* * *

Слабость стоит рядом пятую неделю.
Лежу, а душа ходит кругами.
Не могу понять, какую жилу отверзть,
чтобы снова быть пряничным и лукавым.

Я сплю, и кажется подоконник цветущим,
куда взбираются грациозные яства и явства:
хлещет бирюза из глаз майских кошек,
и соловьи, колобродя, возводят напраслину,

возводят так, будто хотят наставить
вавилонскую башню необъятных рыданий и слухов
на плечи тополя, пышного, как гитара,
под которым сидит заблудившаяся старуха;

муравьями облеплены вдоль все рамы с пристенками,
бабочки на разбитых затылках текут со стекла,
кувшин, шатающийся, как луна в окрестностях,
держит в руке подувядшую чашку цветка.

Иду к подоконнику разведать, чем можно насытиться.
Ем листья и воздух неряшливыми глотками.
Я люблю больше ветра поющую у подъезда молочницу,
вместо глаз заворожённый ее белками.

То есть утро уже, и я ненавижу свою работу,
работу жить там, где работают, чтобы прожить.
А кругом хорошо, и старухе тепло было ночью.
Скоро дворник придет и поможет ее зарыть.

Вот и лето пришло, когда надивиться нет силы.
Вот и тело сумело душу пустить восвояси.
Бросьте в воду скорей, чтоб не черви меня — а карасики...
Ведь пора умирать, когда жизнь, наконец, настоялася.

2.06.97