалеко, за городом. Проезжаешь мусорные свалки, брошенные заводские цеха, пустыри - и вдруг оказываешься в чистом поле. Пологие холмы до горизонта, как застывший океан. Сероватый фон от высохших прошлогодних трав и - неожиданная роскошь - тюльпаны. Они здесь практически в полном наборе своего разноцветья - белые, жёлтые, алые, розовые...
   "Ниву" останавливаю на пригорке. Тепло. Слабый ветерок. Помогаю тебе выйти из машины. Машина высокая, можно получить удовольствие от того, как из своей короткой юбочки ты выдвигаешь ногу, чтобы достать далёкую землю. И я получаю это удовольствие.
   Тюльпаны уже здесь, под ногами. Прежде, чем начать тебя целовать, - а я ведь буду тебя сегодня целовать? - я наклоняюсь и срываю несколько цветков. Подаю тебе - слышишь, как пахнут? Это особенное удовольствие - срывая тюльпаны, собирая их в букет, периодически подносить их к лицу, чтобы услышать их удивительный запах.
   От цветка к цветку можно уйти незаметно очень далеко. Я касаюсь твоей руки. Обнимаю за талию. При случае - прячу лицо в твоих волосах. Что лучше - аромат тюльпана, или этот родной, от которого едет крыша, запах твоих волос?..
   Оглянулись - наша "Нива" на пригорке уже кажется маленькой игрушкой.
   Когда влюблённые касаются друг друга, они не просто касаются друг друга. Идёт взаимное считывание информации о том, как данную минуту, мгновение относится к тебе твой любимый человек. Внимательное, пристрастное, до самого тонкого оттенка чувств. Вопрос, который у влюблённого человека требует постоянного ответа: а любят ли меня ещё? И - как? От этого зависит куда, в каком направлении, будут дальше развиваться отношения. И будут ли?
   И вот мне что-то стало как-то не так. Не сказать, что от моей милой веяло холодком, или она от меня отстранялась. Нет. И смеялась она, как всегда. И прижималась телом. И оделась таким пронзительным образом, что временами даже не ощущалось действия гравитации.
   Я спросил, я начал издалека, - как там, мол, семья, как сынишка. Оказалось, всё хорошо. Ходит в садик, учится говорить "Р-р-р". Позавчера, в гостях, попросили его сказать "трактор". Хитрец, решил не напрягаться, сказал "К-700". А муж? Ну, что - муж... Работает. Бегает, всё для дома достаёт.
   Муж - это отдельная песня. Насколько мне удалось вытянуть из моей любимой информации о нашем муже, то это вообще какой-то супер. Мечта каждой женщины. Любит. Хорошо зарабатывает. От сынишки без ума. В постели изобретателен и неистов. И на вид не какой-нибудь Баркильфедро, а весьма презентабельный, пришлось как-то по делам встречаться.
   Ну, так что муж? - спрашиваю. - Ничего, работает. - И - всё? - спрашиваю опять. - Что ты имеешь в виду? - Ну, вот это... И оба мы понимаем, о чем я. Хотя ты ещё несколько минут пытаешься уйти от прямого ответа. Потом - Ну, да, было. Да, сегодня. Прямо перед тем, как нужно было бежать к "Гастроному". Он будто чувствовал. Всё крутился вокруг, крутился. Опоздал на важную встречу...
   Ну и ладно. Пустяки, дело житейское. Действительно, куда уж тут денешься. Никуда не денешься. Идём обратно к машине. Да я не расстроился. Наступил на один тюльпан, на другой. В салоне разложил сиденья, оборудовал наше внебрачное ложе. А вот ты уже и без верхней одежды. В нижней - моей любимой. - Снять, или пока пусть? - спрашиваешь ты. - Пока пусть, - смотрю, провожу рукой по волосам, целую плечи.
   Один - красный тюльпан, просовываю за перемычку между чашечками бюстгальтера. Другие цветы - по одному под резиночку плавочек. Сквозь тонкую ткань просвечивают их стебли. И дорогие твои тайны.
   Белый, малиновый, жёлтый, сиреневый... А что? Властитель Персии златой позволял ли себе такую роскошь - украсить любимую тюльпанами? Позволяют ли себе властители иметь любимых? А, если любимая замужем? То тогда властитель позволяет себе отрубить мужу голову. Не знаю, будь властителем я, я бы начал не с головы...
  
   Я целую тебя и, заглянув в глаза, спрашиваю - Ну что, поедем? Ты не знаешь, что сказать. А я знаю. Ну, не зверь же я всё-таки. Там эта, влюблённая в тебя долбёжная машина, вышибла из тебя все соки, а теперь я возьмусь тут тебя добивать. Человек - существо материальное, биологическое. Со своим ресурсом, запасом прочности. Способностью уставать, на- и пресыщаться. Духовные силы и красивые чувства могут появиться в человеке тогда, когда у него ничего не болит, когда он не голоден, когда его не мучает желание отдохнуть, выспаться. И губы готовы целовать вновь, когда отдохнули от предыдущих ласк. Иначе у поцелуев другой вкус.
  
   Мы ехали обратно в город. Ты сидела на заднем сиденье, молчала и лохматила рукой мои волосы.
  
   Созвонились через неделю. Ты позвонила мне сама. Звонкий любимый голос спросил меня, как дела. Я услышал твой голос и сказал, что дела у меня идут хорошо, просто замечательно. Что я готов заехать, а ты сказала, что уже ждёшь на новом условленном месте. Ты сказала, что звонишь из автомата и ещё - что очень по мне скучала. И соскучилась. В общем, набор таких обыкновенных, почти одинаковых, слов.
   Мы приехали туда, где неделю назад вовсю цвели тюльпаны. Их уже не было. Как будто их не было никогда. Но мне казалось, что всё поле усыпано цветами. И небо.
  
   На этот раз ты была только моей. Твоё дыхание, глаза, твоё тело не обманывали меня. Я знаю. Я бы почувствовал...
  
  
  
   Сатисфакция
  
   В Доме культуры железнодорожников проводили КВН. Меня пригласили в состав жюри. Когда я пришёл исполнять обязанности, то увидел там Наташку Ильичёву. Она ходила по фойе рассеянная, расстроенная. Я узнал её не сразу. Наташка давно уехала из нашего города, ни слуху не было о ней, ни духу. А тут вдруг появилась собственной персоной. Модная, эффектная. Оказывается, заехала из столицы на пару дней и её, как звезду, пригласили в жюри на КВН. Наташка пришла, а ей, в самый последний момент, сказали, что произошла накладка, извините, нет уже у нас в жюри ни одной свободной табуретки. И правильно. Чему тут удивляться. Когда Наташка победила на областном конкурсе красоты, ей нужно было дать главе областной администрации Аслану Спулаевичу, а не корчить из себя девочку-недотрогу. Вот и аукнулось.
   Подумаешь, горе - слегка унизили. Но Наташка переживала. Ходила по фойе, кусала губы. Грызла бы ногти, да нельзя. Ногти должны быть в форме. А губам ничего. Даже гимнастика. Массаж. Я подошёл. Сто лет не виделись - всё равно узнала. Как никак - друг детства. Даже сказала, что подождёт, пока я отжюрю, посмотрит на этот чёртов КВН, и после мы поболтаем.
   Во время соревнований меня попросили заполнить каким-нибудь текстом паузу. Я взял микрофон, повернулся к тёмному залу. Сказал, что не вижу юмора в том, что участники любят рядиться в женские платья и говорить со сцены девичьими голосами. Такое ощущение, что меньшинство стало большинством. И вообще - ориентация, как и национальность - дело интимное и кричать об этом со сцены дурной тон. Молодежная публика, которая с радостью выла и свистела по поводу любой шутки, летящей со сцены, никакой реакции не обнаружила. Наверное, я ляпнул что-то не то. Может, кого задел. Никогда не знаешь, как твоё слово отзовётся.
   Наконец, всё кончилось. Я не остался на чаепитие с высокопоставленными членами жюри. Меня на выходе ждала Наташка. Ждала. Я думал - смоется. Чай мы попили у неё дома. Наташка вышла к чаю в халате, запахнувшись настолько небрежно, что чай проходил в меня кусками. Я с трудом допил чашечку. Наташа... Она, смеясь, убегала от меня, ставя на моём пути то стул, то стол или тумбочка вдруг оказывались между нами. Халат на теле Наташки вёл себя очень свободно: оказывается, под ним и не было-то уже ничего. Кроме Наташки. Поймал. Обнял. Вот они, грудки красивые твои... Затихли у меня в ладонях. Насторожились. Я вдохнул запах твоих волос и чуть не закричал: так сильно я тебя, любимую, вспомнил...
  
   * * *
  
   Мы когда-то дружили с Наташкой. Как и полагается, я был от неё без ума, а она относилась ко мне с прохладцей. Пары людей не могут сосуществовать, если относятся друг к другу одинаково. Наташка, стерва, чувствовала, что неотразимо на меня действует. Посмеивалась, подшучивала. Заставляла исполнять свои всяческие капризы. Мне не всегда это нравилось. Иногда, даже совсем не нравилось, но я слушался. Мы большую часть дневного времени проводили вместе, мне нравилось на неё смотреть, а, приблизившись, вдыхать запах её волос. Но где найти ту грань, за которую не захочет перешагивать ваша любимая, чтобы не сделать вам чересчур больно?
   Кажется, что они, любимые, вообще не имеют представления о существовании болевого порога у мужчин.
   Наташка изощрялась, не зная удержу. И я не понимал, зачем? За что? Ведь она не бросала меня. И каждый день, снова и снова она приходила ко мне. И вот однажды я не выдержал. Я понял, что дальше не могу этого терпеть. Что, если я сейчас же не найду выхода от переполнявшего меня чувства несправедливости, униженности, оскорблённости, то я просто могу задохнуться. Конкретная причина, вызвавшая у меня все эти негативные эмоции, уже не имела значения. Я чувствовал, что изо дня в день меня к этому подталкивали, разными способами меня пробовали на излом, от меня ожидали взрыва. Уже после, когда я стал совсем взрослым, я понял, что это обычная ситуация, не нужно принимать всё так близко к сердцу. Женщина не успокоится, пока не дождётся взрыва. Ей нужен результат её же напряжённых трудов, она кропотливо капает на мозги и на всякие другие больные места неделями, месяцами. Женщине нужно видеть, как сорвался её мужчина, как он психует, крушит в доме мебель, матерится. На него можно тогда показывать пальцем соседям, как на взбесившегося шимпанзе и всем своим страдальческим видом говорить: "Зверь! Сущий зверь! И я ещё с ним живу!..".
  
   Место было вполне романтическое: травка, молодые клёны. Майская теплынь, солнышко сквозь листья. И, я уже не помню, из-за чего, что явилось последней каплей. Я не просто толкнул, я швырнул Наташку на траву и набросился на неё, да, именно, как зверь. Грохнувшись верхом к ней на грудь, я стал изо всех сил шлёпать её ладонью по голове. Тут ещё из глаз, совершенно не к месту, полились слёзы. Да, я вдруг заплакал навзрыд. И я ещё что-то кричал ей, мучительнице своей, которую я любил больше всего на свете, и которая ещё таким образом заставила меня испытать страдания.
   Вообще, настоящие мужчины, когда бьют женщин, не плачут. Молод я тогда был ещё...
   Наташка потом встала, отряхнулась, оправила голубое платьице и ушла в своих и в моих слезах. Мы не встречались дней десять. Потом незаметно помирились. Если мужчина бьёт любимую женщину, и она его прощает, то это не оттого, что у них, у женщин, такое доброе, всепрощающее, сердце. Во-первых, она знает, что сама виновата. Во-вторых - ей нужно готовить мужчину к следующему взрыву, а для этого необходим определённый период затишья и совместной жизни.
   Если вы уже били женщину, с которой знакомы или дружите, то это указывает на определённую у вас с ней степень близости. Может быть, это даже больше, серьёзнее, чем близость половая. Подающий надежды тележурналист Олежка Спивак-Лавров однажды пнул ногой под зад на улице одну из своих поклонниц. Зима, мороз с ветром. Она, чтобы понравиться, в тонких колготках и в дублёнке, которая заканчивалась где-то на животе. Летела плашмя вперёд руками по гололёду - сзади метель поднялась из снежинок. Неизвестно, как бы девица оценила способности Олежки, окажись они в постели, но тут она однозначно не могла сказать, что ничего не почувствовала.
   С Наташкой мы помирились. А, поскольку нас уже связывало что-то большее, чем дружба, я стал уговаривать Наташку окончательно мне довериться и отдаться. Аргументы были более чем убедительными: "Я тебя люблю" и "Тебе будет хорошо". На уговоры ушёл примерно год, но я всё-таки своего дождался. Однажды мы с Наташкой остались наедине в квартире, где, кроме стола и стульев ещё была и кровать. Мы легли в кровать поговорить, и я снова, по привычке, так, на всякий случай, сказал: "Я тебя люблю, тебе будет хорошо". Наташка сняла трусы. Сошлись, видать, звёзды и все знаки зодиака. "Ух, ты! Подумал я...". И снял свои. Потом, собственно, было дело техники, а вот с ней у меня было слабовато. Всё-таки, в первый раз. Я влез на Наташку, которая слегка раздвинула ноги и безразлично смотрела в потолок. Ей бы в тот момент стакан семечек. Но мне было некогда заботиться об её досуге, я заглянул вниз и увидел предмет своих вожделений. Как я представлял, мне туда нужно было войти. Войти было чем: уже с полчаса мой первичный половой признак торчал гвоздём и требовал успокоения. Ну, я и вонзил его в Наташку острым концом. Против ожиданий он никуда не вошёл. Я ткнул ещё раз, другой, третий. Посмотрел на Наташку: "Тебе хорошо?". "Да", - ответила она, морщась. Я опять посмотрел вниз: да, вот она, девичья складочка, никаких волос, всё очень хорошо видно. А вот и я: прямо в эту складочку упёрся, вот-вот сломаюсь. Для порядка я ещё немного туда потыкался и с Наташки слез. Немного полежали. Разговаривать было вроде не о чем. Я чувствовал, что сделал что-то не так. Даже, как будто, ничего не сделал, а, если чего и сделал, так это - обидел девушку. И даже больше чем тогда, когда бил по голове.
   Конечно - в первый раз. Откуда я знал тогда, что нужно ниже. Попросил бы Наташку больше раздвинуть ноги и ткнулся бы ниже пальца на два. Она бы послушалась. Я же обещал ей, что сделаю хорошо...
   Вскоре пришли мои родители. Они с родителями Наташки ходили в кино, и нас оставили вместе, чтобы нам не было страшно. Я ходил тогда во второй класс, Наташка - в первый...
  
  
   * * *
  
   ...Я вдохнул запах твоих волос и чуть не закричал: так сильно я тебя, любимую, вспомнил...
  
   Тут я проснулся. Палата, капельница, полумрак. Колоть меня уже некуда, медсестра вечером нашла годный ещё сосуд на левой ноге, под ногтем большого пальца, пристроила капельницу. Боли я не почувствовал. Есть-таки плюсы в моём теперешнем состоянии.
   Сестра дремлет в углу на кушетке.
   Врачи боятся, что умру. Наверное, не исключено. Возраст. Говорят, человек столько живёт, сколько времени сохраняют активность его мозги. Если судить по моим снам, то мне ещё жить да жить. Сквозь годы мчась...
  
   Сны и реальность, когда становятся воспоминаниями, одинаково недоступны, а по яркости впечатлений могут даже соперничать.
   Мне нельзя волноваться, но я осторожно, чтобы не разбудить медсестру и чтобы не умереть, сосредоточился и, задерживая дыхание, позволил себе тихонько усмехнуться: "А, всё-таки, я добился тебя, Наташка!..".
  
  
  

Ледоход

  
   Берег реки Илек. Высокие, с голыми ветками, тополя. Тёпло-синее апрельское небо. По реке плывут льдины. Илек на-днях вскрылся, на редкое - один раз в год - явление природы на берегах собираются поглазеть любопытные. Но Костя на своей "девятке" для экскурсии выбрал место, куда не ступала нога человека. Потому что с ним посмотреть на ледоход приехала Оля Шатова, а она замужем, встретить кого-либо из друзей или знакомых было бы совсем некстати. Да и Костя, хоть это и не так важно, был тоже женат, ему тоже ни к чему дополнительные беседы типа: "Ты чего здесь? А в машине кто?". Хотя выезд на речку абсолютно целомудренный. Планов относительно разврата не было никаких. Может быть, когда-нибудь...
   Оля работает в рекламе и сама - как с рекламного щита. Причём - на любую тематику. Хоть колготки во всю длину, хоть - очки в модной оправе. С ней просто посидеть в машине, посмотреть на ледоход - и то удовольствие. Но облик всё же не располагает к целомудрию. Есть во внешности Оли какая-то лёгкая, едва уловимая, блядовитость, которая по-иностранному называется несколько иначе, потому кажется помягче - sexy. Это - чуть ярче, чем у других женщин, косметика. Чуть короче юбочка. На ней чуть посмелее разрез. А кофточка из тонкого материала, через него бугорками прорисовываются плотные сосочки. Но вся эта провоцирующая откровенность - именно - по чуть-чуть. Не скатываясь к вульгарности, пошлости, безвкусию, либо наглому явному предложению себя мужчине. Всё-таки в тех пределах, за которые нежелательно выходить замужней женщине.
   Правда, замужней женщине хочется иногда покидать пределы семьи. Бывает такое у замужних женщин. И, увы, не так уж редко, как о них принято думать. Это ещё вопрос - кто более склонен к полигамии - мужчины или женщины, кому она более необходима. Но женщина - хранительница домашнего очага. На ней держится маленькое государство - семья, и поэтому, давая возможность слабостям или капризам одерживать над собой верх, женщина не афиширует свои победы, либо нечаянные радости. Они умирают вместе с ней.
  
   Костя достал шампанское, яблоки, шоколадку. Всё для Оли. Ему за рулём нельзя. Оле можно. Пусть выпьет, поговорит. Оля выпила, достала ментоловые "L&M", закурила. Начала рассказывать про свою жизнь. Когда женщина рассказывает про свою жизнь - это всё равно, что она перед вами раздевается. Чем больше расскажет - тем больше разденется. Мужчине и делать-то ничего не надо. Только слушать, слушать. Изредка поддакивать. Подливать алкоголь, подсовывать что-нибудь вкусненькое. И не нужно лезть с руками. Придёт время - женщина сама замолчит в недоумении - почему это вы сидите рядом с ней, как истукан, почему не подкрепите своего сочувствия каким-нибудь жестом?
   Оля замолчала. Костя провёл рукой по её светлым волосам. Приятно пахнут каким-то шампунем. Окунулся лицом в волосы, вдохнул. Достал платочек, вытер с Олиного лица несколько слезинок. Да, в жизни у неё много сложностей... Приоткрыл окно, вытряхнул пепельницу, выкинул огрызки яблок. Повернулся к Оле, приблизился к ней лицом, щекой коснулся щеки. Левой рукой направился выражать сочувствие: стал расстёгивать третью и последующие пуговички на кофточке. Первая и вторая уже были расстёгнуты самой Олей ещё дома у зеркала просто для красоты. Ну вот, ошибся: думал, что на ней нет лифчика, а это такой лифчик. С открытым верхом. Кабриолет. Оля задышала, губы приоткрылись, как будто ей не стало хватать воздуха. Пора оказывать первую помощь. Костя накрыл их своими губами, и у него, отнюдь не новичка в чрезвычайных ситуациях, чуть не поехала крыша: так жадно, жарко прильнула к нему женщина. Так требовательно трепыхнулся и, бесстрашно скользнув по зубам, проник к нему в рот её язык, пропахший шампанским и табачным дымом. Приличия уже требовали проявить интерес к тому, что у неё под юбкой. Можно через боковой разрез. Есть ещё пуговицы посередине, можно расстегнуть и растворить половинки юбочки, как страницы модного журнала... О! Здесь тоже сюрприз! Комбидресс. Этот кросснамбер женщины надевают, чтобы заинтриговать мужчину. Когда мужчина полагает, что до самого сокровенного осталась совсем ерунда, какое-то кружево на резиночке, или кусочек шёлка, его ожидает препятствие, которое в данный момент, когда мозги практически отключены, кажется совсем неодолимым. Он никак не может найти резиночки, на которой должен держаться шёлк, или какая другая женская тряпочная помеха. Нервно, торопливо он шарит по телу женщины, ища спасительной зацепки, но её нет. Ему начинает казаться, что его подруга нарочно себя зашила в плотно облегающий от сосков и до самого низа эротический наряд. Наглухо. А в это время женщина, зная, конечно, что от судьбы всё равно не уйдёшь, с тайной улыбкой прислушивается к ищущим пальцам своего избранника. Когда бы он ещё её так и кругом потрогал, если бы не комбидресс! Уже бы давно... Наконец, лукавая обольстительница находит, что, довольно, не перегнуть бы палку, которая уже готова сломаться. Она берёт руку мужчины и опускает её чуть дальше вниз, куда он сам из-за волнения никак не попадал. И... помогает ему нащупать и расстегнуть потайные крючочки...
   Костя сразу разгадал и оценил Олину хитрость. Для приличия поискал несуществующую резиночку на талии, погладил животик, попутно приласкал торчащие из комбидресса сосочки. Потом рука его скользнула вниз и легко сняла с петель охранительные крючки. Коснулся... В это мгновение Оля вынула язык из Костиного рта и шепнула: "Откуда ты всё это знаешь?". - "Так... мужики рассказывали" - машинально ответил Костя. Пальцы его уже обследовали поверхность, освобождённую от корсетных препон. По всем признакам, Оля его уже ждала. Пальчиком Костя проник внутрь. Глубже.... Ещё... Можно теперь попробовать подключить второй... Ещё глубже... Кончиками пальцев услышал впереди упругое препятствие, что-то вроде баклажанчика или основания огурчика. С ним нужно поработать... Костя тактильно обработал, поиграл с огурчиком. Потом прошёлся по гофрированной передней стеночке. Оля застонала закрытым в поцелуе ртом. Ага... Интересный выступ... Костя медленно, потом всё убыстряя темп, стал проводить кончиками пальцев по передней стеночке, упираясь в эту внутреннюю загогулинку... Оля вскрикнула, вцепилась в Костю обеими руками, задёргалась навстречу ласке... Потом затихла... Костя поцеловал её лицо, брови, закрытые глаза. Чуть позже помог достать сигарету, прикурил... Шампанского не осталось, осталась "Кола". Вместе попили "Колу". Оля застегнулась, открыли запотевшие стёкла машины. Ах, да! Ведь на реке ледоход. Выйдем, просмотрим? Да, конечно. Надели плащи. Вышли. Полное безветрие, только шумит река. Сталкиваются в воде льдины, шуршат, проплывая мимо, комья мокрого снега. Костя обнял чуть уставшую женщину. Она прижалась к нему, как будто стала его частью и вот, прижавшись, соединилась.
   - Знаешь... - Оля хотела что-то сказать и вдруг чего-то застеснялась. Потом всё-таки продолжила: - Я в пятницу работу раньше заканчиваю. Мне бы хотелось... Ты не мог бы меня встретить? С цветами. На проспекте Победы, где-то около шести?..
   Её руки стали искать, где расстёгивается Костин комбидресс, то есть, джинсы. Но тут Костя запротестовал. Нет, не нужно, не нужно ему никаких благодарностей! Всё было хорошо, давай просто поцелуемся, посмотрим на ледоход... Но Оля не понимала. Она не хотела оставаться одна со своей радостью. Она хотела, чтобы Костя... тоже...
   Вообще-то Костя, будь то в какое другое время, был бы и совсем не против. Оля ему очень нравилась, но сегодня, именно сегодня, он не мог. И не потому, что не мог, а потому, что обязан был вечером исполнить супружеский долг и собирался предстать перед женой, так сказать, с полным боезапасом. У них в семье стало доброй традицией отмечать окончание месячных у жены маленькими домашними оргиями. Ни тебе презервативов, ни колпачков, ни таблеток! В любой момент, в любом месте - в ванной, на балконе, на кухонном столе, упавши в жирный праздничный торт, в морозном подъезде на батарее, при ярком свете дня - на заросшей травой могилке на городском кладбище, за городом - в скирде соломы, на виду у механизаторов, борющихся за урожай, не думая несколько дней о тех опасностях, которые на каждом шагу подстерегают всякую молодую пару.
   Но не говорить же обо всём этом Оле! Обидится. И сдаваться нельзя: какой же он будет иметь вид вечером после этого? А руки Оли уже в Костиных брюках, они уже достали... Только не это! Ну, что ты будешь делать... Не выдёргивать же!.. Обидится. Она же от всего сердца... В общем, перестал Костя контролировать ситуацию.
   Оля встала с корточек, сбросила плащ на тополевую ветку, повернулась к своему мужчине спиной и нагнулась. Ох уж эти короткие юбочки! Их даже задирать не нужно. Комбидресс был уже расстёгнут. Да Оля, его, видимо, и не застёгивала. Ух, ты, как мило - родинка! Оля, не глядя, пошарила у себя за спиной, ухватилась за то, что только что достала из Костиных джинсов и так замечательно приготовила. Сделала несколько сдаивающих движений, чтобы предмет окончательно затвердел и не вздумал увильнуть. Потом так же, на ощупь, приставила его к себе сзади и, чуть качнувшись в сторону Кости, слегка подразнила коротким погружением и так, обезумевший от женского внимания, вздувшийся конец. Костя всё ещё внутренне сопротивлялся происходящему. Нет, он не будет этого делать. Нельзя! Ведь он сам себе давал слово... Он так продолжал думать ещё и тогда, когда Оля снова качнулась назад, застонала, но уже не останавливалась до тех пор, пока белая её попка не упёрлась в Костю, а сам он оказался плотно прижатым к толстому тополю. Всё, брат, приехали. Деваться некуда. Вернее, деваться есть куда и от этого уже никуда не денешься.
   Костя взял Олю за талию, нежно, кончиками пальцев. Чуть нажал от себя - Оля отстранилась. Чуть потянул к себе - прижалась. Отличная управляемость! Как иномарка! Так и влюбиться недолго. От всех этих тонких, удивительных ощущений возбуждение Кости достигло небывалой крайности. Он себя ощутил внутри Оли толстым, длинным и... деревянным. Да, как под местной анестезией. Не просто крутым самцом - суперменом себя почувствовал Костя. И как это у такой женщины и не складывается личная жизнь? Ну, Оленька, держись! И хорошо, что Оленька успела ухватиться за дерево. Деликатный Костя озверел. Из нежного любовника он превратился в безжалостную долбёжную машину на двух человечьих ногах.
   Ох, девочки, что же это такое вы с нами делаете!
  
