БАЛЛАДА О ДАУРСКОМ БАРОНЕ

К оврагу, 
где травы рыжели от крови, 
где смерть опрокинула трупы на склон, 
папаху надвинув на самые брови, 
на черном коне подъезжает барон. 

Он спустится шагом к изрубленным трупам, 
и смотрит им в лица, 
склоняясь с седла, - 
и прядает конь, оседающий крупом, 
и в пене испуга его удила. 

И яростью, 
бредом ее истомяся, 
кавказский клинок,  
- он уже обнажен, - 
в гниющее 
красноармейское мясо, - 
повиснув к земле,  
погружает барон. 

Скакун обезумел, 
не слушает шпор он, 
выносит на гребень, 
весь в лунном огне, - 
испуганный шумом, 
проснувшийся ворон 
закаркает хрипло на черной сосне. 

И каркает ворон, 
и слушает всадник, 
и льдисто светлеет худое лицо. 
Чем возгласы птицы звучат безотрадней, 
тем, 
сжавшее сердце, 
слабеет кольцо. 

Глаза засветились. 
В тревожном их блеске - 
две крошечных искры. 
два тонких луча... 
Но нынче, 
вернувшись из страшной поездки, 
барон приказал: 
Позовите врача! 

И лекарю, 
мутной тоскою оборон, 
(шаги и бряцание шпор в тишине), 
отрывисто бросил: 
Хворает мой ворон: 
увидев меня, 
не закаркал он мне! 

Ты будешь лечить его, 
если ж последней 
отрады лишусь - посчитаюсь с тобой!.. 
Врач вышел безмолвно, 
и тут же в передней, 
руками развел и покончил с собой. 

А в полдень, 
в кровавом Особом Отделе, 
барону, 
- в сторонку дохнув перегар - 
сказали: 
Вот эти... Они засиделись: 
Она - партизанка, а он - комиссар. 

И медленно, 
в шепот тревожных известий, - 
они напряженными стали опять, - 
им брошено: 
на ночь сведите их вместе, 
а ночью - под вороном - расстрелять! 

И утром начштаба барону прохаркал 
о ночи и смерти казненных двоих... 
А ворон их видел? 
А ворон закаркал? - 
барон перебил... 
И полковник затих. 

Случилось несчастье! - 
он выдавил 
( дабы 
удар отклонить - 
сокрушительный вздох), - 
с испугу ли, - 
все-таки крикнула баба, - 
иль гнили объевшись, но... 
ворон издох! 

Каналья! 
Ты сдохнешь, а ворон мой - умер! 
Он, 
каркая, 
славил удел палача!... 
От гнева и ужаса обезумев, 
хватаясь за шашку, 
барон закричал: 

Он был моим другом. 
В кровавой неволе 
другого найти я уже не смогу! - 
и, весь содрогаясь от гнева и боли, 
он отдал приказ отступать на Ургу. 

Стенали степные поджарые волки, 
шептались пески, 
умирал небосклон... 
Как идол,  сидел на косматой монголке, 
монголом одет, 
сумасшедший барон. 

И шорохам ночи бессоной внимая, 
он призраку гибели выплюнул: 
Прочь! 
И каркала вороном - 
глухонемая, 
упавшая сзади, 
даурская ночь. 


Я слышал: 
В монгольских унылых улусах, 
ребенка качая при дымном огне, 
раскосая женщина в кольцах и бусах 
поет о бароне на черном коне... 

И будто бы в дни, 
когда в яростной злобе 
шевелится буря в горячем песке, - 
огромный, 
он мчит над пустынею Гоби, 
и ворон сидит у него на плече.