Журналист Буквоедов был не в духе, не спал всю ночь. Вчера, в телевизионной студии Останкино, один косматый исполнитель песен при всех обозвал его журналюгой. "Тварь безголосая, - думал он, шагая по улице, - гроша ломанного не стоит, а туда же, обвинять. Кто дал ему право? Я сотрудник уважаемой газеты, наконец, просто честный, порядочный и принципиальный человек. Не будь он приятелем главного редактора, я б ему так ответил.".
Буквоедов шагал на спецзадание, путь его лежал в драматический театр. Редактор поручил написать хвалебную рецензию на только что вышедший спектакль. Были у шефа на то свои далеко идущие планы, но Буквоедов угождать ему более не собирался. Пришёл аккурат перед началом и со злорадством отметил, что зал полупустой, а те немногочисленные зрители, которые пришли на премьеру, процентов на девяносто состоят из школьников да курсантов, то есть из людей подневольных, по чьей-то указке, как скот кнутом, на спектакль этот пригнанных.
"Ну, что ж, позырим, - потирая руки и ощущая в себе ретивый дух бунтарства, размышлял Буквоедов. - Сначала поглядим, а затем пригвоздим. Так раскатаю, что и у шефа, и у его косматого приятеля на голове волосы дыбом встанут. Посмотрим, кто журналюга, а у кого ещё принципы остались, коими не торгуют".
Спектакль долго не могли начать, наконец, актёр в гриме английского средневекового вельможи показался из-за кулис и махая рукой кому-то невидимому, прокричал:
- Гасите! Гасите свет!
Свет в зале погас.
- Это называется столичным театром, - раздражённо прошипел журналист. - Начинают, как в Вышнем Волочке.
В этом театре ему всё не нравилось, начиная с низких писсуаров в туалете ("Это же не Театр Юного Зрителя в конце-то концов!"), заканчивая постановкой, которая со скрипом шла на подмостках. Картонные декорации казались отвратительными, игра актёров безобразной, раздражало и то, что освещение сцены менялось по особым просьбам героев спектакля ("Сделайте ночь! Включите луну!.. А теперь у нас день! Включите, пожалуйста, солнце!"), что не являлось режиссёрским изыском, а было следствием халатного отношения к работе со стороны работников осветительного цеха. Более же всего не давал покоя сосед, мужичёк сидящий рядом, от которого так разило перегаром, что невозможно было дышать.
"И как их пьяных в театр пускают? - Мысленно возмущался критик. - А, впрочем, кто за ними будет следить. Билетёрша книгами торгует. И какими? "Как уклониться от воинской службы". "Сто сочинений в помощь поступающим". Страна дураков! Нет у людей никаких принципов.".
Перегар нервировал журналиста не спроста. Дело в том, что и сам он, изо всех сил крепился, стараясь не впасть в очередной запой. Держался, не пил третий день, что смело можно приравнять к подвигу, на который решится не каждый сотрудник газеты. А тут под боком такой приятель.
На перерыв Буквоедов ушёл, нервно пережёвывая баранку, чудом завалявшуюся в кармане пиджака.
- Я этот позор театральной Москвы подробно пропишу, - ворчал он, - будет вам, господин приятель косматых исполнителей, хвалебная рецензия.
Мотивы редакторской просьбы стали ему сразу же ясны, как только он увидел молоденькую смазливую актрису игравшую главную роль.
"Понюхать её хочет, кобель шелудивый, но я ему не сутенёр. Напишу, как есть: спектакль - дрянь, актриса - бездарь. И пусть попробует возразить".
Прогуливаясь по фойе, он как-то само собой подошёл к стойке буфета.
- Девушка, у Вас на полке коньяк, или это пустые коробки из-под коньяка? - поинтересовался он.
- Коробки, - покраснев, ответила буфетчица.
- Ну, а выпить есть что-нибудь?
- Джин с тоником в банках, а в разлив - Мартини - бианка.
- Джими и Толик - братья на век, - передразнил журналист, недовольно морща лоб, - это не хорошо. Налейте мне, милая девушка, мартини. Два по двести. И дайте-ка один бутерброд с колбаской.
Выпив "Мартини" и, мысленно обругав этот напиток, он с бутербродом в руке направился в зал. И тут, вдруг, словно что-то щёлкнуло у него над головой и всё преобразилось. Ненавистные курсанты и школьники стали симпатичными ("Это ж наши защитники, наша надежда и опора"), картонные декорации показались верхом совершенства, чуть ли не лучшим из всего того, что он видел в театрах. Актёры, вышедшие после антракта и игравшие на сцене, стали блестать красотой и талантом.
"Воистину вино примиряет с действительностью", - подумал Буквоедов и, крикнув "Браво!", в ответ на очередную реплику героини, предложил мужику, сидевшему рядом, который стал для него в данный момент роднее брата, проследовать с ним вместе в буфет. Мужик не отказался.
Затем Буквоедов угощал актёров в забегаловке на углу, обещая им фантастическую похвалу, после этого пил с прохожими в подворотне, с отъезжающими на вокзале. И с кем только не пил пока добрался до дома.
Выйдя на балкон ему померещилось, что он видит перед собой шефа. Редактор был прозрачным, невесомым, как воздушный шар и при этом задавал вопросы.
- Кто ты есть такой? - спрашивал фантом редактора.
- Я - Солнце Российской журналистики! - остервенело кричал Буквоедов, отвечая, как ему казалось, на очевидное.
- Где положительная рецензия?
- Я хотел её написать, но не смог, случайно ушёл в запой, - оправдывался критик.
- Ах, всё же хотел написать? - злорадствовало видение, - А где же твои принципы? Ты же не собирался?
- Мой принцип - беспринципность! - орал Буквоедов и швырял в "редактора", в этот фантом, цветы в горшках, стоявшие на подоконнике.
Закончилось всё хорошо. Не смотря на административные взыскания со стороны правоохранительных органов, штраф, и диагноз, Буквоедов остался сотрудником уважаемого издания. Работает, служит не лёгкому делу просвещения и мечтает стать первым в газете, а если повезёт, то и в профессии.