   Между тем, ледоход продолжался. Река уносила на себе в Каспий всё, что плохо лежало. Любовники не заметили, как к берегу, в двух шагах от них, прибило льдину с рыбаком посередине. Он ловил рыбу из проруби и, возможно не заметил, что его уже давно оторвало и понесло по реке. Льдина толкнулась о берег, и это отвлекло рыбака от вожделенной дырки во льду, которая ничуть не пострадала. Он увидел Олю и Костю и спросил: ребята, закурить не найдётся? Пришлось остановиться. Оля, не выпрямляясь, и, продолжая держаться одной рукой за крепенький карагачик, другой дотянулась до сумочки, достала пачку сигарет и бросила её всю рыболову. Тот сказал: "Спасибо", оттолкнулся удилищем от берега, сел на складной стульчик и стал прилаживать новую наживку.
   Костя оглядел реку, насколько ему позволяла его привязанность, не заметил больше никаких рыбаков и хотел уже, было, продолжить свои преступные действия. Чтобы приободрить себя, он глянул на место соединения с полюбившейся ему Оленькой. Обычно это вдохновляет, вызывает прилив новых чувств и сил. Но тут случилось обратное. Костя увидел, что его любимый друг, а с ним и прилегающие окрестности обагрены кровью. - Оля, Оленька, ты что, болеешь? - спросил он женщину, которая, конечно же, ничего этого видеть не могла. - Почему не сказала?
   Оля оглянулась и ахнула: "Нет, не может быть, со мной всё было в порядке...". А потом вскрикнула. Когда Костя отстранился от неё, чтобы прояснить ситуацию, Оля первая увидела, что на месте члена у него какая-то торчащая кровавая колбаса. Произошёл отрыв уздечки, и шкурка засучилась до самого основания, под самые яйца. Если кто видел кролика, с которого содрали шкуру, или индейца, с которого сняли скальп, то может, получит некоторое представление, как это всё выглядело. Зрелище не для слабонервных. Эрегированная окровавленная мужская плоть, которая ещё не остыла от желания женщины... С такими членами ходят по ночам вурдалаки в американских фильмах.
   Только сейчас Костя почувствовал боль, как будто сильно оцарапался. Ну и дела! Оля, несмотря на неэстетичный вид торчащей колбаски, хотела взять её в рот - слюна, дескать, заживляет. Костя, конечно, был тронут, но отказался. Снял джинсы, пошёл к реке, обмылся структурированной талой водичкой. Обмотал пострадавший орган носовым платком, надел сверху презерватив. Вечеринка кончилась. Пора по домам. Но что он скажет дома? В троллейбусе дверью прищемило? Покусали собаки, когда он писал на их столб? На худой конец, конечно, сгодится, но... Да, но... Лучше бы этого ничего не было.
  
   Прощание с Олей получилось скомканным. Высаживая из машины на проспекте Победы, он её безвкусно поцеловал. Мыслями был целиком со своей специфической бедой. Наверное, Оля не обиделась. Обещала позвонить. Или он ей пообещал?..
  
   А дома дверь открыла радостная супруга: "Вот и наш котик с работы пришёл! И не задержался!". Котик держал в руках коробку конфет "Птичье молоко" и бутылку шампанского. Выглядел радостным и влюблённым, как и полагается мужу, который, в силу естественных причин, испытал муки трёхдневного воздержания. Его мышка была в голубом полупрозрачном пеньюаре, сквозь который, правда, проглядывал ещё один слой эротического наряда. Шампанское - мышке, котику - водочку под пельмени. Ах, какие взгляды бросал Костя на супругу через стол! Руку, потянувшуюся за салатом, успевал чмокнуть, слегка щипал жену за попку, когда она проходила мимо к газовой плите, ронял под стол вилку и потом там, под столом, целовал супружнину ножку в домашнем тапочке. Целовал внизу, потом задирал пеньюарчик и лобызал коленочку и пробирался выше до притворно - испуганного "Ой!".
   Ужин прошёл в тёплой, дружественной обстановке. Со стола решили не прибирать - потом, потом, потом - как будто нужно было торопиться на какой-нибудь поезд. Костя, врываясь в супружескую опочивальню, против обыкновения, не снял плавок, что, впрочем, выглядело, как любовная игра. Кто-то, например, натягивает воинскую фуражку, портупею, кто - маску поросёнка, а Костя - просто в трусах вошёл. Жена чуть не упала от его оригинального вида, хотя в тот момент, чтобы произвести впечатление, она приняла позу лотоса кверху корнями, и у неё были задействованы все четыре точки опоры.
   Мышка тоже хотела сделать своему котику сюрприз: пару дней назад она увидела в магазине занятную вещицу в отделе женского белья. Что-то вроде комбинации, к которой пришили трусики. И называлось по-стильному: "Комбидресс". Молоденькая продавщица, хихикая и бросая многозначительные взгляды, объяснила, как пользоваться потайной фурнитурой, если телу понадобится связь с внешним миром.
   ...Хотела удивить мужа... Странные эти женщины. Купят что-нибудь и думают, что этот экземпляр единственный. Уж Костя-то знал, что их в город на тот момент поступило, как минимум, два.
   В общем, влетает Костя в спальню в своём прикиде, а его мышка встречает его уже на четвереньках - в своём. И этак, кокетливо вращает попочкой. А что? Если замужем, то ничего не должно быть стыдно. А Костя - вот ведь какой озорник - не снимая белья, подкрался к ней сзади и прижался к жене своим разбухшим сокровищем. А потом рванул комбидрессово забрало так, что крючки посыпались, и, оказавшись вне зоны видимости, с ловкостью Арутюна Акопяна приспустил плавки, освободил своего истомившегося тигра и вошёл в супругу неожиданно и резко, вызвав у неё запоздалое "Ах-х-х!..". Костя сделал несколько решительных толчков и вдруг застонал. Жена подумала, что, всё - просто и буднично закончился её долгожданный праздник. Жалко: ждала, готовилась, купила комбидресс, а он... Даже не поинтересовался, как его расстёгивать...
   Костя обмяк, отвалился. И он всё время тихонечко подвывал: "Оё!... - оё-ё-ё-ё-о!". Женщина обернулась. Хотела сказать приличные случаю слова, что, дескать - ничего! - в другой раз у нас всё получится и... осеклась. Костя сидел на кровати, и вид его был жалок: то, чем он всегда так гордился, чем всегда перед супругой вызывающе похвалялся, висело теперь у него между ног кровавой тряпочкой. Костя сидел и, раскачиваясь из стороны в сторону, приговаривал: "Оё!... - оё-ё-ё-ё-о!".
   Как бы то ни было, но своё доброе имя он спас и ещё избавил себя от ненужных объяснений. Разыгранному спектаклю позавидовали бы и Качалов и Штирлиц. А говорят ещё, что мужчины не могут терпеть боль. Они могут переносить её, улыбаясь, даже не будучи при этом коммунистами. Конечно, важную роль в исходе щекотливой ситуации сыграла водочка, которая всё-таки боль на какой-то момент приглушила. (А оно и нужно-то было - на момент). Ну а главное - это, конечно, любовь Кости к своей женщине. Только любовь помогла ему поднять искалеченный член и, не моргнув глазом, эмитировать его в трепетное лоно законной своей супруги. И заново безжалостно содрать запёкшуюся, присохшую уже было, шкурку.
   Можно представить, как важно было для Кости сохранить тепло домашнего очага.
  
   И он его сохранил.
  
   Сколько нежности, тепла и заботы подарила ему супруга, пока происходил процесс заживления раны! Несмотря на то, что в эти дни, в силу своих производственных обязанностей, много посторонних людей брали у Кости в руки то, что полагалось только ей одной. Это - хирург, который зашил разорванное место. Это медсёстры, которые делали Косте ежедневные перевязки, а потом - физлечение и массаж. Целый месяц Косте пришлось ходить на улицу Перова, засовывать член в специальный аппарат, где его просвечивали для скорейшего выздоровления недавно открытыми лучами. Этот прибор параллельно опробовали на мышах. И ещё научный сотрудник Раюшечка несколько раз, при помощи своего рта, осторожно брала у Кости для экспериментов образцы спермы. Говорила, что иначе нельзя, потому что швы ещё толком не зарубцевались.
  
   А потом они зарубцевались. Внешне выглядело, будто хирург провёл на Косте свою первую операцию. Так оно и было, но хирург объяснил наличие многочисленных узлов и даже хрящей действием полезных лучей. Смотреть было страшно. С такими членами выпускают из больниц вурдалаков в американских фильмах. Костя увидел себя в зеркале - расстроился, даже захотел пойти на пластическую операцию. И уже заодно, чтобы не просто исправили, а сделали, как у Шварценеггера или у Ларса фон Триера.
  
   Но жена оказалась против. Ей понравилось.
  
  
   В двух частях каприччио
  
   1
  
   На-днях у меня случилось странноватенькое свидание с женщиной. Муж её выскочил куда-то на секундочку. То ли за сигаретами, то ли на рыбалку. Женщина позвонила мне. Я рассчитывал на чашку чая, углубление знакомства и прощупывание перспектив. И - ни на что больше. Я не хотел больше ничего и ни на что не рассчитывал. В последние годы возраста мне почему-то интереснее стало женщин слушать, нежели заниматься детальным исследованием их внутренних органов.
   Я и пришёл - на чай. А ей, видно, была дорога каждая секунда.
   " Не думай о секундах свысока
   Наступит время - сам поймешь, наверное:
   Летят они, как пули у виска..."
   В общем, дорогу на кухню мне перегородили. Секунды вели свой неумолимый счёт. Я переступил через небольшого крокодильчика и покорно направился в опочивальню. / Правда, крокодильчик, я не оговорился. Маленький такой, только ротик и хвостик. Бегала ещё из конца в конец узкого коридора енотовидная собака. На антресолях сидел большой азиатский гусь. Или гусыня. Пола сейчас не помню. За стеной пела Линда Маккартни /.
   Я переступил крокодильчика и прошёл в опочивальню. За мной, на ходу сбрасывая халат, эта непонятная женщина. Потом были ненужные мне объятия. Потом - собственно, то, для чего меня сюда позвали.
   Я выскочил из квартиры, на ходу застёгиваясь, и слегка задыхаясь. Навстречу мне подымался мужчина, Который нёс на себе огромную рыбу, похожую на сома, но ревела она белугой. Может быть, это даже и была белуга. В зубах мужчина держал пачку сигарет "Мутели". Видимо, он успел и туда, и туда.
   А мне было дурно. Меня колотил озноб. Во рту я ещё чувствовал холодную слюну женщины, с которой целовался только что. Ощущения противоестественного, ледяного лона застряли где-то в спинном мозгу. И у неё ещё есть муж, который периодически обращается к ней за наслаждением. Лёд. Холод. Болото. Крокодилы. Быть может, я к ведьме попал? Сейчас их признали за существующих, они даже организуют свои малые предприятия. Лечебные, конечно. От всего лечат. И моя, видать, ведьма.
  
   2
  
   Спустя где-то недельку, в гаражах, сосед Владимир Павлович, Палыч, в общем, починял мне слегка машину. Палыч в этом деле разбирался круто, хотя в прошлом имел какое-то высшее, далеко не техническое, образование. Успел проработать лет 40 таксистом, третья жена была неизмеримо его моложе, а её грудной ребёнок и того меньше.
   После ремонта выпили. Разговорились. Палыч, как старый таксист, стал рассказывать истории про попутных женщин. Закуски почти не было, поэтому и я раскололся, выдал ему свою недавнюю историю. Говорю: - Палыч, ведь так не бывает?..
   Палыч свои седые космы почесал. Скромно ответил: - Не знаю. И замолчал. И молчал долго. Потом закурил. Потом закурил ещё. Потом выпил сам. Хотел прикурить снова - спичка обожгла пальцы, потухла. Переспросил: - Холодная, говоришь?
   Но в его истории не было никакого колдовства.
  
   Когда-то Палыч учился в Москве, в известном вузе. Однажды в общежитии, в соседней комнате, ребята гуляли день рождения. Пригласили его - в компании не хватало парня. Соседи жили коммуной. Вся группа - парни и девушки - в одной комнате. Спали всегда, кто с кем, без особой ревности. В тот вечер парня не хватило - пригласили Палыча.
   Пили, произносили тосты. Возле Палыча посадили тонкую, хрупкую девушку. Она как-то жалобно улыбалась и тоже пила вместе со всеми вместе. Палыч погладил ей под столом коленку. Оказалось, можно. Потом под столом она погладила его.
   Девушка быстро захмелела и пошла, прилегла в углу на узкую общежитскую кровать. Палыч пришёл туда позже, когда вся водка была выпита, когда сбегали, купили у таксистов ещё и выпили ещё. Когда потом насобирали в шапку рублей и копеек и опять пошли и ещё выпили.
   Голова у Палыча шла кругом. Он забрался в постель к своей девушке уже голый, содрал с неё простенькое бельё, пьяно, грубо взял. Она не сопротивлялась. Даже не вскрикнула. Потом Палыч уснул, но среди ночи проснулся от жгучего желания. Девушка спала.. Он пытался её разбудить, но, видимо, она сильно ослабела от алкоголя. Палыч целовал её в пьяные, холодные губы и на этот раз ласкал и любил долго, изощрённо. И снова уснул, а к утру, ещё в полусне, ему снова захотелось её, и он взял её, ещё когда сон продолжался, когда нельзя было ещё отличить, что снится, а что уже превратилось в Жизнь. И опять ему было с ней жутко хорошо и сладко, только губы девушки оставались холодными, она не хотела возвращаться из сна. Палыч поздно понял, что она уже не спит, что она мёртвая, что она умерла. Что не во сне, не во хмелю так безвольно качается её милая русая головка, и наступающий рассвет всё более очерчивал безжизненность её лица. Палыч, ещё полный желания, остановился внутри неё и вдруг плотью ощутил, почувствовал, наконец, ледяное окружение её лона...
   Был суд. Были какие-то разбирательства, экспертиза. Из института Палыча выгнали, он приехал в Актюбинск, к матери. Она его сразу не узнала, потому что из чёрных его волосы сделались седыми.
   Палыч устроился таксистом, и с той поры у него было много баб. И он женился, женился ещё не раз. Но очень долго он боялся засыпать с женщиной в темноте и совершенно избегал этого, когда оказывался сильно пьян.
  
  

БЛЯДКИ

  
   Валера заболел. Ему сделали операцию. Успели. Теперь ему были нужны свежий воздух, натуральные продукты, внимание и покой. В общем, всё то, чего в Германии только за большие деньги, а у нас в России - хоть жопой ешь. "Упокоился бедный стрелок" - это у нас упокоился. "Над вечным покоем" - это над нашим вечным покоем. Я написал: "Валера, приезжай, поживёшь недельку-другую - восстановишься. Молоко, яйца, сметана - всё своё, без всяких там гибридов. Воздуху - от Тузлы до Биробиджана, по самые спутники".
   Вы не поверите - приехал. Вообще - убедить немца в том, что за границами Германии есть что-нибудь лучше, чем у них, что делают лучше, чем у них - невозможно. Там лучшие врачи, лучшие машины, и больше всех университетов. В них немцы, как дураки, бесплатно обучают кого угодно. А какие бабки могли бы делать!
   Ну, сказать, что Валера польстился на мои слова, потому и рухнул с дуба в прекрасное далёко, нельзя. Он хорошо знал, куда ехал. Не одну собаку съел, когда в СССР коммунизм строил. Отдал лучшие годы жизни. И здоровье. А, кому всё лучшее отдашь, по тому и тоскуешь. Вот и зацепился Валера за мои слова. Про молоко, воздух. Вот и приехал.
   Когда мы увидели друг друга, то вместе подумали, но вслух не сказали: "Как он изменился! Постарел-то как!". Зачем о грустном. Валера сюда поправляться приехал. Жена Мария приготовила пельмени. Я к случаю свинью заколол. На столе огурчики, помидоры со своего огорода. Самогон.
   - Ну, как, Саня, привык к деревенской жизни?
   - А то!
   Водку нельзя, жирного нельзя, острого нельзя. Когда остались наедине, я Валеру спросил: - Ну, а баб тебе можно?
   Вопрос, видимо, застал его врасплох. Ко всему он был готов, собираясь в Россию, а про баб даже и не подумал.
   А я решил сделать Валере сюрприз. В молодости мы с ним часто, бывало, ездили на совместные блядки. Вот я и придумал организовать ему здесь что-то подобное, вспомнить огневые годы. Ничто так не помогает идущему на поправку больному, как полноценный половой акт.
  
   Хорошо законспирированные блядки укрепляют семейные отношения, их цементируют. Существует парадоксальная зависимость между блядками и гармонией в супружеской жизни. Для того чтобы вас любили дома, необходимо, чтобы кто-то любил вас на стороне. Если у вас не получается - заставьте себя. Да, во имя укрепления любви в семье, иногда бывает нужно поступиться принципами, пойти на какие-то жертвы. Закройте глаза и отдайте себя какой-нибудь ветреной девчонке, и вы увидите, как обострится к вам интерес вашей законной супруги.
  
   Блядки, как предохранительный клапан, который сбрасывает лишний пар, спасая тем самым котёл от неминуемого взрыва. Они так же необходимы в супружестве, как мелкие ссоры, как недостатки, которые великодушно прощаешь только любимому человеку. Ну, например - не так держит вилку, храпит, потеет, не ласкает после, или - неправильно выдавливает пасту из тюбика. Если любишь, то простишь. И полюбишь ещё больше.
   Кроме того, блядки - это ЗОЖ - Здоровый Образ Жизни. Они выводят из организма вредные шлаки, способствуют растворению солевых отложений во всех суставах и позвонках. Известны случаи, когда, именно во время внебрачных свиданий, из почек мужчин в момент оргазма выходили песок и камни размером с куриное яйцо. (В книге рекордов Гиннеса зарегистрирован случай, когда женщина извлекла из себя яйцо партнёра. Фамилия партнёра в книгу Гиннеса не была занесена, ввиду того, что он сослался на сугубую конфиденциальность встречи).
   Целлюлиту не зацепиться на теле женщины, которая периодически уступает бессовестным домогательствам посторонних мужчин. Предательский подкожный жир сгорает от её радостного страха, стыда, от страсти, от счастья.
   От мыслей, что уж это, точно - в последний раз и больше - НИ! - КОГ! - ДА!
   По степени сложности оздоровительных процедур, если сравнить с отвлечёнными, целомудренными понятиями, блядки дают психофизические нагрузки в диапазоне от бега трусцой, до слалома по отвесной скале.
   Блядки общедоступны. У вас нет средств поехать на горнолыжный курорт? - идите на блядки и вам гарантирован бесплатный выброс адреналина в ударных дозах.
   В отдельных случаях блядки по ощущениям эквивалентны охоте на крокодилов, или даже крокодилов - на вас.
   В общем, куда ни кинь, блядки полезны.
   Особенно для здоровья.
  
   - Ну, так как, баб тебе можно? - Снова спросил я Валеру. И по всему его виду понял, что действует, уже целительно действует на него воздух Родины. Валера заулыбался, порозовел, заматерился. Нет, не зря он сюда приехал. Будет он еще сына кверху подбрасывать. Тоже Валеру, первенца своего. В университете сейчас преподаёт, в Зигене.
   Ну, естественно, не сразу мы с другом на это дело сорвались. Походили пару дней по посёлку, по окрестностям. Я в Слюдяном недавно, всего шесть лет. Приютила меня Россия. Раньше моих родителей из России сослали в Казахстан, и Казахстан их приютил. А потом Казахстану свалился на голову суверенитет, и все, кого он приютил под присмотром партии и КГБ, почувствовали необходимость искать другого приюта. Нам с женой удалось поселиться в России до того, как плохой Ельцин помазал на своё место хорошего Путина, и потому гражданство получили бескровно. Сейчас это стоит больших денег. Каждому придётся чем-нибудь заплатить за удовольствие иметь молодого и красивого президента.
  
   Марии мы сказали, что едем с ночёвкой на рыбалку. Уложили в мою старенькую "Ниву" палатку, одеяла, удочки. Накопали червей. Всё, как в 70-е. Ну и - смылись.
   Речка небольшая, с исконно русским названием Джуса. Посреди голой степи, извилистая, почти без течения, с глубокими родниковыми ямами и чистой водой, в поросли чахлых кустиков.
   Приехали под вечер. Комаров почти не было. Установили палатку, развели костёр. Даже закинули удочки. Я на маленьком коврике разложил закуску, достал пузырь. Налил в две стопочки. Смотрю - Валера как будто чего-то ещё ждёт. Помнит, стервец! Вот ведь память! Три дня назад ему про баб только намекнул, а он до сих пор помнит!
   - Будут бабы, будут, - успокоил я Валеру. - Чуть попозже. Давай вначале выпьем.
   - Ты же знаешь - мне нельзя.
   - Мне тоже. А это и не водка. Простая вода из местного родника. За ней из самого Оренбурга приезжает с флягами шофёр губернатора. Мы с тобой этой водички в рюмочки нальём, выпьем и закусим. Ты мне скажи: какие блядки без выпивки?
   Валера согласился, что такого не бывает. Мы выпили и закусили. Полагалось поговорить, но разговор не клеился. Валера всё чего-то ждал. Нетерпеливый какой-то. Зацикленный. Словно из тюрьмы только вышел.
   Я пошёл к машине, достал два свёртка, принёс. Один Валере, другой - мне. Смотрю - Валера не двигается, не понимает, что ему нужно делать. Я взялся помогать: развернул ему свёрток. Потом свой. Две резиновые шкуры. Если надуть - две бабы. Одна блондинка, другая - брюнетка. Блондинку Валере - ему всегда светленькие нравились. Тут же рядом и миникомпрессор. Если хорошо накачать - будет пухленькая.
  
   Толстушки - Валерина слабость. Когда-то, ещё в Союзе, влюбил он в себя почтенную замужнюю женщину весом килограммов на сто пятьдесят. Ходил счастливый, как будто в лотерею чёрную "Волгу" выиграл. А начинающая молодая грешница совсем от него голову потеряла. Никто никогда не видел, не признавал в ней богини, включая, конечно, рогатого мужа, а Валера... Восторг его был искренним. Однажды я сидел с Валерой в машине, когда он поджидал свою ненаглядную. Я до сих пор помню этот его взгляд, каким он её встречал, едва завидев, узнав её ещё метров за 500, что, впрочем, было не трудно. Танк, глыба, матёрый человечище, его Миля, ёщё там, на горизонте, чувствовала, что уже попала в прицел восхищённого взгляда Валеры. Она шла навстречу ему и на глазах расцветала.
   Мне пришлось пойти пешком, но я не обиделся: Валера убрал, спрятал в багажник переднее сиденье, чтобы его Миле не было тесно. Третий в машине был не просто лишний: ему не было места.
   Можно ли обвинять Милю в том, что она, когда любовники оставались наедине, исполняла все его незамысловатые фантазии, до которых, впрочем, никогда не мог додуматься её туповатый муж.
   Однажды, когда Миля ещё только-только потеряла свою супружескую невинность, Валера вывез её за город и прямо в чистом поле стал снова склонять к незаконному сожительству. - Здесь же всё видно, - нерешительно возражала Миля, указывая на проходящую почти рядом автостраду. - А ты возьми монтировку, наклонись и стучи по колесу, будто неисправность ищешь, а я тебя сзади, - со смехом сказал ей Валера. Миля покраснела и наклонилась. И, насколько ей позволяла особенная, непоправимая стать, даже слегка прогнулась...
   Впрочем, со стороны автострады, маленькая, копошащаяся возле Мили Валерина фигурка, практически не была заметна.
  
   Мои интересы были, чуть ли не прямо противоположными. Я любил худеньких. И, конечно, находясь в постоянном режиме поиска своего идеала, однажды я его нашёл. Наверное, худее в России бывают только мумии на первом этаже Эрмитажа, да дедушка Ленин. Как моя девушка достигла такой формы, как её поддерживала - загадка природы. Кушала она со мной наравне, иногда мне казалось, что даже больше, и всё, без разбору. И здесь тоже вспоминается один случай.
   Я учился в Москве. Накануне экзамена ко мне приехала из Ораниенбурга она, моя идеально худенькая Зоенька. Я пошутил, когда мы с ней разговаривали по телефону, сказал: - Приезжай. А она взяла и приехала. Можно представить, как я провёл ночь перед экзаменом.
  
   И вот я сижу перед молоденькой преподавательницей, стараюсь вспомнить, кто такой Дирихле, и что у него там были за принципы. Напрягаю, пытаюсь собрать в одно русло расползающиеся мысли, но постоянно отвлекаюсь на тихую ноющую боль в низу живота. Дирихле... Дирихле... Что-то с ящичками, шариками... Да... он как-то пробовал разложить в девять ящичков десять шариков. Когда увидел, что по одному не помещаются, был потрясён. Рассказал друзьям-ученым - те чуть с ума не сошли: что? - правда не помещаются? - А Дирихле им: - Чтоб мне забыть таблицу умножения!
   И прославился из-за такой ерунды.
   Я пересказал эту историю, до слёз рассмешил преподавательницу и получил за это тройку, чему обрадовался, как чуду. Ну, не мог я сосредоточиться. Шарики, ящички... А у меня болит неизвестно что...
  
   А ларчик просто открывался: минувшей ночью, "в час разъятий единящих", я всего лишь расшиб себе лобок.
  
   Зоенька была сильно в меня влюблена. Наверное, по каким-то параметрам я тоже оказался близок к её идеалу. Мне было даже как-то неловко, что она так хорошо ко мне относится. Надо же - в шутку сказал "приезжай", и она приехала. А ведь у нас-то и не было с ней ничего. Только так - разговоры - очень смешно, весело нам было вместе. Ну, а приехала - тут уж какие шутки. Тут уж нельзя в грязь лицом ударить, тут уже все серьёзно. Я и старался. В комнате общежития, конечно, были ещё ребята, но мы отгородились парой шкафов, а ребята изо всех сил старались спать. Спасибо им, настоящие друзья. Временами Зоенька так вскрикивала, что я боялся визита отряда комсомольских активистов, которые в таких случаях не очень церемонились. А я к утру распоясался окончательно, что-то вдруг на меня нашло. Это, когда всё можешь, всё получается, и конца не видно. Наверное, сказалась нервозность, волнение перед экзаменом. Видимо, в тот момент я и травмировался. Очередная баталия происходила с выносом исполнительного органа за пределы познаваемого объекта, для увеличения амплитуды размаха. Каждый последующий удар-всплеск-погружение оказывался настолько умопомрачительным, что боли от столкновения лобковых костей не чувствовалось. А, благодаря кожаной поверхности и естественному волосяному покрову, мерный, повторяющийся стук приглушался, был почти не слышен.
   Вечером, оставшись с Зоенькой наедине, я попросил её раздеться и внимательно исследовал состояние области лобка. Полное отсутствие обычных для этого места предохранительных жировых отложений. Не мягкая подушечка, а жёсткий, рифообразный выступ, прикрытый декоративной порослью мелких кудрявых волос. Однако жалоб со стороны Зоеньки не было никаких. Вспоминая сумасшедшее наше предутрие, я подумал, что при таких показаниях можно было и до перелома достучаться.
   Интересно, поступают ли в больницу пациенты с такими травмами?
   Накладывают ли на лобки гипс?
  
   Результатом осмотра девушки явилась новая вспышка страсти, которую ни я, ни Зоенька не стали сдерживать. Правда, в целях обоюдной безопасности, я пренебрёг классическими позициями и предусмотрительно провернул подружку на 180градусов относительно Генеральной Оси наших, фактически уже, матримониальных отношений.
  
   Пока Валера остолбенело смотрел на развёрнутые мужские сокровища, я стал объяснять: - Наши, баковские. Изделие N69. С голландскими лубрикаторами. Нюша и Ксюша. Эти обычные, резиновые. Говорят, для олигархов, членов правительства и на экспорт делают из натуральной человеческой кожи. Хочешь - китаянку, хочешь - мулатку-шоколадку.
   Тут, Валера, три дырки. Две рядом и одна - вот здесь, в самом начале. Ну, что к чему - ты там сориентируешься. В Интернете я видел - уже выпускают с четырьмя дырками, но до нас ещё не дошли.
   Я достал духи "Тет-а-тет" совместного производства СССР-Франция. Хранил для подходящего случая. Побрызгал шкуру. Валера всё это время молча за мной следил. По окончании инструктажа молчал ещё с минуту, потом выдавил: - Ну, ты, Саня, даёшь... Но спорить, возражать не стал. Всё-таки на блядки приехали.
   Валера взял в одну руку шкуру, в другую компрессор и пошёл в жиденькие джусинские кусты.
   Его не было с полчаса. Я, стыдно сказать - смалодушничал - не стал свою накачивать. Не по-товарищески, конечно.
   Появился Валера. В одних плавках, заметно утомлённый. За собой тащил неимоверно раздутую резиновую куклу. Присел на коврик возле наших закусок. У меня простой мужской интерес: - ну, как? Я, конечно, не имел в виду, что, там, к примеру, может - не дала. Мне, как всякому мужику, хотелось всяких грязных подробностей качественного, динамичного секса Валеры с белокурой незнакомкой. В былые времена, пока я выяснял, какие книжки читает моя новая девушка, Валера успевал два, а то и три раза, прямо за нашими спинами, трахнуть её подругу. Но сейчас Валера молчал. Смотрел на закат, на остывающий костёр, на застывшие в камышах озерца Джусы.
   - Не получилось у меня, Саня... Что-то не стоит...
   - Может, тебе брюнетку?.. Хочешь - возьми мою. Я ещё не успел...
   - Да, нет... я чувствую - не получится...
   - А ты в рот пробовал?
   - Ты её лицо видел?
   - Да. Как у моей соседки, когда она по утрам своих свиней материт. Ну, с лица воду не пить...
   - Да, не скажи.
   - Тебе дать "виагру"?
   - Ну, ты, Саня, капитально подготовился!.. Нет, не надо мне "виагру". Давай лучше выпьем.
  
   Налили по стопочке. Выпили за здоровье. Родниковой нашей водицы. Закусили.
   - Ну, как там у вас Шрёдер?
   - Боится, что на следующий раз не выберут.
   - Живёте вы, как на вулкане. Никогда ничего не знаете наперёд. А Лида работает?
   - Да, из мясной лавки ушла, сейчас преподаёт математику в частной школе.
   - А как у вас отношения?
   - Как обычно - ругаемся. С тех пор, как в Германию переехали, всё как-то пошло кувырком. Есть квартира, две машины, дети хорошо устроились, а того, что было раньше, в драном Союзе, уже нет.
   - На блядки ходишь?
   - Какие там блядки! Другой язык, другие люди. Там все друг другу чужие. Как-то укусила меня собака. Пошёл в больницу. Там медсестра из наших, из Узбекистана. Сделала перевязку, укол и минет. Больше не виделись.
  
   Выпили ещё по одной.
  
   - Ну, а у тебя, Саня, как? Я смотрю, Мария улыбается, шутит...
   - Да, шутит. Я пару лет назад стишок написал:
  
   Ни начальства, ни - администраций,
   На плоту остались ты и я.
   Но и здесь не место расслабляться:
   Мне с утра за всех даёт просраться
   Женщина любимая моя...
  
   - У нас тут, Валера, тоже всё на нервах. Ведь и мы тут мигранты. Из другого государства. Вы-то хоть по своей воле...
  
   Валера пробыл ещё неделю. Перед отъездом, когда мы остались одни, он, почему-то улыбаясь то ли смущённо, то ли виновато, обратился с неожиданной просьбой. Подарить ему ту, рыжую куклу. - Нет проблем - сказал я Валере. - Я сам хотел тебе предложить, но думал, что ты обидишься...
   На самом деле я ничего такого не хотел. Шкуры я попросил в местном магазине напрокат. Их с тех пор, как завезли, никто не брал. Висели так, для ассортимента.
  
   Потом из Германии пришло письмо от его жены, Лиды. Она сообщала, что Валера доехал хорошо, и всё у них нормально. Даже более, чем. Потому что вернулся Валера другим человеком. Каким-то обновлённым, помолодевшим. Наверное, подействовали воздух, натуральные продукты. Встреча с друзьями. И ещё - Валера в каком-то смысле как будто с ума сошёл. К Лиде он стал относиться, как молодожён. Столько выдумки проявляет! - Он, наверное, думает, что мне 19 лет, и я резиновая - с восторгом писала об этом Лида.
  
   Наш семейный быт тоже налаживается. Странно, но в интимной жизни у нас тоже что-то произошло. Мы с Марией как бы заново, осторожно стали друг в друга влюбляться.
  
   И к жизни в посёлке я уже привык.
   В последнее время стал замечать, что много стало вокруг ошиваться представителей нерусской национальности.
   Значит, становлюсь настоящим россиянином.
   И патриотом.
  
   СКОЛЬКО НА НЕБЕ ЛУН?
  
   Наша подруга Маргерит сказала, что ничего не чувствует. С мужчинами, которые у неё были, она никогда не испытывала счастья. Трения, возникающие иногда между лучшей и противоположной половиной человечества, Маргерит воспринимала, как грубую необходимость, и всякие восторги по этому поводу почитала за пустые россказни.
   Мы с Вольдемаром придерживались на этот счёт другого мнения, ибо Господь наделил всякого мужчину способностью от ранних лет через сны видеть радостные проекты соития.
   В уютные зимние вечера, когда сквозь бычий пузырь нашего вигвама1 слышалось злобное завывание вьюги, мы с Вольдемаром садились у камелька и предавались незлобивым мужским воспоминаниям об игрищах и забавах с прекрасными падшими женщинами из хороших семей. Маргерит в такие минуты обычно подавала нам индийский чай со слоном и с жадным вниманием равнодушно вслушивалась во все подробности нашей беседы. В моменты, когда мы особенно сильно воспламенялись, и рассказчик начинал причмокивать и жмурить глазки, а слушатель, жарко дыша, постукивать по бамбуковому футляру для пениса, в такие моменты Маргерит ничего не стоило разрушить наше благостное5 состояние. Она заявляла, что всё это враки, выдумки, только ей непонятно, зачем столько слов и нервов тратят люди на обсуждение тоскливых занятий. У неё были Василе, Александри и Эминеску, но ни с одним из них она не испытала ничего подобного. Завершая скептический оборот своих размышлений, она неизменно добавляла, что ничего не чувствует, и ничто на свете не может изменить её правильных взглядов на жизнь.
   Три недели мы с Вольдемаром как-то мимо ушей пропускали настойчивые замечания Маргерит. Однако, с наступлением полной луны, я, а также и Вольдемар, в один голос заявили, что Маргерит не права, и мы имеем к тому твёрдые доказательства.
   Маргерит не очень сопротивлялась, когда мы совлекли с неё вечернее платье. Она даже приняла удобную позу и с вызовом посмотрела на каждого из нас. И мы поняли, что погорячились, зря подняли шум, зря обнадёжили девушку. Доказательства куда-то исчезли, запропастились, а Маргерит ещё больше укрепилась во мнении, что всё вокруг враки.
   Тихо и размеренно мы продолжали жить дальше. Временами нам казалось, что наш покой - это всё-таки не окончательный приговор нашему существованию, что возможно ещё и суматошное наслаждение и до него всего один шаг. И мы делали этот шаг, мы торопливо расстёгивали кофточку Маргерит, стягивали с неё лён и синтетику, и... прятали глаза и уходили в углы иглу2, когда она принимала удобную для нас позу.
   Много раз восходила и уходила луна, и однажды Маргерит нам сказала "нет". Нет! - сказала нам Маргерит и не позволила с себя снимать паутинно-тонкие, чёрные колготки. Она до последнего держалась и за лифчик, и за слабые узкие трусики и вскрикнула, когда Вольдемар неловко, но с силой воспользовался открывшейся розовой перспективой. Она продолжала стонать, когда, то же самое, проделал с нею я, хотя уже не дёргалась и не пыталась соединить колени.
   Вечером, подавая нам чай с индийским слоном, Маргерит с грустью сказала, какая это тяжкая ноша - быть женщиной. Крупная слеза капнула в яичницу из плодов страуса, и мы не нашлись, что ответить, чем возразить нашей девушке.
   ______________________________
   1 - вигвам - иглу
   2 - иглу - чум
   Новые луны поднимались над нашим чумом1, мы привыкли спать вместе с Маргерит, а она терпеливо переносила навязанный нами ей способ общения. Вольдемар раздобыл жидкого парафина2. С его помощью пытался он найти путь к её неспокойному сердцу. Но всё было напрасно: - Я ничего не чувствую - в такт его лобзаниям отвечала Маргерит.
   Мы жарко топили камин3, натирали тела жиром и благовониями, вместе сплетались и скользили друг у друга в объятиях, я громко стучал в большой шаманский бубен, курил фимиам и давал Маргерит губами прикоснуться к священной плоти белого моржа. Пот градом скатывался на голубые толстые персидские ковры, Маргерит плакала, порывисто помогая Вольдемару достать ей до самого сердца, но силы покидали его, потом - и меня, а счастье продолжало оставаться за порогом нашей яранги4.
   Но вот однажды дверь избы-читальни5 с чумом распахнулась. И вошёл ОН. ОН был не похож на нас. Коренастый, с тонкими губами и высоким лбом, ОН медленно размотал с себя и бросил в угол юрты6 длинный шарф. Маргерит, до того безучастная ко всему, приподнялась вдруг с нашего голубого толстого персидского ковра и внутренне вся напряглась. В пламени камина сверкала капелька пота на её левой груди. По вечерам наша девушка привыкла быть налегке, но тут смутилась, потянулась за прозрачным платком из китайского шёлка, чтобы обернуть его вокруг бёдер, но ОН не дал ей этого сделать. В один прыжок ОН оказался подле Маргерит и сильным движением могучего тела опрокинул её навзничь. Недвижима, укрывшись рыжими ресницами, оставалась лежать нагая Маргерит, пока ОН неторопливо сдирал с себя кожаный костюм и освободил, наконец, от бамбукового футляра свой до глянца напряжённый стыд. Маргерит открыла глаза. ОН наклонился, схватил её за рыжие разметавшиеся волосы, накрутил их на руку и рывком поставил перед собой нашу девушку покорную, как в полусне, лоснящуюся в жарком воздухе хижины от жидкого парафина. Статуя с запрокинутой головой, полуоткрытыми губами стояла перед ним . ОН ударил Маргерит по лицу так, что она споткнулась. Но не упала: ОН успел вновь ухватить её за волосы. И, поднимая Маргерит к себе, ОН сделал это так, чтобы его окоченевший срам прошёл по ней, как скальпель, от побелевших губ до холмика Венеры, где словно бы остановился в нерешительности, погрузившись слегка во влажную зыбь. Так ОН стал целовать Маргерит, она расслабила губы, отдала ему весь свой нервный рот для ласки и качнулась ближе к нему так, что глубже под вздрогнувший холмик ушёл его напряжённый ужас, а потом качнулась ещё и ещё, обвила руками незнакомого мужчину и сделала ещё движение к нему, чтобы свести на нет расстояние между ними. Но тут ОН остановил и оставил её. - У нас в Лондоне сплошные туманы - сказал ОН. Снял шляпу. - О, господа, не обращайте внимания на мой вид и манеры. Волной меня выбросило на берег Чукотки, я промок и вынужден был долго скитаться. Без виски и женщины я провёл 17 суток, пока не увидел ваш кубрик7. Радушный приём на уровне возвратил меня к жизни. Кто вы и чем занимаетесь здесь? Мы объяснили, что считаем луны, а наша Маргерит ничего не чувствует. - Но это же сущий вздор! - воскликнул наш гость, и его мужское начало вновь стало обретать воинственные размеры и глянцевитость. - Леди, что говорят эти джентльмены? - это правда?
   _______________________________
   1 - чум - яранга 7 - кубрик - хижина
   2 - жидкий парафин - китовый жир
   3 - камин - come in (англ.) - земляная печь
   4 - яранга - изба-читальня
   5 - изба-читальня - юрта
   6 - юрта - кубрик
   Маргерит не отвечала. Казалось, она уснула, уронив голову на согнутую в локте руку.
  
   Гость недолго пробыл в нашей хижине1. Выпив девять чашечек кофе и глотнув ямайского рома, он поднялся, чтобы попрощаться. Он ещё не надел костюма - только цилиндр на голове - последней подошла к нему Маргерит. Иностранец в приветствии приподнял цилиндр, и вместе с ним ожили и пружинисто потянулись к Маргерит его и стыд, и срам, и ужас. И тут случилось неожиданное. Наша Маргерит, наша холодная, бесчувственная Маргерит, бросилась к нему на шею, поджав и распахнув колени, и все тринадцать дюймов агрессивной британской территории без обиняков ушли к её сердцу. Она не отрывала губ от чуждого нам лица и прижималась сильнее, словно бы навеки и без остатка пытаясь заключить в себе мечту и счастье.
   И я не мог допустить, чтобы всё это разрушилось вдруг. Я не хотел, чтобы англичанин ушёл, оставив ни с чем нашу русскую девушку. Чтобы до конца дней она думала, что все мужчины обманщики, и у них одно на уме. Я подошёл к Маргерит. Она целовала взахлёб этого проходимца, а он продолжал стоять. Она отстранялась и снова вплотную прижималась к нему раздвинутыми бёдрами, а он продолжал стоять, скотина. Когда Маргерит вновь в упоении отпрянула от интервента, жало потенциального капиталиста на миг блеснуло между телами.
   И я уловил этот момент. Кривым пиратским ножом я полоснул по основанию хулительного снаряда, вырвал нашу Маргерит у побеждённого идейного противника и упал с ней, рыжеволосой, в глубокий ворс голубого персидского ковра. Целуя девушку в искусанные, распухшие губы, я с удивлением ощутил в себе подъем вдохновения и, я бы сказал, даже патриотизма. Мне захотелось немедленно одержать победу не только полную, но и окончательную.
   И я разъединил безвольные ноги Маргерит, приставил к видневшемуся кровавому обрубку свой справедливый гнев и на плечах противника ворвался внутрь. И по всей сладостной судороге, которая прокатилась по Маргерит от бёдер к затылку и подошвам, я понял, что, наконец, достал ей до самого сердца...
  
  
   Англичанина мы похоронили на берегу Вачи. Он, в сущности, был неплохим малым, но в жизни, выходит, ему не всегда везло. Само Провидение послало его к нам и ему не повезло.
   Долгими зимними ночами мы с Вольдемаром уже не мучили друг друга философией и не докучали нелепыми выходками нашей Маргерит. С той памятной ночи она обрела уверенность в нас, в своём завтрашнем дне и находила с нами успокоение. Её радовали изобретательные игры на нашем потёртом со временем коврике. И всегда приятно удивляли неожиданные наши ласки во время сбора мускуса. Правда, иногда глаза Маргерит темнели, нервная дрожь нападала на хрупкое тело, еда и гольф становились ей противны, она снова переставала нас чувствовать, дерзила и творила мелкие пакости.
   Но пять хороших затрещин и котелок горячей крови жеребёнка на голый живот Маргерит опять надолго возвращали её к нам.
  
   _______________________________
   1 - хижина - фанза
  
  
  
  
  

Гостья

  
   Без предупреждения, как снег на голову - секретарша даже и рта не успевает раскрыть - Ланка. Пнув своей очаровательной ножкой дверь, врывается в мой кабинет. Морщится: - Ф-ф-ффуу! - Как у тебя здесь накурено! Садится - падает в кресло напротив. Садится обычно, как все, но кажется, что ноги свои она кладёт мне на стол. Но это только кажется.
   Ланка достаёт из сумочки зеркальце, невнимательно в него смотрит. Чего смотреть - и так хороша. И так на 20 лет моложе меня. И выходит, если поглядеть правде в глаза, то я на столько же её старше.
   - Кофе нальёшь?
   Достаю чашечки. Включаю кофеварку. Секретарше говорю, что на какое-то время меня ни для кого нет. Про себя думаю: - Нет, милая Ланочка, на этот раз у тебя ничего не выйдет.
   Ланка пьёт кофе, рассказывает: - Представляешь? - иду по улице, а навстречу он, Олег, со своей выдрой. Идёт открыто, никого не стесняется. Морда такая довольная, наглая. Я к ним подошла, перед выдрой извинилась, и попросила Олега отойти со мной в сторонку. Подпрыгнула, вцепилась руками к нему в волосы и высказала всё, что о нём думала: - Подлец! Бросил меня с ребёнком! Променял на какую-то шлюху подзаборную!
   А его накрашенная стерва стояла в двух шагах и делала вид, что её это не касается.
   Кажется, я даже материлась.
  
   Здесь нужно отметить, что Ланка и Олег, официально чужие люди. Они развелись полгода назад, с чем я, будучи другом бывшей семьи, Олега поздравлял трое суток. Потому что расстаться с такой женщиной, как Ланка - великое счастье.
   Миловидная, невысокого роста, незаурядная умница, Ланка, кроме того, была мощнейшим энергетическим вампиром. Если перевести на киловатты, то, в период её очередной подзарядки, потухла бы Братская ГЭС, и вода бы вокруг неё высохла. Но, если в единицах человеческого терпения, то одного влюблённого по уши мужика для поддержания формы ей вполне хватало.
   Олег прожил с Ланкой полтора года и всё-таки не выдержал. Молодая супруга выкачивала из него энергию, вперемешку с кровью, тоннами, цистернами, и он не успевал восстанавливаться.
   В конце концов - не выдержал. Сбежал. Измождённый, худой, небритый, он несколько дней отлёживался на диване в моей холостяцкой квартире. Много со мной выпил водки. Когда я, с ним чокнувшись, выпивал одну рюмку, он опрокидывал две. А потом третьей закусывал. Говорят, водка выводит всякие яды, спасает от радиации. Олег был пропитан и тем и другим. После непрерывного, запойного пьянства, Олег неделю спал.
   Таким образом он вышел из этого, практически, смертельного пике - сожительства с нашей маленькой милой Ланочкой.
  
   Я говорю "нашей", потому что до того, как Лана вышла замуж за Олега, у нас с ней был головокружительный роман. Сейчас я думаю: головокружительный - для кого? Для Ланочки, по-моему, всё, как с гуся вода. Бывали, правда, мелкие огорчения. Буквально на второй или на третий день после пышной свадьбы с Олегом, она прибежала ко мне вся расстроенная, чуть ли не в слезах: - Я с ним никак не могу кончить, он всё делает не так! - Ну, чем я-то могу помочь? - задал я такой глупый и неуместный вопрос. В это время Ланочка, в нижнем уже белье, расстилала на моём холостяцком лежбище чистую свежую простыню, которую предусмотрительно прихватила из подарочного свадебного набора. Само собой, никто моего согласия не спрашивал.
   И так она приходила потом до тех пор, пока всё у них с Олегом не наладилось.
  
   А ещё годом ранее Лана отдала мне свою невинность. Да, - вот так вот, - бери, пожалуйста! К её потере она была давно готова и, оказывается, чуть ли ни с первого дня нашего знакомства, уже принимала противозачаточные.
   Ну, я не то, чтобы сразу накинулся и взял. Я так не могу. И что толку потыкаться в тело девушки, если женщина в ней ещё спит? Я стал будить в Ланке женщину. Будил по-ленински: шаг вперёд, два шага - назад. После свиданий она становилась, как выжатый лимончик - обессиленная от ласк. Тихая. Нежная. Благодарная. И - невинная.
   Мы целовались полуодетыми, потом - совсем обнажёнными. И однажды, совершенно естественным и незаметным образом оказавшись между Ланочкиных ног, я позволил себе провести кончиком головки там, по ослизлым губкам.
   А в нашу следующую встречу, я уже в губки головку слегка окунул.
   И в каждое последующее свидание я, делая осторожные поступательные движения, погружался чуть глубже, но - не более сантиметра.
   Потом, чего, впрочем, и следовало ожидать, все-таки как-то не сдержался и, так сказать, одним махом ушёл в Ланочку весь. И многократно, грубо, совсем потерявши над собой контроль, эти махи повторил.
   На простыню капнуло несколько капелек крови. Почему не раньше? Не знаю.
  
   - Я теперь твоя любовница? - прикрыв большой пухлой грудью обмякшее орудие моего преступления, и трогая пальчиком красные пятнышки, - спросила меня Лана.
   А, до этого, выходит, мы в салон красоты играли: в конце наших целомудренных встреч я разбрызгивал на Ланочку вскипающее семя, а она его по-хозяйски втирала в кожу груди, живота, лица (если попадало и туда). Она считала, что это весьма полезно для здоровья.
   Я и сейчас смотрю на неё, на Ланку - самоуверенную, нахальную, стильную, смотрю на её персиковые щёчки, личико... Наверное, курс косметических процедур молодая женщина проходит регулярно.
  
   Наконец, Ланка досказала свою историю про выдру и Олега. В общем, за волосы она его потаскала, в лицо ему всё, что о нём думала, высказала, и лицо поцарапала.
   Ланка вскакивает с кресла и пружинисто, как кошка, проходит по кабинету. Что-то ёкает у меня в груди, но я говорю себе: - Саша, спокойно, всё равно у неё ничего сегодня не выйдет.
  
   На улице апрельская весна. Вот-вот наступит тепло, но пока трудно определиться в выборе одежды. Не понять - это весна с оттенком лета, или же вдруг из-за многоэтажки может дунуть ветер, а с ним и дождь, и мокрый снег...
   И Ланка, видимо, пришла ко мне, чтобы посоветоваться, что сейчас удобнее носить. Она опять проходит по кабинету, остановившись, кружится и спрашивает - можно ли уже ходить в таком коротком? Расклешённое платье послушно разлетается. Тонкие тёмные колготки. Сквозь них успел заметить элегантные белые плавочки. Носят ли белое под тёмными колготками?
   В джинсах у меня возникло опасное шевеление. Нет, Саша, не выйдет у неё сегодня ничего.
   Ланка морщит нос: и почему у тебя нет здесь зеркала? Открывает дверцу шкафа, находит зеркало и пытается прикинуть, насколько ещё можно укоротить платье. Приподнимая его край чуть выше, - Ах! - нет, - видно трусики. То - чуть ниже. И тогда опять хочется покороче.
   Хорошие ножки, что ни говори.
   Это становится невыносимым. Мои плавки сейчас треснут. Если бы не джинсы, их бы сейчас, точно, разорвало. Нет, наверное, и джинсы сейчас не выдержат...
   Ланка опять плюхается в кресло.
   - Нет, Саша (это я себе).
   - Иди сюда (А это уже Ланка).
   Наши глаза встречаются. Всё. Я иду к Ланке, как к удаву кролик. И, конечно, как и кролик, чувствую, знаю наперёд всё, что произойдёт дальше.
   Ланка привычно, со знанием дела, расстёгивает мне ремень, дёргает молнию и освобождает напряжённого, скрюченного узника. Распрямившись, он ударяет её по щеке. Ланка в ответ ему улыбнулась и поймала разбухшую головку своими, уже далеко не девственными, губами.
   Да, тут ей, пожалуй, равных не найти. Ланка делает невозможное.
   Опять сладко в ней погибая, я подумал: или у неё такой глубокий рот, или я до смешного какой-то недоросль - Ланка, не морщась, впускает меня всего.
  
   И раньше, когда на неё потом смотрел со стороны, мне казалось, что конец мой в таких случаях должен приходиться где-то на уровне желудка. И, если на нём закрепить видеокамеру, то параллельно можно получить подробную информацию обо всех его, желудка, заболеваниях. Хотя, какие там, у Ланки, в её возрасте, заболевания.
   Но к идее закрепить видеокамеру она отнеслась с интересом. И даже капризно настаивала. Не обязательно, чтобы совсем миниатюрную.
   Но только чтобы потом - не в желудок.
  
   Вот и всё. Сцена в кабинете закончилась. Через несколько минут Ланка уже как будто про меня забыла. Опять достала зеркальце, губную помаду. Подкрасила розовым свои половые губки, припудрила носик.
   - Ну, ладно, я пошла, - бросила у двери. На секунду приостановилась, о чём-то задумалась, глядя в угол комнаты: - Странно всё-таки, - сказала, растянув в полуулыбке розовую щель на молодом лице, которое я когда-то так сильно любил, - странно, - повторила она, - и так уж нужно было тащиться из одного конца города в другой всего-то из-за глотка спермы?..
   И дверь за ней захлопнулась, больно прищемив мне сердце.
  
   Всё-таки разбудила. Разбередила старую рану. А я не устоял. Не нашёл в себе сил. Она опять меня поимела. И опять - бросила. И уже, да, забыла. До тех пор, пока ей не захочется опять достать меня, как старую игрушку, из ящика воспоминаний. Как старого ободранного мишку с вынутым глазом. Поиграть - и, взявши за лапку, бросить обратно в ящик.
  
   И я знаю, что Ланка придёт опять. Придёт ко мне домой, на работу, появится в купе поезда за пять минут до отправления. И, наверное, у неё получится поиметь меня ещё разок-другой.
  
   Ей, уходящей сейчас, сегодня, я смотрю вслед из окна. Я знаю, я почти уверен, что, когда-нибудь, я просто её убью.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Смотрю ей вслед. Когда-нибудь я всё-таки тебя убью...
  
  
  

Дура

  
  
   Супружескую жизнь прожить - не поле перейти. Гурий Львович Старкин был образцом семьянина и мужа. Но мог ли он признаться самому себе, либо кому похвалиться, что уже более 20 лет живёт счастливо со своей Снежаной Игнатьевной?
   Гурий Львович любил Снежану Игнатьевну и, пожалуй, это было самой главной его ошибкой. Нельзя никогда, ни под каким предлогом, даже под страхом смерти, жениться на любимой женщине. Вас неминуемо ждут неприятности, из которых банальные рога - это ещё не самое страшное, что вам придётся вынести и пережить ("пережить" - не "прожить дольше": ни одному мужчине не удавалось в этом смысле пережить свои рога. Однажды появившись, они уже не отпадут, и - хочет он того, или не хочет, но каждый мужчина уносит свои рога с собой в могилу).
   Но тут речь не о рогах. Снежана Игнатьевна никогда бы не изменила своему мужу. Почему? Для ответа на этот вопрос достаточно было взглянуть на её трусы. Они всегда наглухо закрывали её тело от нижнего женского предела до пупка включительно. Чуждо было Снежане Игнатьевне всякое эротическое вольнодумство. И не потому была она такой благодетельной, что от жгучих искушений стоически воздерживалась, а потому, что не мучили её никакие искушения. Ей даже, любимый будто бы муж, в последние годы стал казаться досадной помехой в кровати. Чего лезет? Полы не мыты, бельё не стирано, потолки не побелены, в углах паутина. И это всё притом, что Гурий Львович, как дурак, уже третий десяток лет водки не пил, с женщинами налево не гулял и Снежаны Игнатьевны, даже сильно осерчав, ни разу пальцем не тронул. Был, правда, однажды случай. Отдыхала Снежана Игнатьевна в домоддыхе, в Судаке. Месяц её не было. Гурий Львович в своей деревне следил всё это время за свиньями, выдаивал двух коров и одну первотёлку и воспитывал троих сыночков-малолеток, которым нужно было одёжки постирать, кушать сварить и носы повытирать, чтобы от соседей не было стыдно.
   Да, в деревне жила семья Старкиных. И работали Гурий Львович и Снежана Игнатьевна учителями. Биолог и преподавательница немецкого. В школе - ученики, комиссии из РОНО, дома - семья, обязательное домашнее хозяйство.
   Так вот, в каникулы приехала загорелая Снежана Игнатьевна со своего домоддыха и, вместо того, чтобы похвалить Гурия Львовича, на шею ему кинуться - она строго его спросила: "А почему цветочки мои не поливались?". Вместо ответа тихий Гурий Львович взял из сарая косу и любимые цветы Снежаны Игнатьевны все под корешок и скосил.
   После этого он опять беспрекословно любил свою ненаглядную учительницу, хотя и занимался онанизмом, отвернувшись к стене ночью, когда сном праведницы засыпала его праведная жена Снежана Игнатьевна. Таким образом, его любовь, можно сказать, перешла в иную, более возвышенную, стадию, потому как не требовала от предмета любви никакого телесного износа.
   Конечно, истории известны случаи, когда мужья в подобном режиме сосуществования благополучно дотягивают до старости и спасительного полового бессилия. Но случаи эти редки. Гурий Львович не мог стать героем такого романа. Может, потому, что вёл в школе биологию, а там каждый день приходилось рассказывать юным деревенским оболтусам про то, как на каждом шагу вокруг нас происходит размножение. Даже среди червяков. Да и сами оболтусы при случае не терялись. Сестрёнки Радайкины бегали вечерком в придорожное кафе, где за тарелку пельменей раз, а то и два в неделю отдавали проезжим дальнобойщикам свою невинность.
   И у Гурия Львовича, наверное, крыша поехала. Он вдруг представил себе, что как-нибудь может совершить эякуляцию не в ладонь, не на стенку, а в соседку, девицу Аляпкину, которую сам всегда считал набитой дурой. Нет, это не было никакой натяжкой. Аляпкина в своё время с трудом окончила восемь классов. Парни обходили её стороной из-за скверности характера, и в девах Аляпкина засиделась до 28 лет. Тем не менее, интерес к половой жизни у неё не ослаб. Прослышав, что у Гурия Львовича есть дома видеофильмы про откровенную любовь, Аляпкина стала выпрашивать у стеснительного педагога кассеты и местами засмотрела их до дыр. Это, однако, не означало, что Аляпкина прискачет по первому зову, по первому свисту и с радостью подставит Гурию Львовичу своё заплесневелое сокровище. Старая дева - уже само по себе явление аномальное, а тут ещё и дура вдобавок. Тем более, место предполагаемого преступления - деревня. На селе от греховного замысла к его воплощению должны уходить годы. Сегодня ты поговорил с женщиной о погоде, через три месяца зашёл посоветоваться насчёт бройлерных кур. На следующую весну можно рискнуть, невзначай коснуться руки. Года два женщина будет вспоминать об этом прикосновении, в ней постепенно будет происходить кристаллизация полового чувства к этому - ах! - смельчаку. Ещё лет через пять дружба уже может зайти так далеко, что для обоих ситуация покажется, или даже окажется безвыходной. И где-нибудь на соломе, в тёплом ли силосе, коллизия благополучно разрешается. Иногда на это не хватает жизни.
   Гурий Львович уже преодолел на пути к Аляпкиной несколько необходимых этапов. Инкубационный период шёл к завершению. Завидев Гурия Львовича, Аляпкина мазала губы чем-то белесым, похожим на сперму, и в цветной праздничной юбке становилась раком в огороде, делая вид, что прореживает на грядке густую морковку. Профессиональные шутки биолога в присутствии Аляпкиной по поводу неловкости местного племенного быка Артемия вызывали у неё эротическое "Гы...", которым она недавно пополнила небогатенький свой словарный запас. Видать, специально выучила, рассчитывая на общение с интеллигентным Гурием Львовичем. Руки её, он, правда, ещё не касался, но уже прокатнуться с учителем Старкиным на базар до Новоорска Аляпкина дала согласие.
  
   Поехали. И после базара наступило самое интересное.
   Гурий Львович на обратном пути завернул на Кумак - очень даже заметную и полноводную речку в Восточном Оренбуржье. Лето, жара. В этом году Аляпкина перед ним разденется, искупается, а к следующему, глядишь, уже так отмякнет, что уже можно будет ей и своё семя пристроить. Она хоть и дура, но не железная же.
   И всё шло, как по нотам. В тенёчке под клёнами остановил Гурий Львович машину. В двух шагах - тихий затончик. На мокром песке у кромки воды - лягушки. Значит, место экологически чистое, если возле воды живые лягушки.
   Расстелил Старкин в тени одеяльце, разложил на нём рыбные консервы, хлеб, водку. У нас, в России, с водкой любое дело легче решается. Если раздетую девушку ещё и водкой напоить...
   Аляпкина ушла в кусты, платье снимать. Вышла - ничем особенным не удивила. Трусы - как на Снежане Игнатьевне - до пупка. Белые. Выбивается из-под них рыжий кучерявый волос. Отродясь, видать, не знала Аляпкина, что такое бритва и как за ногами ухаживать. Лифчик, правда, авангардный: с большими дырками на месте розовых сосков. Купила, видать, на центральной усадьбе. Туда в базарные дни на шикарной иномарке бальзаковского возраста приезжал коробейник Миша и под вывеской "Second bust" торговал гуманитарной помощью из европейских публичных домов. Диковинные вещички покупали не только местные модницы, но и просто любители прекрасного. Предметы дамского туалета развешивались потом на видных местах в комнатах для гостей, там же, где для шика на полочках выставлялись пустые баночки из-под пива и красовались портреты киноартистов и космонавтов.
   Вместе с трусами лифчик полуобнажившейся девицы, по-видимому, составлял гарнитур, потому что был цвета картофельной ботвы.
   Лицо у Ляпы от жары раскраснелось, покрылось потом. Не фотомодель. Скорее мымра. Но что делать - уж какая попалась. Может, ещё и через год не даст. А даст, так разболтает. Тогда лучше застрелиться. Позор будет не столько в том, что взблуднул, а в том, что с дурой Аляпкиной. Ведь не один Старкин, а весь посёлок знает, что она дура. Ну, ладно, сегодня они только вместе посидят, искупаются - и всё. Хвалиться особо Аляпкиной будет нечем.
   Девственница хряпнула полстакана водки, закусила скумбрией и пошла в воду. Старкин прыгнул с разбегу, но плавал от Аляпкиной на дистанции: чтобы не давать ей повода потом говорить, что приставал, мол, нахал этакий. Чуть опередишь события - потом не отмоешься. Нужно, чтобы сама начала приставать. Но для этого ещё пару лет нужно выждать. Это сколько тогда Гурию Львовичу будет? Уже где-то под пятьдесят. Нужна ли будет ещё Аляпкина? Да и бабы вообще?
   Но в этот день в завоевании тела девственницы Аляпкиной Гурий Львович неожиданно продвинулся почти вплотную. Он просто так сказал, без всяких мыслей, когда Аляпкина вылезла из воды, что надо бы ей волосню её рыжую побрить. Потому что некрасиво, по-колхозному. Белые трусы намокли, сквозь них все реквизиты рыжей мымры наглядно просматривались. И Аляпкина согласилась. Сняла свои трусы-наволочку, улеглась на одеяло и сказала: - Брей! - она вдруг перешла на "ты" - только не приставай, я ещё девушка. Ты же на мне не женишься... - Да, не женюсь, - подумал Старкин, застигнутый врасплох неожиданным поворотом дела. Откровенно говоря, к подобному развитию событий он не был готов. Он даже не захватил презерватива... Бритвы, правда, были. Он только что купил себе в Новоорске десять упаковок "Биков" для чувствительной кожи, была и пенка для бритья...
   Два стакана!.. Да эта девочка уже весь пузырь высосала, ей сейчас и море по колено. Можно её мокрую волосню вместе с кожей рвать - не почувствует.
   Пошёл к машине, взял оранжевый одноразовый станок. Взглянул в сторону, где разлеглась голая девица. Нет, определённо что-то тут не так. Аляпкина и две бутылки может выпить - и ничего. Сегодня такого быть не могло. Ладно. Обломил на станке планочку, чтобы не мешала срезать длинный волос...
  
   Аляпкина уснула. Гурий Львович её добривал уже спящей. Раздвигай ей ноги, сдвигай, хоть в узел завяжи - никакой реакции. Рассмотрел во всех подробностях. Наверное, мог и не только побрить. Станок скользил легко, Старкин обрил пьяной своей подружке не только все сокровенные складки и промежутки, но даже и кривые её ноги. Господи! Ведь у неё ещё и ноги кривые! Вообще это всё - всё, от начала до конца - какой-то сплошной маразм. Ведь он учитель, женат, отец троих детей. Мальчика, мальчика и - ещё одного, который меньше всех, мальчика. На хрена сдалась ему эта пьяная дура? Старкин ещё раз оглядел своё голое сокровище. Нет, наверное, всё-таки онанизм лучше. Может, потому, что сам он не пил? За рулём всё-таки. Сплюнул, пошёл купаться.
  
   Гурий Львович вышел из воды, присел возле спящей своей дуры. Взял соломинку, решил ей пощекотать обритую гениталию. Вроде как игра такая. Подумает Аляпкина, что муха, шлёпнет себя спросонья по причинному месту - а мухи-то и нет. То-то смеху будет!
   И стал Гурий Львович щекотать.
  
   Вот тут-то он и попался!
   Из-за кустов тальника с рёвом вылетела серебристая машина, сделала на песке полукруг и остановилась. Пыль, конечно, столбом. Потом, когда пыль осела, из машины вышли три точь-в-точь бандита: короткие стрижки, руки колесом из-за накачанных мышц, морды наглые. Новые русские. Или бригада по убийствам, наши герои и современники. Если уже много наубивали, то бригада коммунистического труда.
  
   Вышли ребята из машины, да так и остановились, как вкопанные. Перед ними над голой девицей слегка в замешательстве полулежал зрелый мужчина, который даже не успел выдернуть соломинку из трепетного закоулка своей подружки. Но девица уже проснулась. Появление посторонних и явно не знакомых зрителей произвело на неё неизгладимое впечатление: она вытаращила глаза и не могла, а, скорее, просто боялась пошевелиться.
   Самый толстый из группы, видать, бригадир, зловеще улыбнулся и обратился к Гурию Львовичу, подозревая в нём хозяина мизансцены: - что? играем?
   Старкин не нашёлся ничего на это ответить, пожал плечами и отодвинулся от Аляпкиной.
   - Твоя? - опять спросил бригадир, - на что Гурий Львович опять пожал плечами и ещё дальше отодвинулся от голой дуры, прикинув, что, в данной ситуации, признание в близком с ней знакомстве, может стоить ему жизни.
   Бригадир увидел соломинку, торчащую в Аляпкиной, вынул её, а потом решил созорничать и провёл золотистым стерженьком по выбритой и оттого беззащитной и чувствительной лобковой поверхности. На что она дёрнулась и догадалась весь свой стыд прикрыть ладошкой.
   - Ребята, может, поиграем? - обратился порозовевший бригадир к своим друзьям-убийцам. Но не встретил в них единодушия. Наверное, потому, что в преступной своей жизни они и так каждый день кого-нибудь насилуют, а потом ещё и проституток покупают - зачем им ещё эта дополнительная нагрузка в виде рыжей мочалки с тупыми, как у коровы, глазами?
   Видимо, поэтому один из них, как потом выяснилось, Санёк, сказал: - я сюда купаться приехал. Юрок сказал: - не знаю, жрать хочется. И вообще мы не за этим сюда приехали.
   Бригадир, а его звали Толян, оторопел от такого поведения братвы: - не мужики, что ли?..
   - Ну, как хотите, - пробормотал он и стал снимать свои бандитские штаны.
   - Вы за это ответите - у Аляпкиной вдруг прорезался её хриплый от страха голосок, - я ещё девушка.
   Толян задумался: - Юрок, это по твоей части. У тебя приборчик маленький, ты начать должен.
   Гурий Львович всё это время изображал независимого наблюдателя ООН. Рисовал на песке митохондрий и думал о самом важном: лишь бы не убили.
   Убивать его никто не собирался. Да и насиловать Аляпкину бандиты особенно не рвались. Она даже обеспокоено на песке зашевелилась.
   Раздевшийся до семейных трусов, Юрок не мог оторваться от палочки шашлыка. Санёк плескался, фыркал в середине омута. Бригадир Толя нагишом стоял возле Аляпкиной, но у него было ощущение, что он немного поспешил. Получалось, что кроме него никому эти половые игры были не нужны. И как в такой стране не будут проблемы с демографией? Вон, набежали на Русь татаро-монголы, осеменили женское население - и окрепла русская нация. И через триста лет благодарные потомки свергнули ненавистное иго. Да и всякие половцы изрядно потрудились, чтобы ещё одним нашим современникам, скинхедам, не стыдно было за свои арийские черепа...
   В общем, было тут над чем подумать и даже пофилософствовать. И по всем статьям выходило, что обратной дороги нет - нужно действовать. Если ты ещё к тому же и патриот.
   И, в конце концов, всё разрешилось благополучно. Девицу изнасиловали. Она не то, чтобы очень сопротивлялась - она не сопротивлялась совсем.
   Решившемуся, наконец, Юрку, она сказала, когда он взялся раздвигать ей колени: "Вы за это ответите". И отвернула от него лицо, чтобы не смотреть в глаза этому скоту-насильнику. То же самое сказала Аляпкина и бандюге-бригадиру, напомнив ему, что она ещё девушка.
  
  
   Санёк так и не подошёл и в оргии не участвовал.
   А бригадир, после того, как удовлетворил на Аляпкиной свои животные инстинкты, ещё не надев трусов, с мокрым обвисшим членом подошёл к Старкину и спросил: "А, может, ты тоже хочешь? - Иди". Наглец. Ничего святого.
   Но, хотя Аляпкина после бандита-бригадира лежала совершенно общедоступная, Гурий Львович не пошёл претворять в жизнь свою недоделанную мечту. Гордо он смотрел в сторону, в даль, за горизонт. Не нужно ему подачек от этих нелюдей.
   А нелюди ещё раз искупались, уселись вокруг кучи шашлыков, фруктов и прочей закуски. Выпили несколько бутылок водки, поспорили до хрипоты.
   Гурий Львович старался в их сторону не смотреть. Внутренний голос подсказывал ему, что добром всё это не кончится. И дурные предчувствия его не обманули.
   На Старкина упала чья-то тень. Он её почувствовал кожей, потому что сразу резко похолодало. Подошла эта морда, этот выродок, бандитский бригадир. Тронул Гурия Львовича за плечо. "Это конец" - подумал биолог. У которого ещё всё могло быть впереди. Сейчас начнут убивать, как свидетеля. Он втянул голову в плечи. Ведь сказано же в Библии: "Не греши. Зачем тебе умирать раньше времени?". А время, по мнению Гурия Львовича, ещё совсем не пришло. Ну, беспокоит слегка простата, но с этим жить ещё можно.
   Согрешил: польстился на дуру Аляпкину. И не трахнул, а теперь вот - погибать приходится. Нужно было соглашаться, когда этот отморозок приглашал после себя на Аляпкину. Пойду, если спросят, какое последнее желание. Поживу ещё минут пять лишних. Хотя, не спросят. Не те времена. Замочат, как лишнего котёнка...
   Толян ещё раз пихнул в плечо Старкина. В руках он держал бутылку водки и букет из шашлыков: "Мужик, ты это... не обижайся... да и это... она же, в принципе, сама... Она тебе кто?.." Не дождавшись ответа, добавил: "Мы тут новую тачку приехали обмыть... Вот... от нашего стола - вашему столу...". И, не найдя, куда положить свои скромные дары, потому что кругом песок, снова подошёл к Аляпкиной и опустил продукты на скомканное одеяло, прямо между её ещё раскинутых нараспашку ног.
  
   Бандиты ещё немного посидели, поговорили, потом сели в свою серебристую машину и уехали.
  
   * * * *
  
   Толян давно мечтал купить себе крутую машину. Все мечтают. Но у большинства россиян, неизвестно почему, понятие "крутая" несовместно с понятием "отечественная". Неизвестно почему, Толян мечтал о российской марке. Что-то ему в голову втемяшилось, что наши машины больше приспособлены к нашим дорогам, к ним легче доставать запчасти, да они и дешевле. Друг Витя многократно его отговаривал. Что, мол, не будешь ты из-под неё вылазить. Мол, российскую машину уже после покупки нужно ремонтировать. Но Толян на это весьма резонно отвечал: "А руки на что?".
   И купил. Машина называлась "Баргузин". Очередное чудо советского автомобилестроения. Одиннадцать штук баксов. Поддержал Толян отечественного производителя. Пригнал машину с завода, засучил рукава, взялся все детали скручивать воедино. В принципе, оказался прав. Где-то что-то подпилил, подбил молотком, что-то подклеил - ничего. Можно ездить. Если раз в неделю гайки подтягивать, то нигде и не гремит. На заводе честно предупреждали: хочешь, чтобы не гремело - это ещё одиннадцать штук. Выходит, Толян на покупке своего "Басурмана" ещё и наварился.
   Покупку решил обмыть с друзьями. Пока - просто символически, в узком кругу, бригадой. Бригадой не в смысле бандитами-головорезами-уголовниками, а - обыкновенным рабочим коллективом слесарей-ремонтников с газокомпрессорной станции. Откуда, кстати, деньги на машину взял? Опять-таки, без единого убийства. Уловил момент - продал акции Газпрома, взял в банке ссуду - и громыхающее чудо "Басурман" - "Баргузин" в кармане.
   Собрались обмывать, а гулять-то и не с кем. Витёк на сессии. Мастер, Сергей Николаевич, затеял с начальством тяжбу, ему не до праздников. Оставались Юрок, да киповец Санёк.
   С утра на работе оформили плановый выезд на газопровод. По дороге заехали в Новоорск, на базарчик, накупили водочки, шашлыков, бананов и свернули к речке. Да, там же, на базарчике, решили постричься. И парикмахерша, желая сделать приятное молодым ребятам, постригла всех "под бандитов". А они и не обиделись. Бандитом, как и проституткой, сейчас быть престижно. Каждый россиянин, которому по разным причинам не удалось достигнуть таких вершин, втайне им завидует.
   Вышли из парикмахерской, глянули друг на друга и расхохотались. Особенно походил на крутого громилу Толян: короткая толстая шея, широкие накачанные плечи, кривые, как у Бельмондо, ноги.
   И вот в таком виде, на серебристом Толяновском "Басурмане" и свернули друзья к речке. С шиком, на скорости подъехали. На песке Толян красиво затормозил: кто сказал, что на российских машинах тормозов нету?! Подушек безопасности нету, а тормоза есть. Их ещё в аэродинамической трубе продувают.
   Толян открыл дверь, стал выходить, когда пыль ещё не рассеялась и тут же, с подножки, чуть не наступил на абсолютно голую девицу. Чуть, блин, не наехали, не задавили. При более внимательном рассмотрении обнаружилось, что девица не одна, а возле - ещё какой-то худосочный мужичонка в сатиновых трусах.
   Всё случилось достаточно неожиданно. Наверное, нужно было поздороваться, но вместо этого Толян спросил: "Что? Играетесь?". И улыбнулся доброжелательно. Мужичонка невежливо отвернулся, а рыжая девица от растерянности раздвинула ноги. Почему-то между ног у неё торчала соломинка. Из вежливости, Толян взялся за кончик соломинки и осторожно её вынул и, чтобы как-нибудь разрядить обстановку, дружелюбно провёл ею по гладко выбритому лобку девицы. Она же, как будто спохватившись, торопливо прикрыла себя ладошкой и сомкнула колени так, что это больше походило на неуклюжее кокетство, чем на испуг.
   Мужичонка в сатиновых трусах отодвинулся ещё дальше и вовсю изображал из себя человека постороннего.
   - Ребята, может, и мы поиграем - пошутил Толян, обратившись к товарищам. Но они к предложению отнеслись серьёзно. Санёк стал опять рассказывать о том, что собирается уехать в Израиль, и уже сам себе дома сделал обрезание. Ему сказали, что теперь в Израиль уже не берут всех подряд, только обрезанных. Санёк однажды сильно напился и срезал себе конец наискосок. Показал в синагоге, там сделали компьютерную томографию, сверили со стандартами, (эталон, говорят, лежит почему-то в Париже, под стеклянным колпаком) и самодельную конфигурацию забраковали. Обещали помочь бесплатно, прооперировать повторно, если женится на дочери местного раввина. В настоящий момент у Санька ещё пекло после его эксперимента, и он первым делом побежал окунаться в речку.
   Пока Толян пытался уговорить друзей, девица пробурчала: "Вы за это ответите, дураки. Я ещё девушка".
   По всему выходило, что отдаваться просто так первым встречным она не хотела, но, видимо, была совсем не прочь оказаться изнасилованной какими-нибудь негодяями. Наверное, её подспудные желания ещё сковывались присутствием онемевшего мужичонки, который, хоть и повернулся ко всему спиной, но был свидетелем.
   Юрок же, в принципе, и не прочь был поиграться с голой девицей, которая так неожиданно и так кстати свалилась им всем под ноги. Юрок только-только и вот-вот отправил жену в родильный дом, и ему бы для радостного ожидания совсем бы не помешал этакий, слегка разнузданный, победоносный мальчишник. Но был у Юрка тайный комплекс. Ему казалось, что у него очень маленький член. Кроме него, это больше никому не казалось. Над ним давно посмеивались в бане друзья, и даже супруга, хватив как-то лишнюю пинту пива, вдруг брякнула ни с того ни с сего, что у Юрка там смотреть не на что. За что и получила в пятак тут же, не отходя от кассы. Юрок после такого её замечания недели три стеснялся даже раздеваться при свете в супружеской спальне, а уж про половую жизнь и говорить нечего.
   Вот и теперь Юрок делал вид, что не слышит радушных приглашений Толяна. Раскладывал закуски и старался чем-нибудь себя отвлечь от провокаций.
   - Слышь, Юрок, - опять позвал Толян - она говорит, что ещё девочка. Не в обиду, - начни ты, чтобы ей больно не было.
   Тут бы, конечно, Юрку в самый раз и обидеться. Опять эти гнусные намёки, оскорбления... И, будь он лет на тридцать старше, он бы так и сделал - обиделся бы. Но в двадцать шесть лет кто откажется от голенькой девушки, которая уже лежит прямо для вас на золотом песке посреди солнечного лета? Только покойник. Или тот, кто старше вас лет на тридцать.
   А тут ещё этот Толян - и что ему в голову пришло, вот же придурок - наклонился над бритой девичьей тайной и прямо в неё плюнул. Чтобы, значить, облегчить этой мочалке предстоящие страдания. А потом опять наклонился и ещё туда густо высморкался. Забил снаружи соплями всю щель, как зашпатлевал. Обеспечил, так сказать, комфорт подручными средствами. Мымра дёрнулась, как будто ей туда кипятка плеснули. Ничего, нужно привыкать. Потом подобное будет повторяться всю женскую жизнь. Хорошо ещё, что Толян с Юрком друганы, и тот не побрезговал. Понял, что Толян хотел, как лучше. Оно, и действительно, прошло всё потом в соплях, как по маслу. Девица даже ничего и не почувствовала. Она, наверное, так и не поняла, зачем этот бандюга, которого все тут называли Юрок, - зачем он на неё ложился? Вроде как должен был насиловать... Забыл, что ли?..
  
   В общем, за весь трудовой коллектив пришлось отдуваться Толяну.
   Девица так, в недоумении, и оставалась лежать с раздвинутыми ногами. А уж Толяну было, что ей показать. Тем более, за друга было обидно. За его однобокую радость. Выпил сейчас рюмашку, после трудов своих неправедных, и сияет, как будто гору перевернул. А гора вон, лежит, и, видать, тайком ухмыляется. Не видала она ещё настоящего мужика.
  
   Картины эротического секса, которые только что прошли перед глазами Толяна, сильно его распалили. Правда, девица, угадав его недвусмысленные намерения, опять повторила свою страшную угрозу: "Вы за это ответите". И настырно добавила: "Я ещё девушка".
   Нашла, чем отпугнуть. Толян ещё больше разбух и окончательно затвердел. Он отбросил все условности и решительно полез на целомудренную пляжную находку.
   Но ничего у него не получилось. Правду говорила мочалка: девица она. Сколько Толян себя ни напрягал, сколько ни тыкался в свои сопли и Юркову сперму, а войти внутрь не мог. И девица стала стонать и ёрзать от его безрезультатной агрессии. Улучил Толян минутку, решил глянуть, что же там происходит. И сам испугался. Его самый любимый на организме предмет удлинился, а головка раздулась и достигла размеров величиной с кулак. Было бы в самый раз такой головкой кому-нибудь по лбу съездить, но пытаться её просунуть в женщину...
   Мымра торжествующе смотрела на Толяна. У неё на лице, правда, выступили слёзы, но весь вид её говорил: "Девушка я, девушка!", и еще, что уже читалось по ней без всяких текстов: "Вы за это ответите!".
   Толян всего несколько мгновений испытывал замешательство. Обнаружить вдруг у себя член длиной с полметра - это ли для мужчины трагедия? Да это праздник, с которым сравниться может только 7 Ноября, День Великой Октябрьской социалистической революции! Да это же второе рождение! А он ещё и стоит, как сосна корабельная!
   И такая красота требовала неотлагательного применения. Не скакать же с ним по берегу! Тут вон, кстати, и женщина застыла в ужасе, но всё же и в ожидании. Встретишь настоящего мужчину - тут уж не обойтись без страданий. Видимо, придётся потерпеть. Но что он медлит?
   Оправившись, Толян попытался рассуждать трезво: в конце концов, выходит же из женщины целый ребёнок. И Толян опять взглянул на себя: да нет, у него меньше, да и тоньше, чем ребёнок. Подумал: наверное, как у армяна. Не зря же их русские бабы так любят.
   Толян представил себя армянином и почувствовал в себе неумолимый кавказский задор и темперамент. Вот ведь: ещё минуту назад чуть он не смалодушничал, чуть не поцеловал эту мочалку! Кто ж их целует! Толян приставил свою новообретённую гордость к болотистой морщине и налёг всем своим весом, напрягся, как штангист и услышал - что-то хрустнуло, подалось. Разошлись-таки, косточки тазика! Девица одновременно застонала и закатила глаза. И тихо непрерывно выла до тех пор, пока Толян не вошёл в неё весь, без остатка, упёршись там, внутри, в желудок, печень, или же в гортань. Водянистые глаза девицы вылезли из орбит, зрачки слегка растопырились. Однако вековые традиции любовных отношений требовали движения не только поступательного, но и возвратного. Следуя этим неписанным правилам, Толян потащил обратно свою корабельную мачту и обратил внимание, что его партнёрша испытывает-таки к нему ответные чувства. Это было заметно по глазам, которые, по мере вынимания сосны, вначале возвратились на место, а потом, видимо, вследствие возникшего вакуума, ушли глубоко в глазницы и даже там расплющились. В дальнейшем, по мере развития отношений, глаза рыжей мочалки так и продолжали в такт размашистым движениям Толяна, то выпучиваться, вылезать из орбит, то делать обратный ход, прятаться в глубине её таинственного черепа. В этих условиях Толяну не испытать мужского оргазма было никак не возможно, что он и осуществил с присущей ему прямотой. Кульминация чуть не стоила девице окончательной потери зрения, потому что её глаза готовы были лопнуть, и только молодость, да, только молодость спасла девушку от ослепления.
   Дело в том, что в молодом возрасте роговица глаза обладает эластичностью, и многие стрессовые ситуации не оказывают пагубных последствий на зрение наших юношей и девушек.
   К этому лирическому отступлению можно добавить, что Санёк с Юрком, вместо того, чтобы завистливо наблюдать за исходом схватки, всё это время поедали шашлыки с бананами и яростно спорили, какое давление нужно подавать на третий регулятор, если газ идёт по второй нитке. Вот ведь: собрались по случаю покупки новой машины, а о ней ни слова. Выпили по рюмке - и о работе, опять про неё, любимую.
  
   После выброса семени Толян как-то обессилел. Если бы не хрипы девицы, с которой он только что породнился, то он бы на ней так и уснул. Но женщина терпеть может только мужчину двигающегося(homo mobile). К какой бы весовой категории он не принадлежал. А вот неподвижный мужчина почему-то вызывает у женщины ощущение, что на ней не просто неимоверная тяжесть, а труп хама. Если представить, что на комиссии Толян медицинские весы надавил до упора, до ста двадцати килограммов, то можно представить ужас девушки, на которой он благодарно обмяк. Она уже хрипела и могла просто задохнуться. И тогда Толян окончательно очнулся, приподнялся, опершись на локти, и в первый раз внимательно посмотрел на предмет своего недавнего сумасшествия. Баба, как баба. Розовые губы полуоткрыты. До сих пор, видать, ждёт поцелуя. Интересно, она кончила? Наклонился, припал к губам. Нет. Никакой реакции. Значит, не кончила. Всё-таки, её постулат, что она была девственницей, мягко говоря, вызывал сомнения. Кроме стонов - никаких признаков. Кто может угадать, отчего женщина стонет - от боли, или от счастья? Ладно, будем думать, что потерпевшая в детские свои годы перелезала через забор. И забор на её девичьем пути попался - ох, какой высокий!..
  
   Толян встал, отряхнулся от песка. Взглянул на себя и опять восхитился. Несмотря на то, что всё закончилось, выдохшийся член продолжал свисать до колен. В голове мелькнуло: может, он таким и останется? Хоть бы остался... Даже тяжело - аж колени подгибаются. Но тяжесть какая-то приятная. Вот ведь: и болтается, и не мешает. А как ходить-то с ним приятно!.. Чувствуешь себя крутым, как депутат с мигалкой.
   А мог и нос так, ни с того, ни с сего, вырасти. Был бы хобот. Тоже вроде и толстый, и длинный, а радости, точно, не было бы никакой. Это, наверное, слону радость. Интересно, слон, если у него импотенция.... Да, у них со слонихой в этом смысле есть фантазийные варианты...
   И вот почему у слонов крепкие семьи!
  
   Толян подошёл к мужику, который под шумок успел натянуть на себя брюки и продолжал нервно чертить на песке какие-то иероглифы. Толян дружелюбно тронул его за плечо: "Мужик, ты, может, тоже хочешь? Иди, она девка клёвая". Но мужик не оценил широкого жеста. Дёрнул плечом, руку Толяна сбросил. Может, обиделся за что...
   Толян пошёл к ребятам, взял несколько палок шашлыку, бутылку водки, вернулся: "Мужик... ты это... не обижайся... Мы тут новую тачку приехали обмыть... Вот - от нашего стола - вашему столу...". Посмотрел, куда бы положить шампуры. Кругом песок. Пошёл опять к знакомой своей девице, которая так и лежала с раздвинутыми ногами на одеяльце. Толян сорвал большой лист лопуха, положил его девице между ног на одеяло, сложил туда шашлыки, водку. Повторил: "Вот... от нашего стола - вашему столу...".
   Надел, наконец, трусы. Польза от них получилась незначительная: мужской стыд высовывался из них книзу, как минимум, на банан. Надел на него носок, но, как оказалось, это не выход из положения. Тем более, носок оказался красным. Стал напяливать джинсы - нога в одну штанину с дополнительным органом не умещалась. Вдобавок, органу было больно. Достали из машины спецовку. А наша спецодежда, штаны, в частности, всегда шьются на перспективу, такую, как, например: а вдруг у вас когда-нибудь длинный член вырастет? Вот Толяну случай и представился. В другой штанине осталось ещё место для огнетушителя.
   Друзья, правда, то ли шутили, а, может, и всерьёз говорили, что ему летом всё-таки можно ходить просто в трусах, с носком навыпуск. Не прятать такой феномен нужно, а с гордостью его носить. Но проблема разрешилась сама собой. Уже к вечеру, по возвращению домой, Толян почувствовал в своём комбинезоне привычный простор, и, когда его сбросил, то уже не увидел и не нашёл там ничего особенного. Почему-то хотелось заплакать. Было ощущение, что выиграл в лотерейный билет ещё одного "Басурмана", а потом билет этот потерял. Или - будто приснилось, что выиграл...
  
   Бандиты уехали. Гурий Львович не верил, что всё обошлось. Что их с Аляпкиной не покалечили, не убили. Правда, девушка пострадала. Но и она как-то, против ожидания, бескровно.
   Старкин отбросил свою пишущую хворостинку, встал. Ноги не повиновались, но педагог чувствовал за собой какой-то долг пойти, утешить Аляпкину. Ведь это он привёз её сюда, на этот пустынный речной бережок. А потом... Она же понимает - он ничем не мог ей помочь. Полез бы защищать - уже, может, и обоих в живых-то не было.
   Гурий Львович подошёл к потерпевшей, которая продолжала лежать с растрёпанными рыжими волосами и с шашлыком на листе лопуха между ног. Сел рядом. Аляпкина шевельнулась и тоже села. Оба молчали. О чём тут разговаривать? Парой часов раньше меж ними маячила перспектива каких-нибудь близких отношений. А на пути к ним - вступительные игры с намёками, взглядами, прикосновениями. Она, Аляпкина, хоть и дура, но всё же женщина. Ей тоже всё это предварительно надо. А теперь - какие уж тут намёки. Сидит рядом голая девица, изнасилованная двумя мужиками, обляпанная с ног до головы соплями и спермой. А он, когда над ней глумились эти варвары, сидел рядом и делал вид, что ничего не замечает, что его это не касается.
   Виноват, мадам, виноват. Виноват - прощения нет. Гурий Львович осторожно полуобнял тёплую Аляпкину за плечи и чуть привлёк к себе. Она как-то доверчиво, будто ища запоздалой защиты, подалась к нему, прижалась.
   И тут, к своему удивлению, Гурий Львович ощутил, что в нём зреет желание. Совсем как бы неуместное при данных обстоятельствах. После всего пережитого в этом было что-то противоестественное. Плоть разбухала, твердела, грозила разорвать внутреннее сатиновое бельё. Доставать её сейчас и показывать Аляпкиной, перед которой только что размахивали такими же похабными предметами распоясавшиеся бандиты, казалось кощунством. Она сейчас так ему доверилась, прижалась... Наверное, даже простила его за минуты слабости и малодушия, а он... Нет, он не будет этого делать, - сказал себе Гурий Львович, одновременно поглаживая Аляпкину по голым плечам и прижимая к себе. Нет, он её не обидит, повторил себе педагог Старкин и, продолжая одной рукой обнимать Аляпкину, другой провёл по её волосам. Аляпкина не напряглась, не обиделась. Напротив, она как-то ослабела, откинула голову назад и закрыла глаза. А губы её, помятые и потрескавшиеся от бандитского насилия - губы приоткрылись. И тело изогнулось так, что прямо к носу Гурия Львовича придвинулись круглые, подрагивающие от своей упругости девичьи груди с напрягшимися розовыми сосками. Они окончательно вывалились из своего полулифчика. И - не стерпел Старкин - припал жадным ртом к соску, к тому, что ближе, и который торчал прямо в его сторону. А девица, дура Аляпкина, не отстранилась, не шарахнулась. Она обеими руками обхватила голову Гурия Львовича и сильнее её к груди прижала, да так, что он чуть не задохнулся. Нужно ли говорить, что после этого Старкин потерял над собой всякий педагогический контроль. Вернее, он на него плюнул. Торопясь, судорожно Гурий Львович стал расстёгивать ремень на своих брюках, рванул его так, что лопнула натуральная китайская кожа, и вдребезги разлетелся замок-молния. Всё, что было необходимо для предстоящего будущего, само вырвалось из штанов, и Гурий Львович опрокинул Аляпкину, жёстко ухватил её за груди, закрепившись таким образом на местности, и с плеском и с очевидным хрустом воткнул окоченевший член под бритый лобок. В первые секунды он даже не обратил внимания на ту природную особенность Аляпкиной, что глаза её обладают удивительным свойством то вылезать из орбит, а то - прятаться, уходить вглубь. Некогда было Гурию Львовичу следить за такими мелочами, не до того. Он двигался в Аляпкиной резко, яростно, ненасытно. Как будто в первый раз. И, как будто, в последний. Было как-то непривычно плотно и это возбуждало ещё сильнее. Старкину казалось, что с каждым движением он становится в Аляпкиной чуть больше, и ещё больше (хотя - куда уже больше) - твердеет. Такое вечно не могло продолжаться - тут уже никуда не денешься - крыша у Гурия Львовича съехала окончательно, и он разразился мощным выбрасыванием семени в раскалённое то ли от страсти, то ли от безжалостного трения, лоно Аляпкиной. Вылилось с полведра. Может, чуть меньше. Как биолог, Старкин понимал, что так не бывает, но факт был налицо. И на лице Аляпкиной, и на животе. И шашлык, что был у девушки сложен между ногами, тоже пострадал. (Гурий Львович, по вредной мужской привычке, хотел предохранить Аляпкину от нежелательной беременности и, хотя с некоторым запозданием, член из неё вынул). Но семя, против обыкновения, не ограничилось двумя-тремя струйками, а продолжало мощно пульсировать ещё минут пять, покрыв всё тело Аляпкиной сопливой киселистой массой. Кого-то, быть может, от такого зрелища и вырвало бы, но Старкин ощутил себя могучим суперменом, демиургом, хотя уже и ослабленным неизвестной ему доселе страстью. Он снова повалился на мокрую, скользкую Аляпкину и, не обращая внимания на сплошные сгустки и слизь, стал осыпать поцелуями её плечи, губы, волосы, грудь... И у него снова возникло желание. Видимо это почувствовала и Аляпкина, которая в самозабвении под Гурием Львовичем заизвивалась, скользя бёдрами ему по гениталиям. Очень продвинутая оказалась девственница. Теми же бёдрами она услышала новое отвердение члена Гурия Львовича, но не испугалась, а схватила его мокрого, ослизлого, своей мокрой ладонью, сделала несколько ласкательных движений, будто пыталась доить и потянула к себе, привычно уже раздвигая ноги...
  
   Всё повторилось ещё раз. И ещё несколько раз. Потом они, обнявшись, оба уснули и проснулись, когда уже солнце клонилось к закату...По пробуждении Старкина ожидало открытие. Что-то мягкое, тёплое и длинное лежало у него между ног. Вначале Гурий Львович его потрогал, а потом решился посмотреть. Его изумлению не было границ. Член у него вырос. Он стал длинным и толстым, как у соседского ишака. Как биолог, как материалист, Старкин понимал, что такого не бывает и такого не может быть. Хотя, в известном смысле, это и приятно.
   Аляпкина следила за взглядом Гурия Львовича, за его рукой и тихо улыбалась. Педагог даже застеснялся и попытался прикрыть ладонью свой откровенный стыд. Ему это, естественно не удалось. Нужно было три, четыре ладони. Аляпкина приложила свою... Нужно ли рассказывать, к чему это привело? Член медленно налился кровью, раздражённый, поднялся и встал, как кобра, покачиваясь, готовый к броску. Тогда встала и Аляпкина с растрёпанным лифчиком, поверх которого слегка обвисали груди, уже неоднократно побывавшие в любовной переделке. Лифчик тут был уже явно ни к чему. Аляпкина дотянулась до застёжки на спине, ловко её сковырнула и отбросила корсетное изделие в сторону. Отряхнула с себя песок и, расставив ноги, оказалась над Гурием Львовичем, прямо над коброй. Старкин двадцать лет был женат, а ни разу не видел женщину вот так, снизу. Тем более, голую. Да и себя с таким членом он видел впервые. Ах, как он снова напрягся, отвердел, как стал вертикален!.. Вот какую вертикаль власти установить бы в России! И нанизать на неё олигархов! Вот был бы порядок!..
   Аляпкина руками раскрыла, раздвинула себя внизу и слегка наделась, присела мокрыми, обляпанными семенем губами, на глянцевую головку растревоженной кобры. Качнулась несколько раз, так, что теперь от счастья глаза закатились у Гурия Львовича и медленно, с опаской, со стоном во всю его длину или высоту, опустилась до основания, и вся змея благополучно в ней скрылась.
   У них у обоих уже не было сил заниматься любовью. И поэтому Аляпкина, оставляя внутри себя напряжённого Гурия Львовича, наклонилась, прилегла, прижалась голыми грудями к его груди, и опять неверному мужу сделалось хорошо. Так, как не случалось никогда раньше.
  
   Уже в сумерках им захотелось есть, они вспомнили о еде. Со смехом стали искать пожалованные им бандитские шашлыки. Полузасыпанные песком, разбросанные вокруг шампуры с кусками мяса показались невиданным деликатесом. Гурий Львович подсовывал своей подруге лучшие куски, сдувая и отряхивая с них песчинки. Открыли и водку, и отпили по глотку прямо из горлышка...
  
   * * * *
  
   С того жутко-памятного дня в семейной жизни Гурия Львовича произошёл радикальный надлом.
   Во-первых, по возвращении из поездки, Гурий Львович пошёл мыться в ванную, и жена, Снежана Игнатьевна, как обычно, зашла помыть ему спинку. Намылив мочалку, она было уже и принялась за это рутинное занятие, как вдруг... Вообще, Снежана Игнатьевна все двадцать лет совместной жизни с мужчиной Гурием Львовичем, старалась избегать смотреть туда. О детородном предмете супруга она имела мысленное представление. Нет, ну конечно, обстоятельства иногда всё-таки ставили её в ситуацию, когда жизненная правда представала перед ней в своей вопиющей наготе. Куда от этого убежишь, если уж выходишь замуж, но сеансы эти носили вынужденный, если не сказать - подневольный характер и ничего, кроме неприятного осадка в чистом сердце Снежаны Игнатьевны, не оставляли. Говорить же о том, что она, например, как иные извращенки, хотела бы вывесить в спальне портрет мужниной гениталии во весь рост - такого не могло случиться с ней, нормальной советской учительницей, и под расстрелом.
   И вот, значит, занесла Снежана Игнатьевна руку с намыленной мочалкой над спиной Гурия Львовича - и - чуть мочалку не выронила. Сдавленно вскрикнула остановившимся лицом: - Гуря, откуда у тебя это такое?
   А дело в том, что, как у Гурия Львовича в тот день член вырос, так больше в прежнее, общечеловеческое своё состояние, и не вернулся. И - Не знаю, - честно ответил супруге Гурий Львович, - и стыдливо потупил глаза. А в ванной у него между ног (которые, между прочим, какой были обыкновенной длины, такой и остались) - в ванной между его ног колыхался в мыльной воде член, как минимум, кавказской национальности, а то и вовсе от какого-нибудь Луция, которого, за величину совокупительного органа, назвали Золотым Ослом.
   Орган Гурия Львовича, помимо воли хозяина, почувствовав на себе изумлённый взгляд Снежаны Игнатьевны, благодарно на это отреагировал: зашевелился и стал выползать из ванны, толстея и поворачивая вправо и влево любознательную головку. Всё это выглядело бессовестно и нагло. К собственному ужасу, впервые за все годы кристальной и непорочной половой жизни, в голове Снежаны Игнатьевны мелькнуло, и даже на пару секунд задержалось, ослепив, ненормативное слово "Хуй!!!". Снежана Игнатьевна с отвращением швырнула в воду мочалку и с криком: - Фу! Какая гадость! - вылетела из ванной.
  
   Гурий Львович был огорчён лишь отчасти. Его не удивило поведение Снежаны Игнатьевны. Внутренний голос подсказывал, что теперь перед Гурием Львовичем все дороги открыты, все пути. И любая красотка теперь ему по плечу.
   Уже на другой день он подкараулил Аляпкину по дороге в клуб и без особого труда уговорил её заглянуть с ним в пустующую баню, которая работала только по пятницам и в субботу. И Аляпкина даже не спросила, зачем, только на пути к бане всё твердила: "Да ну, неудобно, а вдруг кто увидит...". После пятого свидания ей уже было всё равно, где, на чём и как. Вот сказал бы ей Гурий Львович, чтобы средь бела дня встала Аляпкина перед конторой на четвереньки раком и ждала его, запрокинув на голову свою цветную юбку - так на минуту не задумалась бы! Встала бы ещё с утра. Наверное, это была любовь. Что без денег делает тебя богатым.
   Встала бы перед конторой Снежана Игнатьевна? Ни-ког-да! Скорее бы она отрубила голову Гурию Львовичу, а с ним заодно и его безобразный член.
   Из-за таких вот мелочей и распадаются самые крепкие советские семьи.
   И Гурий Львович ушёл к дуре Аляпкиной. Нонсенс. Восемь классов образования. В словаре двести слов, из которых половина матерных. У новоявленных любовников не было ничего общего. Кроме, как выяснилось, удивительной сексуальной совместимости. А гармоничные половые отношения очень быстро приводят партнёров к общему знаменателю. Конечно, это не означает, что умный делается тупее, а глупый - умнее. Просто хорошая постель заставляет людей забывать об интеллектуальных различиях, о цвете кожи и даже о том, что один из них минуту назад знал только китайский язык, а другой - немецкий.
  
   Но во внезапном счастье Гурия Львовича оказался замешан ещё и его половой член, выросший до чудесных размеров. На радость, или на горе, но член нашего биолога оказался физиологически совместим только с Аляпкиной. Ведь, как мы уже упоминали, среди сорокалетних мужиков на пятьсот вёрст в округе не было ему равных, и с кем бы не захотела завести хотя бы мимолётную интрижку хорошенькая женщина. И не дура. И были поводы для искушений. Но, до памятного своего грехопадения, Гурий Львович и никакой подобной мысли не допускал. А после...
   Да, во время корпоративного пикничка в честь августовских совещаний, отличник народного просвещения, биолог Старкин увёл под шумок в кусты молоденькую учительницу. Но она, едва завидела, с чем он к ней подходит, держа впереди себя наперевес обеими руками, от него сбежала, забыв на траве модельные трусики. Кажется, она выбежала на полянку и кричала, сильно раскрыв рот, и никто не мог её остановить. А когда учительницу, наконец, успокоили, и она в толпе, среди гуляющих, увидела Гурия Львовича, с ней опять случилась истерика.
  
   Женщины, конечно, радуются, если у мужчины, с которым они встретились, чтобы поужинать, оказывается большой член. И радуются вдвойне, если этот орган обладает возможностью проявлять известную твёрдость. Но то, чем стал обладать простой сельский учитель Старкин, поражало воображение самых смелых женщин. Естественно, распространились слухи. И многие не верили. И Гурию Львовичу пришлось пережить тяжёлый период, когда ему женщины самого разного возраста и весьма уважаемых профессий просто не давали проходу. Всегда находилась какая-нибудь неверующая Фома, которая считала, что уж её-то удивить нечем. Обычно сбегали, едва завидев. Две или три рискнули - а, где, мол, наша не пропадала! И их, действительно, чуть не пропали. Потом потребовалось срочное хирургическое вмешательство, сеансы у психотерапевта. У одной девушки после свидания с Гурием Львовичем даже почему-то сдвинулась набок челюсть.
   А вот с Аляпкиной у нашего педагога никаких проблем не возникало. Чудовище, которое наводило ужас на всю округу и стало уже притчей во языцех, уходило в девицу легко и свободно, как в прорву, у которой дно, всё-таки, есть, но его очень трудно достать. Вот вам и восемь классов...
   Собственно, так и определилась дальнейшая судьба Гурия Львовича, его окончательный выбор.
  
   Снежана Игнатьевна, конечно, погоревала, когда Гурий Львович её оставил. Как об утере дорогой и весьма полезной в хозяйстве вещи. И только. А так всё прошло без видимых осложнений. Женщина страдает, если теряет любовника, а слово "любовь" давно потеряло в бывшей семье педагогов свой половой смысл.
  
   А на уроке немецкого однажды, спустя уже месяца два или три после описываемых событий, произошёл у Снежаны Игнатьевны конфуз. Войдя утром в класс, она о чём-то задумалась. Машинально раскрыла журнал. В классе установилась тишина, и учительница должна была по-немецки поздороваться с детьми. И Снежана Игнатьевна, отрешённо глядя в окно, сказала громко и внятно: "Хуй!..".
   На что деликатные сельские школьники ответили: "Guten Morgen, Frau Snejana Ignatievna!".
  
   .
  

Литературные встречи

"Или начать так: "Я очень баб люблю,

они смешные и умные...".

Веничка Ерофеев.

   Поднимаюсь по ступеням. Одиннадцатый этаж. Лифт, конечно, не работает. В элитных домах всё тоже, как у людей. В карманах у меня бутылка коньяка, шоколадки. Нужно бы цветы, но вдруг муж дома. Один раз уже нарвался. Инны дома не оказалось, дверь открыл муж. От неожиданности сунул ему шоколадки: "Это вам с Инной Сергеевной...". Вообще шоколадки предназначались детям - Алёнке и Катеньке. У Инны Сергеевны, кроме прекрасной груди и умненькой головки ещё есть две дочурки. И - муж. Павел Антонович, бизнесмен. Наверное, средний. Потому что в его элитном доме не работает лифт. Но зато на лестничной площадке телекамера. Сейчас, когда я доберусь до этого проклятого одиннадцатого этажа, на меня вначале будут смотреть через маленький телевизор.
   Инна Сергеевна - очаровательная молодая женщина, преподавательница всяческих литератур в университете. Защитила кандидатскую по Набокову. Читала мне отрывки. Мужу такое читать бесполезно. А мне полезно.
   Когда Инна Сергеевна читает, я даже её не слушаю. Она красива. Это и субъективная, и объективная оценка её внешности. Мягкие - я думаю, я никогда их не касался - мягкие, слегка вьющиеся, тёмные волосы. Почти всегда открытые плечи. Не шея - шей-ка.
   Я не слушаю Инну Сергеевну, когда она читает мне про своего Набокова. Я ей любуюсь. "Посмотри, как я любуюсь тобой - как Мадонной Рафаэльевой!..". Сказать, что я в неё влюблён - нет. Я себя уже спрашивал об этом - нет. Но мне нравится смотреть на неё, слушать. Это я, конечно, слукавил, что тексты этой милой женщины я пропускаю мимо ушей. Есть взаимосвязь: она для меня становится красивее с каждой фразой. Когда она рассказывает о Набокове, Гоголе, её ноги удлиняются на глазах. Талия становится уже. Голубые глаза - ярче. Я думаю: "Где ещё можно найти, встретить такую женщину? - Нигде!".
   У Инны Сергеевны потрясающий папа. Он учёный-физик. Чего-то там изобрёл, и в Канаде использовали его прибор при очистке Великих озёр. У нас бы убили.
   Папа Инны Сергеевны однажды решил, что всякому культурному человеку необходимо в жизни знать 100 стихотворений. Иначе - что это за жизнь?
   Он их выучил. Как-то я стоял с этим сумасшедшим, вечно вдохновенным физиком на автобусной остановке и в его исполнении слушал малоизвестного Лермонтова. Стихи были длинными. Мы пропустили два автобуса.
   Папа Инны Сергеевны чуть старше меня. Он бегает по утрам, и уже в третий раз женился. На своей студентке, которая родила ему мальчика и продолжает смотреть на своего кумира восторженными глазами, кажется, до сих пор ещё не веря своему счастью.
   Я же всё никак не соберусь побежать. Зимой жду лета, осенью - весны. Бегаю по бабам. Это всесезонно. Тащусь вот, сейчас, на 11-й этаж, кряхтя, проклиная всё лифтовое хозяйство. Нет, ну, раньше с этими этажами было всё-таки попроще. "Было небо ближе, были звёзды ярче...". А небо - оно, пожалуй, стало ещё ближе. Ну - не рукой пока ещё подать, но высота уже чувствуется - разрежённый воздух...
  
   В кармане у меня две шоколадки. Я предварительно звонил. Мужа дома быть не должно. Уехал за товаром. Инна Сергеевна рассказывала, что у него есть пистолет. Так, маленькая подробность, деталь. Везёт же мне. Как-то дружил с девушкой, у которой, как я узнал чуть позже, муж сидел в тюрьме за убийство.
   Может быть, этого тоже посадят. Жалко - такой молодой. Ему бы ещё жить да жить. И жизнь-то - только начинается. Джакузи недавно установил. Этот Павел Антонович легко может оказаться жертвой болезненных домыслов, беспочвенных подозрений.
  
   Ведь у нас ничего не было и нет с Инной Сергеевной. Мы даже не целовались. То, что я смотрю на Инночку, когда она читает про своего Набокова, что я представляю её всю, какая она есть, под кофточкой и джинсами, когда она в кофточке и джинсах, и какая под халатом, когда она в халате, ещё ничего не значит, и этого к делу не пришьёшь.
   Коснуться, провести кончиком пальца по кофточке там, где под тканью, напротив - сплюснутый лифчиком сосочек...
   Все мужчины чего-то всегда себе представляют, можно прийти в ужас, если показать это по телевизору, но это норма, без которой мужчина как вид существовать не может.
  
   Инна Сергеевна открывает дверь. Я сразу вижу её улыбку. Главное, из-за чего человек может понравиться сразу - это от улыбки. Вот Инна Сергеевна мне когда-то так сразу и понравилась.
   У меня хобби - я смеяться люблю. Инна Сергеевна тоже. Значит, у нас много общего. Кстати, о весёлом: какие сегодня на Инне Сергееве плавочки?.. Красный тесноватый топик, короткая джинсовая юбка, колготок нет, всё по-домашнему. Черные бровки, конечно, подведены, реснички распушены где-то в пятикратном размере от первоначального состояния. Подрумянены ли щёки? Или это румянец естественный? От радости, от волнения, что меня, задыхающегося от счастья, увидела?..
   Тут же под ногами начинают путаться Катя и Алёнка. Берите, детки, шоколадки. Интересно, как они про меня потом папе рассказывают? Подозреваю, что существует какая-то особенная женская порука. Не нужно обманываться, будто 5-ти, тем более 7-летняя девочка - это такой несмышлёныш, которому можно запудрить мозги любой складной байкой. Это уже Тайная Планета, это уже Женщина. Планета-Полная-Тайн...
  
   Привет, говорю, Инна Сергеевна. Я тебе принёс Веничку Ерофеева.
   Мы проходим на кухню. На столе уже что-то из лёгких закусок. Меня ждали. Мелочь, а приятно. По чуть-чуть коньячку. Инна Сергеевна написала небольшой рассказик, ей хотелось мне его прочитать. Она забыла, что один раз я его уже слушал, а я, улыбаясь, промолчал. И прослушал ещё. И в этот раз её коротенькая вещица понравилась мне ещё больше. И я был рад, что не нужно напрягаться, придумывая слова одобрения. Новые, искренние слова нашлись сами собой, Инна Сергеевна радовалась, как ребёнок.
  
   Я не влюбился в Инну Сергеевну, мне просто нравится на неё смотреть. Она сидит на стуле и ощущает мои глаза на своих голых коленках.
   Так в каких же плавочках сегодня этот ребёнок, мать, жена и кандидат наук?
  
   - Слушай, - зачитываю я ей из Ерофеева:
   "Окно в Европу было открыто Петром в 1703г и 214 лет не закрывалось".
   Я знаю, что Инне Сергеевне это должно понравиться, как и мне, и произношу фразы так, будто передаю чего-нибудь вкусненькое, чего попробовал сам и теперь хочу, чтобы и она ощутила этот замечательный вкус.
   Я читаю ещё:
   "А я глядел ей вслед и ронял янтарные слёзы".
   "И ещё раз о том, что тяжёлое похмелье обучает гуманности, т.е. неспособности ударить во всех отношениях, и неспособности ответить на удар".
   "Ценить в человеке его способность к свинству".
  
   Конечно, как тут не улыбнуться. Инна Сергеевна делает это вслух, по-детски хихикает. У этой малышки весьма эротический смех.
   Между нами стол. Я нахожу возможным пересесть поближе, рядом, чтобы невзначай поцеловать оголённое плечико Инны Сергеевны. Это такой пробный поцелуй. Если Инна Сергеевна позволит себе мне это позволить, то потом можно и в шейку.
   У нас, у мужиков, всё одно на уме.
  
   Веничка:
   "Когда камыш только шумит, гнутся деревья".
   "в чём-то соглашаюсь с Вильямом Шекспиром, но кое в чём и нет".
  
   А поцеловать можно и в смеющиеся губки.
  
   "Ведь блядь блядью, а выглядит, как экваториальное созвездие".
   "Когда Господь глядит на человека, он вдыхает в него хоть чего-нибудь. А тут он выдохнул".
  
   Неожиданно Инна Сергеевна начинает красиво плакать. Не клеится у неё семейная жизнь. Ну, это и козе понятно.
   Надо бы как-то помочь. Сажусь опять напротив, наливаю по коньячку.
   - Может, говорю, нам сексом заняться? К тому моменту я уже разглядел: розовые, весьма непрочные. Потянулась Инна Сергеевна за чайничком, утратила бдительность, короткая юбочка ещё сдвинулась кверху. Потом расплакалась - до того ли, чтобы следить за всем - тут вообще жить не хочется.
  
   Ну, не умирать же? - Может, говорю, нам сексом заняться?
   Полноватые груди Инны Сергеевны расстегнули топик до перемычки, соединяющей чашечки бюстгальтера.
   - Нет, отвечает Инна Сергеевна. Я люблю мужа. И у меня месячные.
   - А, если - орально? - я не оставляю своей затеи каким-то образом помочь молоденькой женщине восстановить душевное равновесие.
   - Нет, орально мне не нравится, - всхлипывая, шепчет моя милая умница.
   Я снова подсаживаюсь, помогаю её грудям: расстёгиваю две последние пуговички, и они чувственно расправляются в тонком розовом белье. Инна Сергеевна испуганно спохватывается: "Дети!..". Детей удаётся уговорить пойти на улицу, погулять. Всегда рвутся, а тут им вдруг захотелось дома посидеть. Но - уговорили. Прогулку профинансировали. "Сникерс" хотим - пожалуйста! Куклу хотим - пожалуйста! Минут сорок у нас в запасе есть.
   Я укладываю Инну Сергеевну на диванчик в комнате для гостей. Она дошла ватными своими ногами и "без чувств" на него опустилась. Не диванчик - диванище! Раньше такими делали залы в хрущобках.
  
   Касаюсь губами щёк, плеч, шеи, груди. Закрытых глаз. Полуоткрытых губ. У меня 40 минут, но я не тороплюсь. Дай, Инна Сергеевна, наглядеться на тебя в эти минуты, дай возможность приближаться к тебе постепенно, по чуть-чуть, чтобы растянуть эти мгновения. Нет, я не влюблён. Я взрослый и опытный. И знаю, что я не второй у Инны Сергеевны. И не последний. Муж не в счёт. Нужно ли обманывать себя тем, что лежит она тут сейчас передо мной такая по-женски слабая из-за того, что вдруг потеряла голову, безумно в меня влюбилась? Нужно быть реалистом. Хотя бы в зеркало на себя посмотреть. И я целую Инну Сергеевну, целую осторожно, нежно просто потому, что где женщина - там Бог. А я - человек верующий...
  
   Я стягиваю с Инны Сергеевны розовые плавочки. Наконец-то я их рассмотрел. Ничего особенного, но как было интересно! Да, правду говорила Инна Сергеевна, у неё действительно месячные. Стало быть, не исключено, что и мужа она любит.
   Теперь, милая, одну ножку сюда, а другую - сюда. Да... Окрасился месяц багрянцем... Второй день?.. Я стал свидетелем глубокой внутренней драмы. Инна Сергеевна, как мне помнится, родилась под знаком Козерога, значит, боли бывают сильные.
   Я целую женщину в нежный промежуток кожи, туда, где живот переходит в бедро. Потом - ниже. Ещё ниже. На вкус ничего, вполне съедобно. Провожу языком по окровавленным лепесткам, Инна Сергеевна стонет - я погружаю всё лицо...
  
   В дверь звонят. Муж? Нет, он в отъезде. Не может быть, что это он. Иду к двери. Положено, конечно, хозяйке, но она "без чувств". Ей, по-видимому, всё равно. Мне не всё равно. Однако, если я открою дверь в таком виде, то муж, если это он, может подумать, что случилось что-нибудь страшное.
   Но это не муж. И не дети. Я вижу в экранчике телевизора папу-физика.
   Простите, папа, при всём пиетете, при всём моём безграничном к вам уважении, дверей я вам не открою...
  
   Я вернулся к Инне Сергеевне. И употребил весь свой многовековой опыт, чтобы чувства у неё проснулись. И мне это удалось.
   Когда наступил период, о котором можно сказать "когда всё закончилось", Инна Сергеевна, прекрасная и усталая, спросила: "Ты так и не разденешься?..". У неё появились основания говорить мне "ты".
   - Нет, - я ответил. - Ведь у меня может не получиться, и тогда я всё испорчу...
  
   Какое продолжение может, могла иметь такая история? Да никакого.
   И, тем не менее, мы встретились с Инной Сергеевной ещё раз. Потом ещё. Кончилось тем, что она бросила мужа и перебралась жить ко мне. С девочками. Мы сочетались гражданским браком.
  
   И жили потом недолго, но счастливо.
  

ЛЮБИМАЯ, СПИ...

  
   Ты сидишь в нашей маленькой кухоньке, прижав колени к подбородку. Тонкий халатик. Длинные, стройные ноги. У нас сегодня в квартире Менандр, делает мойку, и ты должна с ним переспать. И ты сидишь, прижав к подбородку свои стройные ноги, и наблюдаешь за качеством исполнения работы.
   Менандр мастер. Народный умелец. Его отец только потому и смог выйти из тюрьмы в 53-м, что у него были золотые руки. Менандр в отца. И посадить его не должны. Потому что и отцы нашего города, и даже его матери, ценят Менандра и любят.
   К нам Мастер-Золотые-Руки зашёл из уважения к моей жене. Когда-то они вместе учились, и когда-то моя Адель сказала ему, что он совсем не может целоваться, что он её обслюнявил. Я же целовался очень хорошо, сухо, Адель влюбилась в меня без памяти, и мы отсчитывали первые дни сладкого медового месяца.
   Медовый месяц без мебели всё равно, что цыган без лошади, и тут к нам пришёл Менандр, и ты должна была с ним переспать, и следила на кухне, чтобы работа того стоила. Я не какой-нибудь ханжа и не ретроград. Я понимаю, что нам без мойки стыдно будет даже на люди показаться, а нужен ещё встроенный шкаф, Менандр поговаривает о какой-то шикарной стенке в гостиную. Он разделся до красных плавок, поёт под нос песню про двухметрового негра знаменитого поэта Токарева, строгает и пилит, а я подаю ему инструменты, потому что я не ретроград, и нам ещё нужна стенка.
   Он приходит ещё и раз, и другой. Подгонка деталей заняла много времени, но мойка, действительно, разместилась между газовой плитой и стеной, как влитая. В заключение Менандр вскакивает на неё ногами и танцует, чтобы показать, насколько прочной получилась конструкция. Я не ретроград, я тоже радуюсь, как и Адель, что мойка у нас теперь не хуже, чем у Иван Петровича.
   Менандр моет руки ацетоном, затем идёт в душ. Я держу полотенце, Адель накрывает на стол. Менандр хорошо держится и после третьей, и после четвёртой. Адель улыбается ему и ходит по квартире уже без халата: ей очень понравилась мойка. - Она у тебя классная девочка - это я узнаю от Менандра и киваю ему головой. Он придёт вечером, чтобы получить за свою мойку.
   И вечером раздаётся звонок. В дверях появляется Менандр. Коньяк, цветы, запах одеколона. Я одеваюсь и выхожу на улицу. Зажглись фонари. Девушки и юноши шли парами. КАК КРЕПКО ОН ДЕРЖИТ ЕЁ ЛАДОНЬ В СВОЕЙ!
  
   Скоро в моём окне погаснет свет. Я достал сигарету, закурил. Спи, любимая, спи...
  
  
  
  
  

УЗЫ ГИМЕНЕЯ

  
   Юрий Николаевич Кириницианов работал в Актюбинской области корреспондентом газеты "Правда". Автомобиль "Волга", личный шофёр, роскошная квартира в престижном обкомовском доме. Прекрасный семьянин.
   Областная газета "Путь к коммунизму" выделила для Юрия Николаевича отдельный просторный кабинет с кондиционером и аквариумом. Аквариум ему лично принёс от себя главный редактор "Пути к коммунизму", Фёдор Лукич Колий. Отдельного туалета, правда, не было. Приходилось отлучаться в общий, куда приходили рядовые коммунисты и беспартийные и где, как подтверждала фонограмма КГБ, не наблюдалось между ними никаких различий.
   Но история-то, сама по себе, пустая, легкомысленная. Случилась бы она с дворником, или, там - с железнодорожным кондуктором, так и вообще, чему тут удивляться, о чём рассказывать? По социальному происхождению, по статусу, по своей от рождения привычности, им таких случаев обойти, уберечься от них, никак не возможно. А вдруг оно и, правда, что нет никакой разницы между простым человеком и собственным корреспондентом самой важной в Советском Союзе газеты?
   Юрий Николаевич в своём кабинете работал над письмами трудящихся. Трудящиеся просили: починить сантехнику, дать квартиру, помочь инвалиду. Партия в лице газеты "Правда" никому в участии не отказывала. Передавала письма по инстанциям. И внушала надежду каждому своему просителю. Случалось, инвалиду помогали. Потерпевшим чинили сантехнику. Давали квартиры чересчур многодетным семьям. Потому что партию тогда боялись.
   В самый тот важный момент ответственной работы к Юрию Николаевичу и вошла его знакомая Аллочка. Юная. Кровь с молоком. Ножки, шейка, грудки - грешно без предела. Внепартийно. Надпартийно... Но Юрий Николаевич всегда слушался внутреннего голоса, который ему говорил: "Юра, ты - член КПСС...". И это заклинание, эта краткая молитва помогала ему быть выше всего, даже самого красивого.
   На этот раз с внутренним голосом что-то случилось. Длинный Аллочкин сарафан не застегнулся снизу сразу на несколько пуговок. Или - расстегнулся. Открытый сверху так, что Аллочке, видимо, было очень легко дышать. Лето. Жара, июль. Юрий Николаевич стал задыхаться. Оглушительно был снизу расстёгнут джинсовый сарафан... Внутренний голос бдительно сказал Юрию Николаевичу: "Ты член..." и... запнулся. И Юрий Николаевич с ужасом почувствовал, что молитва, заклинание, стали действовать, но... в урезанном варианте. Аллочка болтала всякую чепуху, сидя в кресле напротив, а у Юрия Николаевича в висках стучало: "Ты член... ты Член... ты Ч Л Е Н..." Дальше всё происходило, как в заурядной порнушке. Аллочка не очень сопротивлялась. Её солидный партнёр забавно путался в оставшихся трёх пуговицах. Потерял равновесие и романтически увлёк ослабевшую девушку на пол, на ковёр. (Кстати, его тоже приказал принести из своего кабинета Фёдор Лукич). Наконец, сарафан в сторону... Галстук... Проклятый галстук!.. Да, чёрт с ним!.. А хороша, стерва, эта Аллочка - ещё мелькнуло в голове у распоясавшегося собкора. И вот тут то... Да, нет, всё было нормально. И Юрий Николаевич выглядел молодцом, и Аллочка лицом не ударила. И до самого конца всё шло замечательно, чуть ли даже не поэтически. Молния, солнечный удар и пр. Но вот стихли фанфары, и Юрию Николаевичу бы просто с Аллочки и слезть, освободиться, да не тут то было... Освобождаться не получалось. А отсюда - какие уж тут приличные к моменту нежности. Дёрнулся Юрий Николаевич раз, другой - как в капкане. А девушка еще в счастливом беспамятстве. Губы ждут благодарного поцелуя.
   Не остывши, не проникшись ещё ситуацией, Юрий Николаевич с надеждой подумал, что так - минутная заминка произошла. Рассосётся. Ан - нет. Капкан закрылся намертво, и оторваться от юного тела корреспонденту никак не удавалось. Аллочка очнулась, полезла с объятиями. Юрий Николаевич, насколько ему в его положении оказалось возможным, вежливо уклонился. В старинных романах он бы, вероятно, ей сказал: "Нам с Вами, мол, Аллочка, нужно объясниться...". В романе современном Юрий Николаевич не нашёлся сказать ничего, кроме: "Ну, всё, блядь, мне пиздец...".
   Лежали ещё с полчаса или час. Вечность. Пытались обсудить ситуацию с разных сторон, найти выход. В дверь начали стучать. Уже давно звонил телефон. Нужно ли подробно рассказывать о том, что, в конце концов, дверь была взломана, в кабинет ввалилась толпа посторонних людей, и все стали свидетелями...
  
   ...Вызвали "скорую". Любовников уложили на носилки, прикрыли простыней. В больнице им, конечно, помогли. Карьера Юрия Николаевича в Актюбинске была закончена.
   В автомобиль "Волга" посадили другого собкора, ему же достались и шикарная квартира и аквариум с кабинетом.
   После такого жуткого скандала жена бросила Юрия Николаевича. Хорошо ещё, что у них не было детей. Но партия не жена, и она не отказалась от своего члена, который оступился, правда, поскользнулся, но не продал ни Родину, ни Советскую власть. Остался, так сказать, верен коммунистическим идеалам.
   Юрий Николаевич женился на Аллочке и уехал с ней собкором "Правды" на Индигирку. Там снова у него появились все удобства, и пострадал блудодей чисто географически. Да и вместо "Волги" - оленья упряжка. Вместо кондиционера - дополнительная импортная печка со склада местного обкома.
   А Аллочка приезжала как-то в Актюбинск. Стильно одета. При деньгах. Встретилась со своей закадычной подругой Нинкой Васильевой. Даже сводила её отобедать в элитное кафе "Шалкыма", где, видимо, и посейчас, владельцем, вечно бедный миллионер, Юрик Шипикин. Там, за чашечкой чёрной икры и поделилась Аллочка с Нинкой секретами своего женского счастья.
   Раньше, в Актюбинске, она гуляла с Мариком Зельднером. Марик уезжал в Израиль, но записать в паспорте, что он с Аллочкой вместе спит, и, главное - собирается спать и дальше - не хотел категорически. Случайно на тернистом девическом Аллочкином пути попался Юрий Николаевич. Подвёз как-то, на свою голову, к дому на чёрной "Волге". Вёл себя сдержанно, но от намётанного глаза Аллочки не ускользнуло, что её смуглые ножки (не очень, впрочем, тщательно скрытые разлетающейся короткой юбчонкой) заметно нарушили внутреннее равновесие, спокойствие солидного товарища в галстуке и при костюме. Срывался всё его взгляд к ней туда, на заднее сиденье, под юбку, пока оборачивался товарищ, да разговаривал с Аллочкой о всяких серьёзных, никому не нужных, вещах.
   А Марик, в своём КБ, на заводе "Актюбрентген", изобрёл удивительный клей. Абсолютно безвредный для человеческого организма, схватывается намертво с живой тканью при соединении со спермой. Действие проходит, если принять специальную таблетку. Марик назвал свой клей "Узы Гименея". Но в Союзе ему на такой срам никто патента не выдал. Сказали, что негде его применять в народном хозяйстве.
   Марик уехал в Израиль, патент получил там. Купил виллу, женился на девушке по имени Рахиль. Перед отъездом в Израиль, тюбик своего клея, вместе с таблетками, он подарил Аллочке.
  
   ***
  
   Я знаю, что пару недель спустя, после встречи с Аллочкой, Нинка Васильева вышла замуж. Говорит - по любви. Кто бы её уже такую полюбил: старую, рыжую, со скверным характером. Наверняка тут не обошлось без помощи давней её подруги Аллы, которая замуж вышла уже в пятый раз. И опять удачно.
  
  
  
  
  
  

Их первый мужчина

  
   Когда мне было 13 лет, я в один день лишил невинности троих девушек. Девочек. Сказать по правде, я мало понимал тогда степень значительности, серьёзности происходившего. Всё было, как игра. Детская игра.
   Мы жили в маленьком совхозе, близ города Актюбинска. Совхоз выращивал овощи, и было у него ещё стадо молочных коров. Летом, два раза в день, на пастбище уезжала машина с доярками. Кто-то из взрослых предложил нам увлекательное путешествие: съездить на дойку, попить парного молочка, искупаться в самой тёплой в мире речке Илек.
   А нас было четверо друзей-приятелей: я, Наташка, Валька и Надька. Жили по соседству. Ровесники. Наташка, правда, на год моложе. Дрались, играли вместе, чуть не с пелёнок. Даже пробовали материться. У девчонок получалось лучше, поэтому я не употребляю, любимых московской интеллигенцией, выражений и по сей день. Так сказать, комплексую.
   Дорога к пастбищу запомнилась сонной, почти мгновенной. Нас укачало на фуфайках, разбросанных в кузове грузовика для мягкости. Только одна остановка в пути: в Актюбинске, у железнодорожной пекарни. Шофёр дядя Федя принёс и передал в кузов дояркам охапку пахучих и тёплых буханок хлеба. Потом, уже там, на дойке, мы пили парное молоко вприкуску с этим хлебом, посыпанным солью. Мы тогда, к вечеру, уже стали другими. Я - мужчиной. А Валька, Надька и соплячка Наташка - женщинами.
   Грузовик остановился, и мы проснулись. Оттого, что перестал трясти, тарахтеть автомобиль. Оттого, что сухо, пронзительно стрекотали кузнечики и пели разные птички вместе с жаворонками. Доярки поспрыгивали с кузова на землю, пошли настраивать свои дойные механизмы.
   Мы спросили у дяди Феди, где речка и побежали на речку. Взрослые не боялись отпускать нас одних: в летнее время воды в нашем Илеке воробью по колено. Нет. Журавлю. Ведь мы там могли плавать, отталкиваясь от песочного дна и даже чуточку нырять.
   Кто - то из нас предложил купаться голышом. Как мне кажется, одна из моих девочек-матерщинниц. Они потом говорили, что это я, бесстыдник. Против оказалась только Надька: стеснялась рёбрышек своих, да косточек. Стянула с себя самодельные деревенские трусики и побежала в речку в длинноватом - на вырост - ситцевом платьице. У полненькой Вальки под платьем оказались вспухшие грудки. Тайком я всё взглядывал на эту диковину. Валька и позвала меня в речку играть в "лодочку". Простая, всем доступная, игра. Особенно хороша на мелководье, при небольшом течении.
   Я вошёл в речку, присел, и воды мне стало по грудь. Валька, повернувшись ко мне лицом, села верхом ко мне на колени. Если теперь обоим потихоньку отталкиваться ногами от дна, и грести руками, получится "лодочка". Мы стали отталкиваться, и нас тихо, легко понесло тёплым течением. И почему бы так и не поплавать - действительно, хорошая игра. Но у меня вдруг возникли некоторые помехи, осложнения. Дело в том, что мой мальчишеский отросточек, безобидный и мягкий, всё время прижимался к Вальке. И на куда-нибудь к спине, затылку или шершавой пятке, а к вязкой безволосой складочку меж распахнутых девчачьих бёдер, которая, благодаря такой замечательной игре, всё время меня касалась. Я почувствовал, что у моего уступчивого, добродушного дружка, появились признаки агрессии: он стал расти и твердеть...Сейчас я бы уже знал, что делать. А тогда я застеснялся. Я сказал Вальке, что хочу немного поплавать один и пошёл отвлекать, остужать в воде, своё разбухшее чудо. При этом двигался почти ползком: опасался , что встану из мелкой воды, и Валька увидит мою метаморфозу.
   Я даже не знаю, где в тот момент купались Наташка с Надькой, Их будто бы и не было вовсе. Наверное, были, но, как я теперь понимаю, у меня впервые поехала крыша, как у настоящего мужчины, и я ничего не видел. Я так думаю, что девственница моя, Валька, тоже что-то почувствовала. Она всё крутилась возле меня то окуная, то показывая из воды свежие свои грудки и просилась ещё поиграть в "лодочку". Но только во взгляде у неё появилось что-то такое, что мой юный друг стал снова набухать и топорщиться.
   И, все-таки, хотелось поддаться на уговоры, пустить к себе Вальку.
   Я побегал по берегу, попрыгал. Стал нормальным человеком. Нашёл-таки Надьку и Наташку, показал им язык. Оглядев себя, не обнаружил ничего предосудительного. И - решился.
   А в воде Валька села уже сразу так, что пухленькая складочка её раздалась и слегка, будто бы защемила сверху, по длине, успокоившегося уже было, моего скромника. И мы, вроде, как и плыли, но будто замер мир, и время остановилось. Покачиваясь, Валька, как щенка за шкирку, ухватывала меня своей складочкой. Та губами берут свирель или флейту. Доигралась. Я почувствовал, что у меня выросло целое бревно, и сделал слабую попытку снова сбежать, но Валька меня удержала. Возникший между нами предмет уже мешал продолжать нашу странную игру. Где-то там, внизу, в воде, он торчал, как кол, и Валька, не отрывая от меня глаз, двинула бёдрами так, что теперь уже упруго-жёсткий конец окоченевшего ствола вошёл к ней в складочку и даже чуть куда-то глубже. Она несколько раз, всё так же, не отрывая от меня взгляда, качнулась, присела на головку. Потом, с протяжным выдохом-стоном ещё качнулась, и опустилась до предела. Я тоже сказал то ли "А-а-а!", то ли "У-у-у!", то ли "О-о-о!" Горячо. Скользко. Сладко. Я дёрнулся и затих. Глаза у Вальки были полузакрыты и виднелись одни белки, без зрачков. Но она с меня не падала. Значит, не умерла. В таком же забытьи она потянулась ко мне, обняла, прижалась./Целоваться я стал лет через пять. Научился - через десять. Тогда мы просто обнялись. Потом вышли на берег/.
   Но на этом всё не кончилось. Наташка с Надькой загорали. Надька загорала в платье, задрав его так, чтобы не было видно рёбер. Ну и что, если груди не выросли - подумал я. Зато всё остальное - как у Вальки. И решил девочек развлечь. Пришли на речку купаться и скучают. Повод был. На лобке у меня вырос первый волосок. Длинный, чёрный и кудрявый. Из воды я вышел с Валькой какой-то другой. Смелый. Я сказал девчонкам, что у меня вырос волосок, и они собрались посмотреть. Окружили меня, как школьницы наглядное пособие. У них-то ещё не было такого взрослого украшения. Даже у Вальки. От неожиданного внимания то, что находилось у меня под волоском, стало опять набухать, а потом и горделиво восстало, пульсируя, во всей своей красе, перпендикуляром к девочкам. Этакая, слегка всё же нагловатая, стрела Амура. И я уже не смущался. Мне даже нравилось быть таким, и то, что все три девочки так уважительно, и - то ли заворожено, то ли с суеверным страхом, - как на кобру, смотрели на мою, явно повзрослевшую, писюльку.
   А Надька-тихоня, стыдливая наша, вдруг всех ошарашила. Она присела на корточки, взяла осторожно мою кобру рукой за шею, внимательно оглядела вблизи со всех сторон и... чмокнула в самую головку. Валька сказала: - Что, Надька, - дура, что ли? Разве можно такое в рот брать?/ Тогда, в 57-м, такое в рот не брали/. Я позвал Надьку играть в "лодочку". Надька сказала: я не умею. А Валька даже подтолкнула: иди, иди, чего весь день на берегу лежать.
   С Надькой у меня получилось проще. Мы вошли в речку, и я с некоторым усилием разложил вокруг себя Надькины колени, усадил её к себе поудобнее. А потом, опытный, начал водить кончиком своего возмужавшего малыша по знакомой уже ложбинке, трещинке, морщинке, складочке с провальчиком.
   Надька сначала заёрзала в мокром своём платьице, а потом притихла. Я старался поймать её взгляд, я поймал её взгляд и, уставившись ей прямо в зрачки, настойчивым нажимом стал вдавливать в Надьку головку своего змея. И он вошёл вес, а Надька молчала, смотрела пронзительно, ответно на меня, и только пальчики её на моих плечах судорожно впились мне в кожу.
   А меня ожидало новое открытие. Разрядка не наступила сразу, и я смог повторять жадные свои погружения в пылающее тело Надьки. Несколько минут раскачивал я девушку в длинном мокром ситцевом платье на своей "лодочке", а потом, прижавшись к ней сильно и во что-то в ней глубоко внутри упёршись, я снова, дёргаясь, проскулил своё то ли "У", то ли "О", то ли "Ы"...
  
   Наташка всё загорала, прикрывши веки. Я, матёрый уже мужчина, с залихватским хохлом на лобке, прилёг рядом. Что и говорить, заморил червячка. Появилось настроение и на свободную лирику расслабиться. Я уже мог спокойно, без лишних волнений, порассматривать голую возле меня Наташку. Не лезть, не приставать, не канючить. Просто - прикоснуться, погладить. Рука сама потянулась к лону. Господи, опять! Вот он, розовый каньончик! Всё время перепрыгивая кончиками пальцев через какую-то кочку, я прошёлся по нему вниз - вверх. И - ещё раз. И- ещё. Наташка вздрогнула, потянулась. Бёдра растворились, распались, как лепестки на цветке. Я ещё прикоснулся к цветку. Наклонился взглянуть. Не задыхаться, не путаться в ногах девушки, не капать слюной, выпрашивая, требуя то, не знаю чего, а - просто посмотреть. Чтобы она почувствовала это. И я опять прикоснулся. Пальчиком безымянным. Без рода и племени. Иваном-Не-Помнящим-Родства. Чуть приоткрыл лепестки и - сок, нектар заструился по округлостям книзу, в горячий песок.
   Такое зрелище может поднять из могилы мёртвого. Мужчину. Я - мальчик. Я снова воспламенился, вспыхнул. Я перебрался к Наташке. На. Уже не мальчиком, но - мужем я прикосновенно, требовательно, восстановился в лепестках. Открой она глаза, отстранись - и не было бы ничего./Наташка, глупый, без мозгов, восторженный, я тебя любил тогда. Так, как уже никогда и никто из взрослых мужчин не мог тебя полюбить. Но ты просто не открыла глаз.../.
   Змеем, рискующим остаться без чешуи, без кожи, я жёстко вполз в Наташку. Тесно. Узко. Заскрипело что-то, затрещало. Я почувствовал то, что, вероятно, ощущает верблюд, пролезающий сквозь игольное ушко. Трудно было верблюду. Наташка вскрикнула. Муж я был уже. Не мальчик. Одеревенел. Как будто собрались кому-то зуб удалять, а вместо десны вкололи, заморозили мне самое дорогое. Я уже знал, что для того, чтобы наступила ослепительная, опустошительная, облегчающая развязка, нужно добиваться этого, биться. Я добивался себе освобождения и не замечал, что девочка в крови, что вокруг сбежались, собрались подружки. Они толкали меня, пытались оттащить, но, обезумевшая, непонятная Наташка, хотя и кричала "Нет!", "Нет!", но хватала меня сзади руками и заставляла вонзаться в себя, втискиваться, без остановки. Наверное, это длилось вечность. Я отвалился от Наташки, как мясник, в крови, чуть ли не по уши. Надька и Валька смотрели на меня, как на убийцу и насильника. Потом Наташка обмылась в речке и никаких следов от меня, злодея, не осталось.
   Я даже не знаю, не уверен, остались ли воспоминания. Мы с Наташкой продолжали жить в одном совхозе, но с того дня, с того вечера, больше не виделись.
   А Вальку я недавно встретил. Я хромал, ковылял потихоньку на почту за пенсией. Живот. Одышка. Непредсказуемые проявления метеоризмов. И тут - Валька. Седая. Толстая. В 2,5 обхвата. Вставные зубы. Варикоз. Ту Вальку, с речки Илек, я пытался увидеть в её глазах, когда мы разговаривали с ней о болезнях, о внуках. Помнит ли она "лодочку", всё хотел я у неё спросить. Но так и не решился. Смутился чего-то. Застеснялся.
  
  
   Тогда, вечером, мы вернулись с речки, обгоревшие от непрерывного солнца. Усталые и довольные, как пионеры. Мы с жадностью пили парное молоко, заедали его свежайшим хлебом из железнодорожной пекарни. Валька. Надька. Наташка. И я. Их первый мужчина.
  
  

Стресс

  
   Тороплюсь. Зябко что-то, зуб на зуб не попадает. Гости уже, наверное, собрались, а меня нет. Ну - бывает. Причина у меня уважительная - простят. Такой стресс пришлось пережить... Расскажу - все ахнут.
   Да, вот и дом. Во дворе полно машин. Даже с заграничными номерами. Интересно, кто это? Сейчас зайду - сразу всё узнаю. А зайти попробую незаметно. Посмотрю - кто приехал, что обо мне говорят...
   Пробираюсь на цыпочках, через коридор, уставленный туфлями, сапогами и ботинками моих гостей. Ну, вот! Не дождались-таки! Уже все расселись и приступили к еде. Никакого уважения к виновнику торжества, то есть - ко мне. Ладно, я ещё им выскажу. Всем и каждому в отдельности.
   Меня до сих пор никто не заметил. Увлеклись едой, болтают. Как с голодного краю. Но пришли ещё не все. Есть свободные приборы. Я тихонько присаживаюсь с краю. Сам проголодался. Посижу, перекушу. Заодно понаблюдаю. Так даже интереснее.
  
   Ага... Сашка Чернухин там выступает. Ну, чудик. Не писал, не писал, а тут вдруг взял, да и приехал. Чего-то бормочет в тарелку. Лицо красное. Самогон у меня крепкий. Чистый. При изготовлении отбрасываю безжалостно первую поллитру - там самый яд. До конца тоже всё не собираю. В конце вместе со спиртом выходят вонючие сивушные масла. Средняя часть потом проходит обработку марганцовкой, после чего в каждую трехлитровую банку с водкой вливаю 500г парного молочка. Мой "Абсолют" - самый чистый. Когда отстоится - можно заняться оттенками - добавить лимонной мелиссы, чабреца, боярышника. Где достаточно просто щепотки полыни.
   Нынешнюю партию с месяц готовил. Хватило бы отгулять хорошую свадьбу. Вон я вижу Горбачевского - он сегодня точно под столом будет валяться.
  
   О! Тут и Валька Машкович! Валентин Леопардович. Сто лет не виделись. Будет чего вспомнить. С Валькой в мою жизнь впервые вошло понятие "диссидент". Машкович был классическим диссидентом. Длинные волосы, рыжая, всклоченная борода, потёртые, в обтяжку на худом теле, американские джинсы. Валька органически не переносил коммунистов и чекистов.
   У Машковича была небольшая, но качественная библиотека. Кафка, Ионеско, Мандельштам, Рильке, Солженицын. Редко в какой из книг не было библиотечного штампа. При мне Машкович вынес под рубахой из Ломоносовской библиотеки Бабеля, которого знал почти всего наизусть. Он сделал это красиво: задержался около библиотекарши, наговорил ей кучу комплиментов, задал несколько вопросов профессионального характера - про библиотеку. Терпеливо выслушал ответы. В общем, оставил о себе самое благоприятное впечатление.
   Хорошо поставленным актёрским голосом Валентин читал мне "Одесские рассказы", и я тоже влюбился в Бабеля. Я попросил Вальку подарить мне обшарпанный краденый томик. Он долго мялся. Не потому, что ему очень был нужен этот Бабель - дарить просто так, бесплатно, ему было больно. Сошлись на том, что за подарок я отдам ему альбом Эрзи.
   А ещё Машкович читал мне рукописного Булгакова. "Собачье сердце", "Роковые яйца" Я ему читал свои первые рассказы. И потом дарил 4-й или 5-й экземпляр вынутого из-под копирки машинописного шедевра.
   Когда Машковичу на хвост упали кагэбешники, он сжёг в титане и Булгакова, и Солженицына и меня, что до сих пор наполняет моё сердце особенной гордостью.
   Чистые руки чекистов до Машковича всё-таки дотянулись. Его не арестовали - нет. За что? Трое суток Вальку продержали на местной Лубянке, выпытывая пароли и явки. Потом - отпустили. И не тронули даже пальцем. Что казалось странным, но мы себе объяснили это так: не те сейчас времена, чтобы даже таких откровенных и наглых диссидентов, как Машкович, оскорблять физическим воздействием. Ошибались. И рано радовались.
   Спустя неделю какие-то подонки схватили Машковича на улице, впихнули в УАЗик, вывезли за город и там избили сапогами. Ничего, правда, не сломали. Машкович постучался ко мне часа в 4 утра. Нос, рассечённый до кости, опухшее разбитое лицо. В холодной осенней грязи рубаха и фирменные джинсы. Он был сильно напуган. Думал, что в живых его не оставят. Оказалось, что ещё так счастливо отделался.
   Валька отогрелся в горячей ванне. Я дал ему сухую одежду. Мы пили чай. Даже понемногу стали шутить. Лицо Машковича я сфотографировал. На память о 70-х. Когда весь советский народ жил дружно и счастливо.
  
   Но нет. Не всё было так мрачно и безысходно в те времена. И не только о литературе и о политике чесали мы на кухне языки с Машковичем. Его истории с женщинами... Я знаю, что они его любили, как кошки. За что? Тощий. Потом уже - и старый. Никогда у него не было денег. Все романы Вальки протекали бурно. Любовь. Ревность. Ненависть. Страсть - всё с большой буквы. И все они имели грустный конец. Потому что, во-первых, на каком-то этапе своей очередной любви до гроба, Машкович вдруг вспоминал, что по-настоящему он любит всё-таки свою жену, Тамару Яковлевну. Извинялся, плакал и женщину, которая ему отдала всё, что можно, и даже то, чего не отдавала никому и думала нельзя - бросал. Иногда развязка наступала раньше. Сильно травмированный Машкович рассказывал мне о ней, а я и не знал - верить ему, или не верить. Ну, вот, к примеру...
  
   Женщина Валькиной мечты. Совершенство. Надежды - никакой. И тут подворачивается Его Величество Случай. Если долго ходить вокруг женщины, которая вас интересует, то рано или поздно, а благоприятный момент представится. То ли её кто бросит, то ли она сама, гордая, от него уйдёт, то ли просто бдительность потеряет, расслабится, а тут, к примеру - и вы. Вот в такой момент, видимо, Машкович и оказался возле своей Мечты в опасной для неё близости. Тёплая, июльская ночь, травка. Всё шло, как по нотам: "Ура, мы ломим, гнутся шведы!..". Ах! Какие у неё были духи! (и сейчас вспоминаю, думаю: наверняка врал, бестия Машкович, но как врал!) По всем признакам, неприступная крепость была готова к полной капитуляции. И только какие-то ничтожные, совершенно ничего в жизни не значащие мгновения, отделяли Валентина (Машковича) от соития, а, значит, и от счастья и радужных перспектив дальнейшего многократного обладания таким сокровищем. Вот тут то и случилась катастрофа. Машкович обосрался. Уже взобравшись. Уже, так сказать, войдя... Обосрался жидко, обильно, а, поскольку он находился сверху, то силы земного притяжения усугубили, жестоко довершили на бедную женщину весь этот непредумышленный кошмар. Машкович рассказывал (я так думаю, что он всё-таки, врал) - он рассказывал, что для него всё, что произошло, конечно, не было неожиданностью. Ведь не мальчик он уже был. Но - муж. Живот его беспокоил ещё днём. И приступы накатывали, но с ними удавалось справляться, так сказать, в рабочем порядке. И тут - этот самый Его Величество Случай. Потрох сучий. К слову сказать, у Машковича раньше уже были женщины. И он знал, что, если момент упустишь, то, может быть потом уже - никогда в жизни. Это, как с революцией. Сегодня, быть может, ещё рано, а завтра будет поздно. Не мог Машкович откладывать на потом, до выздоровления, судьбоносную встречу. Думал - обойдётся, пронесёт. В принципе, оно так и вышло. И больше они не встречались.
  
   ...Меня ещё не заметили, но кто-то опять налил рюмочку и подложил салата оливье. Как вижу, во мне тут особенной нужды и нет. Все и так славненько гуляют.
  
   Да, вот про это самое КГБ. Меня туда тоже как-то вызывали. Только поступил на работу в редакцию, так они к себе на беседу и пригласили. - Как работа? Как сотрудники? О чём говорят? Что читают? А, скажите, никто не предлагал вам почитать, к примеру, Некрасова?  Да, говорю, - Ефросинья Ефремовна. Они оживились: - Кто такая? - в редакции у вас, кажется, не числится. - Правильно, - говорю. - Ефросинья Ефремовна мне литературу в 8 классе преподавала.
   В то время я и правда, не знал того Некрасова, который причинял этим аккуратным вежливым ребятам зубную боль. И они мне поверили. Погрустнели. Больше к себе не вызывали.
  
   У Машковича я научился покупать в магазине хорошие книжки. Оказывается, это очень просто: нужно полистать страницы, наугад прочитать 2 - 3 абзаца. Хорошего писателя видно сразу. И плохого тоже.
   В учебниках литературы не встретить фамилии Энн Ветемаа. Его завезли в наш магазин экземпляров 300. Где-то по десятку - дарить друзьям - разобрали мы с Машковичем.
  
   "27-го числа наступил коммунизм. Все сразу пошли в магазины и набрали себе товаров по потребностям". - Валентину нравились такие мои рассказы. Я радостно ему притаскивал свежие, ещё с непросохшей пастой, опусы, читал, и Машкович всегда находил несколько слов, чтобы мне хотелось писать дальше. Когда он с семьёй переехал от нас на 2 тысячи километров южнее, в Талды-Курган, играть в областном театре героев-любовников, я однажды и там его настиг со своими писульками.
   Вот сейчас - годы прошли, и я думаю - может, это от меня бегал по стране, прятался деликатный Машкович? Хотя... Вот сегодня же пришёл, не побоялся. А у меня, к случаю, и рассказик свеженький припасён...
  
  
   Так... А вон там, за столом под синенькой скатертью, сидит Леночка Акчурина. Да, чья же ещё. Вот уж не ожидал. Её сейчас, однако, нужно Еленой Валерьевной величать - большим человеком стала. Каким же ветром сюда, куда Макар телят не гонял, занесло Вас, сударыня? То, что мы с Вами когда-то в одной песочнице играли, ещё не повод, чтобы тащиться в такую даль. Не иначе - нужно чего. Свиней у меня уже нет - всех порезал, бычка Педрито для себя держим. Ну, уж, заинтриговали Вы меня, Елена Валерьевна.
  
   А рюмочка у меня уже опять полная. Наклюкаюсь я тут, однако, и свалюсь под стол. И никто этого и не заметит.
  
   А там кто? Да это же Лёва Кричевский! Сколько лет, сколько зим! Приехал. Нашёл время. Забыл обиду. Или не забыл, но простил. Такое вообще не забывается.
  
   Мы когда-то очень славно дружили - я, Лёва и Аринка. Тесная, тёплая компания. Которую связывала работа, алкоголь, любовь к литературе и еле уловимая вибрация эротизма, которая непрерывно исходила от Аринки.
   Наша подружка была умницей и модницей. Закончила в Москве с отличием полиграфический институт. В летние жаркие дни приходила на работу в платье с вырезом на спине до копчика. И начальство смотрела на это сквозь пальцы. Стараясь делать просветы между ними, как можно шире. Начальство не могло переносить потёртых джинсов и бороды Машковича, а голую спину Аринки, стиснув зубы, терпело. И правда - чего придираться: гениталиев на спине нет, и - что главное! - идеологически Аринкина спина не несла на себе никакой антисоветской пропаганды.
   Правда, губы Аринки являли собой самое откровенное половое бесстыдство. Смотреть на них было невыносимо. Когда она о чём-либо рассказывала, растягивая слова и поблёскивая зелёными кошачьими глазами, тексты не воспринимались. И тупо ныло внизу живота.
   Рядовой мужской состав нашего коллектива пытался в курилке угадать, было ли в такие жаркие дни на Аринке хоть какое-нибудь бельё, но счастливца, который мог бы похвалиться, что знает об этом, не находилось. Знали только мы с Кричевским. Но об этом позже. И даже прямо сейчас.
  
   Так вот. Лёва. Аринка. Я. Бывало, с утра заходим по одному к главному редактору с выражением крайней озабоченности на лице: "Геннадий Иванович, я на объект...". А куда Геннадию Ивановичу деваться - работа есть работа. Журналиста ноги кормят. И уже через полчаса наши ноги резво уносили нас в сторону любимой речки Илек. С сетками, полными нехитрых закусок и с бутылками дешёвого тогда сухого вина.
   У нас в распоряжении оказывался весь длинный летний день, тёплая речка и поляны чистого, ослепительно белого песка среди зарослей гибких кустарников. Обстановка была совершенно дикой - вокруг ни души. Казалось, что нога человека нигде не ступала в этих местах.
   Будучи современными и продвинутыми, мы после первой бутылки вина сбрасывали с себя все одежды и продолжали гуляние уже, как настоящие дикари.
   Всё же Аринка, как и положено девушке, всегда запаздывала и свои - всегда особенные и неповторяемые плавочки - стягивала уже после второй бутылки. Да, случалось, что под платьем их уже не было. Эти образованные девушки так непредсказуемы...
  
   Конечно, ни о каком там сексе не могло быть и речи. Мы были выше этого. Загорали. Купались. Разговаривали о вечном.
   Такие командировки "на объект" стали у нас доброй традицией. Всю осень, длинную зиму и весну мы ожидали сухого горячего летнего тепла, чтобы как-нибудь утром зайти у Геннадию Ивановичу и сказать: "Мне нужно на объект". И услышать: "Ну, что ж, иди, журналиста ноги кормят...".
  
   И вот как-то мы со своими ногами в очередное лето всей привычной компанией вновь оказались на песчаной полянке у нашей речки. Всё было, как обычно. А, значит, весело и хорошо.
   Выпили. Похихикали над Геннадием Ивановичем. Уже несколько раз искупались и полежали на песке. Лёва сказал, что умеет ловить раков, и пошёл вдоль берега их искать. Нагая Аринка лежала под солнцем на спине, раскинув руки. Я вылез из воды и мокрый, холодный, улёгся рядом на живот. Поговорили с Аринкой о Лёве. Тонкий. Интеллигентный до женственности. Да, есть в нём что-то женское. Голос. Интонации. Не может забить гвоздя, и вилку из розетки машинально вытаскивает за шнур. Наш Лёва легко ранимый. Обидчивый. И чувствовалась в нём какая-то загадка, непонятность, чему в то время мы не могли найти объяснения.
  
   Я тоже перевернулся на спину. Речной песок облепил, приклеился к моему телу, и так на нём остался.
   Мы лежали с Аринкой молча. Вообще - какое это удовольствие - лежать обнажённым на песке возле голой девушки! Греет солнце. И можно лежать с закрытыми глазами, но чувствовать, что рядом, на расстоянии ладони - открытая девичья грудь с торчащими сосочками, мягкий нервный живот, а ниже, прячась между ног, но выглядывая - пухлый, покрытый короткими кудрявыми волосами, холмик. Именно - не представлять всё это зрительно, а - чувствовать.
   Я лежал, переживал всё это сладко, ничем, впрочем, себя не выдавая. Уж так в нашей компании сложилось, что мы как будто не замечаем половых различий друг у друга. Хотя каждому - чего уж тут греха таить - было приятно украдкой, вскользь, наблюдать их открытость.
   И тут в моём организме произошёл какой-то сбой. Безо всяких причин мой первичный половой признак вдруг стал, подёргиваясь, наливаться кровью, разбухать. В нашем, годами испытанном коллективе, это было противу правил. Отношения - только дружеские. Никаких намёков, никаких посягательств. Даже когда я по просьбе Аринки - само собой, в присутствии Лёвы - делал ей массаж её умопомрачительной спины, и когда она потом перевернулась - ни один мускул не выдал моего волнения, ни один член.
   А тут один член вдруг по-первобытному ожил, зашевелился. И стал на глазах превращаться из вялой тряпочки в туповатое и грозное стратегическое оружие. С боеголовкой, и стволом, облепленными от кончика и до самого основания мелкими зернышками речного песка.
   Наконец он поднялся, выровнялся и напрягся. И так остановился, чуть подрагивая, очевидно, ожидая от меня какого-то решения.
   Я понимал, что таким отдельным поведением я нарушаю неписанный устав нашего сообщества, но не находил в себе ни сил, ни решимости заставить такую самобытную красоту обмякнуть и улечься обратно. Тем более что Аринка, казалось, дремала и ещё не заметила моего бескультурного вида.
   А потом - не знаю, как это получилось - моя рука потянулась к голой сотруднице, ладонью осторожно - так, чтобы не разбудить - легла ей на грудь. Несколько долгих мгновений - Аринка продолжала дремать. У неё такая гладкая, такая упругая, грудь. Горячая от солнца. Я уже её поглаживаю? Палец коснулся сосочка. Тот занервничал, напрягся, стал ягодкой. Моя рука сдвинулась на живот. Медленно, круговыми движениями, стал его ласкать. Что же я делаю? Надо бы остановиться... Меж тем мой подрагивающий мужской предмет стал ещё жёстче и толще. Ох! Нельзя себя так вести. Ведь мы, хоть и не договаривались вслух и не клялись на крови, но ведь были же у нас в компании свои благородные принципы, свои табу...
   А рука тем временем спустилась ещё ниже - к волосам на мягкой подушечке - тоже от солнца горячим, и - тут же - ещё ниже. Пальцы сразу опустились, погрузились в болотистую местность. Конечно, мне уже случалось касаться девушек в таких укромных уголках, но Аринка меня поразила неожиданной, обильной влажностью. Всё было мокро и скользко, даже снаружи, как будто под кудрявый островок пролился стакан яичного белка. Размазывая слизь по внутренней стороне Аринкиного бедра, я чуть слышно на него надавил. И в ответ оно тихо, послушно, отодвинулось в сторону. И только прикоснулся к другому - и оно отошло, распахнув, раскрыв Аринку настежь.
   Я уже не мог сопротивляться сам себе. Ну, не железный же я. Хотя, частично - уж точно - железный. Я, наконец, решился и повернул к Аринке голову и повернулся весь. Она так и лежала, закрыв глаза, с раздвинутыми коленками, истекая любовным соком. Осторожно, как будто боясь девушку разбудить, я приподнялся, не касаясь, над ней навис, упираясь руками в песок. С меня на Аринку тоже посыпался песок. Её накрашенные голубым веки дрогнули. Она открыла глаза: - Николаев, ты что?
  
  
   Есть феномен спящей красавицы. Вот уснула она, спит уже годами. Для неё уже и гроб хрустальный соорудили - лежит, как мёртвая - так пусть уже лежит там, где в таком состоянии прилично. И никакие ни колдуны, ни знахари, ни костоправы не могут её оживить, привести в нормальные чувства. И вся эта катавасия тянется до тех пор, пока не появляется смышлёный добрый молодец, который, всего один взгляд, бросивши на прекрасную покойницу, понимает, что не заговоры ей нужны, не припарки. А любовь. И обыкновенная мужская ласка.
   Далее - дело техники. Добрый молодец касается эрогенных зон болезной красавицы, целует её - и все становятся свидетелями чудесного исцеления. Нет такой девушки, женщины, которую не смог бы разбудить внимательный мужчина.
   Причем не обязательно сразу - трогать, целовать. "Поговори с ней" - советует другу по несчастью герой фильма Педро Альмодовара. Ему самому удаётся вывести из комы любимую девушку. Правда, цикл любовной психотерапии был выдержан по полной программе - девушка даже забеременела...
  
   Накрашенные голубым, веки Аринки дрогнули. Она открыла глаза: - Николаев, ты что? - Аринка всегда называла меня по фамилии. Напротив её бёдер торчал мой, напряжённый до безумия, облепленный песком и меленькой галькой, член. Я почему-то и не подумал его отряхивать. И, вместо ответа, я в жгучем желании погрузил его в Аринкины хляби, в них рухнул до самых своих пределов.
   Несколько минут бешеных, страстных объятий. Аринка сильно несколько раз вскрикнула, потом обмякла. Я немного запоздал. Сделал ещё несколько сильных толчков и - А! - будь что будет - несколькими ударами задубевшего поршня о матку, которая ответно напряглась - утопил её в семени, а потом взбил, вспенил, превратил всё в горячий брачный коктейль.
  
   Ну, в общем, случилось то, чего не должно было случаться. Тут пришёл Лёва. Не нашёл он никаких раков. Посмотрел на нас. Аринка лежала в отключке. Я сделал вид, будто дремал, а тут вдруг от Лёвиных шагов проснулся. Даже протёр глаза. Артист из меня плохой.
   Мы потом ещё искупались. И Аринка тоже. Все делали вид, будто ничего не произошло. Но на речке вместе мы уже не собирались. И в разговорах как-то обходили эту тему.
   На речке с Аринкой встречался только я. Но это уже другая история. Радостная, больная, длинная, растянувшаяся на много, много лет. А вот Лёва...
  
   Лёва пошёл по рукам.
   Как выяснилось позже, Лёва был голубым и тайно, чуть ли ещё не с подготовительных курсов в институт, любил меня. Я же этого не замечал. Был категорически гетеросексуален. Лёва - близкий друг. Я знакомил его со всеми своими подружками. Сейчас я понимаю, какие страдания ему причинял.
   А времена-то были советские. Признаться в такой своей ориентации - значило стать изгоем. За мужеложство сажали в тюрьму. И как было жить мужчине с таким психофизическим устройством? Природа определила ему любить мужчин, а общество против. Закон - против. Гомосексуальные ЦК и правительство - против.
   Кричевскому приходилось встречаться с женщинами. Он выбирал тех, которые были похожи на мужчин. Волевые, грубоватые. У его первой женщины, которую звали Капитаншей, были покрыты густыми волосами не только ноги и спина, но даже живот и груди.
   В своих желаниях, привязанностях Кричевский определился ещё до женитьбы. Довелось ему как-то ночевать в одной комнате с дядей Борей, каким-то тридесятым родственником. Лежали на полу, в темноте. И, наверное, дядя Боря чего-то в Лёвушке почувствовал. Взрослый стреляный воробей и тот ещё гусь дядя Боря нашарил Лёвушкину руку, потянул к себе и дал потрогать... А потом попросил взять в рот. Лёва воспринял это нормально, даже ничуть не удивившись и не оскорбившись. И у него это получилось очень легко, он увлёкся. И тогда дядя Боря предложил семнадцатилетнему Лёвочке снять трусы. Ну, трусы - это всегда дело серьёзное. Лёва испугался...
  
   Прошло много лет. Кричевский женился на мужеподобной женщине. Но это была всё-таки женщина, и того, что называется семейным счастьем, у них так и не получилось. Вместе они выпивали и ходили выпивать с друзьями. У них родились дети. Подросли и тоже стали выпивать. Внешне это была всё же обыкновенная семья, со средним уровнем достатка. Оба учительствовали.
  
   О своей страшной тайне Кричевский поведал мне как-то зимой, когда уже прочно ступил на стезю порока.
   После того случая на речке в наших отношениях появился некоторый холодок. Но потом он растаял. Кричевский снова стал весёлым, общительным. И - ещё более женственным. Он влюбился. И это была любовь взаимная. Осветитель Жека из областного драмтеатра обратил внимание на стройную Лёвушкину фигурку, на круглую, плотно обтянутую джинсиками, попку. О своём неожиданном счастье Лёвушка хотел рассказать всему миру. Ему на глаза попался я, старый друг. Лёвушка сначала взял с меня клятву, что я - ни-ко-му! Ни-ког-да! И потом рот у него не закрывался. Он, Жека, молодой. Говорит, что любит и никогда не бросит. Двойной минет - это так здорово! - Пойдём, постоим возле его дома, я хочу посмотреть на его окна, - просил меня Лёвушка. И мы шли к этому дому вечером, и Лёвушка сияющими глазами смотрел на жёлтые окна. Потом просил: - а ты можешь его вызвать? Вызови его, пожалуйста, хоть на минутку... Я стучался, звал. Слава Богу, никто не вышел. Участвовать во всех этих играх мне как-то было не по себе.
   Когда мы шли от Жеки, было уже темно. Усилился мороз. Лёвушка взял мою руку и положил к себе на талию. Так мы и шли. Освободиться, сбросить руку я не мог - боялся Лёвушку обидеть.
   Хоть бы никто не увидел, хоть бы никто не увидел - шептал я про себя...
  
   Несмотря на обнаружившиеся половые различия, мы с Лёвой продолжали общаться. Он всегда был умницей - этого у него нельзя было отнять. Научил меня любить Окуджаву. За увлечение Высоцким его разбирали в институте на комсомольском собрании.
   Иногда в разговорах со мной Лёва вёл себя, как женщина, которую я бросил, не оценил. С нарочитыми подробностями рассказывал, как его любят другие мужчины. Я догадывался, что втайне он на что-то надеется. Но, увы, помочь не мог ничем. Я любил баб. Любил, как они вредничают, целуются, пахнут, плачут, смеются. При всех своих достоинствах, Лёва сюда никак не вписывался.
   Помню, когда я ещё ничего о нём не знал, мы на работе отмечали мой день рождения. Объятия. Поцелуи. Лёва предложил мне выпить с ним на брудершафт, и я, ничего не подозревая, согласился. Мы хлопнули по бокалу шампанского и тут Лёва, широко раскрыв свои мокрые губы, чувственно впился мне в рот.
   Какая всё-таки гадость - эти мужские поцелуи!..
  
   Лёвушка рассказывал, что в школе, в классах, он замечает мальчиков, которые такие же, как он. Он замечает, узнаёт на улице, в толпе, таких же мужчин, как и сам.
   И я сейчас иногда задумываюсь - вот мальчики, которые бывают среди других в каждой школе, в каждом классе - как сложится, как складывается у них жизнь в этом нашем мире? Прошла перестройка, наступил советский капитализм. И осталась нетерпимость к тем, кто не похож на других. Их объявляют больными, чуть ли не калеками, хотя и калек тоже не любят.
   Должны пройти десятилетия, чтобы возможность, право любить в нашей стране все голубые, розовые и фиолетовые получили наравне со всеми остальными - белыми и пушистыми.
   Как прожить, как пережить эти десятилетия мальчику, с которым встречался глазами, которого среди других узнавал старый педик Лёва Кричевский?..
  
   Жека, конечно, бросил нашего Лёвушку. Но обнаружился целый круг всяких знакомых армян, которые катали его на дорогих машинах и водили с собой в сауну. Это можно было бы назвать откровенным блядством, но... Если жизнь фактически началась тогда, когда больше половины её уже оказалось за плечами...
  
   Ну, вот - рюмка опять полная...
   А это кто? Не может быть! Моя несбывшаяся мечта - Наташка Цыпляева. Когда-то я робко предлагал ей своё сердце. Она внимательно его рассматривала, улыбалась и не говорила ни "да", ни "нет". Я писал ей письма. Это было какое-то странное состояние: невесть откуда брались удивительные сочетания слов. Потом ей стали не нужны ни мои письма, ни сердце. В тот момент для отечественной словесности погиб великий эпистолярный писатель.
  
   У нас ничего не было с Наташкой, поэтому ничего и не получилось. В решении таких вопросов всегда первична половая связь. Никогда нельзя с женщиной вначале сердце - потом связь. Это бесперспективно. Тупик. Наше половое бытие определяет наше дальнейшее сознание. Сказали Маркс и Энгельс. (ПСС, т. 98, Мюнхен, 1903г., стр.704).
  
   И вот Наташка здесь. Не иначе, как от Артурчика узнала, что у меня знаменательное событие и примчалась. Наташа! Для тебя моё сердце всегда свободно! Могу ли я надеяться, что сегодня у нас с тобой, наконец, что-нибудь случится? Наутро и свадьбу сыграем.
   Опять размечтался.
  
   Я вот тут всё собираюсь произнести речь. Скучно как-то пьют в России люди. Нальют в стаканы, поглядят друг на друга, молча и - хлоп! Закусили. - Ну, что? - ещё по одной? - Опять налили, подумали и молча - хлоп! После Казахстана непривычно. Там один за другим поднимаются гости и произносят сладкие речи в честь виновника торжества. И каждый ждёт, когда наступит его очередь, когда ему дадут слово. Получается длинная череда импровизаций и создаётся впечатление, что гости только для того и пришли, чтобы, как можно красивее рассказать о достоинствах героя застольного события. Конечно, в процессе ещё едят и закусывают, но это проходит как-то фоном, приятной второстепенной формальностью, которую также необходимо исполнять.
   Я и пьяных-то не видел на таких гулянках. Не видел драк.
  
   Ну, сегодня у меня, точно, все перепьются. Я уже и сам - не помню, какую рюмку - выпил.
   Но голова почему-то чистая. Конечно. Такое потрясение пережить. Никогда в жизни такого не было. Даже не мог представить. Кстати, о стрессах. Знакомый лётчик рассказывал.
   Летал он на кукурузнике. Обрабатывал гербицидами колхозные поля. И вот разбрызгал он над пшеницей вонючую отраву, собрался лететь обратно, как тут двигатель взял, да и заглох. Тишина, только ветер в крыльях шумит, и пропеллер замер, будто машина уже на земле стоит. Ситуация, конечно, неприятная, но не смертельная. Нужно только приглядеть где-нибудь ровное поле и спланировать. И поле тут же подвернулось. Такое, как надо. Лес, деревушка и настоящий зелёный аэродром для его истребителя вредных растений.
   Стал туда планировать. И получилось, что чуточку не рассчитал. Ветер придал лёгкой машине ненужное ускорение, и её понесло к краю поля, где прямо поперёк была проложена глубокая чёрная борозда.
   Самолёт, качнувшись, чуть не клюнув носом, остановился от неё в метре. Лётчик вышел из кабины на ватных ногах. Какая-то сотая, тысячная доля секунды - и на этом месте была бы сейчас куча горящих дров, а посередине - груда костей и мяса, завёрнутых в лётный комбинезон.
   Пилот постоял. Потом поплёлся к крайней избе. Там его уже ожидали бородатый мужичонка, а возле него двое мальчишек в грязных рубахах и с перепачканными носами. Они всё видели. Мужик держал в руках бутылку самогону и пустой стакан. Лётчик выпил самогон прямо из горлышка, залпом, как воду. Он и подумал, что ему дали воду. А голова оставалась чистой и ясной. И пустой. Это вот о стрессах.
  
   Я так думаю, у меня история, может, ещё и покруче получилась. Расскажу, расскажу... Сейчас вот, ещё рюмочку, и...
   Нет, ну, это вообще - ни в какие ворота. Гости встают, начинают расходиться. Не дождавшись меня, не увидев, не выслушав. В конце концов - это же мой день! Вот и фотография моя на столе. И рюмка снова налита до верху. И свечка... Зачем-то горит свечка. Зачем?.. Ведь вокруг и так - вон как светло...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Д.Сугралинов "Level Up 2. Герой"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ) Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) А.Никольски "Комбо"(Киберпанк) Л.Светлая "Мурчание котят"(Научная фантастика) М.Малиновская "Девочка с развалин"(Постапокалипсис) Ф.Ильдар "Мемуары одного солдата"(Боевик) К.Демина "Вдова Его Величества"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"